# Передел

Мюриэл Спарк

«Передел» – один из никогда ранее не издававшиеся на русском языке романов Спарк. Ему свойственна не только пародийная «остросюжетность» и характерная для творчества Спарк злая ирония, но и тема эксцентрических причуд английской аристократии, превращающихся в забавную фантасмагорию…

Muriel Spark

THE TAKEOVER


Перевод с английского И. В. Гайдаш

Печатается с разрешения Copyright Administration Ltd. и литературных агентств David Higham Associates Ltd. и Synopsis.

## ГЛАВА 1

Тем летом в Неми говорили в основном о трех новых виллах. Одна действительно была новой: под нее расчищали землю, ее продумывали до последнего гвоздя, консультировались с адвокатом. Строили виллу три года и два месяца. «И еще семь дней, три часа и двадцать минут, – нередко уточнял ее нынешний жилец. – От момента, когда Мэгги дала добро, и до въезда прошло ровно три года, два месяца, семь дней, три часа и двадцать минут! Я засекал! Я считал каждую минуту!»

Два других дома уже стояли. Вернее, едва стояли и требовали только ремонта. Каменную кладку, лежавшую в их основаниях, относили к древнеримской эпохе – и то лишь потому, что никто не побеспокоился раскопать фундаменты поглубже. Оба здания с обширными участками, равно как и землю под третью, приобрела Мэгги Редклиф.

Один из домов, сельский коттедж, предназначался ее сыну Майклу. Майкл собирался поселиться в нем после женитьбы.

Саму Мэгги тем летом в окрестностях Неми никто не видел. По слухам, она или уехала, или еще не приехала, или на всех порах мчится не то в Лозанну, не то в Лондон.

По тем же источникам, Хьюберт Мэлиндейн, поселившийся в новопостроенной вилле, то ли встретился с ней, то ли разминулся, то ли получил от нее письмо, то ли провел серьезный разговор, то ли всегда был в курсе мельчайших подробностей ее жизни. Уже не первый год Хьюберт оставался лучшим другом Мэгги и основным источником полезной информации.

Третья вилла когда-то нуждалась в капитальном ремонте. Но не теперь. Мэгги умела организовать что угодно, хотя порой на это уходили годы. Итальянская «пунктуальность», а также ворох семейных и прочих проблем не улучшали положение дел. Однако к лету и третий дом предстал во всем великолепии. Он расположился в глубине прекрасного парка с теннисным кортом, бассейном, прудом, поросшим кувшинками, и огромными ухоженными газонами. В припадке рачительности Мэгги решила сдать виллу богатому бизнесмену, хотя и не испытывала ни малейшей нужды. Так она избавилась от необходимости лишний раз объясняться с Ральфом Редклифом, ее супругом. Ральф Редклиф был не беднее Мэгги, но ничем, кроме денег, не интересовался. Напоминание о регулярном доходе от одного из домов лишало его возможности высказываться о сомнительности всей затеи. И все же говорили, что именно в то лето брак Мэгги затрещал по швам.

С террасы Хьюберта Мэлиндейна открывался великолепный вид на озеро Неми и холмы Альбано, силуэты которых маячили на горизонте. Хьюберт не мог жить без этого вида. Он так прочно утвердился в своей легенде, что Мэгги и в голову не приходило оспаривать его права. Виды из спален секретарей Мэлиндейна были немногим хуже.

Секретарей тем летом было четверо: Дамиан Рансивелл, Курт Хайкенс, Лауро Моретти и Иан Маккей. Из них только Дамиан действительно исполнял секретарские обязанности.


* * *


– Мы ведь не останемся здесь на все лето, милый?

– Почему, котик? Терпеть не могу эти переезды. – Сними сережки, скоро зеленщик придет.

– Что он здесь забыл, милый?

– А как же чеснок?

– Курт, дорогой, нам сегодня не нужен чеснок.

– Нет, нужен, я готовлю салат.

– Вот тебе один зубчик для салата, котик. Больше не понадобится.

– О, Иан, проваливай с кухни, ты меня раздражаешь.


– Мне скучно, – объявил собравшимся за обеденным столом Хьюберт Мэлиндейн, хозяин дома. – И вы все опостылели. Извините, но это так.

– Только нам не рассказывай, – услышал он в ответ.

– Грибы совсем дряблые. Разве можно так жарить? Как будто сварили в растительном масле! Надо жарить на смеси сливочного и растительного. Сливочного класть чуть-чуть, а растительного и того меньше!


Жара тогда стояла такая, будто кто-то на всю катушку включил нагреватель и уехал на летние каникулы. Хьюберт возлежал на диване в кабинете с зашторенными окнами и печально размышлял о полном отсутствии благородства в характере Мэгги. Час сиесты тянулся немилосердно долго. Хьюберт решил поговорить с Мэгги о кондиционере, но необходимость разговора угнетала. Дожидаться встречи, просить, унижаться перед женщиной, которая не знает слова «порядок», – последнее дело! Что говорить о той, которая способна в любой момент нагрянуть «во всем блеске», даже не удосужившись предупредить? Никакого такта! Знай она хоть понаслышке, что такое такт, то не вынуждала бы полагаться в каждой мелочи на ее щедрость, а подписала бы доверенность. Даже этот дом, принадлежит не ему, а Мэгги, хмуро думал Хьюберт, павший на диван под натиском жаркого лета. У него нет никаких прав, никаких. А если с ней что-нибудь случится? Она запросто может погибнуть в авиакатастрофе. Уставив глаза в потолок, Хьюберт выдернул из бороды волос, и боль странным образом принесла успокоение. Нет, с Мэгги ничто не может произойти. Мэгги неуязвима.

## ГЛАВА 2

– Не утруждайте извилины понапрасну, мисс Фии, – буркнул Хьюберт, – их вам и на полезные дела не хватает. Просто разложите все в хронологическом порядке, как я просил.

– Я думала, что вы захотите отделить личную переписку от деловой, – огрызнулась Паулина Фин. – Так было бы логичней.

– В ваших словах я логики не заметил, – отозвался Хьюберт, с ужасом, который не имел никакого отношения к Паулине, взирая на огромные коробки, полные писем.

Огромные кипы очень старых писем редко способствуют душевному равновесию. Воспоминания, давно канувшие в небытие, и проблемы, оставшиеся нерешенными, позабытые слова и лишь теперь верно понятые фразы, полная хроника неоплаченных и переплаченных долгов, времени, убитого без толку, и навсегда утраченной юности – призрак за призраком восставал из пыльных коробок.

– Разложите в хронологическом порядке, – повторил Хьюберт. – Сначала по годам, а затем по месяцам. Больше от вас ничего не требуется. И незачем перечитывать их по несколько раз. Так вы только зря теряете рабочее время.

– Есть! Итак, не буду думать о чем не положено, – ответила Паулина Фин и притянула к себе очередную стопку писем.

– Думайте о чем вашей душе угодно, только делайте, как я сказал, – отрезал Хьюберт. – Все мы вольны думать о чем пожелаем. Но, будьте добры, держите мысли при себе, а тратить мое время на дурацкие споры совершенно незачем.

Он вышел на тенистую террасу с видом на озеро. Весна уже заявила о себе: погода, по мартовским меркам, стояла теплая. Хьюберт дал себе слово помириться с секретаршей и называть ее по имени. Она, не спрашивая разрешения, давно уже звала его Хьюбертом. С начала года, когда начались финансовые неурядицы, он сделался раздражительным. Сначала Хьюберт предпочитал считать сложившиеся обстоятельства «любопытными» и «непредвиденными». Однако теперь он начал подозревать, что неудачи стали закономерным следствием второго развода Мэгги, ее нового брака с итальянским и, видимо, ревнивым маркизом, всеобщего финансового кризиса, а также скоропостижного банкротства сомнительной швейцарской компании, куда, в надежде сорвать куш, Хьюберт вложил значительную часть сбережений. Пока он не знал, что предпринять. Оставалось одно средство, и мысль о нем, обретая необходимую ясность, одиноким облаком блуждала в его голове. В то же время деньги продолжали таять.

Неми распростерся перед глазами Мэлиндейна: озеро, далекие холмы, буйная растительность – тот самый вид, который, взволновав воображение сэра Джеймса Фрэзера, воплотился в его «Золотой ветви», «евангелии» нового язычества. Волшебная панорама, и прежде не оставлявшая Хьюберта равнодушным, внезапно возымела неожиданный эффект. «Этот вид мне не по карману», – заключил Хьюберт и вернулся в дом.

При виде Паулины, раскладывавшей письма в стопки, он ощутил легкий всплеск эйфории. Там, в грудах писем, скрывалось последнее средство, к которому настало время обратиться. Нет, Мэгги не отнимет у него Неми! Пусть юридически не все гладко, но моральное право никто не посмеет оспорить.

Юридически ему, разумеется, не принадлежит даже этот дом. Мэгги была… Она была… Мэгги, Мэгги…

Паулина Фин опять зачиталась. В тех случаях, когда на письме не было даты, приходилось углубляться в содержание, чтобы верно соотнести его с одной из многочисленных стопок, аккуратно разложенных на столе. Однако сейчас Паулина вчитывалась в письмо с живым интересом, а Хьюберт вовсе не был уверен, что эта живость ему по карману (особенно учитывая, что теоретически секретарша получала почасовое жалованье). Уверенности у него не было потому, что, хотя жалованье это было очень небольшое, Хьюберт не знал, может ли вообще позволить себе услуги Паулины. Ведь сумма, которую он задолжал, росла каждый час с той же скоростью, с какой уменьшалась вероятность, что когда-нибудь он ее выплатит.

Хьюберт бросил еще один взгляд на Паулину, на ее маленькое личико, обрамленное кудряшками, и понял, как ему не хватает Иана, мальчика из Инвернесса, Дамиана, армянского мальчика с забавной фамилией Рансивелл, лучшего секретаря из тех, кто пытался быть секретарем, и двух других – с их вечными склоками и капризами, кулинарными изысками и перестановками мебели, сережками, кулончиками, демонстративно обтягивающими джинсами и тем, что они обтягивали. Тоска не относилась к кому-то конкретно, но Хьюберту все равно было плохо. Их отъезд, такой недавний и тем не менее так неумолимо свершившийся, до сих пор не давал ему покоя.

Утренние новости, возвестив о смерти Ноэля Коуарда, провозгласили «кончину эпохи». Для Хьюберта кончиной эпохи сделались внезапный развод Мэгги и ее не менее внезапное замужество. «Эпохи умирают – подумал Хьюберт, – каждый день гибнет по эпохе». Он пал духом, затем попробовал взбодриться, но вышло не очень.

Хьюберт снова перевел взгляд на мисс Фин. Она, наконец дочитав увлекательное письмо, нагнулась, вглядываясь в разложенные на столе стопки. У нее были широкие, слишком широкие бедра. «Где поэзия моей жизни?» – подумал Хьюберт. Его не оставляло ощущение, что поэзия где-то недалеко и скоро вернется. Уордсворт называл поэзию «чувством, застывшим в спокойствии». Хьюберт принял митигил, слабенькое успокоительное, убедил себя, что через десять минут станет лучше, и проглотил еще одну таблетку для верности. В это время у парадного входа затормозил до боли знакомый белый автомобиль.

– Боже мой, опять он! – поморщился Хьюберт и обернулся к Паулине. – Мисс Фин, к нам приехал ужасный человек. Не оставляйте меня с ним ни на минуту, носите бумаги на подпись, напоминайте, что я должен отужинать в городе. Придется угостить его выпивкой. Он просто невыносим.

Секретарша вышла посмотреть на прибывшего. Тощий невысокий священник хлопнул дверью машины и, неумолимо приближаясь, улыбался и махал рукой.

– Иезуит из Милуоки, – сообщил Хьюберт.

– Я его встречала, – кивнула Паулина. – Он всех изводит.

– Знаю, – согласился Хьюберт, ощутив внезапный прилив симпатии к мисс Фин, и вышел навстречу священнику.

– Хьюберт, как чудесно, что вы дома! – воскликнул иезуит дребезжащим, как расстроенная гитара, голосом. – Я только что из Рима, и сразу к вам.

– Добрый день, – вежливо поздоровался Хьюберт. – Боюсь, у меня мало времени. Если бы вы позвонили перед приездом, я бы перенес ужин.

– Вы уходите ужинать?

– Да, около семи, – вяло улыбнулся Хьюберт. Было почти шесть часов вечера. – Мне надо успеть переодеться. – Он указал на свой домашний наряд. – Вы знакомы с Паулиной Фин? Паулина, это отец Катберт Плейс.

– Паулина? Кажется, я уже встречал вас. – Священник пожал ей руку, явно пытаясь вспомнить время и место этой встречи.

– Я раньше работала в Риме на Бобби Лестера, – подсказала Паулина.

– Да, конечно! Значит, теперь вы здесь?

– Да, теперь я здесь.

– Хьюберт, я привез с собой коллегу, хочу вас познакомить. Он ждет в машине. Думаю, вас обрадует это знакомство. Он изучает древние экологические культы, у него даже есть записи современных язычников, вы просто обязаны их послушать! Сознательное мешается с бессознательным! Они просто восхитительны! Я-то думал, что мы вместе поужинаем, но так и быть, можно просто выпить. – Священник направился к машине, вытянув одну руку назад, к Хьюберту, будто удерживая его на невидимой привязи.

– Чтоб он провалился! – пожаловался Хьюберт Паулине. – С какой стати тратить на них выпивку? Я ведь говорил, что больше не могу себе позволить развлекаться. Подумать только, они собирались остаться на ужин! Вечно он ведет себя как дома. Вваливается без приглашения, и я уже не хозяин. Еще и зануда каких поискать.

– Ужасный зануда, – согласилась Паулина. – Бобби Лестер тоже терпеть его не мог.

Отец Катберт повернул обратно в компании иезуита схожей наружности, но помоложе.

– Хьюберт, – возвестил он, едва подойдя к террасе, – знакомьтесь, отец Джерард Харви. Джерард изучает экологическое язычество, и я все ему о вас рассказал. Кстати, о Паулина Фин. Она работает на Хьюберта. Мы с ней давно знакомы. Она…

– Идемте в дом, выпьем, – предложил Хьюберт.

– Мы можем посидеть на террасе, пусть Джерард полюбуется, какой здесь вид. Что за чудесная погода! Погода – лучшее в Италии. Уже в марте можно сидеть на улице и…

Хьюберт оставил их на террасе и отправился за напитками. Паулина пошла следом.

– Мне оставаться с ними? – спросила она.

– Да, пусть не расслабляются. Послоняйтесь неподалеку с глупым видом, не давайте им поговорить спокойно. Почаще напоминайте, что через полчаса я должен готовиться к ужину. Нужно убедить их в неизбежности расставания.

Паулина вернулась на террасу и села рядом со священниками.

– Вы давно в Италии? – спросила она у младшего.

– Уже полгода.

– Хьюберту надо собираться, – сообщила она, посмотрев на часы. – Чтобы успеть к восьми, ему придется поторопиться. И еще нужно подписать несколько бумаг.

– Где он ужинает? – поинтересовался отец Катберт.

– Вы не должны об этом спрашивать.

– Разве прилично так разговаривать? – изумился Катберт.

– Наверное, она не католичка, – вступился Джерард.

– Я католичка, – ответила Паулина, – только это ни при чем. Нельзя рассказывать всем подряд о делах своего работодателя.

Хьюберт принес поднос с напитками. Бутылка виски была полной на треть, бутылка джина – и того меньше. Еще на подносе стояло ведерко со льдом и бутылка минеральной воды.

– Это террористический акт, – сообщила Паулина.

– Что? – переспросил Хьюберт, опуская поднос на стол.

– Священники – террористы, – объяснила Паулина. – Нас взяли в заложники и скоро потребуют выкуп.

Иезуиты жизнерадостно переглянулись. Больше всего они любили разговоры о себе.

– Боюсь, с тех пор как вы закончили семинарию, многое изменилось, – ответил Хьюберт.

– Это было не так уж давно. К тому же я затем училась в Челтнеме.

– А где там учатся? – поинтересовался отец Джерард.

– В женском колледже, – ответил Хьюберт. – Если приглядеться – сразу увидите. У нее это на лбу отштамповано.

– Почему вы так враждебно настроены? – спросил отец Катберт, ерзая на стуле, словно он испытывал не только душевный, но и сексуальный дискомфорт.

– Мне кажется, – вероломно обернулся Хьюберт к Паулине, – что продолжать этот разговор не очень гостеприимно. – Он разложил лед по бокалам. – Что будете пить?

– Виски, – хором ответили священники. Хьюберт мысленно попрощался с бутылкой и начал

разливать.

– Хьюберт, у нас больше нет виски, – сказала Паулина.

– Я буду джин, – ответил он. – А вы, мисс Фин?

– Тоник, пожалуйста.

Молодой священник, потягивая виски, не сводил глаз с неподвижного озера и девственного леса, укрывшего плодородную почву холмов.

– Потрясающая экология! – сказал он наконец.

– Вы хотели сказать – прекрасный вид? – переспросила Паулина.

Хьюберт повернул стул спинкой к величественной панораме и вздохнул. Митигил начал действовать.

– Придется от него отказаться. Другого выхода нет. Дом принадлежит не мне, а Мэгги сильно переменилась с тех пор, как выскочила за своего маркиза. Они собрались брать плату за проживание. И немалую. Придется съехать.

– Не забудьте об ужине, – вставила Паулина. – Кстати, Хьюберт, вы не подпишете несколько бумаг?

– О каком ужине? – рассеянно переспросил Хьюберт. После замужества Мэгги, женитьбы ее сына и бесследной пропажи в Швейцарии почти всех сбережений его приглашали куда-либо все реже и реже. Он молча уставился на последний глоток джина, а отец Катберт засомневался в реальности предстоящего ужина.

– Так вы идете на ужин? – решил уточнить он.

– Ведь мы же сказали, – с укором заметила Паулина.

– А вдруг вы не всерьез? – возразил священник.

– Конечно, иду, – опомнился Хьюберт. – Боюсь, мне скоро придется вас покинуть, чтобы переодеться. Они рано садятся за стол.

– Кто они? – решил не сдаваться отец Катберт. – Я их знаю? Может, нам тоже присоединиться?

Его экологический спутник начал демонстрировать смущение:

– Нет-нет, Катберт, лучше вернемся в Рим. Это слишком неожиданно. Нам не надо… – Он поднялся и нервно оглянулся на автомобиль, припаркованный неподалеку.

Хьюберта осенила мысль «отвести грозу» на сына Мэгги, жившего в соседней вилле.

– Может, вам стоит навестить Майкла? – сказал он.

– А он дома, как вы думаете? – с готовностью ухватился за идею отец Катберт.

– Наверняка, – заверил Хьюберт. – Они оба сейчас здесь. Майкл недавно женился, вы уже слышали? В наши дни брак становится роскошью, доступной исключительно миллионерам. Уверен, ваш визит их несказанно обрадует.

Пока один священник восторженно слушал Хьюберта, объяснявшего, как проще добраться до Майкла на машине, отец Джерард не сводил глаз с озера.

– Экология! – воскликнул он. – Здешняя окружающая среда великолепна.

– Навестить Майкла и Мэри – ваш священный долг, – подзуживала священников Паулина. – У них великолепный стол. Знаете, когда Мэгги развелась и снова вышла замуж, они пережили настоящее потрясение. Все Редклифы очень расстроились. Ее новый муж – настоящая свинья.

– Они больше не видятся с отцом?

– Думаю, нет, – отозвался Хьюберт. – Конечно, Редклиф был вторым мужем Мэгги, этот – третий. Но все произошло так неожиданно. Разумеется, на их финансовом состоянии это никак не сказалось. Хотя, честное слово, даже я был в шоке.

Когда священники наконец ретировались, Хьюберт и Паулина пошли на кухню. Он открыл банку сардинок, она нарезала картофельный салат, и они принялись за еду, безмолвно и задумчиво.

Казалось, Хьюберт позабыл обо всем. Паулина, обеспокоенная, что он и вправду забудет столь сблизившую их тему, с готовностью напомнила:

– Ох уж эти священники…

Поначалу Хьюберт не клюнул на наживку, только пробормотал:

– Думаю, вы согласитесь, что они невыносимы.

– И какая развязность, просто хамство! – отозвалась Паулина. Это возымело желаемый эффект – Хьюберт горячо согласился.

– Удивительно, но факт! – воскликнул он. – В тот момент, когда окончательно доходишь до ручки, немедленно являются люди, которых ты надеялся никогда в жизни больше не увидеть, и нагло требуют внимания! Чем тяжелее минута, тем наглее зануда! А ведь было время, когда даже среди иезуитов попадались, простите за старомодное слово, джентльмены. Впрочем, сейчас в это сложно поверить.

Паулина передала ему картофельный салат, щедро приправленный майонезом. Помимо картофеля, в нем был и мелко нарезанный лук.

– Забудьте о них, Хьюберт, – сказала она, явно вознамерившись помешать этому.

Хьюберт улыбнулся.

– Мисс Фин, – ответил он, забирая миску с салатом, – внутри меня хохочет каверзный демон, без которого я погибну.

## ГЛАВА 3

– Когда-то здесь жили духи, свита богини. Прибрежные леса населяли дриады и нимфы. Вы уже побывали на руинах храма Дианы? Все заросло, раскопки засыпаны, но все равно там куда интереснее, чем может показаться.

– Я туда не ходила, – покачала головой Мэри, жена Майкла, молодая длинноволосая блондинка из Калифорнии. Она устроилась, поджав ноги, на подушке, брошенной прямо на мозаику террасы. Незваные священники настолько ее забавляли, что она уговорила их дождаться ужина. Майкл был в Риме и собирался вернуться только к девяти. «К девяти – значит, в десять точно приедет», – объяснила она.

– Когда Пий Второй проезжал эти места, – продолжил отец Джерард, – он назвал Неми родиной нимф и дриад.

– Правда?

Появился молодой слуга-итальянец в белом костюме с сияющими пуговицами и причудливыми эполетами. Посмотрев на Катберта как на старого знакомого, он оставил поднос с канапе и орешками на столике, рядом с напитками. Катберт же, не глядя на слугу, схватил орешки, его примеру последовал отец Джерард. Звякнули бокалы. Священники потянулись к бутылкам, и бокалы снова наполнились. Налили и Мэри. Всех их, американцев за границей, объединяло желание делиться опытом и переживаниями, какими бы различными они ни были.

– Я специализировалась в области социологии, – сказала Мэри, закончившая колледж в Калифорнии.

– Вы раньше бывали в Италии? – спросил отец Джерард.

– Нет, никогда. Мы с Майклом познакомились в Париже. Потом переехали сюда. Мне здесь нравится.

– Вы хорошо знаете итальянский? – спросил отец Катберт. Он лучился счастьем. Да и могло ли быть иначе после двух месяцев, безвыездно проведенных вдали от жизни, в унылой церковной резиденции в Риме?

– Да, уже неплохо. Я прошла ускоренный курс. Наверное, скоро совсем освоюсь. А вы как?

– Джерард учится, но ему не хватает практики. В нашей резиденции, конечно, попадаются итальянцы, однако… знаете, мы общаемся только с американцами. Иногда, правда, еще с французами…

– Катберт знает итальянский как родной, – вмешался отец Джерард. – Когда я выспрашиваю у местных о легендах и поверьях, я без него как без рук.

– Джерард пишет научный труд о языческой экологии, – объяснил отец Катберт.

– Правда? Мне казалось, что почти все итальянцы – католики.

– Да так может показаться, но при детальном рассмотрении открывается целый пласт язычества, поглощенного христианством. Обширнейший, неизученный пласт.

– Тогда вам стоит поговорить с Хьюбертом Мэлиндейном…

Заговорили все и сразу. Священники забрасывали собеседницу вопросами и отвечали себе, не дожидаясь ее мнения. Мэри время от времени вставляла ехидные фразы и восклицания. Наконец голос отца Катберта, самый высокий и самый взволнованный, приковал всеобщее внимание. Слуга в ожидании стоял у двери. Мэри вытянула стройные загорелые ноги и прислушалась.

– Сегодня мы приехали к нему без предупреждения, – говорил Катберт. – Ну и что с того? Между прочим, два месяца назад, в Риме, когда я в последний раз его видел, он сказал: «Приезжайте в любое время. Не вопрос, берите с собой друга. Нет, звонить не обязательно, я не выезжаю, приезжайте просто так». Так и сказал. Ну вот, мы и приехали, да, Джерард?

– Приехали, – подтвердил Джерард.

Внимательный слушатель мог бы усомниться в достоверности слов отца Катберта на том основании, что Хьюберт, не будучи американцем, вряд ли бы употребил выражение «не вопрос». Но не подлежало сомнению, что священник взял за правило время от времени заскакивать к Хьюберту вне зависимости от того, ждали его или нет. Так или иначе, он считал это своим неотъемлемым правом.

– Мне было неловко перед Джерардом, он ведь приехал туда в первый раз. Там хозяйничает неотесанная секретарша, я ее давно знаю, она раньше работала в Риме на одного моего друга. Жуткая, невоспитанная…

Здесь в разговор встрял Джерард, а за ним и Мэри. Когда стихли уничижительные междометия, отец Катберт продолжил:

– Думаю, у нее не все в порядке с головой. И она постоянно говорила Хьюберту, что ему пора на ужин, хотя я уверен, никакого ужина и в помине не планировалось, очень уж она на это напирала. – Он опустошил бокал, и слуга вышел из тени, чтобы снова его наполнить. На этот раз Катберта осенило, что лицо этого человека ему знакомо. Однако большего он вспомнить не смог.

Слуга поднял бокал и улыбнулся отработанной, высокооплачиваемой улыбкой.

– Я вас знаю, да? – обратился к нему отец Катберт.

– Это Лауро, – сказала Мэри. – Прошлым летом он был одним из секретарей Хьюберта.

– Надо же, Лауро! В униформе я вас не узнал! Ну и ну! – Казалось, священник смутился, осознав, что слуга понимал, о чем они говорили.

– Не ожидали меня здесь увидеть? – ответил Лауро по-английски, с легким акцентом. – Когда я потерял работу у Хьюберта, то сначала подрабатывал в баре на Виа-Венето, а потом вернулся сюда и устроился у Мэри и Майкла.

– Лауро с нами на ты, – похвасталась Мэри. – Наши друзья из посольства в шоке, но наплевать.

Лауро сверкнул улыбкой и снова растворился в дверном проеме.

– Он может рассказать вам о Хьюберте все, – добавила она.

Лауро согнулся, поправляя розу в букете. Катберт бросил на Мэри осторожный взгляд, но, очевидно, она имела в виду совсем не то, что могла бы.

– Видите ли, на самом деле мне нравится Хьюберт, – признался Катберт, и Джерард подтвердил, что и ему он показался очень приятным человеком.

– Раньше он и мне нравился, – согласилась Мэри. – И сейчас тоже, если честно. Но когда против него ополчилась Мэгги, со своим мужем номер три, пришлось встать на ее сторону. Ведь она – мать Майкла, в конце концов. Что мы могли поделать? С тех пор как Мэгги вышла замуж, ее отношения с Хьюбертом становятся все хуже. Она хочет, чтобы он съехал. А он говорит, что не собирается платить за проживание. Вся мебель тоже принадлежит ей. Хотя трудно с этим придется. Знаете, местные законы… Хьюберт может прожить там до конца света.


К ужину накрыли, как только приехал Майкл. Больше всего говорили о Хьюберте. Тот был идеальной темой для разговора: достаточно насущной, чтобы день за днем следить за событиями, и благодаря их богатству не слишком волнующей. Сам Хьюберт быстро перестал быть старым другом семьи, как в те времена, когда он находился в фаворе у Мэгги. После того как молодожены прекратили навещать его, в их мифологии он превратился в социального паразита.

– Он совсем не похож на прежнего Хьюберта, – сказал Майкл. – Что-то сильно переменило его.

– Я боюсь встретиться с ним в поселке, – добавила Мэри. – Не знаю, о чем нам говорить.

Сначала один, а затем и второй иезуит дали дельный совет, как справиться с неловкостью. За столом прислуживал чересчур смуглый, невысокий, но величавый Лауро, ему помогала симпатичная служанка. Вездесущий весенний ветерок, как еще один слуга, покорно обдувал собравшихся нежным ароматом первых цветов. Вино с собственных северных виноградников прислал новый муж Мэгги.

– Хьюберт убежден, что он прямой потомок богини Дианы Немийской, – сообщил Майкл. – Считает себя если не законным, то духовным наследником всего Неми.

– Не может быть! – воскликнул Джерард.

– Может, – возразила Мэри. – Он в это верит. У них такая семейная традиция, Мэлиндейны всегда в это верили. Мы с Майклом знали в Париже его тетку – она считала это непреложной истиной. Но у нее, по-моему, было не все в порядке со здоровьем.

– Она была уже очень стара, – добавил Майкл.

– Что ж, – заключил Джерард, – надо будет уделить вопросу часть моего внимания.

– Удивительно, – покачал головой отец Катберт, – я думал, что мифы о Диане – его личное хобби. Не знал, что это семейное. К нему стоит заглянуть еще раз.


Древние историки рассказывают о том, что император Калигула делил ложе любви с богиней Дианой Немийской. И в самом деле, сравнительно недавно со дна озера подняли два роскошных корабля, пробывших под водой много веков. Считалось, что на них проходили императорские оргии. Оба корабля во Вторую мировую уничтожили немецкие солдаты. Однако сохранившиеся детали убранства и ритуальные принадлежности создают впечатление, что на борту, даже и после появления христианства, происходило что-то в высшей степени сакральное. А поклонение Диане в Неми уходит корнями в необозримое мифологическое детство человечества. Что же касается предков Хьюберта…

Но, помня о том, что в соседнем доме разговор становится все откровеннее и интереснее, что Лауро многозначительно помалкивает в своем углу, а Мэри, светясь калифорнийским загаром, васильковыми глазами и белоснежными зубами, уже несколько раз успела повторить недавнее изречение Мэгги: «Богиня Диана Немийская с почтением просит своего родственника, господина Хьюберта Мэлиндейна, принять участие в Охотничьем балу, который будет проводиться здесь, в Неми», – помня обо всем этом, присмотримся к Хьюберту повнимательнее.

Хьюберт тем временем, посмотрев, как Паулина Фин моет тарелки, вынес кофе на террасу.

– В моем возрасте, – заявил он, – не стоит пить кофе на ночь. Но, если честно, думать о том, чего не стоит, невыносимо. Всему должен быть предел.

– Понимаю, – ответила Паулина, глядя через его плечо на изумительной красоты озеро.

– Мисс Фин, – сказал Хьюберт, – я решился. Я не покину этот дом.

В декабре семьдесят второго года, вскоре после развода Мэгги, он сбрил бороду. Неделю спустя, уже в январе, узнав, что она вышла замуж за какого-то маркиза с севера страны, он сбрил и усы. Тогда Хьюберт не связывал эти поступки с Мэгги. Однако это как-то отражало его реакцию или, что более вероятно, подготовку к чему-то. Возможно, к какому-то испытанию, которое требует сбривания волос.

Теперь он выглядел моложе. Паулина Фин, которую он нанял в феврале, никогда не видела своего работодателя с бородой и усами и описала его лучшей подруге, еще одной англичанке, работавшей в Риме, как «смазливчика».

Хьюберту исполнилось сорок пять. «Смазливчиком» он был не всегда. Иногда, отправляясь в Рим, чтобы пройтись по магазинам и пообедать с подружкой, Паулина обзывала его «слегка голубоватым». Как бы то ни было, Хьюберт, без сомнения, выглядел неплохо, особенно в страдании. Держаться в форме помогала паника, охватывавшая его, когда он начинал толстеть. Экстренные меры, которые Хьюберт тут же начинал предпринимать, обычно состояли из полного поста продолжительностью в несколько дней, самое большее – в дюжину. Таким образом он быстро доводил себя до истощения и преспокойно начинал снова набирать вес, не стесняясь в блюдах и напитках. Хьюберту не раз говорили, что столь изуверским способом он успешно себя доконает, но этого так и не произошло. Большая часть его сознательной жизни состояла из приступов подобной паники, в перерывах между которыми он предавался грезам, брюзжал или подолгу и со вкусом наслаждался жизнью. Сейчас один из таких перерывов подходил к концу, чем и объяснялась особая одухотворенность встревоженного лица Хьюберта. Он был смуглым и голубоглазым. По отдельности его черты ничего особенного не представляли, однако лицо и осанка производили впечатление. Впрочем, обычно Хьюберт не придавал значения своим внешним достоинствам.

Дом с лучшим видом в округе был богато обставлен. Спустя год после постройки он все еще блистал новизной. Новым был даже антиквариат. Мзгги перевезла из своих поднебесных апартаментов на востоке Манхэттена невероятное количество старинной мебели и столько же картин. Гостиную украшали шесть стульев времен Людовика XIV. Сейчас стульев было пять, а шестой недавно отправился в Рим, в очень неплохую мастерскую на Виа-ди-Санта-Ма-рия-дель-Анима, где с него делали точную копию. У Хьюберта почти не было денег, так что забота о собственном будущем и уверенность, что Мэгги так или иначе заберет из дома мебель, подвигли его принять меры предосторожности. Все было почти готово, оставалось только снять обивку с оригинала, натянуть ее на копию и послать мисс Фин забрать ее. Мисс Фин он сказал, что стул на реставрации. Оригинал же остался в Риме, в полном распоряжении Хьюберта. Как деньги в банке. Хьюберт думал, не подменить ли еще пару-тройку предметов обстановки и, возможно, один стул. Так, пол гостиной застилал исфаханский ковер семнадцатого века. Мысли Хьюберта не раз обращались к нему, но скопировать с необходимой точностью ковер было невозможно. В последнее время Хьюберт мало пользовался гостиной, оттуда исчезло прежнее очарование.

Мэгги отдалялась от Хьюберта довольно долго. Это только ему окончательный разрыв показался внезапным. Он считал его то очередной причудой эксцентричной миллионерши, то влиянием нового мужа, тоже, между прочим, не бедного. Хьюберт не желал признавать очевидного. Как нам известно, еще прошлым летом он сокрушался об отсутствии такта в характере Мэгги. Ее покровительство уже тогда сходило на нет. Она позволила Хьюберту занять дом, молчаливо выполняя неприятное соглашение – вилла была спроектирована по его желанию за три года до постройки. Но уже в эти три года, и тем более когда дом был закончен, Мэгги постепенно перестала полагаться на Хьюберта. Возможно, она начала тяготиться им и раньше.

Хьюберта же собственное положение угнетало дольше и сильнее, чем он признавал в разговорах о Мэгги. «Испорченная миллионерша, – повторял он сначала себе, а потом и Паулине Фин. – Сначала использовала меня, а потом выбросила. Сперва бегала за советами, а теперь хочет, чтобы я выметался из этого дома и из ее жизни. Все мои планы строились на ее обещаниях. У нас было соглашение…»

Паулина предполагала, что без любовной связи тут не обошлось, пока однажды, доверившись ей исключительно потому, что больше поговорить было не с кем, Хьюберт не заявил:

– Я никогда не прикасался к женщине. Я люблю женщин, но даже близко ни к одной нс подходил. Это разрушило бы все волшебство. Женщины – волшебные существа. Я не могу жить без них. Поэтому о постели не может быть и речи.

Подобная тирада ненадолго озадачила Паулину. Быстренько все обдумав, она заключила, что Хьюберт попросту не встретил по-настоящему привлекательную, заслуживающую доверия женщину, и твердо решила не покидать его в дни тяжелых испытаний.

## ГЛАВА 4

Но вот и Неми! Меж цветов и трав
Покоится овал его блестящий,
И ураган, дубы переломав,
Подняв валы в пучине моря спящей.
Ослабевает здесь, в холмистой чаще,
И даже рябь воды не замутит,
Как ненависть созревшая, хранящей
Спокойствие, бесчувственной на вид, —
Так кобра – вся в себе, – свернувшись в кольца, спит[1].

– Великолепно сказано, – восхитилась Нэнси Коуэн, учительница английского. – «Ненависть созревшая, хранящей спокойствие» – как вы думаете, что Байрон хотел этим сказать? Загадочно, не правда ли? И тем не менее предельно точно. В далеком прошлом в озере таилось зло. Вероятно, не одно. Языческие обычаи были жестоки. В общем, «созревшая ненависть» – это великое зло.

Ее ученики задумались, догадываясь, что ничего не поняли. Легация, девушка восемнадцати лет, вообще не вникла во фразу.

– Эта ненависть, – объяснила учительница, – скрыта гладью озера и ни разу не проявила себя. Поэтому автор и написал «хранящей спокойствие».

– Красиво, – заметил Пьетро. Ему было двадцать лет. Они с Летицией усердно готовились к вступительным экзаменам в американский колледж.

Из окон виллы, в которой шел урок английского, не было видно озера. Единственное, чем оттуда можно было полюбоваться, – это смутно видневшейся далекой башней замка. Урок шел в третьем доме Мэгги Редклиф, недавно сданном внаем.

Летиция, рьяная националистка, славилась как пылкая почитательница фольклора и любила помогать молодым наркоманам. Ей не нравилось даже то, что отец снял дом у американки. Она выступала против продажи земли иностранцам, утверждая, что они развращают итальянцев и распространяют наркотики. Летиция, бледнокожая блондинка с нескладной мускулистой фигурой, презирала религию и считала себя воплощением новой итальянской молодежи. Ее отец был разведен и непомерно богат. Летиция не желала отправляться в американский колледж, и она почти убедила в своей правоте мисс Коуэн, учительницу. Ее черноглазый брат Пьетро больше всего хотел сняться в кино или самому поставить фильм. Поэтому значительную часть своего времени он либо мотался на «порше» вверх-вниз по Италии, от «каблука» к «голени» и обратно, в компании разнообразнейших личностей – из тех, что слетаются к задумавшему новый фильм режиссеру как мухи на мед, либо озарял собственным присутствием очередной парадный прием, на который так падки итальянцы. Но теперь, после появления Нэнси Коуэн, Пьетро нередко с удовольствием оставался дома.

Нэнси была образованна, худа, длинноноса и мила со всеми, кто оказывался поблизости. Ей было тридцать шесть. Она приехала по объявлению в «Таймс», привезя с собой английские манеры, блеклые летние платья, собственные представления о справедливости и множество других ненужных иностранных вещей. Поначалу Летиция пришла в восторг от того, что над новой учительницей английского оказалось так просто одержать верх в разговоре: казалось, что у мисс Коуэн было что угодно, кроме собственного мнения о политике и общественных тенденциях. Но иногда Летиция подозревала, что Нэнси Коуэн попросту не считала нужным высказывать собственное мнение. Ей даже казалось, что учительница предпочитала во всем соглашаться с Летицией и Пьетро лишь потому, что они для нее ровным счетом ничего не значили. В очередной раз ощутив это, Летиция бросалась биться за свою точку зрения с удвоенной, чуть ли не оскорбительной яростью. Зато Пьетро считал уступчивость Нэнси очень женственной и с экономностью истинного художника был не прочь выжать из уроков английского все, что возможно. Впрочем, отец Пьетро и Легации скорее всего уже переспал с учительницей. Выяснить наверняка было бы несложно, но Пьетро был слишком молод и беспечен, чтобы придавать этому особое значение. Интересоваться подобным он считал нездоровым и невежливым. К тому же однажды за ужином, глядя на то, как Нэнси залюбовалась небом, он однозначно решил, что отец добился расположения учительницы. В лунном свете она выглядела еще лучше – как в кино. И еще: от Пьетро не укрылось, как поглядывала на Нэнси толстуха-горничная, вечно ноющая Клара. Он подозревал, что от Летиции это тоже не укрылось, но сомневался, что та станет вдаваться в интимные детали, касающиеся отца и учительницы. Так или иначе, отец не зря платил Нэнси Коуэн деньги, а она не зря работала, и это было правильно.

Они читали Байрона в тенистом саду, неподалеку от дома. Было шесть вечера. Чтобы порадовать Легацию, Нэнси посвящала уроки Неми. Под строгим надзором садовника и толстухи Клары очередной юный наркоман чистил бассейн. Эта несложная операция сопровождалась ужасающим шумом, поскольку у Клары на все случаи жизни был припасен горестный вопль, а садовник, пытаясь пробиться к мозгу бедняги, обращался к нему как к глухонемому. Спасенному Летицией юноше было далеко за двадцать. Она притащила его этим утром из Рима. Парня накормили, выдали старые брюки Пьетро за услуги и собирались отвезти обратно в центр помощи наркоманам. Таким образом решался вопрос о черной работе в саду. Но только в саду. Летиция никогда не приводила подопечных в дом – из страха, что увиденное заронит в них соблазн вступить на путь воровства или послать на дело приятелей. Отец Летиции относился к ее протеже так же, как раньше относились к цыганам. С точки зрения Нэнси Коуэн, местные наркоманы ничем не отличались от лондонской разновидности. Летиция называла их «нашим новым социальным явлением», и, как ни странно, такой титул импонировал им больше всего. Казалось, они тянутся к Летиции, к ее статистическим выборкам и социологическим терминам, которые давали им хоть какой-то статус в жизни. Мало кто из них пытался оказать ей чрезмерное внимание или попросить денег. Зато в массе своей они невзлюбили Пьетро – его хромированные часы, ботинки от Гуччи, стрижку, будто с обложки журнала, и в особенности – «порше», который постоянно начищал мальчишка в комбинезоне.

Толстуха Клара выкарабкалась из бассейна и затопала к дому, хватаясь за сердце. Ей еще не исполнилось пятидесяти, но выглядела она гораздо старше, а вела себя как девчонка лет двенадцати, которой, без сомнения, до сих пор себя чувствовала.

– Голова болит, – промямлила Клара слезливым детским голосом. – Слишком жарко. Этот с бассейном не справится, придется других людей нанимать. Не соображает, что с хлоркой делать. А у меня голова болит. Ничего он не умеет. Мужчина тут нужен настоящий. А этот никуда не годится.

Петиция в негодовании вскочила с кресла и принялась разбираться с Кларой, грозно размахивая руками. В свои восемнадцать Петиция полностью сформировалась, финальные штрихи были нанесены, оставался простор только для страстей и нарядов. Сейчас она была в блузе с оборочками и юбке народного кроя. По ее мнению, и в сорок восемь она ничуть не изменится, останется такой же, как сейчас, и во внешности, и в нарядах, и в образе мыслей.

Подавив нытье служанки, Легация, сверкая белозубой улыбкой, вернулась к брату и Нэнси.

Нэнси Коуэн дожидалась, пока Пьетро вернет ей томик Байрона.

– Наверное, он сюда зимой приезжал, – решил тот, – смотрите, вот про ураган пишет.

Летиция наклонилась через плечо Нэнси и уставилась в строфы:

– Он пишет, что здесь ураган ослабевает, и правильно. Здесь всегда тихо. Значит, он и правда зимой приехал?

– Все это есть в биографии…

– Кажется у папы есть его жизнеописание, да, Пьетро?

– …но сначала вы должны кое-что понять. Байрон был…

– Хромой от рождения лорд Байрон, – Пьетро открыл книгу на предисловии и начал читать вслух, – был расточителем и распутником. Что такое «расточитель»?

Пьетро потянулся к словарю. Нэнси Коуэн принялась рассказывать, а Летиция внезапно припомнила, что рассказывали о Байроне в школе. Уже заметно похолодало.

В этот самый момент Легацию позвали к телефону. Выругавшись по-итальянски, она удалилась в дом.

Нэнси обернулась к Пьетро, заметив, как пристально он на нее смотрит.

– Вас не смутит, если я задам один вопрос? – сказал он.

– Меня смутил уже этот, – ответила она, пытаясь собраться с мыслями. Нэнси так и не узнала, что так интересовало Пьетро, потому что из двери кухни вышла Летиция и сообщила:

– Папа пригласил домовладелицу на ужин. Она звонила ему в офис. Недавно ее звали миссис Редклиф, но теперь она вышла за итальянца. Ей зачем-то надо нас видеть.

– Приятная женщина? – поинтересовалась Нэнси.

– Мы никогда ее не видели. Она сдала дом через агентство. Богатая американка, мадам Редклиф, теперь итальянская маркиза. Как папа мог снять дом у американки в нашей собственной стране?! Все должно быть наоборот. Почему он не купит виллу?

– В Англии итальянцы владеют землей.

– Это другое! Они туда ехали два, три поколения назад! – Летиция, разозлившись, не сумела ясно выразить свои мысли. (Если к потоку ее чувств вообще примешивались какие бы то ни было мысли). Одновременно она начала ошибаться в английской грамматике. – Они были бедные! Есть много причин. Здесь, в Италии, иностранцы все забирает!

– Возможно, вы и правы, – согласилась Нэнси. – Я никогда об этом не думала. – И она вежливо задумалась.

– Это была старая итальянская вилла, построенная на древних руинах, – слегка успокоившись, продолжила Летиция. – А потом приехала американка с деньгами, отремонтировала дом, купила другие дома – весь Неми полон иностранцев! Мы здесь единственные итальянцы и должны платить за жилье. Папа платит очень много. Мы обустроили внизу вторую гостиную. Представляете, на первом этаже не было второй гостиной! Папа переделал в нее один из гаражей за свой счет. Папе нравится дом, но ему приходится платить все больше и больше.

Мрачная Клара принесла напитки. Нэнси улыбнулась ей, но та лишь закатила глаза.

– Не цепляйся к иностранцам в присутствии Нэнси, – сказал Пьетро. Сейчас он надеялся попасть в иностранный фильм, и, хотя казалось маловероятным, что у Нэнси много друзей среди приезжих иностранцев, особенно среди американцев-киношников, он заставил сестренку «сбавить обороты».

– Но папа платит ей за уроки английского, вот я и говорю по-английски, – возразила Летиция. – А сегодня за ужином мы и с нашей домовладелицей поговорим по-английски.

Подъехала машина хозяина дома, и Нэнси Коуэн улыбнулась.


В зеленой столовой их уже ждал лакированный стол шестнадцатого века и несколько старинных тосканских стульев. В четырех залитых светом нишах красовался заботливо расставленный по полочкам фарфор. В серебряных подсвечниках укрепили новые свечи. Стол был накрыт на шесть персон – и в итоге расстояние между стульями оказалось вдвое больше необходимого. Летиция угрюмо оглядела комнату и, ничего не сказав слуге, вышла в большую гостиную. Слуга выскользнул в другую дверь – видимо, доложить, что никаких претензий нет.

Отец сидел в гостиной на диване, наслаждаясь содержимым бокала. Рядом, на краешке, выпрямилась как спица Нэнси Коуэн.

– Надо было накрыть в северной столовой, – заявила Летиция. – Зеленая слишком помпезна для шестерых.

Ее отец, доктор Эмилио Бернардини, был строен и хорош собой. С бледного привлекательного лица, из-за учительских очков, черные глаза смотрели тем взглядом, каким взирают с портретов представители королевской династии Стюартов. Бернардини был консультантом по правовым вопросам и вел дела в Риме, Милане и Цюрихе. Фактически он занимался одной недвижимостью, поэтому причина, по которой доктор продал фамильную виллу и снял дом у Мэгги, была понятна разве что ему самому. Его дочь разбиралась в деловых вопросах достаточно, чтобы понимать – она не сможет убедить отца просто купить так понравившуюся ему виллу. При любых обстоятельствах Бернардини руководствовался исключительно собственными интересами.

Доктор Бернардини ответил по-итальянски, что зеленая столовая больше подходит для встречи домовладелицы. Пьетро тем временем бурно восхищался платьем Нэнси.

Она на чистом итальянском ответила, что купила его недавно.

– Когда я впервые приехала в Италию, – добавила Нэнси уже по-английски, – и увидела, как здесь одеваются, в лондонской одежде я почувствовала себя полуголой. Поэтому теперь, приезжая сюда, я всегда покупаю новое вечернее платье.

– Значит, на нас слишком много одежды? – очаровательно улыбнулся отец семейства.

– Если бы мы были в Англии, то да. В Англии по таким случаям одеваются гораздо легче.

Доктор Бернардини с большим удовольствием окинул взглядом сначала детей, а потом и ее.

– По-моему, все мы смотримся исключительно элегантно, – решил он. – В этом нельзя переусердствовать.

В столовой появился новый молодой человек, спешно приглашённый Легацией для компании. Невысокий и жирноватый, в мятой рубашке с круглым воротом и поношенных серых брюках, будто этот мужчина никогда не заботился о своей внешности. Летиция представила его как Марино Весперелли, не забыв добавить для отца, что Марино преподает психологию. Доктор Бернардини принял гостя благосклонно, пригласил сесть и предложил выпить. Последнее Летиция взяла на себя, отведя молодого гостя к противоположной стене, где стоял столик со льдом и напитками. Эмилио Бернардини шепнул Нэнси:

– Так противно, что этот тип увивается за моей дочерью.

– Может, они просто друзья?

– И в какой подворотне она их подбирает?

– Наверное, они вместе работают в благотворительном центре.

– Ему самому не помешала бы благотворительность. Когда молодой психолог вернулся с бокалом, доктор Бернардини попытался завязать разговор о его профессии. Гость отвечал кратко и не задавал ответных вопросов. Очевидно, он считал, что сделал достаточно, просто появившись на ужине, и, как ни странно, был прав. Послышался шум подъехавшей машины.

– Наверное, это она, – сказал Пьетро.

Мэгги Редклиф давно, невероятно давно привыкла привлекать всеобщее внимание. И это ей до сих пор удавалось, несмотря на то что американке было уже под пятьдесят. Самое главное – эффект достигался без всяких сознательных усилий. Но сейчас Мэгги волновали исключительно собственные дела. Поэтому, пожав по очереди руки всем присутствовавшим, она принялась рассматривать картины, авторы которых казались знакомыми. Мэгги обернулась к хозяину и напомнила ему, как полотно Климта, висевшее над камином, чуть было не осталось у коллекционера в Австрии. Остальные ощутили, что исключены из круга в который допускаются только самые богатые из богатых.

Ожидая, пока гостья соизволит сесть, Нэнси Коуэн сначала безуспешно попыталась подтянуть чулок, а потом поправила прическу, нервничая, как школьница. Наконец Мэгги села, и все последовали ее примеру. На вопрос, что она будет пить, Мэгги обернулась к несимпатичному молодому психологу и поинтересовалась, что у него в бокале.

– Херес со льдом, – ответил он.

Беззвучно рассмеявшись, Мэгги посмотрела на хозяина дома и попросила водку с тоником. Ее наряд, как и у всех, был чрезмерно пышен, однако подобран с большим вкусом. Белое платье с узором выгодно оттеняло золотистый загар. Хотя в волосах Мэгги поблескивала седина, большие глаза озорно блестели. Казалось, будто она вся светится.

Вечер ожидался прохладный, и кондиционер заранее отключили. Окна выходили на холмы Альбано. Все сидели далеко друг от друга за огромным лакированным столом и негромко переговаривались, ожидая, когда принесут ужин. Эмилио Бернардини занял место во главе стола, по правую руку от него разместилась Мэгги, по левую – Нэнси. Напротив села Летиция, с Пьетро справа и своим ухажером слева.

Вино, вода, авокадо, соус.

– Как вам нравится на вашей вилле, маркеза?

– Благодаря вам она стала еще более очаровательной, – ответила Мэгги.

– Мы многое изменили, – сказала Летиция. – Пришлось нанимать рабочих. Один из гаражей теперь стал второй гостиной. Иначе не было…

– Я знаю, – улыбнулась Мэгги. – Агент мне сообщил.

– Вы обязательно должны ее посмотреть, маркеза, – сказал доктор Бернардини.

– Я так и сделаю.

– Если мы говорим по-английски, почему вы говорите «маркеза»? – спросила Летиция. – Правильно говорить – «маркиза».

– «Маркеза» – красивее, – объяснил Пьетро.

– Да, вы совершенно правы, – согласилась Мэгги. – И «синьора» тоже лучше, чем «миссис». «Мисс» и «миссис» закрывают рот, а «синьора» и «синьорина» – нет. «Мисс» и «миссис» – это ухмылка, а «синьора» и «синьорина» – легкий присвист.

Озадаченный Марино заерзал, пытаясь уловить смысл сказанного. Пока остальные смеялись, Летиция скороговоркой объяснила ему по-итальянски в чем дело.

– А почему присвист лучше, чем ухмылка? – спросил он.

– Просто лучше, – ответил доктор.

Всем наполнили бокалы.

– В общем, – сказала Мэгги, – теперь меня можно называть синьорой, потому что я замужем за итальянцем, а Италия, как известно, республика.

– Разумеется, синьорой, уважаемая маркиза ди Тул-лио-Фриоле, – тактично вставил доктор Бернардини, предупредив нелепые замечания, на которые явно напрашивалась Мэгги.

– О, «маркиза» – это так официально. Незачем прибегать к формальностям, когда я не с мужем.

– Мы с его сыном Пино учились в одном классе, – сказал доктор Бернардини. – Я хорошо помню вашего мужа – часто приезжал к ним в Венето. Там хорошая охота.

– Тогда вы просто обязаны снова нас навестить, – улыбнулась Мэгги. – Берто сейчас там. Руководит перестройкой моей ванной комнаты.

Дрогнули огоньки свечей. Внесли суфле из шпината, ромштекс из телятины с салатом, фрукты и лимонный лед. Мэгги принялась рассказывать о принадлежавших ей других виллах, где обитали ее сын и Хьюберт Мэлиндейн.

– Дом мистера Мэлиндейна новый, – перебила Летиция, – но ваш сын живет в сельском коттедже шестнадцатого века.

Пьетро вставил, что всегда восхищался старым сельским коттеджем. Сестра явно заставляла его нервничать.

– Он должен принадлежать итальянцу, – не унималась Летиция. – Это наше национальное достояние.

– Ремонт обошелся мне весьма недешево, – ответила Мэгги.

Отец предотвратил легко предсказуемую реплику Летиции, любезно сообщив, что, как ему говорили, дом теперь выглядит великолепно, не хуже новой виллы.

Пьетро, как оказалось, был знаком с молодыми Редклифами и навещал их.

– А, так это те самые американцы, о которых ты рассказывал? – снова встряла Летиция, и до такой степени заносчиво, что засмеялся даже ее ухажер. – Что смешного? – возмутилась она, увидев, что все хохочут.

– Не валяй дурака, Летиция, – сказал отец.

– Давайте выпьем кофе в саду, хорошо, папа? – отозвалась она и, открыв двери в сад, добавила: – Я верю в Италию для итальянцев.

– Летиция! – рявкнул Бернардини.

– Ты ведешь себя невежливо, – сказал Пьетро.

– А что насчет англичан? – поинтересовалась Нэнси. – Нам тут тоже не рады?

– Англичане не лучше остальных! – отрезала Летиция, пока гости рассаживались.

– Легация любит поиграть в войну, но стреляет исключительно холостыми, – объяснил Мэгги доктор Бернардини.

– О! – Летиция не нашлась что ответить.

– Я полностью с ней согласна, честное слово, – ответила Мэгги. – Думаю, скоро американцам станет не по карману жизнь в Италии. Но знаете, с тех пор как я вышла здесь замуж, чувствую себя настоящей итальянкой.

– Вы говорите об оружии, доктор Бернардини? – подошел к нему Марино. – Игры с оружием – это очень любопытно.

– Фрейдистский символ, – вставила Мэгги, и все, кроме Летиции и ее ухажера, опять рассмеялись.

На террасу вынесли кофе. Летиция принялась разливать его по чашкам, а Нэнси – разносить.

– А что будет с третьим домом? – спросила Летиция.

– Там живет Хьюберт, он англичанин. Кстати, доктор Бернардини, он создает немало проблем. Я хотела с вами об этом посоветоваться.

– Его дом очень красив. Вид оттуда, наверное, великолепный.

– Самый лучший, – ответила Мэгги, одно за другим рассматривая свои кольца. – И мебель, между прочим, вся моя. Я попросила его съехать, а он не хочет.

– Но он отсюда родом, – возразила Летиция.

– Кто? – не понял Пьетро.

– Жилец, англичанин. У него на эту землю наследственное право.

Эмилио Бернардини послал за коньяком и ликерами.

– Он должен съехать, – развела руками Мэгги, – муж настаивает. Вы знаете, – она обернулась к Эмилио, – какими бывают эти итальянцы старой школы. Мой Берто такой консерватор. Но это в нем и восхищает.

– В нашей стране непросто выселить жильца, – ответил доктор Бернардини, не имея ни малейшего желания выступать на стороне домовладелицы против жильца дома, который находился так близко. – Очень, очень непросто.

– Но он ничего не платит, – возразила Мэгги. – Он живет там уже год, и мое терпение подошло к концу.

– Не уверен, что мы сможем вам помочь, – ответил Эмилио, как бы от имени всех присутствующих.

– Я думала, что мы подадим петицию от соседей, – ответила Мэгги, тоже напирая на «мы». – Разумеется, мой сын и невестка тоже…

– Будет скандал, – сказал Пьетро.

– Он и сам скандальная личность. Вы, без сомнения, слышали о…

– Плохая секретарша еще не скандал. Мисс Коуэн ее знает. Да, Нэнси?

– Сказать, что знаю, было бы слишком сильно, – пояснила Нэнси. – Кажется, в Риме я видела ее в гостях у знакомых англичан. Она работала в Риме.

– Так или иначе, до нее были мальчики, – не унималась Мэгги.

– Этот древний средиземноморский обычай не считается в Италии преступлением, – покачал головой хозяин дома. – Я вам сочувствую, маркиза, но петиция – это… – Он развел руками. – Петиция о том, чтобы выселить человека из дома из-за каких-то мальчиков… Пьетро прав, мы просто осрамимся, и все.

– А что ваш адвокат? – поинтересовался психолог.

– Работает, – без особого энтузиазма ответила Мэгги.

– Но мистер Мэлиндейн имеет права на Неми, – сказала Летиция. – Он ведет свой род еще с древнеримских времен и может это доказать.

– Вы хорошо его знаете?

– Нет, совсем не знаю, но я слышала о нем…

– К сожалению, я, – Мэгги горестно покачала головой, – знаю его очень хорошо.

С тех пор как затронули тему Хьюберта, она потеряла частицу своего лоска, неожиданно оказавшись в роли просительницы.

Вечером в постели Эмилио Бернардини сказал Нэнси:

– Она чудовище.

– Когда она пришла, то выглядела не слишком чудовищно.

– Чудовища умеют притворяться. Она позвонила днем в офис и заявила, что хочет со мной познакомиться – пришлось пригласить ее на ужин. Хотел бы я знать, зачем я на самом деле ей понадобился? Может, она решила посмотреть, как мы обжили ее дом?

– Думаю, она хотела, чтобы ты помог ей выжить того жильца.

– Избавляется от старого любовника?

– Нет, вряд ли. Он предпочитает мальчиков.

– Думаю, от женщины он тоже не откажется.

– Все-таки я не думаю, что их отношения доходили до постели. – Нэнси лежала, прячась под белой простыней от ночной прохлады.

– Кто в это поверит? Я – никогда.

Нэнси откинула простыню и сладко потянулась. Ее почти мальчишеская худоба была не недостатком, а изюминкой. С точки зрения Эмилио, сняв одежду, она превращалась из никого в нечто.

– О чем ты думаешь? – спросила она.

– Любуюсь твоей отсутствующей фигурой, – ответил он. – Достаточно одного взгляда, чтобы захотеть тебя как следует накормить.

– За ужином я поела как следует, – возразила Нэнси. – Может, я выгляжу не очень привлекательно, но мне наплевать.

– Как редко мы влюбляемся в привлекательных! Почти никогда.

– А как ты узнаёшь, что влюбился? – спросила она.

– На дорогах загадочным образом исчезают пробки, и падают цены на жилье.

## ГЛАВА 5

– Обычный бизнесмен сорока с небольшим, слишком тщеславный на мой вкус, – пожала плечами Мэгги. – Сынок – жиголо, дочь – чокнутая националистка, кошмарное создание. Еще там были забитая английская гувернантка и приятель девчонки – омерзительного вида коротышка. Хорош только дом, да и тот мой.

– Но я знакома с Пьетро, и Майклу он нравится, – возразила Мэри.

– Готова признать, что сын – лучший из всей компании, но это ничего не меняет. Истинные буржуа – испугались и пальцем пошевелить, чтобы помочь выставить Хьюберта.

– Я сделаю все, что в моих силах, – с готовностью отозвалась Мэри. Она страстно желала преуспеть в браке. И причин тому было множество. Во-первых, преуспевало дело ее отца. Преуспевала и мать на своей работе, хотя в каком-либо занятии у нее не было нужды. И главное – не так давно ее старшая сестра посвятила себя собственному браку. Мэри успешно вырастили, потакая ей ровно столько, сколько было необходимо. Таким образом, еще не отойдя от наркоза прежней жизни, Мэри относилась к Мэгги не так критично, как могла бы, не будь Мэгги ее свекровью.

– Можешь не сомневаться, Мэгги, – еще раз повторила невестка, – я приложу все мои силы.

– Знаю, я не должна была этого допускать, – вздохнула Мэгги. – Просто в то время я была замужем за Ральфом Редклифом, и мне было так скучно, что я иногда подбирала этих интеллектуалов и художников… Ну Хьюберт, конечно, не простой проходимец, в каком-то смысле он личность. Хотя это я помогла ему стать тем, кем он стал. В Париже он, конечно, лучше известен. Вернее, он был там известен несколько лет назад. Помнишь его «Ce soir, mon frére»[2]? Пьеса изрядно нашумела.

– Да, да! Он был продюсером?

– Нет, он ее написал. Я тогда…

– Пьеса преуспела? – перебила Мэри.

– Да, в Париже. В общем, я за ним присматривала, а он писал эту пьесу. Через пару лет Хьюберт принялся за другую. Я помогала ему деньгами, с рентой и так далее. Кроме того, он великолепно разбирается в старинной мебели и картинах и не раз давал прекрасные советы. Но вкус и знания – это еще не все. Не знаю как, но он поглотил всю мою жизнь. Я оказалась в ловушке, в зависимости от него. А на папочку Майкла совсем нельзя было положиться. Ральфу Редклифу на все было наплевать! Наши отношения с Хьюбертом, разумеется, были исключительно платоническими.

– Что же тогда они тебе давали?

– Вот именно. Именно этим вопросом я в конце концов и задалась. Но кто бы мне поверил в случае скандала? К тому же вложить деньги в недвижимость в Неми – идея Хьюберта. Он нашел для меня два дома и, разумеется, захотел построить один и для себя. О домах я не жалею, они своих денег стоили. Я просто хочу, чтобы Хьюберт убирался прочь, прочь из моей жизни. Выйдя замуж, я рассказала Берто, что Хьюберт до сих пор живет в доме с лучшим видом и лучшей мебелью, а он ответил: «Мэгги, ты просто с ума сошла. Он же простой дармоед. Выстави его, пусть проваливает».

– Ну Хьюберт и наглец! – возмутилась Мэри. – Какое нахальство! Мне говорили, что прошлым летом дом был полон голубых.

– Да, вот я и перестала финансировать Хьюберта. Когда я вышла за Берто, он так и сказал: «Не давай ему денег. Ничего не случится, если ты прекратишь переводы». Я тогда совсем не знала, что делать. Когда попадаешь к кому-нибудь в цепкие лапы, то все перестаешь понимать. А Берто сказал: «Что ты сомневаешься? Чего ты боишься? Сядь и напиши, что больше не переводишь ему деньги». Он даже предложил сам написать. А я ответила: «Но, Берто, он же знает, что мы с тобой не нуждаемся в деньгах, а я даю ему так немного». Тогда…

– Дело-то не в этом, – встряла Мэри.

– Разумеется. Это и Берто сказал. Дело не в этом. Однако теперь Хьюберт уперся, а я не хочу скандала. Ведь вы с Майклом тоже живете здесь, и вам тут нравится. Вот проблема.

– Это очень большая проблема, – согласилась Мэри, готовая во всем поддержать свекровь. – Просто огромная проблема.

– А теперь еще его секретарша-лесбиянка…

– Она лесбиянка?

– Думаю, да. А кто же еще?

– Да-да, наверное, ты права.

– Разве с ним станет жить нормальная женщина?

– Ну может быть, это платоническая дружба, как когда-то у тебя с ним, – поразмыслив, сказала Мэри. – Но наверное, это не так.

– Точно лесбиянка, – повторила Мэгги и, будто это и было самое важное, добавила: – Лесбиянка без гроша в кармане.

Выговорившись, она внезапно вспомнила, что у Хьюберта есть и положительные качества, чем вынудила Мэри, у которой тоже оставалось несколько приятных воспоминаний о соседе, прибегнуть к осторожному двуличию.

– Он заботится о мебели, – сообщила Мэгги. – Великолепно в ней разбирается и знает, как за ней ухаживать. Честно говоря, он сам помогал ее выбрать. А недавно до меня дошел слух, что он до сих пор отправляет стулья времен Людовика XIV в Рим. В мастерскую, чтобы держать их в идеальном состоянии. В чем-то он до сих пор остался мне верен.

– Реставрация антиквариата – это недешево, – согласилась Мэри. – Мой папа однажды…

– Да, знаю. Ведь он не мог остаться совсем без гроша, нет?

– Я попробую выяснить, – пообещала Мэри.

– Мне в общем-то все равно. К тому же раз он смотрит за моей мебелью, все не так уж плохо, да?

– Конечно.

– Когда пришел мой адвокат с извещением о выселении, он не открыл дверь, притворился, что его нет дома.

– Но тебя-то он обязан впустить. Пойди туда и разберись с ним, – предложила Мэри. – Лобовое нападение – всегда лучший способ выяснить отношения.

– Ты так думаешь?

– Наверное. По-моему, если отношения совсем разладились, конфронтация – лучший выход.

– Ничего с отношениями не случилось, – возразила Мэгги. – С моей стороны все осталось по-прежнему. Просто я больше не хочу его содержать. Разве для этого должна быть причина? Не хочу, и все.

– Мне говорили, что он врезал новые замки.

– Кто сказал?

– Пьетро Бернардини. Говорит, что их учительница слышала это от секретарши Хьюберта. Они сменили все замки, так что свой ключ можешь выкинуть.

– Я и не думала вламываться туда без его разрешения, – разъярилась Мэгги. – Кем он меня возомнил? И он вовсе не так плох…

– Конечно, у Хьюберта есть несколько хороших черт. Даже очень хороших.

– Я бы не хотела думать, – успокоилась Мэгги, – что ему не хватает еды. Надеюсь, он не голодает.

– Если бы он голодал, то не смог бы позволить себе секретаршу, – напомнила Мэри.

– Ну, я точно не знаю, – протянула Мэгги, – поэтому и волнуюсь. Еще не перевелись молодые дурочки, которые будут работать на человека бесплатно только потому, что в него верят. Видела я раз его секретаршу. Правда, только мельком, но знаешь… Она может строить на него планы.

– Она же лесбиянка!

– Как знать? Лесбиянки тоже цепляются за мужчин. Ведь секс не главное в жизни. Может, ей нужно прикрытие. Возможно, и ему тоже.

– Но, если ему будет нечего есть, он умрет от голода, – сказала Мэри.

– Мало того, если он не оплатит счета, ему отключат газ, свет и электричество, – добавила Мэгги, постепенно понижая голос, будто такой исход событий был бы для нее полной катастрофой.

– Вот и конец твоим проблемам, – сообразила Мэри. – Ему придется съехать.

– Мэри, ты веришь в дурной глаз? – спросила Мэгги почти шепотом.

– Вообще-то нет, – доверительным тоном шепнула Мэри в ответ. – Наверное, нет, – добавила она и наклонилась к Мэгги ближе.

– Вполне возможно, – едва выдохнула Мэгги, – что у Хьюберта дурной глаз, если такое бывает. Его фамилия – Мэлиндейн – якобы произошла от французского «malline», то есть «дурной», и «Диана» с переставленными «а» и «и» в корне. Он однажды сказал, что его предки нарочно переставили буквы потому, что, если бы пошел слух об их происхождении от языческой богини, христианская церковь уничтожила бы весь род. А они всегда поклонялись Диане. Наверное, это стало семейной традицией.

– Звучит не слишком правдоподобно, – не повышая голоса, ответила Мэри.

– И все же вряд ли у него дурной глаз, да? – вполголоса сказала Мэгги.

– Да, вряд ли. Думаю, он просто бездельник. – Мэри поежилась. Из сада, где они сидели, открывался прекрасный вид на встревоженные порывом ветра кроны деревьев, которые росли ниже, по склону холма. За ветвями виднелась темная вода, недвижная, надежно укрытая крутыми берегами.

– Мне от этого как-то неуютно, – сказала Мэгги и слегка придвинула кресло к невестке. – Ты умеешь хранить тайну?

– Конечно.

– Даже от Майкла?

– Только если это не повлияет на наши отношения.

– Как то, что касается только меня и Хьюберта, может на них повлиять? – прошептала Мэгги.

– Ой, конечно, я сохраню твою тайну, – радостно шепнула Мэри в ответ, словно от этого зависела судьба ее брака.

– Я хочу время от времени снабжать Хьюберта деньгами. Но ему не стоит знать, что они от меня. Мне нужно позаботиться о своем браке – Берто настаивает, чтобы я его вышвырнула. Ну что ж, я буду прилагать к этому усилия.

– Разве ты не должна все рассказывать Берто?

– Он хочет слишком много знать, – сказала Мэгги. – Неудивительно, Берто – старомодный итальянец. В этом часть его очарования.

– Понимаю, – согласилась Мэри.

– И как передать деньги Хьюберту, чтобы он не догадался?

– А сколько?

– Надо подумать… Столько, чтобы ему хватило на жизнь до тех пор, пока я его не выставлю.

– Я не совсем тебя понимаю, – призналась Мэри. – Хотя знаю, что ты имеешь в виду.

– Да, это парадокс, – кивнула Мэгги. – Хьюберту лучше не знать о моих чувствах.

– Верно, а то еще подумает, что ты испугалась. Так, вполголоса, они проговорили до вечера. Когда начало холодать Мэгги сказала:

– Мы многое обсудили, но так ничего и не решили.

– Жаль, что нельзя посоветоваться с Майклом.

– Даже не думай! Майкл только помешает.

– Да, я понимаю. Попробую что-нибудь придумать.

– Ты должна мне помочь.

– Я помогу, не волнуйся.

Они смотрели на заросли, укрывавшие склон холма. Под кронами то и дело мелькали чьи-то лица – это деревенские жители торопились по делам. Одним из них, пробиравшимся по тропинке в густом кустарнике, при ближайшем рассмотрении оказался Лауро. То и дело исчезая в зарослях, он снова возникал все ближе и ближе. Казалось, будто каждый раз природа поглощала его и воссоздавала снова, побольше размером. К северу виднелась крыша дома Хьюберта, а внизу под холмом, там, где берег был не очень крутым, раскинулись ухоженные цветочные луга и темная зелень рощи, под сенью которой, как написал Фрэзер в «Золотой ветви», регулярно «разыгрывалось одно и то же странное и трагическое событие».


Это трагическое событие совершалось неподалеку от дома Хьюберта, в роще у подножия холма. (А пока звезды все так же не благоволили Мэлиндейну. «Однако я в смирении и надеюсь вступить в наследование своей землей», – продолжал заявлять он.)

Трагедией совершавшееся было только в том смысле, в котором оно употреблялось в античном театре: между всеми его участниками существовал негласный сговор. В историческом смысле это была довольно жалкая и грязная история. Жестокий ритуал регулярно происходил в древнейшие времена и зафиксирован еще в мифах. И он продержался чуть ли не до наших дней.

Храм богини Дианы с античных времен был знаменитым местом паломничества. Ее святилище охраняла группа служителей во главе с верховным жрецом. Немало легенд и хроник ссылалось на этот образ, что вызвало любопытство Джеймса Джорджа Фрэзера. Вот что пишет Фрэзер о поклонении Диане и «трагическом событии»:


> «В священной роще росло дерево, и вокруг него весь день до глубокой ночи крадущейся походкой ходила мрачная фигура человека. Он держал в руке обнаженный меч и внимательно оглядывался вокруг, как будто в любой момент ожидал нападения врага. Это был убийца-жрец, а тот, кого он дожидался, должен был рано или поздно тоже убить его и занять его место. Таков был закон святилища. Претендент на место жреца мог добиться его только одним способом – убив предшественника, и удерживал он эту должность до тех пор, пока его не убивал более сильный и ловкий конкурент.

> Должность эта, обладание которой было столь зыбким, приносила с собой царский титул. Но ни одна коронованная особа не была мучима более мрачными мыслями, чем немийский жрец. Из года в год зимой и летом, в хорошую и плохую погоду, нес он свою одинокую вахту и только с риском для жизни урывками погружался в беспокойную дрему. Малейшее ослабление бдительности, проявление телесной немощи и утрата искусства владеть мечом ставили его жизнь под угрозу: седина означала смертный приговор. Начнем с изложения тех немногих фактов и преданий, которые до нас дошли. Согласно одному из таких преданий, культ Дианы Немийской был учрежден Орестом, который, убив Фаоса, царя Херсонеса Таврического, бежал с сестрой в Италию; в связке веток он привез с собой изображение Дианы Таврической. После смерти его останки были перевезены из Ариции в Рим и захоронены на склоне Капитолийского холма перед храмом Сатурна (рядом с храмом Согласия). Знатокам древности знаком кровавый ритуал, который предание связывает с Дианой Таврической. Оно гласит: каждый чужестранец, который высаживается на берег, приносится в жертву на ее алтаре. Впрочем, будучи перенесен на италийскую почву, этот ритуал вылился в более мягкую форму. В немийском святилище произрастало некое дерево, и с него не могла быть сорвана ни единая ветвь. Лишь беглому рабу, если ему это удастся, позволялось сломать одну из ветвей. В случае удачи ему предоставлялось право сразиться в единоборстве со жрецом и при условии победы занять его место и унаследовать титул Царя Леса (Rex Nemorensis). По общему мнению древних, этой роковой веткой была та самая Золотая ветвь, которую Эней по наущению Сибиллы сорвал перед тем, как предпринять опасное путешествие в страну мертвых. Бегство раба символизировало, по преданию, бегство Ореста, а его поединок со жрецом был отголоском человеческих жертвоприношений, когда-то приносившихся Диане Таврической. Закон наследования по праву меча соблюдался вплоть до имперских времен. Среди прочих выходок Калигулы была такая: решив, что жрец Неми оставался на своем посту слишком долго, он нанял для его убийства дюжего головореза. Кроме того, греческий путешественник, посетивший Италию в эпоху Антонинов (I – II вв.), писал, что наследование титула жреца по-прежнему добывается победой в поединке»[3].


Неподвижной и холодной статуе Дианы-охотницы стали поклоняться как богине плодородия. Но как безумному императору Калигуле удалось переспать со статуей? Оргия происходила на корабле, ответил бы на вопрос Хьюберт, значит, это не могла быть просто статуя. Согласно Светонию, Диана сошла на борт корабля Калигулы в облике полной луны. Богиня Диана легко умела изменять срок жизни людей – так она удлинила жизнь своему возлюбленному Ипполиту. Она родила безумно влюбленному императору ребенка, добавив ему несколько лет так, что младенец сразу стал взрослым. И не римского наемника, а собственного сына послал Калигула, чтобы тот стал преемником Царя Леса, жреца Дианы.

Таким образом, Хьюберт вел род от императора Калигулы и богини Дианы. На самом деле это была художественная обработка невнятной болтовни двух его выживших из ума теток. Тетки, восторженные поклонницы сэра Джеймса Фрэзера, позволили ввести себя в заблуждение одному из тех шустрых специалистов по генеалогии, которые процветали в викторианскую эпоху, да и вообще никогда не упускали возможности пожить припеваючи.

Современный Неми конца девятнадцатого века показался Фрэзеру, как позже и Хьюберту Мэлиндейну, застывшей картиной старой Италии, «когда лишь кое-где бродили племена диких охотников и пастухов-кочевников». Христианская церковь боялась культа Дианы. Часть храма, длинная стена, испещренная высокими проемами, превосходно пережила античность. (Теперь проемы называли «гротами дьявола».) Хьюберт, продираясь сквозь кустарник, которым поросли подходы к сохранившимся ритуальным помещениям, однажды набрел на традиционные следы неуважения к святыням. Это были груды мусора, никуда не годной дряни: спинки пластмассовых стульев, старые канистры из-под бензина, вдрызг разбитые грязные ботинки и изношенные коврики – все это нагромождалось в древнеримских нишах, которые с каменным достоинством реяли над этим осквернением. Но даже отсюда храм казался прекрасным: открывался вид на прямоугольное святилище, засыпанное землей и засаженное хризантемами.

Немногие теперь заходили в эту часть храма. Однажды Хьюберт прочитал в журнале, что «храм Дианы все еще потерян для обычного туриста. Никто из местных, – жаловался автор статьи, – похоже, не знает, где он». С другой стороны, с местными так всегда и везде. А хризантемы пользуются в Италии бесспорной популярностью один день в году – в День поминовения усопших. Во все остальные Дни они приносят итальянцам несчастье.

На месте древнего святилища, в углу, незаметно притулилось дряхлое грушевое дерево. Три стены храма, как и в древности, отступали от ствола на несколько дюймов. Как объяснил Хьюберту один из местных жителей, они засадили эту землю цветами после раскопок потому, что «Деньги за работу перестали поступать».

Однажды весной, когда он надзирал за постройкой дома, предназначенного ему судьбой и Мэгги, Хьюберт спустился к храму и разговорился с человеком, подрезавшим дерево на древнем святилище. Мужчине исполнилось сорок два, и он хорошо помнил последние раскопки. Тогда он был еще мальчишкой. Пол в храме был из красного кирпича, очень красивый. А вон там – очаг. Да, согласился Хьюберт, весталки поддерживали вечный огонь. Его собеседник снова взялся подрезать ветви. «Здесь поклонялись Диане, моей прародительнице», – добавил Хьюберт. Видимо, после этого мужчина решил, что Хьюберт плохо знает итальянский.

Потом, уже зимой, стоя один-одинешенек меж голых деревьев и глядя на вспаханный прямоугольник, на место, где годы и годы тому назад поклонялись богине, он заорал, пытаясь перекричать ветер: «Неми – мой! Я – Царь Неми! Мое право даровано богами! Я Хьюберт Мэлиндейн, потомок римского императора и грозной Дианы Немийской!» Был он честен или нет, был ли и в самом деле потомком безумца Калигулы или нет, и вел ли свой род от мифологических божеств (а, чисто статистически, кто не вправе этим похвастаться?) или же не вел, однако эти слова ветер пронес над черной гладью озера.

## ГЛАВА 6

Мэри все еще не привыкла к послеобеденному итальянскому затишью. Ее англосаксонский день начинался в восемь утра и, с двухчасовым перерывом на обед, тянулся до полуночи. То, что Мэгги уснула в три и спала до пяти, она приписала преклонному возрасту. А то, что в это время отдыхали практически все итальянцы, она объясняла леностью, свойственной, как известно, католикам. Мэри не интересовалась, чем в эти часы занимался ее муж в Риме. Задумайся она об этом, то не стала бы сомневаться, что сразу после обеда он возвращается в офис, в гордом одиночестве следуя американскому распорядку дня. На самом деле в Риме у Майкла была любовница, у которой он и проводил традиционные часы сиесты. Итальянские бизнесмены сплошь и рядом отводили часы обеда и послеобеденного отдыха на встречи с любовницами, но знай Мэри, что и ее муж обзавелся этой привычкой, особенно так скоро после свадьбы, то сочла бы свой брак окончательно погибшим.

Мэгги хорошо выспалась. Сначала Мэри с некоторым сомнением, ибо ее терзали сомнения по всем вопросам, угостила свекровь белым вином. Они позавтракали на террасе. Затем Мэгги протянула Мэри большую кожаную шкатулку, плоскую, чуть пошире коробки для обуви. Внутри лежало множество золотых монет разнообразных размеров, времен и стран. Обе склонились над сверкающим богатством.

– Коллекционных редкостей тут нет, – объяснила Мэгги. – Но они, разумеется, стоят больше, чем просто золото. С монетами всегда так. Моя настоящая коллекция стоит немалых денег.

Мэри погладила монеты длинными пальцами. Подняв одну, она разглядела ее и, положив обратно, подняла еще одну, а потом – еще.

– Полсоверена королевы Виктории, соверен короля Эдуарда, южноафриканский соверен… Чья это голова?

– Крюгера.

– А… Они потянут на большую сумму, да?

– Смотря для кого.

Монеты позвякивали в руках Мэри, пока она не услышала, что несут кофе, и не захлопнула крышку. Появился Лауро, который, хотя и смотрел на поднос, наверняка видел черную шкатулку у нее на коленях. Когда он удалился, Мэгги сказала:

– Хьюберт не должен знать, от кого они.

– Я не понимаю, зачем вообще ему их посылать.

– У меня очень большая коллекция, – ответила Мэгги, – и я могу достать таких сколько угодно в любое время.

– Я знаю, но все равно это полное безумие.

– Да, безумие. Зато я смогу выкинуть его из головы.

– Понимаю.

– Чеком я привязала бы Хьюберта к себе еще больше и никогда бы не смогла от него избавиться.

– Конечно. Он бы подумал, что все идет как прежде. А золото постоянно поднимается в цене, это так?

– Чертов наглец, – пробормотала Мэгги. – Ненавижу его.

Позже, в комнате Мэгги, они пересчитали монеты и составили список. Это придумала Мэри. Она писала списки по любому поводу, составляла реестры одежды, расходов и писем, книг, пластинок и мебели. Перед тем как пойти развлечься или пройтись по магазинам, Мэри неизменно брала ручку и садилась за стол. Сначала списки писались от руки, потом перепечатывались в хронологическом или алфавитном порядке, как ей казалось нужнее. Иногда, когда тема была сложной, вроде зимних приемов, она составляла картотеку – где и когда обедала, что на ком было одето, кто еще присутствовал. Сейчас, пока Мэри переписывала названия монет, Мэгги разделась и легла спать. Мэри тихо взяла незаконченный список, шкатулку и перебазировалась в свою комнату. Она чувствовала, что приносит пользу. Несмотря на то что это приходилось держать в тайне от Майкла, помогать Мэгги было все равно что помогать Майклу. Что бы изменилось, если бы вместо Мэгги в соседней комнате спал Майкл?

«К. Викт., – писала она, – 1/2 сов., 1842».

Мэри быстро сообразила, что коллекционных редкостей в шкатулке действительно не было – монеты были ценны в основном с точки зрения их стоимости. Стоимость выходила немалая. В основном деньги были английские, достоинством в полсоверена, ранней и поздней викторианской эпохи, с профилем королевы то помладше, то постарше. Обнаружив среди прочих соверен Георга IV, Мэри догадалась, что он должен стоить больше, и призадумалась, не попал ли он сюда по ошибке. Она отложила соверен, потом, побоявшись, что Мэгги сочтет ее слишком разборчивой или скаредной, вернула монету в шкатулку и записала в список. Больше всего ей хотелось доставить Мэгги удовольствие и показать, как она вникла в положение. В конце концов Мэгги вела себя с Хьюбертом очень тактично. Она даже решила передать эти сокровища так, чтобы Хьюберт не догадался об их происхождении. Когда Мэри сообразила, что просто подойти к дому и передать шкатулку в руки не удастся, то на мгновение ей захотелось именно так и поступить. Ведь иногда она начинала чувствовать себя изгоем в мире утонченности и юмора, в который ввел ее Хьюберт за те несколько месяцев, что они были знакомы. В то же время она не одобряла его места в жизни Мэгги. И у него не было никакого права на это золото. Настроение Мэри резко переменилось, и она с удовольствием вообразила, как красавчика Хьюберта выставляет из дома Мэгги полиция.

Закончив список, Мэри закрыла шкатулку. За окном в оранжерее мелькнул блестящая черная шевелюра. Узнав Лауро, она в ту же секунду поняла, кто отнесет монеты. Благоразумие Лауро не вызывало никаких сомнений, к тому же он когда-то работал на Хьюберта.

Сжав шкатулку, Мэри поспешила в комнату Мэгги. Та спала с открытым ргом, тихо похрапывая. Мэри смутилась, осознав, что, проснувшись, Мэгги поймет, что за ее сном следили. Невестка ретировалась за дверь и решила действовать на свой страх и риск, предвкушая благодарность Мэгги за безупречно выполненный план. Теперь она сможет прекратить беспокоиться о Хьюберте и спокойно выгнать его, зная, что тот не умрет от голода. С этими мыслями Мэри вышла из дома через черный ход и отправилась к Лауро. Его белый пиджак с эполетами висел в кухне на стуле. Мэри направилась вниз по раскаленной солнцем тропинке и, вновь издалека увидев черный затылок, окликнула Лауро.

Он остановился. Когда Мэри спустилась, слуга сидел в тени дерева и поджидал ее.

– Лауро, – сказала она, – у меня важная просьба. Ты должен кое-что сделать.

Она ожидала, что при ее появлении он немедленно встанет, однако Лауро немного повременил. Он улыбался так, будто весь лес принадлежал ему. Мэри внезапно почувствовала себя неловко, чего не бывало прежде в доме, в машине или в поселке, когда они вместе ходили по магазинам.

Пока она говорила, быстро, словно отдавая указания по хозяйству, ее не оставляли странные мысли.

– Только это надо держать в секрете, – говорила Мэри. – Вот эту шкатулку надо передать мистеру Мэлиндейну так, чтобы он не узнал от кого.

– Сделаю, – ответил Лауро.

– Отнеси, пожалуйста, шкатулку в дом мистера Мэлиндейна. Он не должен тебя увидеть. Постарайся оставить ее там, где он точно найдет. Ты ориентируешься в доме?

– Разумеется, я жил там прошлым летом. А что в шкатулке?

Мэри дрожащими руками подняла крышку.

– Старые монеты, – произнесла она. – Я составила список. – Мэри протянула шкатулку с золотом Лауро, на ее лице отразились одновременно простодушие и желание покрасоваться.

Зрелище множества золотых монет в руках очень богатой женщины немедленно воспалило в итальянце плотскую страсть. Он схватил шкатулку и потянул Мэри на небольшую поляну. Там он повалил ее на землю и изнасиловал бы рядом с упавшей шкатулкой, если бы она, оказавшись на земле, не прекратила сопротивляться. Хотя Мэри и ругалась яростным шепотом, в основном она бросала взгляды на зеленые заросли, надеясь, что никто ничего не заметит.

– Ты не расслабилась, поэтому вышло плохо, – сказал Лауро, глядя ей в глаза взглядом сатира. Этот взгляд он подсмотрел в кино еще в детстве и отработал до автоматизма.

Мэри в слезах и едва дыша потянулась поправить одежду.

– Мой муж тебя убьет, – удалось выдохнуть ей.

– Скорее оттрахает, – возразил Лауро.

– И это тоже. Вот подожди, я ему расскажу. Не будь ты слугой, я бы дала тебе пощечину.

Лауро подскочил, по его лицу мелькнула тень беспокойства. Он крепко сжал ее голые руки.

– В следующий раз расслабься, – сказал он голосом режиссера, одновременно играющего главную роль. – Тогда все будет лучше.

Мэри поджала губы и тряхнула волосами, как будто ничего не случилось. Лауро подобрал шкатулку, и они вместе собрата ее попрятавшееся в траве содержимое. Итальянец смеялся так, словно монеты были ставками в какой-то игре. Когда монеты были собраны, Мэри, все еще дрожащая и в слезах, выпрямилась и сказала:

– Отдай мне шкатулку.

– Я ее отнесу, – сказал Лауро и быстрым шагом отправился в нужном направлении.

Мэри побежала следом.

– Ты уверен, что найдешь, где ее оставить? Это все не мое, это золото Мэгги. Хьюберт не должен об этом узнать.

Лауро снова улыбнулся и повернулся к ней, так что его лицо оказалось очень близко.

– Предоставь все мне, Мэри, – сказал он, сунул шкатулку под мышку, словно это исключительно мужское дело, и зашагал прочь с видом владельца содержимого шкатулки.

Мэри побежала к дому, не зная, виновата ли она и что делать дальше. Теперь она уже не была уверена, что Лауро можно доверить монеты. Кроме того, Мэри не представляла, в каких она теперь с ним отношениях, и, самое главное, ей очень хотелось принять душ.


Хьюберт пересчитывал монеты, которые загадочным образом появились в его доме около шести часов вечера.

Паулина отправилась в Рим с завернутым в мешковину вторым стулом времен Людовика XIV и бумажкой, на которой был написан адрес мастерской, где делали копии. Секретарша знала лишь то, что стул осмотрят, при необходимости – отреставрируют и отправят счет загадочной владелице, Мэгги. До сих пор Паулина не встречала Мэгги. Для нее она была лишь именем, незримым призраком, отравлявшим жизнь Хьюберта.

Паулина приехала на место и велела встретившему ее человеку нести стул наверх очень, очень осторожно. Пока она припарковала машину, в мастерской уже оказалось двое служащих: тот, что подносил стул, и еще один, помоложе, в синих джинсах и модной футболке. Стул стоял в центре комнаты, его распаковали: развязали шнур, стягивавший ножки, размотали мешковину и с гордостью разглядывали.

Когда пришла Паулина, ей немедленно вынесли другой стул, близнец того, что она привезла с собой. Очевидно, тот, который Хьюберт послал на реставрацию первым. Теперь стул был в великолепном состоянии. Паулина собиралась везти его обратно. На самом деле перед секретаршей была новая и очень остроумная подделка: от стула Мэгги в нем осталась лишь ножка. В большинстве таких подделок оставалась как минимум одна «конечность» оригинала, что давало перекупщику полную возможность называть его «предметом времен Людовика XIV». Паулину вообще-то не волновало, к какому периоду относился стул. Она просто хотела забрать его и поскорее вернуться. Секретарша попросила реставраторов хорошенько все завернуть, что они и сделали, обложив сиденье ватой и обмотав новой мешковиной. После чего стул отнесли в машину Паулины.

# Примечания

1

Перевод В. Левика.

2

«Этим вечером, брат мой» (фр.).

3

Перевод М.К. Рыклина.