Мюриел Спарк
Пособники и подстрекатели

ОТ АВТОРА

Этот рассказ, как и все другие, касающиеся седьмого графа Лукана, лорда Лукана, основан на предположении.

Седьмой лорд Лукан скрылся ночью 7 ноября 1974 года, когда его жену с серьезным ранением головы увезли в больницу и в его доме, в мешке для почты, было обнаружено тело забитой насмерть няни его детей. Он оставил два невразумительных письма.

С тех пор он разыскивается по обвинениям в убийстве и в покушении на убийство, в которых коллегия присяжных заседателей признала его виновным. На слушание дела в уголовном суде он не явился.

В 1999 году седьмой лорд Лукан был официально объявлен умершим, однако его тело не было найдено. По некоторым сведениям, лорда Лукана будто бы видели в разных уголках света, главным образом в Центральной Африке. История его предполагаемых скитаний, его кошмарной жизни и переживаний с момента исчезновения остается тайной, но я думаю, что в моем повествовании она не сильно расходится с реальными событиями и чувства графа были именно такими.

Все то, что мы знаем о Лаки Лукане – Счастливчике Лукане, – его высказываниях, привычках, отношении к людям и к жизни от его друзей и фотографов, а также из полицейских протоколов, было мной тщательно изучено и использовано в повести, которую я написала.

Параллельная линия сюжета – о женщине-лжестигматике – также основана на фактах.

ГЛАВА 1

Маленькая секретарша, пригласившая в кабинет доктора Хильдегард Вольф высокого, даже высоченного, англичанина, выглядела рядом с ним еще более миниатюрной. Доктор Хильдегард Вольф была психотерапевтом. Она занималась врачеванием в Баварии и Праге, потом в Дрездене и в Авиле, а затем в Марселе и Лондоне. Теперь она обосновалась в Париже.

– Я хотел бы проконсультироваться у вас, – сказал англичанин. – Дело в том, что я утратил душевный покой. Двадцать пять лет назад я продал душу дьяволу. – Он с трудом подбирал французские слова.

– Не будет ли вам удобнее, – предложила она, – перейти на английский? Еще со студенческих времен я довольно прилично говорю на нем.

– Намного удобнее, – ответил он, – хотя этот язык придает реальности еще более мрачный вид. Ведь мне придется рассказать вам английскую историю.

Совершенствованием своих методов доктор Вольф занималась сама. Благодаря им она определенно стала самым успешным, вернее, самым модным, психотерапевтом в Париже. Многие коллеги пытались ей подражать, однако, как правило, терпели неудачу. Одних методов было недостаточно, необходима была еще и харизма.

На протяжении первых трех сеансов она большей частью рассказывала о себе, лишь мимоходом останавливаясь на проблемах пациентов; затем, постепенно, немного, впрочем, бесцеремонно, побуждала их к откровенности. Одни пациенты, возмущенные, после проведенного таким образом первого или по крайней мере второго сеанса уходили и не возвращались. Другие же открыто протестовали:

– Разве вас не интересуют мои проблемы?

– Откровенно говоря, не очень.

Многие, словно зачарованные, возвращались в ее кабинет, и именно они, как нередко утверждалось, пожинали плоды своего долготерпения. К этому времени ее метод приобрел известность и даже изучался в университете. Он назывался «Метод доктора Вольф».

– Я продал душу дьяволу.

– У меня в жизни, – сказала она, – однажды была такая возможность. Только мне недостаточно за это предложили. Я сейчас расскажу вам об этом…

Он слышал, что она поступает именно таким образом. Друг, который ее рекомендовал, священник, прошедший через ее руки в период душевного разлада, рассказывал ему: «Она посоветовала мне даже не пробовать молиться. Она говорила: молчите и слушайте. Читайте Евангелие. Господь молит вас о снисхождении. Поймите его положение – с чем ему только не приходилось мириться. Слушайте, молчите. Читайте Библию. Вбирайте ее слова. Там говорит Бог, а не вы».

Ее новый пациент сидел не двигаясь и слушал, наслаждаясь возможностью платить за это деньги, что всего три недели назад было бы для него невозможно. В течение двадцати пяти лет, с тех пор как произошедшая в Англии трагедия изменила всю его жизнь, он был беглецом, неприметным изгнанником, всегда обязанным своим многочисленным друзьям, которые теперь выступали в роли благодетелей и которых постепенно становилось все меньше. Три недели назад его прозвище Лаки – Счастливчик – полностью себя оправдало. Ему действительно повезло. В самом деле, он обнаружил, что после смерти одного из главных пособников и подстрекателей он получит некую сумму. Деньги находились в сейфе, ожидая, когда он появится. Теперь он мог позволить себе заняться совестью. Спокойно проконсультироваться у одного из самых дорогих и самых престижных психотерапевтов в Париже.

«Вам придется выслушать ее. Прежде всего она заставит вас слушать», – говорили рекомендовавшие ее люди, по меньшей мере их было четверо.

В модном элегантном костюме, он сидел, блаженствуя, и слушал. Странно, что многие люди, знавшие его в прошлом считали, что он уже забрал деньги, оставленные ему на специальном счете в банке. О существовании этого счета не знала даже жена его благодетеля.

По сути дела, их мог взять кто угодно. Но она устроила все так, что деньги были вручены без единого вопроса. Его называли Лаки, и ему действительно везло. Но деньги долго не задерживались. Он был азартный игрок.

В кабинете доктора Вольф на бульваре Сен-Жермен в окнах были двойные рамы, и с улицы доносился лишь приятный глухой шум уличного движения.

– Не знаю, как это было у вас, – рассказывала Хильдегард (доктор Вольф) своему пациенту, – но для меня продать душу дьяволу означает быть связанной с убийством. О чем-либо меньшем не стоит и говорить. Можно продать душу, скажем прямо, целой куче агентов, но дьяволу – только если речь идет об убийстве или о чем-то с ним связанном. Много лет назад у меня был пациент, оказавшийся психологически зависимым от меня. Молодой человек, не очень приятный. Его проблема заключалась в склонности к самоубийству. Было очень соблазнительно побудить его выполнить это желание: он был злобным и жестоким человеком. Владел огромным состоянием. Его двоюродный брат – самый ближайший родственник – предложил мне деньги, чтобы чуть-чуть подтолкнуть этого отвратительного молодого человека вниз. Но я этого не сделала. Я вовремя раскусила этого кузена. К тому же я сомневалась, что он расстанется с обещанной суммой после того, как моего пациента уже не будет в живых. Я отказалась. Возможно, если бы мне предложили гораздо больше, я бы пошла на сделку с дьяволом. Кто знает? Но в той ситуации сказала: «Нет». Я отказалась настраивать этого молодого человека на самоубийство. По сути дела, я всячески старалась вызвать у него интерес к жизни. Но если бы я поступила наоборот, это определенно привело бы его к смерти, и я стала бы убийцей.

– Так он в итоге покончил с собой?

– Нет, он жив до сих пор.

Англичанин пристально смотрел на Хильдегард, словно желая прочитать ее тайные мысли. Возможно, он раздумывал над тем, не пытается ли доктор таким образом сказать ему, что она сомневается в правдивости его слов. Ему захотелось встать и немедленно уйти. Тем не менее он без возражений заплатил за первый сеанс, как считал, чрезмерно высокий гонорар – полторы тысячи долларов за три четверти часа. А доктор все продолжала говорить. Он сидел и слушал, его огромный чем-то набитый кожаный портфель по-прежнему стоял на полу возле его ног.

Остаток времени Хильдегард Вольф рассказывала ему о том, что она уже больше двенадцати лет живет в Париже и что атмосфера этого города как нельзя лучше соответствует ее образу жизни и благоприятствует ее работе. Она сообщила ему, что у нее великое множество друзей, специализирующихся в области медицины, музыки, религии и искусства, и что, хотя ей уже далеко за сорок, вполне возможно, что она еще выйдет замуж.

– Но я никогда не брошу свою профессию, – заключила доктор. – Она доставляет мне громадное удовольствие!

Его время истекло, но доктор так ни о чем его и не спросила, считая само собой разумеющимся, что он придет снова. Она протянула ему руку на прощание, сказав, чтобы о времени следующего сеанса он договорился с секретаршей. Так он и сделал.

И только ближе к концу месяца Хильдегард задала ему свой первый вопрос.

– Чем я могу вам помочь? – спросила она таким официальным тоном, словно он бесцеремонно злоупотреблял ее профессиональным временем.

Он окинул ее высокомерным взглядом.

– Во-первых, – начал он, – я должен вам сказать, что меня разыскивает полиция в связи с двумя обвинениями: в убийстве и покушении на убийство. Я нахожусь в розыске уже свыше двадцати пяти лет. Перед вами – пропавший без вести лорд Лукан.

Хильдегард чуть не подскочила на стуле. У нее уже был пациент, который утверждал, и очень убедительно, что он тот самый давно пропавший без вести лорд. У нее сразу возникли подозрения в тайном сговоре.

– Я полагаю, – продолжал сидевший перед ней человек, – что вам известна моя история.

Она действительно ее знала, знала так же подробно, как мог знать любой, правда, за исключением кое-каких деталей, которые полиция хранила в тайне.

У Хильдегард были собраны все книги и все сообщения прессы начиная с 1974 года, когда разгорелся этот скандал, и вплоть до настоящего времени. Это была история, которая то затихала, то вновь привлекала внимание газет. Сидевший перед ней мужчина, лет около шестидесяти пяти, был очень похож на недавний, сделанный полицией фоторобот лорда Лукана. Однако и первый ее пациент походил на этот портрет, хотя и выглядел несколько иначе.

Мужчина нагнулся.

– Вот здесь все детально описано, – сказал он, похлопывая по раздутому портфелю, стоявшему у его ног.

– Расскажите мне об этом, – попросила она.

Да, в самом деле, давайте все, в том числе и те, кто был в то время в юном возрасте или даже еще не появился на свет, послушаем об этом еще раз. Лорд Лукан, с кем связана эта история, был седьмым графом Луканом. Он родился 18 декабря 1934 года. Оставив семью и большинство друзей, он скрылся ночью 7 ноября 1974 года, будучи подозреваемым в убийстве няни своих детей и покушении на убийство своей жены. Убийство молодой девушки, судя по всему, было страшной ошибкой. В темноте подвала он принял ее за жену. Судебное разбирательство с участием присяжных по делу убийства няни, Сандры Риветт, закончилось вынесением вердикта «виновен» и выдачей ордера на арест лорда Лукана. Что касается показаний его жены, леди Лукан, о событиях той ночи, то они полностью совпадали с установленными полицией деталями. Однако полиция считала необходимым возбудить еще одно уголовное дело: лорд Лукан, несомненно, имел пособников и подстрекателей. Детективы были убеждены, что друзья из высшего общества помогали подозреваемому скрываться и не выдавали места его пребывания. Они просто насмехались над полицейскими и чинили всяческие помехи следствию. Когда полиция, идя по верному следу, уже была готова схватить его, то выяснялось, что он либо опять успел уехать очень далеко, либо покончил с собой. Многие считали, что он бежал в Африку, где у него были друзья и средства к существованию.

Все эти годы в прессе периодически появлялись сообщения о том, что беглеца вроде бы где-то видели. Этим слухам не давали заглохнуть. Так, 9 июля 1994 года в «Дейли экспресс» вновь появилась статья о лорде и о страшном конце Сандры Риветт, убитой по ошибке.

Казалось, что это преступление – дело рук сумасшедшего или человека, потерявшего от чрезмерного напряжения контроль над собой… Из-за отсутствия денег на его счетах в фешенебельную Белгрейвию из банков потоком возвращались выписанные им чеки, не было оплачено обучение детей в школе, превышен кредит в четырех банках, заняты деньги (под 18 процентов) у какого-то кредитора, а также 7000 фунтов у плейбоя Таки и 3000 фунтов еще у одного грека. Его наставник, игрок Стивен Рафаэл, также дал ему взаймы 3000 фунтов.

В ночь на 7 ноября 1974 года в подвале дома его жены было темно. Электрическая лампочка оказалась вывинчена. По лестнице спускалась женщина. Лукан нанес удар, но это была не жена, а няня. «Когда у Сандры выходной?» – спросил он накануне одну из дочерей. «В четверг», – ответила та. Но в тот четверг Сандра не взяла выходной. Поздно вечером она пошла вниз, в кухню, чтобы приготовить чай себе и жене Лукана (леди Лукан и ее муж жили раздельно). Сандра была зверски забита насмерть, и ее тело засунули в мешок. Избита была и леди Лукан, когда она спустилась в подвал, решив посмотреть, что там происходит. Избита и окровавлена. Она рассказала, что ей в какой-то момент удалось отвлечь нападавшего и она узнала в нем своего мужа. Леди Лукан укусила его, а потом, воспользовавшись его замешательством, предложила ему заключить сделку. Когда же он пошел в ванную, чтобы смыть кровь, она выскользнула из дома и, шатаясь, добежала до ближайшего паба. Она ворвалась туда вся в крови:

– Убийство!… В доме остались дети…

В подвале он пытался задушить ее, причем на его руке была перчатка, и наносил удары тем же тупым инструментом, которым убил Сандру.

В дом прибыла полиция. К тому времени седьмой граф Лукан уже успел скрыться. Он звонил матери и просил ее забрать детей, что она и сделала той же ночью.

Было известно, что Лукан встречался с кем-то из своих друзей. Затем след его терялся. Был ли он тайком вывезен из страны или покончил с собой?

Неподражаемая доктор Вольф смотрела на пациента, мысленно перебирая все эти факты. Был ли сидевший перед ней человек действительно тем самым лордом Луканом, которого обвиняли в убийстве? Он сидел и улыбался, улыбался, видя ее сомнения. Интересно, что заставило его улыбаться?

Она могла позвонить в Интерпол, но у нее были личные причины не делать этого.

Наконец она сказала:

– В настоящий момент в Париже есть еще один лорд Лукан. Кто же из вас настоящий? Однако ваше время истекло. Завтра меня здесь не будет. Приходите в пятницу.

– Какой еще лорд Лукан?

– Я приму вас в пятницу.

ГЛАВА 2

Сидя за ленчем в своем любимом бистро на улице Драгон, Хильдегард мысленно сравнивала двух претендентов на право именоваться лордом Луканом. И что, думала она, имел в виду Лаки, упоминая о договоре с дьяволом? Надо попытаться разговорить его на эту тему. Был ли второй пациент на самом деле лордом Луканом или нет, но Хильдегард чувствовала: за его словами что-то кроется, что-то связанное с его прошлым. Ее совсем не удивит, если он окажется самозванцем, выдающим себя за исчезнувшего лорда. Однако будет очень удивительно, если выяснится, что прежде он не совершил сделку с совестью. Он сказал: «Я продал душу дьяволу». Это непременно должно что-то означать.

Уокер – так просил называть его другой пациент, тоже Лукан. Через два дня он должен был прийти к Хильдегард. Фамилия – Уокер, имя – Роберт.

«Я – Роберт Уокер. Прошу вас всегда называть меня Уокер. Никто не должен знать, что я седьмой граф Лукан. На мой арест выдан ордер».

Уокер был высокого роста, седой, с седыми усами. Судя по фотографиям в газетах, он вполне мог быть скрывающимся лордом Луканом, но он мог им и не быть.

– Вообще-то, – сказала Хильдегард, – я думаю, он не Лукан. Так же как, по всей вероятности, и тот, другой.

Эти слова предназначались ее близкому другу, которым уже больше пяти лет был Жан-Пьер Роже. Они сидели в гостиной своей просторной квартиры. Был вечер. Она расположилась в бежевом кожаном кресле, он – в таком же кресле напротив.

– Они оба, – сказал Жан-Пьер, – конечно, знают Друг друга, работают вместе. Не может так быть, чтобы из всех бесчисленных парижских психотерапевтов они, и тот и другой, выбрали именно тебя. Два самозванца, или же один – самозванец, а другой – настоящий. Я просто не могу в это поверить.

– Я тоже, – согласилась Хильдегард. – Так не может быть.

– Тебе надо относиться к ним без всякого предубеждения.

– Что ты хочешь этим сказать?

– По крайней мере надо внимательно вслушиваться в то, что они говорят.

– Я внимательно выслушала Уокера и нахожу, что он очень встревожен.

– У него было немало времени, чтобы тревожиться, Что он делал все эти годы и почему его раньше ничего не тревожило? – размышлял вслух Жан-Пьер.-

– Прятался от правосудия, скрывался то там, то здесь. У него были друзья.

– А Интерпол? Откуда этот человек знает, что ты его не выдашь?

– Ни тот ни другой этого не знают, но обратились ко мне, – сказала она. – Именно это и удивляет меня больше всего.

– Но не меня! – воскликнул он. – Мне-то известно, что люди обычно доверяют психотерапевту так же, как священнику.

– В профессиональном смысле мне было довольно интересно работать с Уокером, – призналась Хильдегард, – но теперь, когда появился этот новый… Рано или поздно мне придется столкнуться с этой проблемой.

– Как он представился?

– Лукан, – ответила она. – Только так.

– А как называют его друзья?

– Он говорит, его называют Лаки. Лаки Лукан. Об этом писали в газетах.

– Кто, – спросил Жан-Пьер, – больше похож на фотографии?

– Оба, – ответила Хильдегард.

– Послушай, Хильдегард, не мог ли кто-то из них что-то знать о тебе? Что-нибудь из твоего прошлого? Вообще что-нибудь?

– Боже мой! – воскликнула она. – Да такая возможность существует всегда. У любого человека могло быть что-то в прошлом. Я думаю… нет, это было бы невероятно, невозможно! Какое дело подобным людям до моего прошлого?

– Возможно, никакого, – пожал плечами он.

– Возможно? О чем ты говоришь, Жан-Пьер?

– Я определенно не имею в виду, что и тебя может разыскивать Интерпол. С другой стороны…

– Что с другой стороны?

Было заметно, что эти слова встревожили ее. Жан-Пьер решил отступить.

– Никакой другой стороны нет, – сказал он, – поскольку тебя нет в списках тех, кого разыскивает полиция. – Он примиряюще улыбнулся. Жан-Пьер действительно был к ней очень привязан. – Если один из них все-таки Лукан, то, доверяясь тебе, он может считать себя в безопасности, если знает что-то о твоей прежней жизни, какую-то тайну. Но поскольку это не так, раз ты говоришь, что это не так, эта версия исключается, верно?

– Нет, – возразила она, – если один из них настоящий Лукан, то он может вообразить, будто что-то обо мне знает. Такое может вообразить каждый. Я могу сказать лишь одно: они оба, по всей вероятности, действуют вместе.

ГЛАВА 3

В назначенное Хильдегард время Уокер пришел на очередной сеанс.

– Должна признаться, меня не интересует, являетесь вы лордом Луканом или нет, – сказала доктор. – Меня интересуете вы, что вы здесь делаете, почему вы обратились к психотерапевту и почему у вас, если это действительно так, сдали нервы. Меня занимает целый ряд важных факторов и совсем не волнует, какую фамилию вы носили в семьдесят четвертом году. Что вас побудило обратиться ко мне? И почему?

– В Англии, – ответил он, – меня официально объявили умершим, чтобы прибрать к рукам мое поместье. Я уже привык думать о себе как о человеке, покинувшем этот мир. Это мучает меня.

– Некоторые считают, – напомнила она, – что настоящий лорд Лукан покончил с собой вскоре после того, как двадцать с лишним лет назад убил молодую девушку. Это очень разумное предположение.

– Его тело не было найдено, – возразил Уокер, – и это естественно. Поскольку я сижу перед вами.

– Вы не единственный претендент на это имя, – бросила Хильдегард.

– Действительно? И кто же другой?

– Их может быть много. Несколько по крайней мере. Зачем им это нужно, мне непонятно. Я считаю, вам следовало бы сидеть тихо и не привлекать к себе лишнее внимание.

– Я и сижу тихо, – сказал Уокер. – Что касается прихода к вам, то вы меня не выдадите.

– Вы уверены?

– Абсолютно.

– Мне стоит только позвонить в Интерпол.

– И мне тоже.

– Чтобы сдаться?

– Нет, чтобы выдать вас, доктор Вольф.

– Меня? Что вы несете?! – Голос Хильдегард изменился, словно ей стало трудно дышать, во рту появилась сухость.

– Вы – Беата Паппенхейм, лжестигматик из Баварии, которую разоблачили в восемьдесят шестом году и которая исчезла, прихватив из Католического фонда Паппенхейм миллионы марок. Никто не знает, сколько именно, но…

– Все, что вы говорите, – перебила пациента она, – не имеет никакого отношения к цели вашего визита. Давайте вернемся к вашей проблеме, которая, как я себе ее представляю, заключается в поиске идентичности.

– Мне не нужна никакая идентичность. Я и так знаю, кто я. У меня есть друзья, помощники. Люди, которым известно, кто я.

– Тогда вы, по всей вероятности, не нуждаетесь в моей помощи, – сказала она, еще аккуратнее, чем прежде, раскладывая на столе карандаши.

– Скажите, Беата Паппенхейм, – дерзко произнес он, – каков срок действия ордера на арест? В течение всей жизни?

– Моя фамилия не Паппенхейм, – ответила она, – и я не юрист. По-видимому, в большинстве стран ордер на арест сохраняет силу в течение всей жизни подозреваемого или же пока не будет произведен его арест. Среди ваших друзей и помощников, безусловно, есть кто-то, кто знает уголовное право или работает в этой области.

– Мои друзья стареют и некоторых уже нет в живых, – сказал человек, назвавшийся Луканом. – Но самое главное – никто из них не занимался и не занимается адвокатской практикой. Все они джентльмены, миллионеры. Такие лорды не могут быть адвокатами.

– Вы пришли сюда, – напомнила пациенту доктор Вольф, – назвавшись сначала Робертом Уокером, затем седьмым лордом Луканом. Вы – беглый преступник, обвиняемый в убийстве и скрывающийся от британского правосудия. Какие у вас есть доказательства подлинности вашей истории?

– Мне ничего не надо доказывать.

– Вам придется, если вы хотите остаться моим клиентом, – сказала она. – Особенно в связи с тем, что у меня есть пациент, тоже Лукан, который утверждает, что убийство совершил именно он. Причем этот человек чуть ли не гордится содеянным.

– Доктор Паппенхейм…

– Мистер Уокер, вы хотите получить деньги, верно?

– Отчасти.

– Принесите мне доказательства, что вы действительно Лукан, и я вам заплачу. Отчасти. А теперь сеанс, за который мне платите вы, подошел к концу. Расплатитесь в приемной у моего секретаря. И без всяких фокусов.

– До следующей пятницы, доктор Паппенхейм?

– Выйдите из моего кабинета!

Она взглянула на него с ненавистью, а он, вставая, улыбнулся ей, подчеркнуто вежливый, в дорогой неброской одежде, богатый, лощеный. Одним словом, внушающий страх.

Хильдегард достала из сумочки небольшой флакончик духов и побрызгала шею, сначала с одной стороны, потом с другой. Затем, раздумывая, положила флакончик обратно в сумочку. «Я похожа на животное, которое пытается сбить человека со следа. Откуда он взялся, этот разгребатель грязи?» Она позвонила Жан-Пьеру, будучи втайне уверенной, что он восхищается ее методами и относится с уважением к ее славе.

– Мне угрожают, – начала она, – из-за некоторых событий в моей прошлой жизни, в совершенно другом мире. Это выбивает меня из колеи. Не в смысле благоразумия, конечно. Но я не знаю, что делать.

– Послушай, Хильдегард, мы обсудим это вечером. Не стоит расстраиваться. Разве ты не предполагала, что твои пациенты не в своем уме?

– Я говорю о первом пациенте, по фамилии Уокер. Как ты думаешь, кто он на самом деле?

– Скорее всего частный детектив, – сказал Жан-Пьер, – а может, просто человек, собирающий сведения о настоящем лорде Лукане.

– Увидимся позже, – сказала она.

Жан-Пьер был на семь лет ее моложе. Но разница в возрасте не была заметна. У Хильдегард было прелестное личико и хорошая фигурка, аккуратно ухоженные темные волосы, бледная кожа и огромные серые глаза. Жан-Пьер был крепкого телосложения, рано поседевший, носил бороду. Уже больше пяти лет они с Хильдегард жили вместе. О жизни с кем-то другим, кроме Хильдегард, он не мог и помыслить.

Жан-Пьер занимался художественной обработкой металла и дерева и целые дни проводил в мастерской или в литейной. Он был гением по части изготовления таких вещей, как колокольчики, каминные приборы, всевозможные медные украшения, оконные решетки, двери и особенно модули, из которых собирались книжные шкафы. Он также ремонтировал разные сломавшиеся вещицы, делал лампы из ваз и склеивал дорогие китайские чашки. Его мастерская напоминала склад старых вещей, собранных по всей Европе: тут были и антикварные угловые шкафчики, и консоли, и маленькие изящные коробочки, и первые телефоны, и раковины, и древние монеты – вообще все, что только можно себе представить. Когда у Жан-Пьера появлялось желание сделать из дерева или железа маску, он использовал вместо глаз старинные монеты. Он обожал деревянные обувные колодки. Эта мастерская находилось на окраине города, при отсутствии пробок в получасе езды от центра (у него был «фиат минивэн»). Сейчас он жил вместе с Хильдегард на Левом берегу, на улице Драгон.

ГЛАВА 4

Давайте оставим на время имя Хильдегард – сейчас в наше повествование вступает ее настоящее имя, Беата Паппенхейм, и оно в конечном счете обязательно вернет нас к Хильдегард. В семидесятые годы Беате, молоденькой студентке из Мюнхена, вдруг надоело жить в бедности. Такое случается со многими. Однако не все находят в себе силы что-то изменить.

Беата – студентка-медичка, предполагавшая специализироваться в области женской психологии, переживала очень тяжелое время. Утром она посещала занятия в университете, после полудня учила английский, а с четырех и до восьми вечера работала в отделе кожгалантереи большого универсального магазина. Только так ей удавалось добывать средства на существование. Заработанных денег едва хватало на оплату комнаты, служившей одновременно спальней и гостиной, и на жалкую еду. Родители Беаты жили в деревне, на свиноводческой ферме. Раз в месяц на уик-энд она ездила на автобусе их навещать, привозя в качестве подарков банки консервов, овсянку или маринованные огурцы. Занятия вызывали у нее восторг, а работа в универсальном магазине приводила в отчаяние. Она устала от женщин, которые приходили покупать сумочки и которые старались определить вместимость новой покупки, вытряхивая все вещи из старой, а затем заталкивая их в новую. Именно тогда Беата часто видела пухлые, едва складывавшиеся бумажники. Иногда толстые пачки немецких марок даже не лежали в бумажнике, а просто были засунуты в сумочку. Деньги сводили ее с ума. Беата не остановилась бы перед кражей, если бы была уверена, что не попадется. Она устала, ужасно устала! Ей было всего двадцать с небольшим, но она чувствовала, что силы на исходе. Нехватка денег была постоянной.

Ее приятель, исповедовавший протестантство, изучал теологию, он отлично знал английский и заставлял ее говорить с ним только на этом языке, чтобы ей легче было читать английские учебники по психологии. Ему очень хотелось перейти в католичество – католические храмы были гораздо радостнее, чем все остальные, полны красок и блеска, благовоний и прекрасных изображений святых.

Однажды в субботу, когда Беата не поехала на ферму, приятель Генрих зашел ее навестить. Было три часа дня. Открыв своим ключом дверь, он увидел ее в постели, залитой кровью. Это было менструальное кровотечение. Кровь была повсюду: на простынях, на полу, на ее руках. Генрих побежал за хозяйкой, сдававшей ей комнату. Увидев окровавленную Беату, хозяйка начала пронзительно кричать. Тем временем молодой человек привел врача, который сделал Беате укол, а хозяйке приказал привести все в порядок. Генрих взял эту работу на себя, поскольку дрожавшую от испуга женщину также немало беспокоило и состояние ее простыней и занавесок. Каким-то образом кровь оказалась даже на окнах.

Прошло довольно много времени, когда Беата смогла сесть на кровати. К ее удивлению, хозяйка теперь была само сочувствие и даже принесла суп, который Генрих разогрел на стоявшей в углу комнаты спиртовке.

– Вы напоминаете мне, – сказала хозяйка, которая была католичкой, – изображение сестры Анастасии пяти ран Христовых, которое я видела в детстве. Она была стигматиком. Говорили, она творит чудеса. Но церковь так и не признала ее святой. Когда в епархию на осмотр храмов приезжал епископ, нам пришлось быстренько спрятать ее изображение. Но мы часто собирали пожертвования для сестры Анастасии. Она хорошо относилась к бедным.

Так у Беаты родилась идея стать святым стигматиком. Она сменила адрес. Во время каждого менструального цикла покрывала кровью руки и бинтовала ладони таким образом, чтобы казалось, будто кровь просачивается сквозь бинты. Она проделывала это каждый месяц, точно следуя традиционному описанию этого явления, и демонстрировала посторонним по крайней мере одну из пяти ран Христа (раны на каждой ладони и стопе, и рана в боку, нанесенная копьем). Между циклами она сочиняла письма с клятвенными признаниями исцеленных ею людей, благословлявших ее талант помогать страждущим. Все это происходило при пособничестве Генриха, который, казалось, настолько поверил утверждениям Беаты, что при допросе могло показаться, будто он совершенно искренен. Природа верований – очень странная штука.

Затем она занялась выпуском тысяч обращений.

БЛАГОСЛОВЕННАЯ БЕАТА ПАППЕНХЕЙМ

СТИГМАТИК ИЗ МЮНХЕНА

Повторяйте эту молитву каждое утро все семь дней недели в течение семи недель. Беата Паппенхейм молится и страдает за вас.

О Господи, благослови нас за благое служение сестры нашей Беаты Паппенхейм. Мы просим Тебя выслушать ее молитву ради нашего болящего (ей), страждущего (ей) брата (сестры) (вычеркнуть ненужное), имя которого (ой)… Во имя пяти ран Господа нашего Иисуса Христа.

Ниже находилась фотография Беаты с поднятыми вверх ладонями, из которых сочилась кровь.

Далее следовала ее краткая биография, где подчеркивалось, что она с самого детства и по сей день очень религиозна, набожна и постоянно посещает церковь.

Заканчивалось обращение следующими словами:

Я прилагаю сумму в… для помощи бедным, за которых молится Беата Паппенхейм.

Пришлите, сколько можете. Ни один ваш дар не окажется слишком мал.

В теологическом колледже у Генриха были друзья, на которых он проверил действие этого листка.

– Она действительно творит чудеса, – убежденно говорил он.

Почти все отделались шутками. Но не все. Через какое-то время весть о способности Беаты творить чудеса достигла персонала частных больниц и домов престарелых, а затем донеслась и до берегов Ирландии, этой великой страны верующих. Там почитание Беаты превратилось в настоящий культ, так что когда в конце концов (на это потребовалось восемь лет) ее разоблачили как мошенницу, сделав анализ крови, то оказалось, что самое большое число денежных переводов на ее счет поступило как раз из Ирландии. Но к тому времени она уже исчезла.

Все это время Беата жила в свое удовольствие. Раз в месяц она укладывалась в постель и, перепачкав себя кровью, принимала паломников. Чудеса действительно происходили, как это в жизни иногда случается. Когда же ее разоблачили, огромное число приверженцев, главным образом бедняков, отказывались верить тому, что писали газеты.

Сама Беата бежала за границу. Она взяла другие имя и фамилию и стала Хильдегард Вольф. Позднее она перебралась в Париж и обосновалась там, начав практику психотерапевта. С изменением фамилии в ее личности открылись новые стороны, она стала как бы иным человеком. Теперь она была готова поклясться, что Беата Паппенхейм из прошлого была совершенно «другим лицом», не имевшим с ней ничего общего. Правда, за последние двенадцать лет ей никогда и не приходилось возвращаться к этому вопросу. Уничтожив свое свидетельство о рождении и получив от одного из юрисконсультов в Марселе новое, Хильдегард просто вычеркнула из памяти мысль о Беате.

Однако ее вовсе не забыли знакомые, друзья, враги и приспешники – те, кто поживился за счет культа Благословенной Беаты Паппенхейм. Помнили ее и многочисленные бедные и состарившиеся приверженцы католичества во Франции и на Британских островах, они помнили, как делали в юности пожертвования – в сущности, небольшие, но для них огромные. Деньги посылали каждый месяц в Германию почтовым переводом или просто вкладывали в конверт вместе с молитвой купюры по десять шиллингов. Поскольку люди посылали деньги, они в своем большинстве продолжали верить в нее еще долго после того, как, например, «Католик геральд» и «Таблет» опубликовали сообщения о мошенничестве Беаты, подтвержденные научными данными.

«Беата, на твоей стороне правда. Я верю в тебя и поэтому посылаю тебе все свои сбережения. Я по-прежнему произношу твою новену [1]» – таковы были строки одного из множества почти одинаковых писем, которые отсылались обратно со штемпелем «Адрес неизвестен. Возвращено отправителю».

Генрих вернулся в свой теологический колледж и сидел тихо.

Уокер, первый так называемый Лукан, пришел на прием в точно назначенное время и был приглашен в кабинет. Он сел в кресло и, не спросив разрешения, закурил.

– Погасите сигарету, – попросила доктор.

– После ленча я люблю покурить.

– У меня еще не было ленча, – твердо сказала Хильдегард. – Я только что собиралась послать в кафе за сандвичами. – Она вызвала секретаршу. – Пусть пришлют мне сандвичи с ветчиной и сыром и бутылочку красного вина.

– Возвращаясь к вопросу о вашей настоящей фамилии… – начал Уокер.

Во взгляде Хильдегард ясно читался вызов.

– Если вы явились сюда на консультацию, то вы ее получите. Что касается сандвичей, мы все рано или поздно делаем перерыв, чтобы съесть сандвич и подкрепиться. Я всегда посылаю за сандвичами в такие дни, как сегодня, когда ожидается скучный и очень надоедливый пациент. Ни до, ни после него желудок не справится с полным обедом. Лучше всего заказать какой-нибудь сандвич. Сколько вам лет?

– В декабре исполнится шестьдесят пять.

– Вы выглядите старше.

– Я многое пережил – постоянно в бегах. Разрешите мне объяснить…

– Только когда я съем свои сандвичи.

Хильдегард молчала, пока в кабинет не вошла секретарша с подносом. Она приступила к еде. Прожевав очередной кусочек, она продолжала говорить, но каждый раз, когда она откусывала новый, пациент пытался ее перебить. Это было настоящее сражение, и Хильдегард его выиграла.

– Сандвичи, – сказала она, – как бриллианты. Они вечны. Их любят дети. Они очень полезны, тем не менее часто считаются самой презренной едой… – Она дала волю фантазии. – Мои самые дорогие воспоминания детства связаны с сандвичами. На детских праздниках…

– Самый надежный способ сохранить мою тайну – не открывать ее. Но если мне придется открыть, что я Лукан, например, придя на консультацию к психотерапевту, что, как вы видите, я решил сделать, – прервал ее он, – то единственный надежный способ скрыть это – узнать о психотерапевте кое-что равное преступлению, в котором меня обвиняют.

– Убийство вряд ли можно к чему-либо приравнять, – ответила она. – Сандвич был изобретен в восемнадцатом столетии четвертым графом Сандвичем, который так же, как и вы, был игрок, если вы, конечно, на самом деле лорд Лукан. Он придумал его, чтобы иметь возможность перекусить, не покидая карточный стол и не теряя времени на обед или ужин.

– Но вас все еще разыскивают за мошенничество, – гнул свое Уокер, – мошенничество самого постыдного свойства. У скольких несчастных горничных вы отняли сбережения, когда были Беатой Паппенхейм?

– Конечно, в тех местах, откуда вы прибыли, – сказала Хильдегард, – сандвичи всегда с маслом. На Британских островах сандвичи сильно отличаются от немецких.

Она налила в стакан вино из стоявшей на подносе бутылочки. Оставался еще один сандвич, который доктор, подняв, долго и пристально рассматривала, затем осторожно надкусила.

– Немецкие намного толще, с маринованными огурчиками и капустой, иногда даже и с сыром. С другой стороны, ваши английские сандвичи гораздо тоньше, нарезаны тонко-тонко, и всегда с маслом. На них кладут мелко нарубленное яйцо и помидоры, покрывают кресс-салатом, его крохотные листики очень соблазнительно свисают по краям. Они…

– Я знаю, прекрасно знаю, – кивнул Уокер. – Я помню, какие сандвичи были на спортивных соревнованиях в школе. Однако я пришел к вам обсудить вполне конкретную ситуацию. Что вы намерены предпринять в связи с ней? Я имею в виду ситуацию, которая возникла на нашей с вами последней встрече.

– О, я вижу, вы решили отпустить бороду, – заметила Хильдегард. – И кроме того, – добавила она, с наслаждением потягивая вино и медленно прожевывая уже откушенный кусочек, – сандвичи бывают с креветками, омарами и семгой – это идеальные ингредиенты. А сандвичи с клубникой – одно удовольствие на пикниках. Раньше, – продолжала она прежде, чем он успел ее перебить, – булочники продавали для сандвичей уже нарезанный хлеб, белый, черный и даже с отрубями. Возможно, еще остались такие, кто по-прежнему делает это. Теперь, когда вы сидите здесь, я уверена, что вам безумно хочется съесть какой-либо восхитительный сандвич. Не вызывают ли они у вас ностальгию по Англии?

Она аккуратно вытерла уголки рта присланной из кафе розовой бумажной салфеткой и посмотрела на часы.

– Боже мой! Сколько уже времени! – воскликнула доктор. – К сожалению, у нас сегодня будет укороченный сеанс. У меня назначена исключительно важная встреча с пациенткой, которая тяжело больна и не может прийти сюда. Я должна ехать к ней. Договоритесь о следующем сеансе в приемной, если хотите продолжать консультации. В следующую пятницу?

– Нет, – ответил он.

– Очень хорошо, – сказала она. – До свидания.

– Вы еще услышите обо мне, – сказал мистер Уокер, он же якобы лорд Лукан. – Я дам о себе знать, фрейлейн Паппенхейм.

Она нажала звонок на столе. В дверях появилась маленькая секретарша.

– Пациент хочет договориться о времени следующего сеанса, – сказала она. – Размер гонорара – как обычно, – добавила она более доверительным тоном.

ГЛАВА 5

Из всех сообщений и полицейских досье по делу седьмого графа Лукана следовало, что человек он крайне высокомерный. Высокомерие – это навсегда. Оно обычно возникает на основе глубокого (иногда оправданного) чувства неполноценности. Другой отличительной чертой лорда Лукана, которая у него, возможно, сохранилась, было странное предпочтение к определенной еде, наблюдавшееся на протяжении всей его жизни вплоть до исчезновения. А возможно, и после этого? Изо дня в день он ел копченую семгу и бараньи отбивные; зимой их жарили на гриле, летом – подавали в соусе. Скучные, наводящие тоску люди считали его забавным. Интересные же считали безнадежно нудным. Жена лорда не пользовалась большой популярностью в кругу его приятелей, заядлых карточных игроков. Леди Лукан была женщиной без воображения, но честной. Она защищала интересы своих детей и в ожесточенной судебной тяжбе с Луканом выиграла дело: дети остались на ее попечении.

Жан-Пьер изучил огромную кипу вырезок, которые

Хильдегард получила из Англии.

– Можешь быть уверена, эти два Лукана действуют заодно, если один из них пытается тебя шантажировать. Я лично считаю совершенно невероятным случай, когда к тебе, предварительно не сговорившись, почти одновременно приходят двое мужчин и каждый утверждает, что он лорд Лукан.

– Мне кажется, второй может быть настоящим Луканом, – сказала Хильдегард, – а первый – его другом или помощником, который следит за тем, чтобы я не сдала подлинного Лукана полиции.

– Я в этом не уверен.

– Я – тоже. Может, ни один из них не Лукан.

– Беата Паппенхейм. Это действительно твое настоящее имя и фамилия?

– Да.

– Беата Паппенхейм… Как интересно.

– Почему… – на следующий день вечером спросил Жан-Пьер, – ты раньше не рассказала мне о своей прежней, такой увлекательной жизни, когда была стигматиком?

– Послушай, – ответила она, – я творила эти чудеса. Некоторых я действительно вылечила. Как ни странно, но

это так.

– Я тебе верю, – сказал Жан-Пьер.

«Я действительно ей верю, – думал он. – В ней есть что-то магическое». И, мысленно вернувшись к своей жизни до встречи с Хильдегард, он удивился, как вообще без нее жил. – Мы можем одному из твоих Луканов устроить проверку, пригласив его на ужин. Дадим ему на закуску семгу, а затем бараньи отбивные и посмотрим, будет ли он их есть с удовольствием. Во всех книгах о нем написано, что он ел это и только это, – предложил Жан-Пьер.

– Он, конечно, все съест с удовольствием, если готовить будешь ты, – улыбнулась она.

Жан-Пьер действительно был очень хорошим поваром и иногда сам готовил ужин, когда au pair, парочка молодых людей, помогавших им по хозяйству, брала выходной.

– Которого Лукана мы пригласим, первого или второго? – спросила Хильдегард.

– Лукана второго, Лаки.

– Я так и сделаю. Приглашу Лаки и дам ему семгу и отбивные. Интересно, как он прореагирует? Мне бы хотелось заставить его понервничать. Может, задать ему такой вопрос: «Предположим, что Смерть – это персонаж мужского пола, какова должна быть жена Смерти?»

– Из того, что я о нем прочел, это слишком образно для его мышления. Ему не понять сути такого предположения.

– Возможно, что и не понять, – согласилась она. – Вообще, наверное, ты прав. Ты знаешь, что его считают безнадежно скучным человеком?

– Знаю. Может, подсыпать ему что-нибудь в бокал? Я мог бы достать безвредную таблетку, развязывающую язык, – предложил Жан-Пьер. – Действует в течение всего вечера и заставляет человека говорить. У меня есть один знакомый фармацевт.

– Какой ты умный!

Весь следующий день Хильдегард обдумывала эту идею. Чем больше она размышляла, тем больше ей нравилась мысль использовать таблетку. Неэтично – да, конечно. Противозаконно – несомненно. До сих пор судьба этих лордов ее особенно не волновала, не волновала она ее и теперь. Хотелось лишь одного: получить нужный результат… «Я мог бы достать безвредную таблетку, развязывающую язык…» Она обожала Жан-Пьера – они были птицами примерно одного полета. Если представить себе принципы поведения, в которых отсутствует уважение к этике и гражданскому праву, то именно такими они были у них обоих. Следуя подобным моральным установкам, вернее, обходясь без них, Хильдегард и Жан-Пьер решили прощупать лорда Лукана. Что больше всего поражало Хильдегард в истории лорда, так это отсутствие у него и у людей его круга угрызений совести или хотя бы жалости к убитой няне, молодой девушке немногим старше двадцати лет, полной желания жить, очарования и задора. Когда один из родственников жертвы, предварительно договорившись, пришел за ее вещами, леди Лукан, не пригласив его в дом и не выразив сочувствия, у порога молча сунула ему в руки бумажный пакет. И это все.

– Меня поражает, – признался Жан-Пьер, – как Лукан умудрился восстановить против себя полицию и журналистов, даже ни разу с ними не встретившись. Мне кажется, это произошло главным образом из-за отношения его друзей к произошедшему.

– Но он на самом деле был отвратительный тип, – сказала Хильдегард. – Начать хотя бы с того, что он был безумен в сексуальном плане. Он избивал свою жену тростью. Это же настоящий психоз!

– Да, он был психически неуравновешен, это правда. Все крупные картежники так или иначе этим страдают. А если к тому же он был сексуальным садистом… ты не заметила ничего подобного у твоих новых пациентов?

– Я замечаю это у обоих. Да, такое возможно у обоих. Вышедшие наружу факты в деле об опеке над детьми вдребезги разбили надежды Лукана. Он рассчитывал, что жена умолчит о его сексуальном садизме. Но она и перед этим не остановилась. Он посчитал, что его предали. Ну а когда Лукан попытался доказать, что она сумасшедшая, у нее появилось полное моральное право говорить о его психическом состоянии. Кроме того, человек с неуравновешенным характером, воспитывающий детей, это же…

– Я надеюсь, – сказал Жан-Пьер, – ты понимаешь, что в отличие от большинства твоих пациентов подлинный лорд Лукан действительно сумасшедший?

– Ты так считаешь?

– Убежден. Все открывшиеся при расследовании факты, все его поступки на протяжении многих лет говорят о том, что это психически ненормальный человек.

– Но который из них настоящий?

– Хильдегард, мне не нравится, что ты остаешься с ними наедине. Ты уверена, что тебе ничего не грозит, – я имею в виду физически?

– Я ни в чем не уверена.

– За исключением того, что Лукан первый, Уокер, пытается тебе угрожать и хочет путем шантажа сделать тебя своей сообщницей. Это ему так не пройдет, – сказал Жан-Пьер. – Я ему покажу сообщницу! Я сам улажу его проблему.

– Дорогой, но он же очень крупный мужчина.

– Я тоже не маленький. И, кроме того, не такой уж я простак.

Лаки быстро уничтожил копченую семгу, к которой были поданы очень тонко нарезанные и намазанные маслом тосты. Сейчас он управлялся с лежащими на его тарелке тремя бараньими отбивными. Поданное вино было произведено в окрестностях Бордо, и он поглощал его, как промокательная бумага воду.

– Вот ведь что удивительно, – сказал он, – там было такое количество крови! Если бы это оказалась моя жена, а я думал, что это она, крови столько бы не было. Никогда не забуду эту кровь, которой истекала эта девушка, Сандра Риветт. Видимо, такая особенность присуща людям из низших слов общества. Не могу забыть эту кровь. Она была повсюду. Море крови.

Они решили поужинать в бистро, чтобы Жан-Пьер мог сосредоточить все внимание на Лаки. На стенах висели подписанные фотографии актеров прежних времен, в шляпах, и актрис, закутанных в меха. Хильдегард решила, что эти снимки вселяют уверенность, – все они относились к периоду, о котором вспоминал и ее гость, и она сама, и были чем-то вроде островков надежности в момент испытаний.

– Обилие крови для меня не ново. Как вы, вероятно, знаете.

– Почему я должен об этом знать?

– Ваш сообщник, другой Лукан, наверняка сообщил вам, что в Мюнхене я была стигматиком. Меня тогда звали Беата Паппенхейм.

– Да-да, припоминаю эту фамилию, – кивнул Лаки, – но у меня нет сообщника. Надо быть сумасшедшей, чтобы предположить подобное! А информацию я получил от ныне покойного преподобного брата Генриха, у которого жил несколько месяцев в пансионе для богомольцев.

– Я была вся в крови, она текла бесконечно. И я исцеляла людей бессчетное количество раз. Нет, я не сошла с ума. Генрих же тогда был бедным студентом. Знаете, он забрал у меня деньги, очень большую сумму.

– Однако, как мне помнится, с этим был связан какой-то скандал.

– Вам правильно помнится. Меня разыскивают за мошенничество точно так же, как вас за убийство. Генрих знал, что я сменила фамилию.

– За убийство плюс покушение на убийство, – уточнил он, – но у моей жены не было такого сильного кровотечения. Оно было у няни. Все кругом залила кровь.

Хильдегард ощутила чувство, близкое к симпатии.

– Да, кровь, – сказала она, – кровь.

– Говорят, она очищает, – ответил он.

В тот же момент у нее мелькнула мысль: так вот в чем дело! Не религиозный ли он маньяк?!

– Кровь не очищает, – возразила доктор. – Она липкая. Мы никогда не умываемся кровью.

– А говорят, что мы омыты кровью Агнца Божьего, – сказал Лаки, вонзая нож в баранью отбивную, третью по счету. – В школе я пел в церковном хоре.

Она была в восторге: ее подозрение оправдалось. Маньяк, свихнувшийся на религиозной почве. Это, как ни странно, ее успокоило. В конце концов, ей не пришлось ждать удобного момента, чтобы подбросить в бокал Лаки таблетку Жан-Пьера. А Лукан все говорил и говорил. Скорее всего это был психологический эффект, вызванный тем, что ему предложили любимые блюда: семгу и баранину, ведь многие годы он вынужден был от них отказываться, поскольку полиция, зная его пристрастия, могла выйти на его след.

ГЛАВА 6

Вообще говоря, в Шотландии женщинам, которые не красят волосы, присуще какое-то особенное, врожденное благородство, что не всегда встречается на юге. Человек, называвший себя Лаки Луканом, сноб из снобов, сидел за стаканом виски с водой в баре гостиницы «Гольф», находившейся в маленькой деревушке под Абердином, и с восхищением наблюдал за молоденькой белокурой и очень складной официанткой.

Он выбрал это место, как и всегда – когда надо было поспешно двигаться дальше – закрыв глаза и воткнув булавку в лежавшую перед ним карту. Это всегда хорошо срабатывало. Никто не разыскивал его в том месте, которое он выбирал с закрытыми глазами и с булавкой в руке. Однако на этот раз он сделал выбор на карте Северной Великобритании. Там у него были дела.

– Кристина, – ответила девушка, когда он спросил, как ее зовут. – Вы хотите заказать столик на вечер?

– Да, конечно, – кивнул он. – Но у вас, по-видимому, нет копченой семги и бараньих отбивных?

– Нет, почему же? У нас есть и то и другое.

– Отлично. Я бы хотел бараньи отбивные.

Он не отдавал себе отчета в том, что подсознательно оценивает эту девушку, сравнивая ее с Хильдегард Вольф. Ее волосы были светло-золотистыми. Но она определенно более худая. Неожиданно для себя он вдруг понял, что думает о Хильдегард и что думал о ней все эти полдня, сидя в баре.

– Как вас зовут? – снова спросил он.

– Кристина. Здесь меня все называют Кирсти.

– Кирсти, принесите мне двойную порцию настоящего шотландского виски. Что касается ужина, на закуску я хотел бы копченую семгу, а потом бараньи отбивные с гарниром.

– В каком номере вы остановились? – поинтересовалась она.

– Я оплачу счет наличными.

Он всегда платил наличными, это было его правило. Источник денег был здесь, в Британии. Теперь он приезжал сюда два раза в год, чтобы лично получить их от своего друга, состоятельного Бенни Ролфа, который после пластической операции Лаки всегда к его приезду держал наготове пухлую пачку наличных. На этот раз Бенни был за границей, но он позаботился, чтобы пакет с фунтами стерлингов передавали Лаки, как обычно, дважды в год. Большая часть средств шла из собственного кармана Бенни, но всегда была также и некоторая сумма от других старых друзей Лаки, собранная Бенни Ролфом.

– Не возникает ли у вас иногда отвращение к тому, что я сделал? – спросил он у Бенни в один из своих приездов. – Не охватывает ли кого-то из вас ужас? Когда я мысленно обращаюсь к прошлому, то ужасаюсь.

– Нет, дорогой друг, это было недоразумение в результате неудачного стечения обстоятельств. Никогда не следует допускать, чтобы какое-то недоразумение отягощало совесть.

– А если бы я убил свою жену?

– Это уже нельзя было бы назвать недоразумением. Тогда вы не были бы счастливчиком.

– Я имею в виду няньку. В ней было столько крови – пинты, кварты… Кровь лилась ручьем, она была всюду. Я наступал на нее в темноте. Вы читали в газетах про кровь?

– Сказать по правде, читал. Возможно, это типично для простонародья в отличие от представителей аристократии. Как вы думаете?

– Именно так я бы и сказал.

Лаки был разочарован, что в этот его приезд Бенни отсутствовал. Он доедал свои бараньи отбивные, рассматривал Кристину и сравнивал ее с Хильдегард. За окном обеденного зала расстилалось огромное, обманчиво спокойное Северное море. Бенни Ролфу уже исполнилось семьдесят пять. Почти всем его пособникам и подстрекателям теперь было за семьдесят. Кто будет собирать для него деньги, когда его благодетели уйдут из жизни? Об этом раздумывал Лукан, ни на секунду не допуская и мысли о том, что наступит и его черед и проблема наличных денег решится сама собой. Сейчас его распирала ностальгическая тоска по Хильдегард, известном дорогом докторе. «Мы омыты кровью Агнца Божьего». При этом воспоминании он с тревогой осмотрелся по сторонам.

Выйдя после ужина погулять, Лаки остановился у магазинчика, где торговали поделками местных мастеров. Магазинчик был открыт допоздна в расчете на таких, как Лукан. Среди уродливых шотландских народных украшений он обнаружил прелестный образчик обработанного горного хрусталя, кулон для Хильдегард, конечно, для Хильдегард. Он терпеливо ждал, пока молодой бородатый продавец заворачивал его подарок доктору, затем заплатил сверх указанной цены и осторожно положил крохотный пакетик в нагрудный карман.

ГЛАВА 7

Все полочки под тремя окнами врачебного кабинета Хильдегард занимала ее коллекция миниатюрных кактусов. Это были поистине редкостные экземпляры, и Хильдегард оказалась крайне раздосадована, когда один из пациентов простодушно подарил ей еще один кактус. Это растение не обладало столь же высоким статусом, как ее собственные, и тем не менее ей пришлось на какое-то время поставить новичка на видное место.

Этот кактус принес ей Уокер. Растение было неплохим, но и недостаточно хорошим. Выразив благодарность, Хильдегард осторожно поставила его на полочку, как будто он принадлежал к последним приобретенным ею раритетам.

Хильдегард указала Уокеру на стул.

– Итак, вас двое, – начала она.

В голосе Уокера послышались раздраженные нотки:

– Ну конечно, нас должно быть двое. Один, совершивший преступление, и другой, кто его не совершал.

– И кто из двоих настоящий Лукан?

– Я, – ответил он.

Его взгляд, словно оказавшись в западне, метнулся от окна к двери.

– Ну, положим, вы лжете, – сказала она.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Новена – в римско-католической церкви служба, состоящая из молитв, повторяющихся в течение девяти дней подряд. – Здесь и далее примеч. пер.

Вернуться