# Мистификация

Клиффорд Ирвинг

Великолепная история об афере – писатель Клиффорд Ирвинг откровенно рассказывает о самой громкой литературной мистификации XX века, «автобиографии» Хорварда Хьюза. Книга, ставшая бестселлером в Великобритании, долгое время была запрещена к изданию в США.

Почему? Ответ находится в захватывающей и увлекательной, как шпионский роман, истории о храбрости предательстве и падении.

Это остроумная и парадоксальная книга о международных интригах, прекрасных женщинах, могущественных корпорациях, мерзавцах из высшего общества и обманчивом блеске американского истеблишмента.

## Предисловие автора

Об афере с автобиографией Хьюза было написано предостаточно, иногда мне даже встречались отдельные проблески истины, почерпнутые из документов и материалов уголовного дела. Большинство же работ – это всего лишь попытки сохранить лицо, или сплетни, замаскированные под факты, или собрание нелепиц, высосанных из пальца. «Но, – задал риторический вопрос один критик в своей рецензии на „Мистификацию“, увесистом собрании газетных вырезок, взятых с потолка цитат и грязных журналистских домыслов, – даже если бы Клиффорд Ирвинг в своей собственной книге рассказал все без утайки, кто бы ему поверил?»

Ответ на этот вопрос прост и неприятен. Моя жена Эдит, Ричард Саскинд и я под присягой подтвердили все факты, касающиеся этого дела, в присутствии федерального суда присяжных и присяжных штата Нью-Йорк. Было проведено полномасштабное расследование, в котором фигурировали принесенные под присягой и ранее неизвестные свидетельства, полностью подтвердившие, что мы говорили правду, только правду и ничего, кроме правды. Роберт Морвилло, глава криминального отдела прокуратуры Южного округа Нью-Йорка, объяснил мне – и я ничего не преувеличиваю, – что, если факты, изложенные в этой книге, будут отличаться от показаний, данных нами под присягой, и от той информации, которая известна прокурору и суду, мы с Ричардом Саскиндом можем быть обвинены в лжесвидетельстве и заключены в тюрьму на срок до пяти лет. Несмотря на кафкианский оттенок, который приобрела окружающая нас действительность за последние несколько месяцев, надеемся, что мы все еще в здравом уме. А нормальный человек не захочет так глупо рисковать и угодить в тюрьму на пять лет.

Таким образом, в этой книге содержится правда, какой бы причудливой она ни казалась и какие бы муки совести и сожаления ни испытывал я, заново переживая те события и зная, куда все это привело мою жену и детей. На титульном листе стоит мое имя, но "Автобиография Ховарда Хьюза" – плод объединенных усилий меня самого и Ричарда Саскинда. Эдит внесла свой вклад воспоминаниями о поездках в Цюрих.

Хотя все газеты называли Дика Саскинда "исследователем биографии Хьюза", его роль и тогда и сейчас этим не исчерпывалась. Он такой же автор этой книги, как и я; многие страницы, относящиеся к нашим общим воспоминаниям, написаны им, но от моего лица и с моей точки зрения. Мы оба участвовали в этой афере и вместе отвечаем за полную или частичную достоверность окончательного раскрытия всей правды.

Эта книга посвящена также и многим нашим друзьям. Мы лгали им во время описываемых событий, но, когда правда выплыла на поверхность, эти люди остались верны нам и предложили свою помощь и поддержку. Они знают, кого я имею в виду, а потому нет необходимости лишний раз называть их имена.

Клиффорд Ирвинг

Ист-Хэмптон, Нью-Йорк,

март 1981 года

## Часть первая

> Искать мотив какого-либо действия можно только после того, как оно было совершено. Следствие порождает не только поиск причины, но и саму причину. Тем не менее я должен предупредить вас, что попытка установить связь между действиями и мотивами, следствиями и причинами – это одна из самых неплодотворных игр, когда-либо придуманных человеком. Вы знаете, почему пнули кота сегодня утром? Или дали нищему су? Или отправились в Иерусалим, а не в Гоморру?

> Жан ле Мальшансе

### Глава 1. Пальма. Начало

«Хуан Марч» подходил к Пальме. Мой организм отчаянно требовал кофе. Декабрьское утро; уже пробило восемь, солнце только показалось над горизонтом, промозглый ветер дул с гор, окаймлявших северный берег Майорки. Дрожа от холода, я поднял воротник пальто и присоединился к толпе у ограды.

Наконец показался Дик Саскинд. Его массивную фигуру трудно было не заметить. Он стоял у здания порта, засунув руки в карманы. Команда спустила трап, и уже через несколько секунд мы, радостно улыбаясь, обменивались приветствиями.

– Пошли выпьем кофе, – сказал Дик. – Джинетт пока отвезет Рафаэля в школу. Потом она сварганит тебе настоящий завтрак.

Мы выпили по чашке горячего кофе с сэндвичем за стойкой портовой забегаловки. По обе стороны от нас сидели грузчики, с громким чавканьем уплетая внушительные бутерброды с sobreasada[1] и запивая их бокалами красного вина.

Вчера я позвонил Дику из Барселоны и объяснил, что десять дней назад умерла мать Эдит, и мы вместе с нашими детьми Недски и Барни ездили в Германию на похороны. Только недавно вернулись с новеньким "мерседесом" (машине всего год) – частью наследства Эдит. Автомобиль богачей – полный абсурд на Ибице, на грязных дорогах которой самым лучшим средством передвижения служит полноприводной джип. Но не отказываться же от машины, так что придется с ней жить. Эдит и дети утренним рейсом улетели на Ибицу, а мы вместе с "мерседесом" купили билеты на паром.

"Хуан Марч" отходил только в одиннадцать. Мы с Диком редко виделись с тех пор, как он переехал на Майорку. За эти четыре года он написал и издал несколько книг по истории, а сейчас заканчивал биографию Ричарда Львиное Сердце для подростков. Но работа неожиданно застопорилась: в формат издательства никак не влезала необузданная гомосексуальность прославленного короля.

– Что мне с этим делать? Ума не приложу! Я не могу писать о содомии напрямую, моего редактора сердечный приступ хватит. – Дика уже торопили со сдачей книжки, поэтому он не на шутку волновался. – Я задолжал всем: бакалейщику, домовладелице, школе Рафаэля – ну, можешь сам продолжить список. А как у тебя дела? Как Эдит? Как датская проблема?

Последний вопрос я проигнорировал.

– Не могу пожаловаться. – Я уже написал две трети моего нового романа и подписал контракт на четыре книги с издательством "Макгро-Хилл". Один аванс сто пятьдесят тысяч долларов. Естественно, прежде чем отправиться на Ибицу, я дам Дику денег. Нормально. Никаких проблем. Мы и раньше помогали друг другу и всегда отдавали долги, хотя иногда и не сразу.

– Ну, это, конечно, не "мерседес", – жизнерадостно сказал Дик, открывая дверь потрепанной серой "симки", – но сюда она меня довозит почти всегда.

Мы поехали по прибрежной дороге к нему домой в пригород Пальмы. С моего последнего визита здесь возвели целую кучу отелей и гостиниц. Я вспомнил, как в 1957 году мы с Диком впервые встретились в придорожном кафе за игрой в шахматы. Тогда тут было всего несколько потрепанных гостиниц, парочка древних такси, пустые, девственно-чистые пляжи, где редко-редко мелькали дамы в купальниках. Я нашарил жесткий край "Ньюсуик" в кармане пальто, вытащил газету и открыл на статье, посвященной Ховарду Хьюзу, – "Дело невидимого миллиардера".

– Видел это? Прочитал на корабле прошлой ночью.

Хьюз только что сбежал из своего феодального поместья в Лас-Вегасе на остров Парадиз, из одного "люкса" на девятом этаже в другой. Его империя в Неваде, казалось, вот-вот рухнет. Дик слегка повернул голову, а потом вновь сосредоточился на дороге.

– Что он там опять вытворяет? – спросил он. – Я читал о нем в "Тайм" на этой неделе. Эдакий символ безумия и заката Америки. Вот поэтому я и не желаю туда возвращаться, даже на спор. В Африке голодают, в Пакистане голодают, да я сам скоро в ящик сыграю от голода, а какой-то старый пердун с двумя миллиардами долларов в кармане улетает отдохнуть на Багамы – и пресса тут же сходит с ума. Что такого сделал этот Ховард Хьюз, кроме того, что показал сиськи Джейн Рассел и построил ту дурацкую летающую лодку?

– Он ничего такого не делал, он просто так живет. Одинокий ковбой большого бизнеса. Практически отшельник. Ты знаешь, что Хьюз никому не давал интервью уже пятнадцать лет? Люди, работающие на него, никогда его не видели.

– Не удивлюсь, если он уже давно мертв, а вся канитель – всего лишь прикрытие для ребят, нагревающих на этом руки. – Дик разразился смехом. – Эх, почему я не родился мормоном?

– Никогда не поздно обратиться, – съязвил я. – Послушай, у меня появилась совершенно потрясающая идея.

– В последний раз ты предлагал проехать на слоне от Индии до Ибицы и заставить Эн-Би-Си сделать об этом фильм. Еще помню блестящие идеи зоопарка Эдит и новейшего способа переработки жестяных банок. Ах да, ты еще предлагал доплыть до Одессы на этом дырявом корыте, которое гордо именуешь яхтой. Чем сейчас блеснешь?

– Слушай, я доверяюсь тебе, поскольку ты – воплощение ясного ума и здорового цинизма. – Дик ухмыльнулся, принимая комплимент. – Если я совсем свихнулся, ты так и скажи. Ладно?

– Ты свихнулся давным-давно, когда снова связался с этой датчанкой. Так что давай выкладывай.

– Этот Хьюз меня просто завораживает. Никто так и не смог написать его нормальную биографию из-за жуткой секретности. К нему никто не может подобраться. Предположим, я приду к издателю, хотя бы в "Макгро-Хилл", и скормлю ему легенду, что встречался с Хьюзом и тот доверил мне создание своей официальной биографии. Биография Ховарда Хьюза, написанная под его собственным руководством, ты представляешь? Я сделаю книгу на основе записанных на кассету интервью с Хьюзом, как делал свою предыдущую работу "Подделка!" на основе записей бесед с Элмером де Гори, создателем фальшивых произведений искусства. Правда, в этот раз обойдусь без респондента, а все интервью выдумаю. Мистификация, роскошная литературная авантюра, в которой издатель и автор будут заодно.

Дик перевел на меня взгляд:

– И думаешь, "Макгро-Хилл" поддержит тебя в этом начинании?

– Стоит попытаться. Они вечно ищут бестселлеры. Хьюз не сможет выйти на публику, чтобы заявить официальное опровержение, или ему будет просто наплевать. Только надо заставить издательство помочь мне, ведь потребуется огромное количество исследований. Это должна быть вполне обоснованная биография, с огромным количеством цитат из самого Хьюза. Могу поспорить, что они заплатят нам за книгу миллион. И деньги нам понадобятся: придется объездить всю страну, раскопать все места, где Хьюз жил, опросить кучу людей, с которыми он разговаривал, понимаешь...

– Минуточку. Нам?

– Я не исследователь. Да и слишком много тут работы для одного.

– Знаешь, – сказал Дик, – я лучше поеду с тобой на слоне. "Макгро" – большие шишки, и к тому же самое консервативное издательство в Нью-Йорке. Эти ребята ни за что не клюнут на твою бредовую идею. Вбухать миллион баксов в фальшивку? Да только заикнись им об этом, парень, и через три секунды вылетишь из парадного входа, отбив копчик об асфальт. Не надо приплетать к этому делу меня.

Дик лихо затормозил в конце короткой, грязной дороги, носившей звучное имя улица Гамунди. Пудель, крутившийся у железных ворот, звонко залаял, приветствуя нас, и побежал по булыжной дорожке к дому.

– Ты спятил, – подвел итог мой друг, – но не переживай. Умственный онанизм – наше профессиональное заболевание. Все писатели им страдают. Так что заканчивай свой роман, а я разберусь с Ричардом Львиное Сердце, изображу им исследование по королевской педерастии в Средние века.

Жена Дика, француженка с темно-рыжими волосами до плеч, поприветствовала меня, расцеловав в обе щеки. Бекон и оладьи уже благоухали на плите. Мы с Диком прошли через весь дом в его кабинет. Я снова заикнулся насчет Хьюза, но приятель грубо меня оборвал. Его интересовал рынок жилья на Ибице. Они с Джинетт скучали по своим старым друзьям, и вообще жизнь на Майорке была тоскливой, а самое главное – дорогой.

– Поищи для нас что-нибудь, – попросил Дик. – Большое, но дешевое. И позвони. Все-таки нам поставили телефоны, так что можем почаще разговаривать. Я так одинок. Мне все надоело. Чувствую себя стариком.

– Я тоже. Забавное ощущение.

– Первые тридцать лет – это текст, – заметил Дик, цитируя Шопенгауэра. – Остальное – комментарий.

– Но я еще не готов прекратить сочинять текст. – В самом мрачном настроении я пообещал сделать все от меня зависящее и подыскать дом для Дика.

После завтрака мы залезли в "симку" и поехали к пристани. Возник вопрос денег, и мне пришлось расстаться со ста пятьюдесятью тысячами песет, что-то около полутора сотен долларов, чтобы Саскинды могли купить себе еды в первый месяц нового года.

– Отдашь, когда сможешь, – сказал я. – Мне все равно.

Мы все еще спускались по холму на прибрежную дорогу, когда меня осенила идея:

– Послушай, эта затея с Хьюзом...

– Вали в Одессу, – немедленно отреагировал Дик.

– Да погоди ты. Выслушай меня. Ты прав. Ни один издатель не подпишется на такое предприятие, зная, что это мистификация. Но предположим, что никто не будет об этом знать? Предположим, я расскажу "Макгро-Хилл", что встречался с Хьюзом. Предположим, я сумею их в этом убедить. Не спрашивай как, просто допустим такое развитие событий. Положим, я выдумаю несуществующий личный контакт между мной и Хьюзом, в который не могут вмешаться издатели. Подумай, какую книгу мы можем создать, какой характер выдумать на основе известных фактов и нашей собственной фантазии! Я подделаю интервью, проведу исследование и напишу книгу. Только издательство ничего не будет об этом знать.

Дик внимательно меня слушал, замедлив скорость, пока мы приближались к перекрестку.

– Слушай, – тихо сказал он, – это шикарная идея. Совсем неплохо...

– Издательство вложит деньги в наше расследование в качестве аванса, а позже, возможно, когда книга уже будет написана, я скажу им, что это мистификация. Или не скажу. Кто знает? В любом случае, остаток денег я трогать не буду. Так и так мы напишем книгу, и все будет очень мило. Я закончу свой роман в апреле или мае... Начну сразу после этого.

– Боже мой, – пробормотал Дик. Размышляя вслух, я достучался до него. Он ударил по рычагу переключения передач так сильно, что тот треснул у основания и отвалился. – Это может сработать...

Машину занесло, и мы врезались в кактус. Дик мечтательно уставился на ручку от коробки передач, зажатую в его толстых пальцах.

– Какая потрясающая идея! Ты знаешь, это может сработать! Мы сможем сделать это...

– Мы?

– Ты же просил меня о помощи! – Он выглядел возмущенным. – Не так ли?

– Довези меня до треклятого парома. Меня ждут жена и дети. Обдумай вопрос, пораскинь мозгами, а через пару дней я тебе позвоню. И не надо таких буйных восторгов, а то в следующий раз оторвешь рулевое колесо.

Дик зажал обломок рычага между большим и указательным пальцами и перешел на вторую передачу. Мы с пыхтением двигались по прибрежной дороге, сосредоточившись на дорожных знаках и машинах, а минуты медленно утекали вдаль. Marineros[2] уже отвязывали трап, когда мы подъехали к пристани. Я выскочил из машины, на ходу роясь в карманах в поисках билета. Дик схватил меня за рукав:

– Послушай, а если Хьюз...

– Я тебе позвоню, – пообещал я. – Веди машину аккуратнее. И без излишней экзальтации по этому поводу. Дикая идея, умственный онанизм – твои слова. Во всей задумке куча нестыковок. Подумай об этом на досуге. Я тебе перезвоню, – повторил я и, спотыкаясь, поднялся по раскачивающемуся трапу.

### Глава 2. Жена и любовница

Старые кварталы Ибицы эффектно парили над темно-синим Средиземным морем – пирамида белых кубиков, увенчанная башней собора. Гавань сверкала под яркими лучами зимнего солнца. Я оглядел причал в поисках Эдит, которая обещала вместе с детьми встретить меня. Никаких признаков. Час спустя marineros наконец выгрузили на причал «мерседес», а моя семья так и не появилась. Я поехал домой по дороге Сан-Хосе в деревню, чувствуя легкое беспокойство. Если Эдит обещала что-то сделать, то всегда делала.

Finca[3] находилась в четырех милях от города – отреставрированный пятнадцатикомнатный крестьянский дом, увешанный гирляндами бугенвиллей. Обезьянка Юджин, которую я выиграл в покер в 1966 году и подарил Эдит на день рождения, всегда первой слышала урчание мотора автомобиля, когда я подъезжал к дому по грязной, разбитой дороге. Выпрыгнув из машины с чемоданом в каждой руке и соломенной корзиной местного производства на плече, я услышал, как она пронзительно визжит.

Входная дверь была открыта. Шум привлек Недски, он выбежал на улицу – светлые волосы растрепал ветер – и завопил:

– Папа! Папа!

Уронив чемодан, я обнял его одной рукой. Барни, скорее всего, был у задней двери, дразнил цыплят Антония, нашего соседа-крестьянина, который ухаживал за садом и держал себя подобно своему прославленному тезке.

– Где мама? – спросил я.

Из недр дома, забитого антикварной французской мебелью, книгами и картинами, появилась Эдит. На ней были джинсы и старая вельветовая рубашка, распущенные медовые волосы спадали на плечи. Напряженное лицо – без тени улыбки.

– Какого черта? – Я плюхнулся в забитое всяким хламом кресло, усадив Недски на колени. – Я ждал тебя на пристани. Перепугался до смерти. Думал, самолет разбился или вы попали в автокатастрофу, да бог знает что. Вижу, не рады дома моряку. И чем же я заслужил такую радушную встречу?

– Этим, – ответила Эдит и швырнула мне на колени конверт.

Только теперь я понял, что она плачет. Гнев сразу куда-то испарился, мне хотелось обнять ее. Но я понял, что было в конверте, еще до того, как увидел его.

– Сегодня утром я пошла в банк, – сказала Эдит. – Думала порадовать тебя, забрать почту.

– А кто разрешал тебе открывать ее?

– Я и так поняла. Я не знаю почерка, но достаточно было один раз взглянуть конверт, как я почуяла. Я знаю, письмо от нее.

– Взглянуть на конверт, – поправил я. – "Взглянуть конверт" – неправильно.

Эдит родилась в Германии, а училась в Швейцарии, поэтому ее английский был непредсказуем, но мне это казалось очаровательным. Но сегодня для уроков явно был не самый подходящий момент.

На конверте стоял штемпель Лондона, обратного адреса не было, неразборчивая записка не подписана.

Дорогой!

Мне сообщили, что в прошлом месяце ты был в Лондоне. Ты – просто ублюдок. Мы решили не встречаться, но ты хотя бы мог мне позвонить. Я приеду на Ибицу в январе. Как думаешь, можно мне приехать к тебе в студию повидаться? Хотя бы на несколько минут.

– Эта сука, – рвала и метала Эдит. – Шлюха с улыбкой мадонны. Она же клялась мне, прошлым летом клялась, что не знает, любит она тебя или нет. Ты, ты врал мне, нес тут всякую чушь о платонических чувствах. А она всего лишь пытается украсть моего мужа! Увижу на улице здесь, на острове, – торжественно поклялась Эдит, ее глаза застилали слезы, – порежу бритвой лицо. А если она придет к тебе в студию, то просто убью.

Я спокойно выпроводил Недски из комнаты, велев ему найти Барни, Антония и Рафаэлу, домработницу. Затем повернулся к Эдит, которая сидела на красном кожаном диване, уткнувшись лицом в ладони.

– Дорогая, послушай меня. Я не видел ее в Лондоне. Даже не звонил. Ведь тебя это интересует, так?

Подняв голову, Эдит презрительно бросила:

– Ты не смог бы. Ты был со мной. В другой ситуации обязательно позвонил бы.

– Никогда, – солгал я. – Все кончено. Мы же так решили. Она тоже. Я не видел ее с прошлого лета, и ты знаешь, что это правда. Да и не требует она ничего в этом письме. Господи боже, ты прочитай его! Все, о чем она спрашивает, – это можно ли заглянуть ко мне в студию на минутку, повидаться. Что тут ужасного?

Примерно час дискуссия топталась на месте. Мы перетряхивали былое, оплакивали настоящее, воображали холодное, бесприютное или, напротив, залитое кровью страстей и ревности будущее. Она – оскорбленная женщина, боящаяся соперницы. Я – мужчина, знающий всю правду, но не осмеливающийся ее сказать. Ее мир – волшебная сказка, где принц и принцесса живут долго и счастливо в испанском замке, не страшась никаких драконов. Наконец ярость Эдит достигла воистину вулканического жара, когда я произнес:

– Это абсолютно невинное письмо, и если ты попробуешь прочитать его без предубеждения, без такой животной ненависти, то увидишь это.

– Ты хочешь сказать, что она называет тебя "дорогой", и это вполне невинно? Ты что – за дуру меня принимаешь? За одну из тех безмозглых шлюх, с которыми спишь, потому что так устал от своей жены, дома, детей, работы, жизни, в конце концов?

Я поморщился про себя. Слова жены задели меня за живое, не сильно, слава богу, но она подошла достаточно близко, чтобы заставить меня занервничать и попытаться сменить тему.

На большом кофейном столике стояла ваза с красными и пурпурными геранями, срезанными в саду специально к моему возвращению. Эдит вскочила на ноги, обеими руками схватила вазу и швырнула ее об пол прямо мне под ноги. Я отпрыгнул в сторону, но было слишком поздно. Стекло разлетелось во все стороны, вода промочила брюки и рубашку, а несколько гераней, повинуясь странному закону физики, который поражает меня до сих пор, опустились мне на голову. Вода стекала по щекам, на мокрых волосах повис пурпурно-красный венок, а я стоял столбом, не в состоянии даже ответить членораздельно. Спохватившись, я принялся проверять, нет ли крови или вонзившихся в тело осколков стекла, но вокруг были только цветы.

– Ты идиот! – воскликнула Эдит, стараясь сохранить серьезное выражение лица.

Ничего не оставалось делать, кроме как рассмеяться, расцеловаться и помириться, как это происходило уже множество раз.

Я перенес вещи из машины в дом, а позже, после сиесты, поехал в студию – мое убежище от окружающего мира, в пяти милях от дома, позади римских стен старого города Ибицы, находившееся на возвышающейся над морем скале. Попасть туда можно было только по узкой, извивающейся, грязной дороге. У нас с Эдит уже давно существовал уговор, по которому она приходила ко мне в студию, только спросив разрешения. Лучи солнца лились сквозь стеклянные двери, и не было никакой нужды включать газовый обогреватель. Я сел за стол, отодвинул страницы недописанного романа и задумчиво уставился на море.

* * *

Если за последние семь лет моя жизнь и представляла собой какой-то узор, то он был сплетен преимущественно из четырех нитей: Ибица, работа, Эдит Соммер и Нина ван Палландт.

Ибица – дом. Я впервые приехал сюда в 1953 году, решив поработать в дешевом, древнем, экзотическом и прекрасном месте. Именно такой представлялась Европа молодому американцу, мечтавшему стать писателем. La isla blanca. Так его называли испанцы. Белый остров. Я не смог расстаться с этим местом. К 1970 году написал здесь четыре романа и книгу об Элмере де Гори, фальсификаторе произведений искусства, моем соседе. То место, где писателю хорошо работается, он обычно называет своим домом. Здесь у меня были хорошие друзья, дом, парусная шлюпка, легкая жизнь. Более того, мне казалось, что Ибица – то место, где со мной случилось все самое важное в жизни. С Клэр, моей второй женой, погибшей в автомобильной катастрофе в Калифорнии на восьмом месяце беременности, нас познакомили именно здесь. Позже, в 1960 году, я шатался по порту и увидел девушку нежнейшей красоты, ее красные волосы сверкали на солнце, как теплая кровь. Ее звали Фэй. Мы путешествовали по миру, поженились, у нас родился сын, мы развелись – не самый лучший способ описать пять лет собственной жизни, но в этой книге нет места историям.

Тут же, на Ибице, незадолго до развода, весной 1964 года я встретил Нину ван Палландт.

Мы с Фэй жили раздельно: она – в деревне Святой Эулалии, я – в маленькой квартире Старого города. Нина, урожденная датчанка, была замужем за Фредериком ван Палландтом, бородатым симпатичным голландским бароном, воображавшим себя интеллектуалом и настоящим гуру суфийских мистерий. Я познакомился с ним за несколько месяцев до этого, и после пятнадцати минут разговора у меня сложилось странное впечатление deja entendu[4]; его речи напомнили мне о философских дискуссиях, в которых мы участвовали на втором курсе университета в Корнелле. Они с Ниной зарабатывали на жизнь, исполняя фольклорные песни, и имели преданных поклонников среди папаш и мамаш из английской глубинки. На публике они изображали прямо-таки золотую пару: красивую, талантливую, титулованную, влюбленную, с двумя прекрасными златокудрыми детьми. В приватной обстановке картина была прямо противоположной. «Вы с детьми, – как-то заявил он ей, – камни на моей шее, из-за которых я не могу стать тем, кем хочу». Хотя они, как могли, поддерживали видимость. Все ради карьеры.

Притворство исчезло, когда мы с Ниной начали встречаться. Фредерик купил яхту и решил перегнать ее из Англии на Ибицу, где у четы ван Палландт был летний домик. Нина, я и еще двое наших знакомых участвовали в археологической экспедиции по розыску финикийских древностей на северном побережье острова. Мы взбирались на гору под жаркими лучами весеннего солнца, а затем часами копались и орудовали лопатами в прохладе пещеры. Наши старания были вознаграждены парой черепков и потрескавшейся головой богини Танит, и если она наложила проклятие на тех, кто осмелится покуситься на ее святилище, то мы точно пали его жертвами. Какие слова прозвучали между нами в тот день, сейчас уже и не вспомнить. Когда настигает любовь, с тобой говорят другие голоса, а земные обеты мало что значат.

Мы были вместе три недели, и тут Фредерик неожиданно вернулся на Ибицу. Его обуял приступ тяжелейшей морской болезни во время перехода через Ла-Манш, в результате чего новоиспеченный моряк быстро сошел на берег во Франции, а яхту оставил на попечении команды на весь оставшийся путь до Испании.

– Я не могу ему лгать, – призналась Нина.

– И не надо, – ответил я. – Признайся во всем. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была со мной.

На следующий день она пришла вся в слезах и рассказала, что Фредерик умолял ее остаться, не забирать детей, обливался слезами.

– Он хочет начать все заново. Принять меня такой, какая есть. Ему никогда не приходила в голову мысль, что он может потерять меня. Теперь Фредерик клянется, что все будет по-другому.

– А чего хочешь ты, Нина?

– Не знаю...

Неделю спустя она все еще была в сомнениях, разрываясь между мужем, детьми, карьерой, чувством вины – и человеком, которого знала не больше месяца.

– Я люблю тебя, милый, но не могу все бросить вот так запросто. Не могу так с ним поступить.

– Тогда оставайся с семьей.

– Нет. Я хочу остаться с тобой, – ответила она и добавила, всхлипывая: – Я и тебя не могу отпустить.

Вот так Нина мучилась, и тянулось это день за днем. Она похудела, ослабела и каждый раз, приходя ко мне, будто демонстрировала еще один еле затянувшийся шрам на своей душе. Ее огромные голубые глаза, всегда лучившиеся каким-то затаенным удовольствием, теперь постоянно были полны слез. На лице проступили морщины; у нее появилась привычка качаться взад-вперед на стуле, одновременно ожесточенно теребя свои золотые локоны пальцами, на которых отчетливо стали проступать вены. Я был свидетелем ее агонии и слышал, как она постоянно повторяет слова Фредерика: "Не отнимай у меня моих детей".

Мой собственный брак с Фэй закончился шестью месяцами ранее, и я потерял двухлетнего сына. Наряду с состраданием меня терзали собственные грехи и страхи.

– Ты не можешь решить, – сказал я.

– Нет. Разве ты не видишь? Клиффорд, скажи, что мне делать?

Мы сидели на камнях мыса Старого города, у самого моря.

– Возвращайся к нему, – ответил я. – Ты должна. То, что происходит сейчас, убивает нас обоих. Дай шанс. Он любит тебя. Сейчас ты влюблена в меня, но, возможно, это пройдет. Называй наши чувства курортным романом, заканчивающимся вместе с летом.

Она мрачно посмотрела на меня:

– Ты сам-то в это веришь?

– Нет, – сказал я, немного помедлив. – Вообще не верю. Но ты вернешься к нему и притворишься, что это правда. Тебе надо сохранить рассудок. И мне тоже.

Я попрощался с ней и оставил там, на камнях, рядом с морем. По ее щекам лились неудержимые слезы, а сама она съежилась, содрогаясь от рыданий.

* * *

Воспоминания о Нине омрачали наши с Эдит отношения с самого начала, как только мы встретились. Это случилось летом. Мой четвертый роман «38-й этаж» стремительно двигался к финалу. Я тогда жил в квартире в Старом городе, а у Эдит была маленькая finca в деревне. Эдит, швейцарка, художница, красивая и полная энергии двадцативосьмилетняя женщина, ценила свою независимость превыше всего. Когда я встретил ее в июле, у нее уже были две девочки от первого брака с немецким промышленником из Рура. В декабре они развелись. Мы позволили любви прийти к нам постепенно, не давя друг на друга и не давая никаких обещаний, а в январе уже жили вместе. Finca на дороге Сан-Хосе стала нашим домом.

Но тень Нины никуда не исчезла. У меня появились деньги, и впервые в жизни мы с Эдит отправились в путешествие по Испании, оттуда в Марокко, а затем в Вест-Индию. Она была самой надежной женщиной, которая когда-либо мне встречалась, и не просила взамен ничего, но тень прежней любви неотступно следовала за мной. От наших общих друзей я знал, что брак Нины и Фредерика треснул по швам через год после нашего расставания; единственной вещью, которая еще соединяла их, была ее карьера. И вот летом 1966 года она явилась ко мне в студию на Лос-Молинос, и наш роман закрутился вновь. Для обоих страсть стала наваждением, таящимся под обыденностью повседневного течения жизни и вспыхивающим от одного взгляда из дальнего угла комнаты, звука имени, неожиданного воспоминания. Назовите это любовью, назовите это безумием – там было все. Единственным отличием от прошлого стало присутствие в моей жизни Эдит. Я хотел остаться с ней и не мог отказаться от гармонии и тепла, которые крепли с каждым днем. Назовите это любовью, назовите это жадностью – там было все. Человек, способный дать определение своей любви, доказывает тем самым ее искусственность.

В январе 1967 года я на месяц улетел в Нью-Йорк, а Нина присоединилась ко мне, прервав отдых на Антигуа. Мы были вместе две недели, и слух об этом дошел до Ибицы. Когда я вернулся месяц спустя в поместье на дороге Сан-Хосе, Эдит нашла кого-то другого и уже собрала мои вещи. "Уходи", – попросила она.

Ее боль и моя вина были слишком велики, чтобы справиться с ними. Я переехал в свою студию на Лос-Молинос. Нина жила в Лондоне, все еще с Фредериком, все еще несчастная, хлопотливо обставляя новую квартиру в Челси. Мы писали друг другу, но она была слишком занята, чтобы прилететь, и инстинктивно я чувствовал, что будет ошибкой ехать к ней. Мы все плыли по течению, и каким-то образом я понимал, что метаться от одной женщины к другой будет очень глупо. Нина, будучи в таком же смятении, тоже это знала.

Эдит на месяц уехала с острова, а когда она вернулась, я встретил ее в аэропорту и сказал:

– Я люблю тебя. Если ты чувствуешь то же самое, то прости меня и давай попробуем начать все заново.

Раны, которые мы нанесли друг другу, затягивались медленно. Эдит страдала в неуверенности, а я был в смятении. Весь май мы слушали радио и читали газеты, и в конце месяца арабские угрозы Израилю достигли своего пика. Я поговорил с несколькими еврейскими друзьями на острове. Мы решили пойти на войну добровольцами. Мы могли водить автобус в Тель-Авиве, быть на подхвате. Со стороны все выглядело наивно и идеалистично, но чувства наши были подлинными; правда, инерция восторжествовала и мы не сделали ничего. 2 июня 1967 года на ночном пароме я уехал с Ибицы в Аликанте, направляясь на Гибралтар, где мне нужно было поменять номерные знаки на своем старом "пежо-универсале". На следующий день в газетах Гренады сообщили, что израильские танки вторглись в Синайскую пустыню. В испанской прессе писали только о египетских победах. Я позвонил в парижское посольство Израиля, и там мне сказали, что в ближайшее время рейсов на Тель-Авив не предвидится. Я вернулся на Гибралтар, а затем доехал до Малаги, прежде чем решился. Полетел в Париж и там принялся ждать. Через два дня после того, как война была официально прекращена, полеты возобновились. Я купил билет на единственное оставшееся место рейса "Эйр Франс" и протелеграфировал Эдит: "ЛЕЧУ В ИЗРАИЛЬ СВЯЖИСЬ СО МНОЙ ТЧК ОТЕЛЬ ЦАРЬ ДАВИД ИЕРУСАЛИМ ВЕРЬ МНЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ КЛИФФ".

В Иерусалиме мне удалось достать удостоверение журналиста. Когда я садился в самолет, то не понимал, почему лечу в Израиль, если только не принимать во внимание примитивный приступ солидарности и неистовое желание просто оказаться там. Но как только я взобрался на Голанские высоты и поговорил там с солдатами, я понял, что есть только одна вещь, которую мне надо сделать: написать книгу. Возвращаясь из Иерихона в отель "Царь Давид", я решил проверить почту. Портье передал мне телеграмму. Я прочитал: "ЛЕЧУ В ИЗРАИЛЬ РЕЙС ИЗ ИТАЛИИ ПРИЛЕТАЮ ЧЕТВЕРГ ВЕРЬ МНЕ ТОЖЕ ТЕБЯ ЛЮБЛЮ ЭДИТ".

* * *

Ее приезд в Израиль был актом мужества. Надо знать Эдит, чтобы понять это. Урожденная католичка, младшая дочь швейцарского часовщика, она родилась в Германии незадолго до Второй мировой войны в южноальпийском городке. Пережила бомбардировки, видела, как нацисты вели на расстрел ее родителей и как в последний момент их спас местный чиновник. Война для Эдит осталась в памяти кошмаром. Если она читала книгу, в которой описываюсь подлинная трагедия, то часто плакала, а если видела кино с кровавыми сценами и пытками, то выходила из кинотеатра, дрожа от ужаса. Война на Ближнем Востоке закончилась, но оставила после себя картины разрушения и запах трагедии. Эдит прилетела туда, потому что там был я. Отнеслась к моему решению с божественной простотой. Я – ее мужчина, и ей следует пойти за мной.

Мы вместе ездили к Мертвому морю, в Газу, на Сирийские высоты, проехали весь Синай в сопровождении Ирвина Шоу, Марты Гелльхорн и Жюля Дассена. Мы путешествовали на джипе с близоруким капитаном израильской разведки, вооруженным старой винтовкой. Пустыня кишела солдатами разбитой египетской армии, отставшими от своих частей. Я сидел за рулем, пока Эдит, скорчившись на вещах и припасах, деловито штопала два флага. Один белый с красным крестом, другой красный с белым крестом.

– Какого черта ты там делаешь? – наконец спросил я.

Закончив рукодельничать, она с гордостью показала дело рук своих:

– Один флаг Красного Креста, другой – Швейцарии. Если мы встретим египтян, то я буду махать обоими. Солдаты, бедняжки, узнают флаг Красного Креста. Офицеры признают швейцарский флаг, потому у них у всех там счета в банках.

В Израиле с нами произошли две вещи. Мы снова влюбились друг в друга, решили пожениться и родить ребенка. Я купил тонкое обручальное кольцо у местного ювелира и надел его Эдит на палец. А потом, в холле отеля, я интервьюировал израильского Пилота, и у меня в диктофоне кончилась пленка. Пришлось попросить Эдит подняться в номер и достать из чемодана новую. Там лежало последнее письмо от Нины, на которое я до сих пор не ответил.

– Ты должен сделать одну вещь, – сказала Эдит, а в ее янтарно-зеленых глазах сверкал холодный, но пугающий огонь. – Ты должен написать ей. Сказать, что все кончено и что ты больше не хочешь ее видеть.

Я попался. Путей отступления не было. Мосты сожжены. И тут я понял, что не хочу такой определенности.

– Это ультиматум?

– Я хочу, чтобы ты сделал это, – ответила Эдит непререкаемым тоном. – А затем я сама отнесу Письмо на почту. Ты должен.

Я сел за стол, написал письмо, запечатал его, она отнесла его вниз и бросила конверт в почтовый ящик.

* * *

По всем стандартам после 1967 года дела у меня пошли в гору. Правда, началось все с катастрофы, когда в декабре, через два дня после нашей женитьбы, пожар в нью-йоркской квартире моего отца уничтожил рукопись книги о Шестидневной войне и практически законченный черновик моего девятисотстраничного романа. Но потом я написал "Подделку!) которая неплохо продавалась, хотя и не совсем оправдала возлагаемые на нее надежды. Как и большинство писателей, я во всем обвинял издательство, которое недостаточно хорошо продвигало мой шедевр. Летом того же года у моей матери случился удар, и пришлось срочно определять ее, парализованную, в частную клинику на Манхэттене.

Но в глубине души я чувствовал спокойствие. В апреле 1968 года Эдит родила мне сына. Мы назвали его Джоном-Эдмондом, а для краткости придумали прозвище – Недски. Спустя полтора года появился на свет Барни. Я написал сценарий и засел за новый роман. Как мне казалось, с Эдит мы проведем вместе всю жизнь, не зная бед и опасностей; я выйду из тенистого заката своей юности к тому, что мне представлялось спокойной зрелостью, ведь я любил свою жену, детей, дом. Беспокойство, преследовавшее меня столько лет, наконец отступило. Я нашел ответ. Помимо любимой жены, ждавшей от меня столь многого, у меня была любовница, тоже любимая, и она не ждала от меня ничего. У меня была Нина.

Письмо из Тель-Авива разлучило нас, по крайней мере, на год, пока мы не встретились на Ибице зимой 1968 года. Притяжение между нами никуда не исчезло, и мы решили, что такова судьба. Не обещали и не надеялись, но дарили друг другу поддержку и радость. И себе, и Нине я постоянно твердил: "Эдит ничего не должна знать. Эдит не должно быть больно".

Нина эхом повторяла мои слова и добавляла: "Она слишком любит тебя, и я знаю, что ты тоже любишь ее. Будет глупостью оставить ее, а нам хорошо так, как есть. Я не знаю, куда иду. И я не знаю, что со мной случится".

Они с Фредериком решили пожить отдельно. У него была своя собственная квартира в Лондоне. Он усыновил ребенка от другой женщины. Это подавило в Нине все сомнения по поводу своей независимости. Мы виделись урывками с 1968 года, стараясь не разрушить мой семейный уклад. По необходимости я убеждал себя, что Эдит ничего не знает и не подозревает. В июле, вернувшись с похорон отца в Нью-Йорке, я провел с Ниной три дня в ее лондонской квартире.

Единственный настоящий кризис тех лет произошел две недели спустя на Ибице. Перемирие длилось долго; остров маленький, и у нас было слишком много общих знакомых, чтобы не встречаться время от времени на вечеринках или на пляже Салинас. Нина пригласила нас с Эдит на обед в честь своего дня рождения вместе с дюжиной других гостей. Весь вечер мы старательно избегали контактов, не танцевали, не касались друг друга. Только раз, сидя на просторной открытой кухне Нины, по разные стороны обеденного стола, озаренного бледным светом свечей, мы посмотрели друг на друга. Взгляд был не долгим, но и не коротким. Не было произнесено ни единого слова. Но та молния, которая пронеслась между нами над сосновым столом, оказалась столь красноречивой, что ни один из нас не знал, как ее скрыть.

Ведя машину по дороге домой, Эдит сказала:

– Теперь я знаю. Думаю, я всегда знала. Ты посмотрел на нее так, как никогда не смотрел на меня с момента нашей первой встречи. – Голос ее был усталым, практически безразличным. – Ты все еще любишь ее. Одного прошу – не надо отрицать этого.

А дома, в гостиной, после того как мы проговорили до четырех часов утра, я уже не старался ничего отрицать. Старался докопаться до истины, но все, чего я достиг, так это смятения и слез Эдит.

– Ты хочешь уйти к ней? – рыдала моя жена.

– Нет.

– Тогда почему ты не бросишь ее? Почему не прекратишь встречаться с ней?

– Не могу, – ответил я и почувствовал, как душат меня эти слова.

Два дня спустя, жарким июльским днем, Эдит села в машину и поехала по дороге Святой Эулалии наверх, в горы, к дому Нины. В первый раз за три года они говорили наедине. Моя жена хотела знать, что же Нине нужно от меня.

– Ты любишь Клиффа? – спросила она, и Нина ответила:

– Я не знаю...

– Я не могу жить вот так, с мужчиной, принадлежащим кому-то еще, это убивает его и убивает меня. Если он тебе нужен, – жестко отчеканила Эдит, – забирай. Я собираю его вещи, и он уезжает.

– Не знаю, хочу ли я этого, – произнесла Нина. – Не хочу разрушать ваш брак. У вас дети. Он любит их, он любит тебя. Я не могу сделать этого.

– Тогда оставь его, – взмолилась моя жена. – Не преследуй его больше. Ты можешь спасти хотя бы мою жизнь? Ты можешь согласиться на это?

– Да, – ответила Нина после продолжительного молчания. – Больше я с ним не увижусь.

Эдит вернулась в дом на дороге Сан-Хосе. Она унизилась перед соперницей, но победила.

– А ты? – спросила она меня. – Ты согласен?

– Да, – ответил я. Разве у меня был выбор?

Вот так обстояли дела на декабрь 1970 года, пять месяцев спустя после наших клятв, в тот день, когда Эдит нашла среди моей почты в банке письмо Нины и когда, возвращаясь на Ибицу через Пальму, я сказал Дику Саскинду:

– У меня есть сумасшедшая идея...

### Глава 3. Столпотворение на Ибице

Мир быстро вернулся в наше семейное гнездо. В конце концов, приближалось Рождество. В гостиной мы расстелили новый красно-золотистый ковер, который купили в Германии и привезли на крыше «мерседеса». После часа трудового пота и борений я рухнул в большое пурпурное кресло.

– Прекрасно! – Придирчивым взглядом я обозрел дом и очаг. – А теперь мне нужно выпить.

Потягивая бурбон, я впервые вспомнил о разговоре с Диком, который произошел сегодня утром на Пальме. В клетке свирепо чавкала обезьяна, а Эдит сидела на софе и вязала свитер для Барни. Елка в углу подмигивала нам множеством огоньков, верхушкой практически доставая до потолка. Я поставил на проигрыватель квинтет Моцарта. Скоро с другой стороны дома, где Рафаэла, наша горничная, присматривала за детьми до семи часов вечера, прибегут Недски и Барни. Домашний уют! Зверь забрался в свое логово и наслаждался покоем. Я просто расцветал от всего этого; мы были довольны жизнью. Швейцарские зубы и когти показались только тогда, когда наша кошка Дэйн мягко заурчала в душном средоточии джунглей.

– У меня с Диком сегодня был забавный разговор, – начал я. – Я изложил ему идею, посетившую меня на пароме. Тут читал "Ньюсуик"... – И я в общих чертах обрисовал свой замысел.

Эдит оторвалась от своего вязанья, с удивлением посмотрев на меня.

– Кто такой Ховард Хьюз? – спросила она.

– Второй или третий по размеру состояния человек на Земле.

– Тогда он, должно быть, полный придурок. – И она вернулась к свитеру, уничтожив неведомого миллиардера одним философским замечанием.

Я объяснил ей, как мог, – ведь я и сам знал только то, что вычитал из газет, – почему Хьюз такой притягательный, разносторонний и интересует всех вокруг, правда, довольно невнятно изложив, что сама книга будет мистификацией. Вскоре Эдит перестала обращать внимание на мой треп.

– Нет, ну что ж такое! – возмутился я. – Ты вечно жалуешься, что я не разговариваю с тобой. И вот я тут распинаюсь, а что делаешь ты? Вяжешь!

Она неприязненно посмотрела на меня:

– Я не могу понять, знаешь ты этого Хьюза или нет собираешься встретиться с ним или не собираешься. Но в любом случае мой тебе совет: закончи сначала свой роман, это поважнее, чем книга о сумасшедшем миллиардере.

Похоже, вид у меня был несколько удрученный, так как Эдит неожиданно отложила свое вязанье и быстро пересекла комнату, чтобы погладить меня по щеке.

– Закончи роман, дорогой. Если потом ты и напишешь книгу об этом сумасшедшем, то, скорее всего, она будет до краев наполнена розовыми соплями. Понимаешь? Вся правда о Ховарде Хьюзе! Ты говорил, он строил все эти самолеты и бурил нефтяные скважины в Техасе...

– Нет, его отец изобрел буровое долото. Хьюз приехал в Голливуд и поставил фильм "Ангелы ада"...

– Замечательно. Но сделай так, чтобы розовые сопли просто сочились из этой книги. Домохозяйки от этого в восторге.

Я молчал, думая о последствиях. Эдит не поняла сути проекта, но дала мне ключ к нему. Розовые сопли – это одно из ее любимых выражений: несдерживаемое излияние эмоций и сентиментальности, любви и ненависти, надежд и разочарований. Розовые сопли – в нашем случае груз мудрости или, наоборот, ее недостаток в длинной и крайне насыщенной жизни; все капризы и эксцентричные выходки, о которых мог поведать миллиардер-отшельник, глубоко похороненные внутри из-за отсутствия подходящего собеседника. Если мы решимся, Хьюз может стать рупором всех наших взглядов, которые мы с Диком изредка представляли в своих собственных романах, – ведь кому, в конце концов, есть дело до философских вывертов парочки писателей, описывающих дальние страны? Но Хьюз? Я подумал о старом еврее, который как-то сказал мне: "Если ты богат, то ты прекрасен, умен, обладаешь безупречным вкусом и, боже мой, как же прекрасно ты поешь!" Ховард богат, и если мы напишем эту книгу, то сможем запеть...

– Это прекрасно, дорогая, – воскликнул я, – прекрасно...

Но Эдит уже было не до меня. Она увлеклась альбомом с репродукциями Сальвадора Дали. А минуту спустя в комнату с шумом ворвались дети. Недски изъявил желание посидеть у меня на коленях, а Барни незамедлительно направился к клетке Юджина, который уже бурно выражал свой восторг, расшатывая прутья и громко урча.

* * *

На следующее утро я проснулся с простудой и температурой. Пришлось провести весь день в постели, принимая множество витаминов и антибиотиков. Только на третий день после моего приезда с Пальмы я смог поехать в студию, где намеревался поработать. Телефон заверещал, как только я вставил ключ в замочную скважину.

Это был Дик. Таким нервным и взвинченным я его не слышал никогда.

– Какого черта? Ты где был? Я тут уже два дня с телефона не слезаю! – Я постарался объяснить, но мне не дали и слова вставить. – Слушай! Нам надо провернуть это дельце!

– Какое дельце?

– Дельце с Хьюзом, идиот!

– Сначала я хочу закончить свой роман, – терпеливо урезонил его я.

– Забудь об этом! Ты всегда можешь написать роман, но вот шанс написать биографию Ховарда Хьюза выпадает только раз в жизни. Если он еще не отбросил коньки, то все равно стар и болен. Представляешь, если старикан откинется до весны? Да ты же сам будешь стонать, причитать и обливаться горючими слезами до конца своей жизни.

– Дик, у меня тут вообще другие проблемы. Эдит пошла в банк забрать мою почту... – попытался встрять я, но не преуспел.

– А если еще кого-нибудь осенит такая же гениальная идея? Ты знаешь, как часто две книги на одну тему появляются в одно и то же время. Хьюз сейчас в моде. Плод созрел, надо только сорвать! Да любой может сделать это, и, если мы облажаемся, ты будешь биться головой об стену до посинения. Теперь послушай... – Он просто фонтанировал, выдвигая один аргумент за другим, почему мы должны немедленно заняться этим проектом, пока наконец окончательно не вывел меня из себя.

– Я не могу сидеть тут и часами слушать твою кретинскую чушь. Я действительно хочу сначала закончить свой роман, к тому же заболел и просто не мог подыскать тебе новое жилище. Почему бы тебе самому не приехать сюда на пару дней? Сможем все обсудить, заодно изучишь рынок местной недвижимости.

Я надеялся, что он приедет через неделю или две, но Дик ответил:

– Замечательно. Вылетаю завтра, утренним рейсом, – и повесил трубку, прежде чем я успел возразить.

* * *

Стоял холодный, ветреный день. Порывы дождя били в стеклянную дверь, ведущую на террасу студии. Форментера, самый маленький из Балеарских островов, маячил на горизонте, как серое пятно. Вчера, когда я говорил по телефону, он столь четко вырисовывался на фоне голубого неба, что можно было подсчитать лошадей, разбросанных по берегу, словно кусочки сахара.

Дик, сутулясь, сидел в большом зеленом кресле, положив руки на свои ляжки, постоянно вызывающие у меня в памяти стволы многовековых дубов. Электричество вырубилось, как обычно во время шторма, а бутановая горелка не работала, поскольку в студии кончился газ.

– Я по-прежнему думаю, что нам надо подождать, пока я не закончу свой роман, – решительно сказал я.

– Я думал, мы уже утрясли этот вопрос. В любом случае, – он поднял руку, предвидя мои возражения и прося не перебивать, – сейчас дело не в этом. Давай поговорим о самом проекте. Во-первых, как мы его продадим и кому мы его продадим?

– Ну, если мы все-таки решимся на эту авантюру, то можно попытать счастья в "Макгро-Хилл". – Я заколебался, неожиданно смущенный этим предложением. Они публиковали мои романы на протяжении девяти лет, и, естественно, элементарная логика подсказывала выбрать именно это издательство. У них были деньги, и они знали, что я всегда четко выполняю условия договора, не слишком задерживаясь с рукописью. – Но мне ненавистна сама мысль идти туда с подобной идеей. Они же верят мне. Доверяют.

Дик умоляюще поднял глаза к потолку.

– Идиот, – изрек он с безмерным сожалением в голосе. – Это цена игры.

Я печально улыбнулся:

– Понимаю. Ты меня с ума сводишь. Ладно. Через несколько дней, когда все отойдут после празднования Нового года, я напишу им письмо и между делом замечу, что говорил с Хьюзом, послал ему экземпляр "Подделки!", и тот был просто в восторге. Все достаточно невинно, и ни к чему меня не обязывает. Один шаг, ладно?

Дик кивнул, соглашаясь.

– А кому ты напишешь? Беверли?

Беверли Лу работала помощником редактора. Единственный представитель старой гвардии, оставшийся с 1960-х годов, когда я подписал свой первый контракт с "Макгро-Хилл", она до сих пор работала в отделе маркетинга. Круглолицая китаянка американского происхождения, уроженка Лос-Анджелеса, дочь старого голливудского актера, за свою карьеру переигравшего сотни китайских, японских и северокорейских злодеев. С годами мы стали друзьями, и Беверли однажды даже сбежала с Франкфуртской книжной ярмарки, чтобы провести неделю в нашем доме на Ибице, где чуть не свела Эдит с ума завтраками из холодных жареных бобов, "Кровавыми Мэри" и бесконечным трепом об издательствах и редакторах. Она была не замужем, в одиночестве жила в маленькой, но элегантной квартире на 57-й улице с собакой, одним из двух увлечений в ее жизни. Вторым увлечением, разумеется, была издательская компания "Макгро-Хилл". Беверли жила делами фирмы, погрязнув в издательском мире и практически не имея каких-либо других устремлений. Иногда она жаловалась мне, что ей платят меньше, чем она заслуживает, исключительно из-за ее пола. Политика компании гласила, что женщины получают меньшие деньги за ту же работу. Правда, разочарование длилось недолго. Сама мысль об увольнении из "Макгро-Хилл" и поиске более тучных пастбищ в других издательствах никогда не посещала ее разум. Я даже как-то сказал ей, что в случае ее ухода тоже уйду, потому что сохраняю верность не компании – только людям.

– Это еще одна вещь, которая меня беспокоит, – ответил я Дику. – Она – мой друг. Я иногда бываю уродом по отношению к женщинам, ну, и в некоторых других вопросах, но не вонзаю друзьям кинжал в спину. Если мы вовлечем Беверли в аферу...

Он фыркнул:

– Не она будет принимать решение. Подобные дела отправляются на самый верх.

Этот "самый верх" своей анонимностью подавил первые вопли моей страдающей совести.

– Хорошо. Я напишу Беверли.

– А потом?

– Ты говоришь, как Недски, когда я рассказываю ему сказку на ночь. "А потом? А что потом, папа?" Потом нам придется ждать. Посмотрим, что они скажут. Если попадутся на крючок, то выдержим паузу в месяц или два, а потом сделаем выстрел в виде письма от Хьюза. В качестве образца почерка я могу использовать ту фотографию из "Ньюсуик".

– Ты на что намекаешь? – Глаза Дика расширились. – Ты подделаешь письмо?

– Ты кретин или прикидываешься? А каким еще образом мы убедим их, что я действительно разговаривал с Ховардом Хьюзом? Или он спустился на парашюте прямо в мой сад здесь, на Ибице, и торжественно произнес: "Клиффорд Ирвинг, я благословляю тебя на создание моей биографии"?

– А сказать, что он просто позвонил тебе, нельзя?

– Тогда они должны безоговорочно довериться моему слову. "Макгро-Хилл" доверяет мне и любит, но не щенячьей любовью. Ты же сам говорил – это большое консервативное издательство. Со мной не станут подписывать контракт, просто потому что я вроде как разговаривал с Ховардом Хьюзом по телефону. Поставь себя на их место. Ты бы поверил мне?

– Скорее всего, – радостно заявил Дик.

– Вот поэтому ты – голодающий писатель, а не глава издательской компании "Макгро-Хилл". Но даже если бы ты вдруг испытал неожиданный приступ доверчивости, сеньор Макгро, то подписал бы контракт на шестизначную сумму и вложил бы деньги в предприятие?

Радость Дика увяла. Он угрюмо покачал головой.

– Так что единственным вариантом развития событий, – попытался приободрить его я, – будет написание письма от Хьюза мне.

– Но, господи ты боже мой, как тебе это удастся? Подделка – это же целая профессия.

С этим было трудно поспорить. В середине 1940-х годов будучи учеником средней школы музыки и искусства на Манхэттене, я помогал отцу вырисовывать буквы в его комиксах "Уилли-дурень" и "Потси". В те же достославные времена я был фанатом "Доджеров" и как-то раз в сентябре три или четыре раза прогулял занятия, чтобы отправиться на метро в Бруклин и поболеть там за любимую команду в серии ключевых игр с "Кардиналами". За подобные пропуски с меня потребовали объяснительную записку от родителей. Два раза я сам написал ее, подделав знакомый почерк моего отца. "Прошу прощения за отсутствие моего сына на занятиях в четверг. У него была простуда. Искренне Ваш Джей Ирвинг". Этим и ограничивался мой опыт в подделывании документов.

– Но я могу попытаться, – решительно ответил я Дику. – В конце концов, с чем они будут сравнивать это письмо? У них только маленькая статейка из "Ньюсуик". Что-то не помню писем Ховарда Хьюза, горами лежащих в офисе издательства. Да какого черта, я вообще могу написать письмо каким угодно почерком, лишь бы только на желтой гербовой бумаге.

Дик снова лучился счастьем и тихо хихикал, будто радостный Будда.

– Может, ты и прав.

– Единственная проблема – у меня нет желтой гербовой бумаги.

– У меня есть, – успокоил Дик. – Полпачки. Пришлю тебе из Пальмы.

Мы поехали под проливным дождем обратно в мой дом. Эдит уже накрыла на стол, поставила миску салата, тарелки с холодной говяжьей вырезкой и бутылку красного вина для лучшего пищеварения. Еда и напитки вскоре исчезли, так как утренняя беседа сильно подогрела наш аппетит. Пофыркивая и ликуя, как ребенок, возящийся с новой игрушкой, Дик анализировал каждый аспект проекта. Эдит внимательно слушала, изо всех сил стараясь уловить суть.

– Самым нашим главным козырем, – в десятый раз доказывал Дик, – является безусловный отказ Хьюза появляться в суде.

– Но предположим, что в этот раз он решит изменить своим милым привычкам. Что тогда?

– Подумаешь! – Глаза Эдит засверкали искорками. – Тогда вы посмотрите на него и скажете: "Aber[5] – ты не Ховард Хьюз!"

– Точно, – поддержал ее Дик. – Ты завопишь: "Помогите, меня надули!"

– Ты хочешь сказать, Макс круто меня подставил? – поинтересовался я.

– Что за Макс? – заволновался Дик.

– Макс? Ты не знаешь Макса? Он мошенник. Один из двойников Хьюза.

У моего друга глаза аж загорелись от удовольствия.

– Он говорит, как Хьюз, он выглядит, как Хьюз, он все знает о Хьюзе. Но Хьюз ли он?

– Nein[6]! – закричала Эдит, вскочив на ноги и героически выпятив свою почти плоскую грудь. – Он – Супермен!

– Придержи коней, – урезонил я жену. – Ты даже не знаешь, в чем заключается наш план, так что лучше тебе держаться подальше от всего этого. И не встревай – общение с двумя сумасшедшими ни к чему хорошему не приведет. – Я повернулся к Дику: – Ты так радуешься, будто мы уже все решили. Я медленно думаю и уже двадцать раз сказал, что сначала закончу роман, а уже потом начну обдумывать этот вопрос. Какого черта мы должны тут обсуждать всякий бред?

– Потому что ты уже загорелся идеей, – разъяснил Дик, осклабившись. – Согласись, не надо кривить душой.

– В теории, – признал я. – Только в теории.

Но наши абстрактные размышления быстро стали очень конкретными и напряженными, особенно когда встала проблема, как поступить с теоретическими деньгами. Мы с наглостью настоящих авантюристов предположили, что я смогу убедить "Макгро-Хилл" в реальности моей встречи с Ховардом Хьюзом, заключить с издательством контракт и получить аванс на проведение дополнительных исследований. Почему? А почему нет? Мир безумен, ведь так? Разве этого не знает каждый благоразумный человек? В гениальном плане была только одна загвоздка: Хьюзу должны были заплатить за участие в проекте. На какой-то ступени аферы появится чек, деньги по которому сможет получить только таинственный миллиардер. И кто же будет его обналичивать?

– Только Хьюз, – констатировал я. – Вот он, камень преткновения, амиго. Вся достоверность легенды полетит в трубу, если чек не сможет пройти через один из его банковских счетов.

Мы начали обдумывать варианты, а Дик панически заметался взад-вперед перед обогревателем, пока нас не осенило решение. Нужно сделать то, что делает любой человек, имеющий дело с незаконными или "грязными" деньгами: довериться швейцарским банкам с их до сих пор нерушимым принципом секретности.

– Не вижу никаких других путей, – сказал я. – Нам придется открыть счет на имя Ховарда Робарда Хьюза, и, будьте уверены, лучше даже не пытаться сделать это в Америке, где любой может набрать номер телефона и выяснить, кто же тут занимается махинациями. Кажется, где-то в доме валяется лишний паспорт Эдит, у нее теперь два из-за путаницы со швейцарским консульством в Барселоне пару лет назад. Посмотрим, смогу ли я что-нибудь там изменить.

– А кто будет им пользоваться? Ладно, можешь не отвечать. Я знаю кто. – Дик подвинул кипу книг и газет и тяжело сел на кровать.

Я засмеялся:

– Сделай несколько фотографий на паспорт. Отрасти усы, припудри виски. Возьми в прокат кресло-каталку.

– Не сработает. В смысле, взгляни на меня. – И он оценивающим взглядом обозрел шесть футов и два с половиной дюйма своего роста вкупе с парой сотен фунтов веса. – Меня слишком легко запомнить, с усами или без усов. А кто будет толкать кресло-каталку? Ты? Как насчет... – И он назвал имена нескольких наших общих знакомых на Ибице. Кандидатуры были рассмотрены и тут же отвергнуты. – Нет, надо держать все в семье. Может, Эдит? Тоже чушь. Нам нужен мужчина.

Я подошел к окну, прижался лбом к холодному стеклу, задумался и через некоторое время медленно произнес:

– Ошибаешься. Не обязательно, чтобы это был мужчина, если подпись на счете будет принадлежать Х.-Р. Хьюзу, а не Ховарду Р. Хьюзу.

Создавалось впечатление, будто мы тут играем в писательские игры – придумываем общий план абсурдного детектива с персонажами, но без связного сюжета. Я повернулся к Дику:

– Сначала надо паспорт найти. Если Эдит отослала его обратно, то все. Прощай, Чарли. Я не собираюсь покупать паспорт на черном рынке, если, конечно, здесь есть такая штука, как черный рынок.

– Совесть проснулась?

– Надеюсь, где-то в глубине она еще теплится. К тому же меня одолевает нехорошее предчувствие. Черт возьми, хватит подталкивать меня к этому надувательству.

Следующие несколько часов мы провели, топчась на одном месте, обсасывая тему с разных сторон, время от времени заостряя внимание на новом ракурсе или анализируя вновь возникшую проблему. Мы походили на золотоискателей, снова и снова просеивающих одну и ту же землю в поисках самородков. Полшестого вечером я отвез Дика в аэропорт.

Приехав домой, я вскарабкался по наружной лестнице в студию Эдит и спросил ее про паспорт. Она стояла на коленях, заканчивая картину, лежавшую на полу, добавляла мазок то тут, то там, затем отползала назад, склонив голову, чтобы проанализировать получившийся эффект.

– Не помню, куда я его дела, – ответила жена. – Посмотри в старом чемодане. Он лежит в комнате Недски. Может, там... – не закончив фразы, она слегка нагнулась вперед и мазнула ярко-зеленой кистью по центру, удовлетворенно хмыкнув.

В старом чемодане паспорта не оказалось. В столе тоже, и под старыми прадедушкиными часами, где мы иногда прятали деньги и драгоценности. В конце концов я нашел его в спальне под грудой всяких приспособлений для художников, которые достались мне после смерти отца. Лишний швейцарский паспорт появился из-за любопытной путаницы, произошедшей в 1968 году, и поначалу никто из нас не мог вспомнить подробностей, предшествовавших его появлению.

– Постарайся, – попросил я Эдит. – Это важно.

– Теперь вспомнила, – ответила она, немного подумав. – Все очень просто. Мой первый швейцарский паспорт был выдан на имя Эдит Розенкранц. Когда я развелась, то получила новый, уже со своей фамилией, Эдит Соммер. Потом вышла замуж за тебя, и пришлось менять паспорт в третий раз, на Эдит Ирвинг. Но в новый документ мне должны были поставить пожизненную американскую визу. А потом в тот же год заболел мой отец, и надо было срочно лететь в Гмунд. А паспорт я уже отдала американцам для оформления визы. Но мне срочно надо было в Германию, помнишь, отец был очень болен? Удостоверение личности лежало в посольстве, поэтому никаких поездок. Ты позвонил в американское консульство, и они сказали, что все уже выслали по почте. Тогда я полетела в швейцарское консульство в Барселоне, объяснила ситуацию, и там мне сделали новый паспорт, чтобы я смогла поехать в Гмунд. Не знаю, поняли ли они суть проблемы, но были очень милы. Когда я вернулась обратно, пришел американский паспорт. Я забыла отправить его обратно. Видишь? Все просто.

– Верю тебе на слово, – ответил я.

Неожиданно в гостиную ворвались Недски и Барни, намереваясь приступить к ежевечерней возне с игрушками. Момент объяснить Эдит подробности замысла был упущен, так что пришлось ждать целый час, пока не пришла Рафаэла и не увела детей ужинать в другую часть дома. Тогда я и объяснил Эдит, что в том случае, если мы все-таки ввяжемся в аферу с Хьюзом, нам придется открыть в Швейцарии счет на имя Х.-Р. Хьюз.

– Тут самое главное – это "если".

– Дорогой, – сказала она. – Я слишком хорошо тебя знаю. Нет уже никаких "если". Краем уха слышала ваши с Диком разговоры. Ты был такой взволнованный, таким я тебя никогда не видела. Ты знаешь, что сделаешь это.

– Ну, – признал я, – посмотрим, насколько далеко можно зайти с таким планом. В любом случае, если мы все же решимся, ты не возражаешь против смены цвета волос и имени? Тебя будут звать Хельга Рената Хьюз, бывшая гражданка Швейцарии, деловая женщина, которая проводит свои финансовые операции только под инициалами.

Я объяснил свой план. Паспорт нельзя использовать для пересечения государственных границ, потому что это международное преступление. Открыть же с его помощью счет в швейцарском банке – дело вполне повседневное и обыденное, по крайней мере, мне это казалось достаточно вероятным. Я вычитал эту информацию в какой-то книжке, по-моему, она так и называлась: "Швейцарские банки". Вышла в издательстве "Макгро-Хилл".

– Я буду носить парик? – игриво поинтересовалась Эдит.

– Разумеется. А также черные очки и толстый слой помады.

– Может быть, а может, и нет. Я подумаю.

– Да, – твердо заявил я. – Это достаточно рискованное дело. Я не знаю, что может произойти, но что-нибудь будет.

Эдит посерьезнела:

– Я подумаю.

Два дня спустя я снова поднял этот вопрос.

– Ты все обдумала?

– Хорошо. Я накрашу губы, но не слишком толстым слоем.

– Может, тебе вообще не следует ехать в Швейцарию. Не уверен, что справедливо втягивать тебя в эту аферу.

– Я помогу тебе, не подведу. Поеду в Цюрих, мне нравится этот город, там еще есть замечательная улица, просто забитая магазинчиками. Если ты, конечно, решишься, – добавила она лукаво. За лукавством скрывалось что-то еще, но Эдит так и не решилась высказать это. Может, она хотела сказать: "А твоя Нина сумела бы так9"

Следующую неделю я корпел над черновиками писем Хьюза и переделкой швейцарского паспорта Эдит. Время от времени мною одолевали приступы литературной сознательности, я извлекал неоконченный роман из папки, чтобы с трудом выжать из себя пару страниц. Перспектива совершенно новой работы очаровывала меня. Если все получится, мы сможем заняться этим проектом в апреле или мае, когда роман наконец подойдет к своему счастливому завершению. Если же ничего не выйдет, на том все и кончится. Вне зависимости от результата соблазн был так велик, что и речи не заходило об отсрочке.

Мы встретили Новый год дома с парой близких друзей и несколько раз съездили в студию на следующей неделе.

– Принеси черный парик и помаду, – проинструктировал я Эдит, взяв с собой фотокамеру и несколько мячиков для пинг-понга.

– А это еще зачем?

– Подложим тебе под щеки.

– Ты за кого меня принимаешь, за хомяка?

Момент истины наступил на балконе моей студии, под серым и все равно ослепительным небом, – маскарад не сработал. Парик был замечательный – лохматая, кучерявая, дешевая поделка, которую Эдит купила год или два назад в Пальме. Помада также изменила внешность моей жены. Но вот мячики для пинг-понга во рту создавали впечатление, что у нее особо заразная форма свинки или что-нибудь еще похуже. Эдит сдавленно запротестовала.

– Хорошо. Вынимай. Слегка раздуй щеки.

Я отщелкал серию снимков своим "Никоном" и проявил на следующий день в местной аптеке. На фото Эдит выглядела сорокалетней. Чернильным ластиком я стер из паспорта имя, дату рождения и цвет волос, затем вписал новые данные черными чернилами. Сменить номер оказалось еще легче, если не считать того, что провести эту операцию надо было на всех тридцати двух страницах документа. Среди барахла, которое я перевез из квартиры отца на Ибицу, лежало несколько наборов букв и цифр, которые легко переносились на другую поверхность, стоило только потереть. Шестерки и тройки легко превращались в восьмерки, а пятерки – в шестерки; правда, на тридцать второй странице и такая мелочь показалась каторжной работой. На старой фотографии, разумеется, ярко выделялась печать швейцарского посольства. Какое-то время я придумывал способ решения проблемы, но потом все-таки изобрел простой метод копирования. Я поместил снимок Хельги Ренаты Хьюз в черном парике на изображение в паспорте и с силой начал тереть их ластиком. Через несколько минут бледный оттиск печати появился на второй фотографии. Подогнав все под нужный размер, я наклеил снимок в паспорт.

Осталось всего две детали: пурпурная печать швейцарского консульства и подпись. Должно быть, я устал или подпал под влияние излишней самоуверенности, когда взялся за эту работу. Когда уничтожение "Барселоны" закончилось – вскоре ее заменит "Амстердам" или "Стокгольм", – силуэт букв все еще отчетливо проступал, а сама печать выглядела отвратительно. Лезвие бритвы опасно истончило бумагу: если впечатать название другого города, оно неминуемо расплывется. Я взял пурпурный фломастер и заново вписал "Барселона". Получилось не очень.

С подписью пришлось намучиться еще больше. Эдит написала свое имя полностью размашистым почерком; чернильный выводитель выбелил красивую бумагу с водяными знаками, но имя Эдит Ирвинг все еще было видно. Осторожность привела к раздражительности, а та, в свою очередь, – к иррациональной храбрости. Следуя стилю подписи, я взял толстый синий фломастер и размашисто написал "Хельга Р. Хьюз". Белые следы все равно виднелись. В ярости я бросил паспорт в ящик, с грохотом захлопнул его и постарался обо всем забыть.

Полпачки линованной желтой гербовой бумаги прибыло от Дика три дня спустя авиапочтой. Я получил посылку вместе с остальной почтой в банке по пути в студию на Лос-Молинос. Все утро я провозился со сценой в новом романе, которая нуждалась в серьезной переработке, но взгляд постоянно сползал к пачке желтой бумаги, небрежно валявшейся на полотняном стуле. Я принялся рыться в сундуке, втиснутом позади кровати, и нашел то, что искал: старую истербруковскую ручку и бутылочку чернил "Паркер". Черная жидкость засохла от старости, но на поверхности еще остался водянистый слой примерно с дюйм толщиной, годный для использования. Я промыл перо под краном с холодной водой на кухне. Как мне представлялось, Ховард Хьюз – именно такой старомодный человек, который должен использовать нечто подобное. Кстати говоря, сам я не пользовался похожим агрегатом уже лет десять. Все письма, написанные мною в "Макгро-Хилл", были созданы при помощи обыкновенных шариковых однодневок.

Сразу стало понятно, что похваляться может каждый. Как подделать письмо? Подпись – это одно. Достаточно попрактиковавшись, я бы справился, но вот письмо – это просто неподъемная работа. Крохотный образец почерка в "Ньюсуик", последний абзац из письма Хьюза к Честеру Дэвису и Биллу Гэю, – вот и все, что имелось у меня в распоряжении. Ни один специалист по подделкам не будет работать с таким материалом. Определенно, понадобится увеличительное стекло. Целый час я его разыскивал, перерыв все ящики и картотечные шкафы, и наконец, вспотев, сдался, стоя посреди невыразимого разгрома. Я вернулся к роману, через пятнадцать минут завяз и в пять часов отправился домой.

Ялит – образец порядка. Я же жил в хаотичных джунглях писем без ответа, рубашек и свитеров, свисающих со спинок стульев, счетов и квитанций, кучей громоздившихся на кровати в студии, дюжин папок для бумаг с самонадеянной надписью "Отправить в картотеку", каковая, по большому счету, до сих пор существовала только в мечтах.

– Где это проклятое увеличительное стекло, которое я привез из Нью-Йорка? – возопил я.

– Там, где ты его положил, – невозмутимо отреагировала жена.

В десять часов утра на следующий день я уже был в студии. Тут же зазвонил телефон. Было ясно, кому так не терпится, поэтому разговор начался без прелюдий:

– Да, я получил бумагу, но не могу написать письмо.

– Что значит "не могу"? Ты же сказал, что у тебя все схвачено.

– Ну, ошибался. Послушай, Дик, вообще, это не так-то просто. У меня нет увеличительного стекла.

– Да какого черта с тобой происходит? – заорал он. – Между прочим, именно ты заявил, что у них не будет образца, с которым они могут сравнивать твое письмо, а теперь вдруг проявилась педантичность. Ты сдаешься, даже не начав. Возвращайся к работе. Тренируйся!

– Хорошо, Кнут Рокне[7]. Я поговорю с тобой завтра. Мне не звони. Сам позвоню.

Я достал желтую бумагу, ручку, чернила и номер "Ньюсуик". Заветный отрывок из письма гласил:

Я уже говорил, это дело весьма огорчило меня, запятнало репутацию моей фирмы и нанесло урон всем преданным мне людям, поскольку имело долговременные последствия.

Мои наилучшие пожелания,

Ховард Р. Хьюз

Я внимательно просмотрел его, сначала строчные буквы, затем прописные. К счастью, в имевшемся у меня образце был весь алфавит за исключением "б", "щ", "ы" и "э", если не считать твердого знака. Конечно, трудновато будет написать письмо, не используя букву "б", но почерк Хьюза, похоже, основывался на стандартной системе чистописания, которую преподавали, когда я еще учился в начальной школе. Так что следовало так извернуться, чтобы свести недостающие буквы к минимуму, а в случае крайней необходимости подделать их и надеяться на лучшее. Обрадовавшись, я тут же, к своему ужасу, понял, что с заглавными буквами дело обстоит хуже некуда. В представленной выдержке их было всего лишь четыре штуки: "Я", "М", "Р" и "X". Таким образом, перед начинающим мошенником встала проблема сочинить письмо, используя только эти буквы. Я поразмышлял несколько минут, а затем придумал самое простое решение. Хьюз, по определению, должен быть жутким эгоистом, поэтому каждое возможное предложение в своем письме он будет начинать с "Я" или "Мой".

Работа завершилась, когда за окном уже давно стемнело. На следующий день роман был заброшен, а я с увлечением отбарабанил на пишущей машинке три черновика писем Хьюза. Затем пришлось сделать несколько исправлений, чтобы выбросить все незнакомые мне заглавные буквы, а потом я позвонил Дику в Пальму и громко зачитал вымученный текст.

– Неплохо, – ответил он. – Только как-то суховато.

– Ховард – не писатель, – подчеркнул я. – Поэтому он и нуждается в моих услугах для создания автобиографии.

– А как продвигается работа?

Я сразу понял, что мой друг подразумевает под словом "работа", и ответил:

– Только вперед и вверх с благословения искусства. На следующей неделе покажу.

* * *

Дик прилетел на Ибицу в январе, сразу после того, как я отправил Беверли Лу обещанную наживку, и еще раз, в конце месяца. Кроме того, каждый день мы говорили по телефону. Я прочитал ему исправленный текст писем Хьюза, и он внес несколько ценных замечаний. Подпись на паспорте все еще терзала мою душу.

– Не спеши, – наставлял меня Дик. – Что бы ты ни сделал, главное, не облажайся. Сделай все аккуратно.

Канитель с паспортом закончилась к концу января. Сначала я показал Дику новые номера, потом фотографию. Мой приятель одобрительно захмыкал, и тогда я с триумфом продемонстрировал плод своих главных усилий:

– Как тебе подпись?

После этого раздался вопль ярости; я даже побоялся взглянуть на своего друга.

– Ты шутишь? С этой хренью ты провозился три дня? Господи боже мой! Она выглядит, как забавы шестимесячного ребенка с фломастером. С таким документом границу не пересечешь. Повяжут, пикнуть не успеешь.

– Никто и не собирается с этим пересекать границу, – огрызнулся я. – В Швейцарию Эдит въедет по собственному паспорту, а этот покажет в банке. Если, конечно, мы все-таки затеем эту безумную аферу.

– И ты думаешь, что с этой фитюлькой ей дадут открыть счет? Парень, ты спятил! Взгляни, – его толстый указательный палец вонзился в слово "Хельга", – здесь видны следы пятновыводителя. Это "Эдит" проступает, как в каком-нибудь долбаном ребусе.

– Неважно. Я поговорил с некоторыми людьми, у которых открыты счета в Швейцарии. Кассирам нет никакого дела до удостоверения личности. Главное, чтобы деньги были, а на остальное наплевать.

На лице Дика ясно читалось сомнение.

– Надеюсь, ты знаешь, о чем говоришь.

– Я тоже надеюсь, – ответил я с жаром.

– Так, ладно. Перейдем к следующему вопросу. Ты звонил в "Макгро-Хилл"?

Я посмотрел на телефон. После этого звонка мяч будет в игре. Еще останется пространство для маневра и даже возможность отступить, но направление движения будет установлено. Волей-неволей мы начнем осуществлять план, на свою беду или на свое счастье.

– Ты уверен, что все-таки хочешь этого? – спросил я.

Он надолго погрузился в размышления, а затем ответил:

– Нет, не уверен. А ты?

– Я тоже.

Дик засмеялся:

– Но ты же все равно сделаешь это.

– Разумеется, – ответил я и тоже рассмеялся. – Какого черта. Живем только раз. – Я принялся размышлять. – Это же всего лишь один телефонный звонок. Он ни к чему меня не обязывает. Правильно?

– Правильно.

Я поднял телефонную трубку и заказал разговор с Нью-Йорком. Две сигареты спустя оператор проинформировал меня, что Беверли нет в офисе. Я повесил трубку.

– Здание "Макгро-Хилл" взорвали метеорологи. Никто не выжил.

– Попробуй "Рэндом хауз", – упрямо заявил Дик.

– Я никого там не знаю. Перезвоню через час. Бев куда-то вышла. Сделай мне одолжение – поезжай домой и скажи Эдит, что я задержусь. Все сделаю один. От твоего присутствия я нервничаю, а настроение и так ни к черту.

Дик уехал; через час я снова позвонил в Нью-Йорк, и секретарь Беверли соединила меня с ней.

* * *

Когда я открыл входную дверь, Эдит собирала разбросанные по полу игрушки, а Дик развалился в мягком кресле. Я рухнул на стул, изображая на лице самое мрачное выражение, которое только смог из себя выжать.

Мой друг нахмурился:

– Ты не дозвонился.

– До Беверли? Нет, с этим все в порядке. – Я слабо махнул рукой Эдит: – Дорогая, принеси мне чего-нибудь покрепче. Бурбон со льдом.

Дик стал мрачнее тучи:

– Что случилось?

– Я изложил ей историю. Рассказал о письмах Хьюза и о том, что он мне перезвонит, прежде чем я начну работу над биографией. Только подхожу к истории об авторизованной биографии и встрече с Ховардом в Нассау, как она перебивает: "Клиффорд, боже мой, и ты туда же? Подобные сказки рассказывают дважды в год каждому издателю в Нью-Йорке. Какому-нибудь писателю вечно приходит в голову блестящая мысль притвориться, будто он разговаривал с иллюзорным Ховардом Хьюзом и тот якобы хочет, чтобы с его слов написали автобиографию. Да это самый известный трюк в издательском бизнесе! Но чтобы ты решил нас обмануть?! Клифф! Тебе должно быть стыдно!" Так что мне пришлось извиниться и слезно умолять ее не рассказывать о моем позоре никому в "Макгро-Хилл".

Дик на моих глазах постарел на десять лет, а Эдит, все еще ползая по полу в поисках завалявшихся игрушек, уставилась на меня.

– Ты серьезно? – спросила она.

– Неужели я буду шутить с такими вещами? Мне было так стыдно, что я просто не находил слов. Она обозвала наш так называемый гениальный план дешевым тупым трюком. К тому же неоригинальным. Это меня добило окончательно. Я-то думал, что авторство блестящей идеи принадлежит мне.

– Ну что ж, – вздохнул Дик. – Вернусь к Ричарду Львиное Сердце.

– Пришлось как-то выкручиваться из этой ситуации, и я сказал, что на самом деле это была твоя идея, – я ткнул в его сторону обвиняющий перст, – и это мой дорогой тупой друг втравил меня в такую дурацкую затею. После это Беверли сменила гнев на милость.

– Ах ты, сукин сын, – пробормотал Дик. Я больше не мог сдерживаться. Заметив искорки веселья в моих глазах, он воскликнул: – Прекрати издеваться! Что она на самом деле сказала?

– Они клюнули. Поверили безоговорочно. Они так хотят эту биографию, что я даже по телефону почувствовал, что боссы издательства уже горят от нетерпения. Они хотят, чтобы я забросил работу над своим романом и сосредоточился на этом деле. Они хотят, чтобы я выяснил, сколько Хьюз хочет за автобиографию, увиделся с ним, заставил подписать контракт и приступал к работе. Они поверили всему – пока.

– Мне тоже нужно выпить, – заявил Дик Эдит и наклонился ко мне; его глаза сверкали. Сейчас он как никогда напоминал малыша, который ждет свою любимую сказку на ночь. – Расскажи мне все от начала до конца. Все, что она сказала. Я хочу знать детали.

### Глава 4. К югу от границы

Четвертого февраля мне позвонила тетя из Флориды и сообщила, что моя мать умерла утром того же дня.

Я переживал за нее уже три года, с того самого лета на Ибице, когда ее поразил инсульт и она превратилась в недвижимое, безмолвное тело, перейдя в то состояние, где ни чувства, ни мысли не существовали. Это время она провела в частной клинике на Манхэттене. Отец навещал ее, но прошлым летом умер от сердечного приступа. Мать прожила еще девять месяцев в ужасном, отчаянном, безмолвном одиночестве.

Я заплакал, лаконично поблагодарил Бога, в сострадание которого уже давно не верил, затем покинул студию и отправился домой рассказать все Эдит.

* * *

В тот же день я позвонил Дику в Пальму. Последние три недели постоянно шли лихорадочные переговоры с «Макгро-Хилл», я держал их в курсе моего мифического общения с Ховардом Хьюзом, который все еще был для меня бесплотным голосом в трубке и автором писем, заполненных практически детскими закорючками. Ховард и я все ближе узнавали друг друга и уже договаривались о встрече этой весной. Я намеревался написать его авторизованную биографию после встречи и серии интервью, а он – сочинить предисловие, выдавая мне тем самым высочайшую санкцию на работу. Завершение сделки, как я объяснял, полностью зависело от нашей встречи. Может быть, после нее мы возненавидим друг друга. В конце концов, я пил, курил и прелюбодействовал, а легенда гласила, что в зрелые годы Хьюз сторонился подобных грехов и не одобрял их в людях, близких к его окружению.

Также Ховард наконец-то соизволил сформулировать свои финансовые требования. Он хотел миллион долларов, и именно из этой суммы мне будет выплачен определенный гонорар. Я пытался объяснить ему, что с издательской точки зрения подобные условия просто неприемлемы; да и в любом случае, писатели так не работают. "Ну что ж, – ответил Ховард, – поговорим на эту тему при встрече". Все эти беседы я пунктуально передавал Беверли Лу и привел ее в ужас, когда речь зашла о сумме, но затем попробовал смягчить ситуацию, добавив, что миллиардер просто привык мыслить круглыми суммами, но его, скорее всего, можно переубедить. Разумеется, я знал, что мои требования совершенно абсурдны, но стремился вбить в упрямые головы издателей две основополагающие мысли: во-первых, они имеют дело с непростым человеком; во-вторых, я на их стороне и пытаюсь изо всех сил урезонить зарвавшегося миллиардера.

– Из-за меня семья отложила дату похорон, – объяснил я Дику по телефону. – Вылетаю завтра. Думаю, быстрее всего получится через Лондон. Полдня придется провести там и сесть на ночной рейс. Послушай, я слегка выбит из колеи, но в целом это должно было когда-нибудь случиться. И я не могу не думать о других вещах. Может быть, мой разум так защищается...

– Ты можешь заскочить в "Макгро-Хилл", когда приедешь в Нью-Йорк, – тихо сказал Дик.

– Вот именно к этому я и веду. Не хотел заваривать кашу так рано, но хоть сэкономлю на перелетах. Так что игра начинается, посмотрим, куда нас все это приведет.

По какой-то причине, возможно из-за подавленного эмоционального стресса, который принесла весть о смерти матери, я сумел трезво взглянуть на окружающий меня мир. Ставшие уже привычными лицемерие и оправдания куда-то исчезли, и, как после приливной волны, обнажилась голая поверхность берега, где каждый камешек и кусок дерева, изъеденного водой, выступили с режущей глаз откровенностью. В первую очередь, несмотря на постоянные вопли "если" и "возможно", мне стало ясно, что я с головой погрузился в осуществление мистификации.

Но почему? Я посмотрел на себя. Как, каким образом Клиффорд Ирвинг, человек, излучающий ауру довольства и эмоциональной стабильности, позволил себе оступиться, так рискнуть, зайти так далеко от проторенной дороги своей жизни? Ему уже сорок лет. Он много работал. Он признанный, хотя и не слишком популярный писатель, но он сделал все, что мог, и ему нечего стыдиться. Клиффорд свободен писать, что ему вздумается, – а ни один писатель в здравом уме не пожелает себе большего. Женат на любящей его женщине, имеет двух детей, которых обожает, да плюс еще сын от второго брака. Хотя с ним он видится редко, но любит так же сильно. Живет там, где нравится, со всеми материальными удобствами, нужными человеку. И все равно в своей личной жизни, постоянно балансируя между женой с детьми и Ниной, Клиффорд рискует всем. Неважно, какова будет цена, главное – добиться, чтобы и волки были сыты, и овцы целы.

И тогда я понял, что слишком долго жил, намеренно создавая образ умиротворенности. Я не был доволен и вряд ли буду до тех пор, пока не стану старым и свободным от вожделений этого мира. Цель желаний – всего лишь иллюзия; их достижение дает лишь призрачное удовлетворение. Сам риск дает нам чувство жизни. "Frei lebt wersterben kann"[8], – говорил Исаак Динезен. Люди взбираются на вершину Гималаев только для того, чтобы «просто оказаться там», и для меня эта мистификация значит «быть там». Я бросил себе вызов, и мне не нужны другие мотивы. Все остальное вторично – вознаграждение, которое придет, а может, и не придет, но в любом случае оно ничего не значит по сравнению с вызовом. Я отвечу на него, не важно, на беду или на счастье, ждет ли меня триумф или позор. Средства – это цель. Я мог спокойно отвернуться от всего этого, и без сомнения мудрый человек поступил бы именно так. Но надо мной властвовало помрачение разума, с одной стороны, высокоцивилизованное, а с другой – глубоко примитивное. Я был одержим и с самого начала знал, но не имел храбрости признаться себе в том, что «если» – это иллюзия, помогающая преодолеть первое препятствие: понимание того, что можно рискнуть всем.

Какое-то время я метался на месте, откладывал решение столько, сколько мог, а потом взял и позвонил Беверли Лу. Сказал ей, что моя мать умерла и мне надо прилететь в Нью-Йорк. А потом добавил:

– Сегодня утром звонил Хьюз. Сказал, что сожалеет, а потом произнес: "Ну что ж, это судьба". Он остановится в каком-то отеле и свяжется со мной. После этого я, наверное, поеду в Нассау. Так что расписание изменилось.

Затем сделал звонок Нине в Лондон:

– Прилетаю на утреннем рейсе из Иберии. Скорее всего, задержусь в аэропорту до вечера. Могу я угостить тебя чашечкой кофе?

– Я встречу тебя, – ответила она.

* * *

И действительно встретила. Она была в кожаном пальто и солнечных очках. Казалось, длинная лондонская зима высосала из нее цвет, а попытки сделать карьеру теперь, когда Фредерик исчез из ее жизни, вконец утомили.

– Все происходит чертовски медленно, – пожаловалась Нина. – Такое ощущение, как будто тянешь неподъемный груз, а вокруг все фальшивое, сплошная мишура. Я презираю это. Но кому-то надо оплачивать счета, дети скоро пойдут в школу, а я больше ничего не умею. У меня новый менеджер. Тебе он не понравится. Мне, кстати, тоже, но он изо всех сил старается вытащить меня. Меня приглашают на телевидение и на благотворительные акции, весной записываем альбом. А как ты, дорогой мой? – Она посмотрела на часы. – Поедем ко мне, позавтракаем. У нас же есть время, так?

Время? Время есть всегда. Каждый может манипулировать им без особых усилий: сжимать, расширять, делать час прекраснее или, наоборот, ужаснее, чем целый год. Стоял серый лондонский день. Квартира в Челси, на набережной Темзы, была тихой и теплой. Мы пили кофе на кухне Нины, и я увлекся шоколадным печеньем. Немного поговорили о моей матери. Затем я сказал:

– Ты выглядишь так, будто нуждаешься в длительном отдыхе.

– Так и есть, – согласилась она. – Я на пределе.

– На следующей неделе я полечу в Нассау по делу, надо провести кое-какие исследования для новой книги. Не хочешь со мной?

Мы никогда не планировали подобные вещи. Ловили моменты, когда это было возможно, пользуясь случайностями и совпадениями, а не намерениями. Мы давно поняли, что заранее рассчитывать – значит обречь затею на провал; у кого-нибудь всегда возникнут непредвиденные обстоятельства, и все расстроится. И даже сейчас, когда я предложил провести неделю в Нассау, я понимал, что у Нины дела, ее ждут интервью и студии.

– Ты же знаешь, как я хочу этого, – ответила она, – но не могу.

Чуть позже днем я рассказал ей о Хьюзе и показал три письма.

– Как интересно! – воскликнула Нина. – Ховард Хьюз! А ты не можешь остаться на ночь и полететь утренним рейсом? Я могла бы подбросить тебя в аэропорт.

Я позвонил в офис "Пан Америкэн", отменил заказ и зарезервировал билеты на утренний самолет в Нью-Йорк. Этим вечером к Нине приехал ее менеджер Джон Маршалл с женой. Маленький, опрятно одетый, сладкоречивый англичанин с искусственным шармом и неистовствующим эгоизмом. Он владел конюшней и поместьем в деревне, носил туфли от Гуччи и спортивные куртки с Сэвил-Роу. У него не было телефона, поэтому коротышка использовал квартиру Нины как офис. Маршалл вломился в дверь с криками:

– Нина Суперзвезда!

После ужина мы с ним остались наедине.

– Знаете, – начал он, – для американца вы выглядите достаточно разумным и интеллигентным человеком. Моя звезда рассказала мне, что вы сильно увлечены ею и пригласили ее на следующую неделю в Нассау. Думаю, это чертовски хорошая идея. Моей звезде нужен отдых, и я разрешил ей поехать.

– Вы очень добры к нам, Джон.

Позже я отвел Нину в сторонку и передал этот разговор.

– Это значит, ты поедешь?

– Если хочешь. Боже мой, – вздохнула она, склонив голову мне на плечо, – я так тебя люблю.

На следующий день Нина отвезла меня в аэропорт Хитроу, где мы купили ей билет туда и обратно, из Лондона в Нью-Йорк. Мы встретимся там и отправимся в Нассау, где, если, конечно, в издательстве все пойдет хорошо, я должен буду встретиться с Ховардом Хьюзом.

* * *

Через день после похорон матери я появился в офисе «Макгро-Хилл», одетый в серый костюм и черный галстук. Двадцатый этаж отдела распространения продукции я изучил хорошо; за последние пять лет мне два раза отводили тут кабинет, где приходилось доводить до ума финальные черновики романов, которые публиковало «Макгро-Хилл». В этой компании я был дольше, чем любой из ныне работающих редакторов. По-видимому, сотрудниками тут не слишком дорожили.

– Клифф, похоже, уже принят в штат, – как-то заявила Беверли Лу на очередной вечеринке с коктейлями, на которую я явился без всякого желания.

– Тогда почему компания не хочет допустить меня к схеме обслуживания штатных сотрудников?

– Ну, на самом деле ты не сотрудник. Ты – наш автор. Ты с нами дольше, чем любой другой писатель.

– Да, заметил. Что-то они у вас не задерживаются.

Пять лет назад я сидел в этом офисе, просматривал гранки своего романа "38-й этаж", когда меня пригласили наверх, на корпоративную рождественскую вечеринку. В тот день я не успел побриться, вдобавок надел растянутый шерстяной свитер с кожаными заплатками на локтях и мешковатые вельветовые штаны. Именно тогда я в первый раз увидел Хэрольда Макгро, президента компании "Макгро-Хилл", одного из двух подразделений "Макгро-Хилл инкорпо-рейтед". Тот подозвал Эда Куна, в ту пору главного редактора отдела распространения, и указал на меня.

– Я думал, политика компании, – сказал он укоризненно, – предусматривает пункт, по которому сотрудники обязуются носить пиджаки и галстуки. Этот молодой человек выглядит как бомж.

– Это писатель, – объяснил Эд Кун. – Он для нас пишет.

– О! – удивился Хэрольд. – Хотелось бы с ним познакомиться.

Вот так нас представили друг другу.

В это февральское утро я легким ветерком пронесся по офису Беверли Лу, на ходу перебрасываясь парой фраз со знакомыми секретарями и машинистками.

Мы уже успели повидаться прошлым вечером, пропустить по паре бокалов, и теперь Беверли сопровождала меня в зал, где в просторном угловом офисе с шикарным видом на Уолл-стрит и Гудзон заседал Альберт Левенталь, вице-президент и глава отдела распространения, – маленький, элегантный, коричневый, как орех, человек с безупречной и заслуженной репутацией в книжном бизнесе, которому остался всего год до пенсии. У Альберта был острый, суховатый склад ума, но в голосе постоянно чувствовалась дрожь, а под приятной улыбкой скрывалась тень беспокойства, как будто он чувствовал, что мир готов обрушиться на него в любой момент.

Прозвучали положенные соболезнования по поводу кончины моей матери, а затем мы перешли прямо к делу.

– Чего я не понимаю, – проницательно заметил Альберт, – так это почему такой человек, как Ховард Хьюз, всю свою жизнь избегавший публичности, неожиданно захотел написать свою автобиографию. И почему, при всем моем уважении к вашим писательским талантам, он избрал для этой цели именно вас.

– Он должен был кого-то выбрать, – сказал я, деликатно пропустив мимо ушей первый вопрос – И кого бы он ни выбрал, вы все равно спросили бы: "Почему именно он?"

Беверли пришла ко мне на помощь:

– Альберт, совершенно очевидно, что он не стал обращаться к кому-нибудь знаменитому, Норману Мейлеру например. Тогда книга будет не Хьюза, а Мейлера. Клифф – прекрасный выбор. Он профессионал. Исполнителен. Знает, как держать в узде свое эго.

– Звучит разумно, – нерешительно согласился Альберт. – Ну что ж, давайте посмотрим эти знаменитые письма.

Я достал листки из потрепанной папки и бросил на содержащийся в образцовом порядке стол главного редактора. Тот вместе с Беверли Лу принялся тщательно читать их.

– Вот это уже весомо, – заметила Беверли. – Не похоже на розыгрыш. Они от Хьюза.

Альберт продолжил чтение.

– Откуда ты знаешь?

– Во-первых, он всегда пишет письма на этой желтой линованной бумаге. Во-вторых, я узнаю его почерк. В журнале "Лайф" была фотография длинного письма Хьюза, в котором он приказывал уволить этого парня, Роберта Майо. Я видела его. Именно так он и пишет, близко к полям.

– У тебя есть этот номер "Лайф"?

– Нет, но постараюсь найти. Дай мне прочитать, пожалуйста.

Альберт Левенталь закончил.

– Я оставлю их себе, – сказал он. – Теперь понятно. Нужно только прочитать эту часть. Хьюз пишет: "Я не всегда безразличен к тому, что журналисты пишут обо мне..." А затем продолжает: "Мне бы не хотелось умереть, не прояснив определенные недоразумения и не рассказав правду о моей жизни. Бессмертие, о котором вы любите говорить, не интересует меня, по крайней мере, не в этом мире. Я верю в обязательства. Я сожалею о многих поступках, совершенных мною в прошлом, но практически не стыжусь их".

– Очень интересно, – заметила Беверли, – особенно там, где он пишет "не в этом мире".

Мне тоже так казалось, поэтому я и сочинил эту строчку.

– Ну, тут все ясно. – Альберт постучал по пачке линованной желтой бумаги. – И он говорит об этом достаточно красноречиво, с достоинством. Он болен и хочет наконец-то рассказать о себе правду.

– Я тоже так думаю, – встрял я.

Я также предоставил "Макгро-Хилл" отпечатанные первые черновые наброски моих ответов Хьюзу и пояснил, что оригиналы написаны мной от руки. Как мне кажется, это надлежащий жест, принимая во внимание трудоемкие упражнения Ховарда с ручкой и его нежелание воспользоваться услугами секретаря. Что чрезвычайно меня удивило, так это тот факт, что никто не поинтересовался, на какой адрес я посылаю письма или какой штемпель стоял на конвертах, пришедших от Хьюза. Если бы они сделали это, то мне бы пришлось придумывать ответы экспромтом. Но восторг от открывающихся перспектив был так велик, что подобные ошибки вполне понятны. Мое первое апокрифическое письмо датировалось 4 января:

После своей доброжелательной записки Вы можете посчитать последующие слова несколько самонадеянными, но я – писатель и не могу не думать, как писатель. Я осведомлен о Вашей репутации и постоянной заботе о сохранении тайны своей личной жизни; но это само по себе может привести к значительному недопониманию человеческой жизни и мотивов такого поведения, не принимающего в расчет общественное мнение. Ваша жизнь – те детали, что лежат на поверхности, почерпнутые из слухов и газетных статей, как бы ни были они искажены, – зачаровывает меня. Очевидно, правда еще более поразительна и заслуживает (хотя и редко достигает) последнего слова для окончательного бессмертия. Вы когда-нибудь рассматривали возможность создания своей авторизованной биографии? Я посчитаю честью для себя написать эту книгу...

Затем, после получения утвердительного ответа 28 января, я снова отправил письмо:

В первую очередь, я должен Вам сказать, что не могу быть более польщенным и одновременно удивленным Вашим согласием на мое предложение. Но, скорее всего, Вы и так знаете это. Наш разговор по телефону также был примечателен; после него многие вещи стали казаться мне более реальными, и я надеюсь, что, как Вы сказали, мы снова поговорим через несколько дней...

Что касается публикации, я бы выбрал издательство "Макгро-Хилл". Это выдающаяся, престижная и консервативная компания, достаточно большая, чтобы справиться, как мне кажется, с главным событием года на книжном рынке. Кроме того, у меня с ними хорошие отношения, являющиеся результатом долгого и плодотворного делового сотрудничества. Уверен, что они смогут обеспечить абсолютную секретность на время нашего с Вами сотрудничества... Прежде чем связать себя какими-либо обязательствами, они, как и любое другое издательство, несомненно хотели бы видеть некое письменное соглашение между нами, которое включало бы официальное разрешение на публикацию с Вашей стороны и условия сотрудничества, так как основная ценность будущей книги будет заключаться в том, что это авторизованная, точная и полностью лишенная цензуры биография, а не очередное собрание заказных статей и нелепых сплетен. Я также считаю, что краткое предисловие или введение к книге, написанное Вами лично, полностью прояснит ее замысел. Но это мы можем обсудить позднее...

– Поразительно. – Альберт Левенталь нервно затянулся сигаретой. – Ну, скажу я вам, если вы все-таки встретите этого человека и он захочет говорить, то это будет просто сенсация. Но если он уделит вам только два или три часа своего времени, а потом заявит: "Иди и пиши", то это будет плохо. А такой вариант вполне возможен. Хьюз – крайне непредсказуемый человек, ну, не вам это рассказывать. Он когда-то, давным-давно, покупал яхту у моего отца, и с ним было практически невозможно иметь дело. Постоянно менял свои решения.

– Не могу ничего обещать, – подстраховался я, – но сделаю все от меня зависящее.

– А чего он хочет от нас? Миллион долларов?

– Я сказал ему, что подобные условия не рассматриваются. Пришлось рассказать ему парочку удручающих историй о бедствующем издательском бизнесе...

– Мы сделаем предложение, – прервал Альберт с легким раздражением в голосе. Он передал письма мне. – Вы зависите от них. Смотрите не потеряйте. Даже если затея с книгой провалится, одни эти письма стоят около двадцати пяти тысяч долларов.

– Надо заставить его написать побольше, – засмеялся я. Беверли и Альберт рассмеялись в ответ.

* * *

Женщина за стойкой в приемной редакции «Лайф» покачала головой:

– Мы не храним старые выпуски наших журналов. Дело пошло бы быстрее, если бы вы знали дату. Тогда мы смогли бы найти для вас эту статью.

– Это был недавний номер.

– Попробуйте в книжном магазине "A&S", он находится на углу Восьмой авеню и Сорок третьей улицы.

В конце достославного книжного заведения я нашел стеллаж, доверху заваленный старыми номерами "Лайф". Понадобилось всего несколько минут, чтобы найти выпуск за 22 января с рассказом о побеге Хьюза из Лас-Вегаса, портретом Роберта Майо и фотографией письма Ховарда, занявшей целый разворот. Оно начиналось словами "Дорогие Честер и Билл...", а в конце был тот самый абзац, который я видел в "Ньюсуик" и использовал в качестве модели для своих подделок. Я заплатил пятьдесят центов за журнал и поехал на такси в отель "Элизиум".

Три письма были надежно спрятаны в чемодане с кодовым замком, купленном в "Хэрродс". Я рухнул на кровать и разложил свои художества рядом с раскрытым журналом, с фотографией подлинного письма Хьюза. У меня кружилась голова – явственно не хватало воздуха. Я с минуту сравнивал их, затем быстро вышел из отеля и решительно направился в магазин по продаже канцелярских товаров на 55-й улице, где купил три пачки желтой линованной бумаги, паркеровскую ручку, бутылку черных чернил "Уотермэн" и печать для штемпелевания.

Столкнувшись с абсурдом в одиночестве, люди редко смеются. Нормальный смех надо разделить с кем-нибудь, а единственным человеком, с которым я бы хотел поделиться недоумением и чувством легкого ужаса, был Дик Саскинд, который сейчас сидел дома на расстоянии четырех тысяч миль от меня. В одиночестве только улыбаешься и качаешь в изумлении головой. Если бы у Беверли Лу в офисе был этот номер "Лайфа" и если бы его положили рядом с моими письмами от Ховарда Хьюза, наша авантюра с треском провалилась бы прямо тогда.

– Они были просто ужасающи, – рассказывал я Дику две недели спустя на Ибице. – Ты даже представить не можешь, насколько они были плохи. Самые худшие подделки, когда-либо сделанные человеком или животным. Мои письма и близко не лежали с оригиналом.

В нью-йоркском отеле я сидел за письменным столом и работал с двенадцати дня до десяти часов вечеpa. Я писал, пока результат меня не удовлетворил, и извел все три пачки бумаги. Затем порвал на мелкие клочки мои неудачные опыты, выбросил останки в мусорную корзину, положил новые в папку и запер их в чемодане; после чего довольный, но проголодавшийся пошел вниз съесть чизбургер и соевую шоколадку.

– Покажи их Бобу, – велела Беверли на следующий день, когда мы снова сидели в офисе Альберта Левенталя.

Я передал новенькую партию писем Бобу Локку, вице-президенту "Макгро-Хилл". Тот, внимательно ознакомившись с каждой страницей, отдал их Беверли и Альберту, и те стали перечитывать их по второму разу, причем не заметили, что это уже не те письма, которые они видели вчера.

– Должно быть, он выдающийся человек, – сказал Локк. – Я бы хотел поехать на встречу с Хьюзом вместе с вами. Где, вы говорили, он решил провести ваш первый разговор тет-а-тет?

– В Нассау. Но я должен буду поехать туда один. – Его предложение подействовало мне на нервы, но внешне я сохранял выражение безмятежности.

– Да уж, надо думать. Представляю, какой же потрясающий это будет опыт.

– Не имею ни малейшего представления, что может произойти, – согласился я.

Затем Боб Локк огласил условия, которые я должен буду изложить Хьюзу. "Макгро-Хилл" заплатит сто тысяч долларов после подписания контракта – "посеет деньги", как назвал это Левенталь, – еще сто тысяч – после доставки и одобрения интервью, которые составят основу книги; и наконец, триста тысяч – после одобрения законченной рукописи и предисловия самого Хьюза.

– Мне условия кажутся вполне справедливыми, – заметил я. – Но решать будет Ховард.

Я вышел из офиса и отправился прямиком в "Вестерн юнион", откуда телеграфировал Дику: "МАМА ПРЕДЛАГАЕТ ПЯТЬСОТ КУСКОВ ПОВТОРЯЮ ПЯТЬСОТ КУСКОВ ШАМПАНСКОЕ ОТКУПОРИВАТЬ ЕЩЕ РАНО ВЫЛЕТАЮ НАССАУ ПОСЛЕЗАВТРА". Подумав, я подписался: "ЛЮБЛЮ ХАУИ".

Нина должна была прилететь из Лондона на следующий вечер в семь часов. Из "Вестерн юнион" я отправился в офис "Истерн эйрлайнз".

– У вас есть билеты на рейсы до Нассау на четверг или пятницу?

Девушка за стойкой сочувственно мне улыбнулась:

– Мы даже в список ожидающих вас не сможем поместить. Все билеты до Нассау забронированы еще два месяца назад. Следующий! – крикнула она, и я моментально вылетел из очереди по направлению к двери.

Кассирша из "Нортист эйрлайнз" сразу принялась ожесточенно стучать по клавишам компьютера.

– Знаете, сейчас длинные выходные, – объяснила она. – Президент Никсон перенес день рождения Линкольна на понедельник.

– Что он сделал?

– Так зимой у людей будут длинные выходные, и они могут поехать куда-нибудь, к примеру навестить родственников.

– И американцы поддержали это? Они позволили одному президенту забавляться с днем рождения другого? Просто святотатство какое-то.

– Ну, они оба республиканцы, – заметила девушка. – Так что дело, в общем-то, семейное.

Я обегал все авиалинии, самолеты которых летели в Майами с посадкой в Нассау или Фрипорте. На следующий день, устав метаться туда-сюда по 5-й авеню между офисами авиакомпаний и двумя туристическими агентствами, чувствуя, как паника подступает к горлу, – как так получилось, что Ховард Хьюз не смог достать билетов в Нассау или на какой-нибудь остров поблизости? – я вломился в офис "Америкэн экспресс" на Парк-авеню, рядом с отелем.

– Слушайте, мне нужно куда угодно к югу от Джорджии и к северу от Венесуэлы. Но лететь я должен завтра или в пятницу.

Спустя семь телефонных звонков агент сказал:

– У нас есть билеты в Мехико, сэр. Но в Акапулько или на любой другой морской курорт билетов нет.

– А в Оахаку? Это к югу от Мехико, примерно триста миль.

Он сделал еще один телефонный звонок.

– Два места свободных. Только вам придется переночевать в Мехико.

– Беру.

План, естественно, заключался в том, что мы с Ховардом должны были провести нашу предполагаемую встречу на острове Парадиз. Но неожиданно, в результате жонглирования Никсона с днем рождения Линкольна, Хьюз изменил свои планы. Президентские причуды вынудили его превратиться из дремлющего отшельника в странствующего авантюриста. Правда, я, разумеется, об этом не знал. И вряд ли стоит добавлять, что невидимый миллиардер тоже не был в курсе.

* * *

При сходе с трапа в аэропорту Мехико туда-сюда носился молодой фотограф с «Поляроидом», снимая со скоростью пулемета спускающихся с самолета пассажиров. Нина подняла воротник старого кожаного пальто, спрятав лицо, и быстрыми шагами направилась к зданию терминала. Я поймал ее в воротах:

– Что случилось?

– О, будет просто прелестно, если эти снимки попадут на первую страницу "Сандей экспресс". Эдит и Фредерик будут просто счастливы. Это же конец твоего брака и мой официальный развод. Такой популярности мне не нужно.

– Ты шутишь? Маршалу бы это понравилось. – Ее новый менеджер месяцами действовал ей на нервы, как заведенный повторяя, что она звезда и должна вести себя соответственно. – Не хочу тебя разочаровывать, но это не аэропорт Кингс-Роуд в Челси. Если тебя не знают в Нью-Йорке, то уж здесь точно никому дела нет. А писатели, – пустился я в объяснения, – живут в счастливом болоте анонимности. Так сказать, одно из удовольствий быть известным, но неузнаваемым. К тому же этот парень делает обыкновенные туристические фотографии. Можешь расслабиться. – Я рассмеялся.

Ее глаза на миг затуманились, но затем Нина улыбнулась.

– Где мы остановились? – спросила она, когда мы прошли таможню и иммиграционный контроль.

– Мне надо позвонить, чтобы все выяснить. – Я нырнул в телефонную будку, сказав, что Хьюз или один из его таинственных посредников позаботились об удобствах. Я позвонил в "Америкэн экспресс" и подтвердил заказ апартаментов в отеле "Эль-Камино", который сделал в офисе на Парк-авеню. Номера не оказалось, но нашлась комната.

Нина ждала, сидя на моем чемодане, по краям обитом серебристыми полосами металла, где лежали радио, кассетник, смена нижнего белья, два старых свитера и пара джинсов. Она была в своем старом мешковатом кожаном пальто и свободных брюках, лицо скрыла под огромными восьмиугольными очками, а гриву золотистых волос забрала в косу и чопорно спрятала под черным шарфом. Нина Суперзвезда! Баронесса ван Палландт, мать троих детей, которую одна из лондонских газет недавно включила в список "десяти самых сексуальных женщин мира". Она сказала мне, что считает эту похвалу одной из десяти самых смешных шуток в мире. В какой-то мере я был с этим согласен. Без грима, потерянная и неуверенная в себе, Нина сгорбилась на чемодане – долговязая, почти неуклюжая фигура, способная превратиться в прекрасную женщину, только если сама того захочет, только если отпустит, отринет защитную оболочку обманутой жены и испуганной девочки. Большие серо-голубые глаза с тревогой взирали на меня.

– "Эль-Камино", – сказал я. – Он находится недалеко от города.

– Тебе надо оставаться там, чтобы встретиться с ним?

– Если мне позвонят. Иначе полетим в Оахаку утренним семичасовым рейсом.

– Давай сегодня погуляем, – предложила она, забираясь в такси. – Проведем сиесту в номере, а потом пойдем в город, послушаем марьячи.

– А если в это время позвонит Хьюз?

– Оставь сообщение для чертова ублюдка. Хочу быть с тобой. У нас так мало времени! – Она неожиданно улыбнулась, наклонилась ко мне и нежно поцеловала в щеку.

Спустя секунду после того, как мы сели в такси, к нам подбежал паренек, размахивая фотографией. Я уже было хотел отказаться, но потом внимательно посмотрел на снимок. Фотограф подловил меня в одиночестве, наверху посадочного трапа, с тревогой смотрящего в даль.

– Сколько?

– Quince pesos[9].

Я положил фотографию в портфель. Нина озадаченно нахмурилась, затем рассмеялась:

– Зачем тебе этот дурацкий снимок?

– Сувенир, – непринужденно ответил я.

"Эль-Камино" оказался огромным, современным, коричневого цвета palacio[10] в пригороде. Мексиканскому коридорному понадобилось пять минут, чтобы дотащить в комнату наш багаж по лабиринту широких, построенных на разных уровнях коридоров. Косые яркие лучи заходящего солнца все еще пробивались сквозь деревянные жалюзи на окне, через которое открывался вид на бассейн. Кровать была просто огромна. Я закрыл ставни так, чтобы в комнате порхали только мерцающие отблески уходящего дня. Когда обернулся, длинное гибкое тело Нины уже скрылось под простыней. Моя застенчивая тридцативосьмилетняя датская дева... Но она неожиданно откинула простыню к ногам. Я наклонился над ней и стал вытаскивать коричневые шпильки – медленно, одну за одной, пока золотая грива ее волос не рассыпалась по подушке. Нина закрыла глаза. В комнате стояла тишина и прохлада, полосы теплого солнечного света лежали на коричневом ковре. Наконец она моргнула несколько раз, нежно улыбнулась и пробормотала:

– Боже мой, не могу поверить...

Слова ее эхом отдались в этой спокойной, неожиданно столь интимной тишине.

– Я знаю.

– Мы действительно здесь? Вместе?

– Да, но лучше не верить в это.

Я разделся и скользнул на постель рядом с ней. Нина глубоко вздохнула и обвила рукой мои плечи.

Время от времени я просыпался, завертывался в одеяло, слегка отодвигался от Нины, видя, как полоски за окном вобрали в себя мглу вечера, а затем мрак ночи; но сон все глубже затягивал меня, заботы отступали, волнение растворилось. Комната была прохладной и тихой, как оазис.

Я почувствовал тепло тела Нины, когда она наклонилась над моим запястьем, чтобы посмотреть на светящийся циферблат часов.

– Уже почти полночь, – тихо воскликнула она. – Как же это вышло?

– Мне наплевать. А тебе?

– Тоже.

– Как насчет марьячи?

– Не стоит беспокоиться, – пробормотала она, затем включила лампу на прикроватном столике и посмотрела на меня с серьезным беспокойством в глазах и легкой тенью страха. – Тебе позвонили? Куда тебе нужно идти? Хьюз...

Темнота, секс, долгий сон – все это вместе иссушило мое притворство и способность лгать, лишило благоразумия. Если обманываешь тех, кому веришь и кого любишь, этому есть лишь одно оправдание: стремление не навредить им. В голове постоянно взвешиваешь ту боль, которую принесет твоим близким правда, и раны, нанесенные ложью и обманом. Рассматриваешь последствия своей трусости, а затем выбираешь. С Эдит, которую я любил и которой верил, выбор уже был сделан. "Сиди, ходи, бегай, но не смей колебаться". Так говорят наставники дзэна. Я старался следовать за ними, с трудом ковыляя далеко позади.

– Послушай, – сказал я Нине, – хочу тебе кое-что объяснить. Возможно, это будет для тебя шоком... если это, конечно, еще возможно. Но в любом случае, мне нужно, чтобы все сказанное сейчас осталось только между нами. Чтобы на твоих губах лежала печать молчания.

– Звучит очень серьезно.

– Так и есть. Мне не нужно твое одобрение, только слово, что ты не расскажешь об этом никому.

– У тебя оно есть, – просто сказала она. – Не надо было даже просить. Я много не болтаю. – Она грустно улыбнулась. – Мне все равно не с кем говорить, кроме тебя...

Я закурил и пустился в объяснения:

– Я не встречаюсь с Ховардом Хьюзом здесь, в Мексике. У нас не была назначена встреча в Нассау. Все это ложь, мистификация. Письма подделаны, а с ним самим я никогда в жизни не говорил.

Я рассказал ей все: детали, наш план, если его можно было так назвать. Нина слушала, широко раскрыв от изумления голубые глаза, а затем совершенно неожиданно разразилась хриплым, почти ведьмовским смехом, держась за живот и утирая слезы.

– Что такого смешного?

– Ты. Ты сам. Боже мой! Ты действительно думаешь, что сможешь справиться? Провернуть аферу без сучка и задоринки?

– Не знаю. Секрет в том, чтобы позволять событиям развиваться, как им угодно, изредка подталкивая в том или другом направлении, а там... посмотрим.

– Я поражена! – воскликнула она и снова захохотала.

– Но не в ужасе?

Нина пожала плечами:

– С чего бы мне ужасаться? Ты же не убийство спланировал.

– Нет, – ответил я. – Разумеется, нет. Но просто скажи мне, что ты думаешь обо всем этом. Мне действительно важно знать.

– Я думаю, – задумчиво произнесла она, – ты абсолютно и бесповоротно сошел с ума. Но мир вокруг нас безумен, так что какая, к черту, разница? А я тебя люблю. И умираю от голода. Как думаешь, в этом богом забытом месте в такую поздноту можно найти еды и бутылку вина? А потом, как считаешь, мы можем поспать, а наутро поехать в эту Оахаку, где нас никто не знает и всем на нас наплевать? И быть там сумасшедшими, сдвинутыми, свихнувшимися, чокнутыми – кем угодно, только вместе?

– Мы можем попытаться! – воскликнул я, затем позвонил портье, и час спустя, в час ночи, двое заспанных официантов вкатили в наш номер столик, на котором стояли дыня, креветки, филе миньон и бутылка холодного розового вина.

Мы уселись прямо в джинсах на смятую постель, ели, пили и весело смеялись. Нина, одетая в мою рубашку с закатанными рукавами, чмокнула меня в щеку.

– Как мило, – сказала она, – что твоего отвратительного старого богатенького приятеля нет сейчас в Оахаке, иначе ты бы обязательно куда-нибудь сорвался посреди ночи и покинул меня.

* * *

Оахака не слишком-то изменилась с 1955 года, когда я провел здесь три месяца во время своей первой поездки в Мексику. В это было трудно поверить: я уже привык наблюдать, как когда-то не тронутые современной цивилизацией места вроде Ибицы, которые мне всегда нравились, сначала переживают набег творческой братии, за ними подтягиваются охочие до дешевых сувениров туристы, затем появляются земельные спекулянты и бизнесмены, и в конце концов оазис вольной жизни превращается в зону свободной экономики, усеянную французскими бутиками, итальянскими ресторанами, отелями в стиле Майами-Бич и многоквартирными высотками. Но Оахака так и осталась маленьким розово-голубым городком, притаившимся в заросшей буйной растительностью долине, окруженной со всех сторон останками древних гор. Сохранился и торговый центр для дюжины деревенек индейцев-сапотеков с площадью, где можно было выпить холодного пива «Карта бланка» в тени крытых галерей, купить дешевую, связанную вручную шаль или золотые самодельные сережки у индейского торговца и послушать местных музыкантов, играющих на маримбе три вечера в неделю. Здесь не выросли новые отели, хотя в старых наконец проложили водопровод.

Мы забрались высоко на холм, с верхушки которого открывался вид на город, и поселились в бунгало отеля "Виктория". Сады благоухали мимозами и бугенвиллеями. В то первое утро мы взяли такси и поехали на рынок близлежащего индейского городка, купили там посуду из черной глины, а потом с аппетитом съели по ломтю арбуза, предварительно смахнув с него рой мух. После обеда бармен сделал нам по замечательному коктейлю "Маргарита" – текила с лаймом и кубиками льда, залитая в бокал, по краю которого сверкал тонкий слой соли. Нина, убежденная трезвенница, с неохотой попробовала один. Через секунду она обвила рукой мою шею и прошептала:

– О, я уже готова. Они великолепны. А я так пьяна, что точно не смогу пройти по прямой. Знаю, что ты пытаешься соблазнить меня, но мне совершенно все равно. Может, пойдем домой, дорогой?

На следующее утро мы взяли напрокат "фольксваген" и поехали в Альбан, двухтысячелетнюю руину ацтекского города жрецов на вершине горы, венчающей три долины Оахаки. Стоял ясный зимний день, небо сияло кристальной голубизной. Мы пробирались сквозь разрушенные храмы, пили холодный апельсиновый лимонад в тени деревьев и купили фальшивые реликвии у маленького индейского мальчика. После ланча прошлись по магазинам zdcalo[11], а потом вернулись в отель «Виктория».

– Годы уходят, – сказала в тот вечер Нина, сидя в баре, грустно покачивая головой и потягивая "Маргариту", – а я стала сексуальным маньяком.

– Это жалоба?

– Господи, нет! Я считаю, что это просто прекрасно. Но объективно говоря, происходящее отвратительно. Я имею в виду, мы уже зрелые люди, и посмотри на нас. Клиффорд, нам должно быть стыдно. Но! Остановка смерти подобна, – хихикнула она, – так что давай выпьем еще по коктейлю и... – Нина зевнула и снова тихо и застенчиво засмеялась, склонив голову мне на плечо.

– Завтра, – пообещал я, – пойдем плавать. Займемся здоровьем. Так сказать, используем излишек энергии. Сбавим пыл.

– Бассейн в отеле выглядит просто ужасно.

– Можем поплавать в Тихом океане.

– А он далеко? Я карты не видела, даже не знаю, где мы. В Мексике? Да, в Мексике.

– Около двухсот миль до Теуантепека и Салина-Круз, но у нас есть "фольксваген". В конце концов, это ж горная страна. Очень примитивная и очень красивая.

– Ты хочешь проехать двести миль, чтобы искупаться? Тебе никогда не говорили, что ты псих?

– Да. Кстати, ты же и говорила, не далее как вчера в Мехико.

На следующий день по дороге в Теуантепек на перешейке мы сперва остановились на развалинах Митлы. После этого дорога долго вилась сквозь складчатые пустынные горы – один крутой поворот за другим, крытые соломой лачуги одиноких индейских деревушек, спрятанные в твердынях темных равнин. Утро стояло жаркое и безоблачное.

– Что ты собираешься сказать своим издателям? – спросила Нина. – Что провел все это время с Ховар-дом Хьюзом?

– Ховард Хьюз? Это кто такой?

Она нахмурилась:

– Будь серьезнее. Тебе лучше все хорошенько продумать. Выдумать гладенькую историю.

– Предварительные переговоры. Я не был с ним все время. Несколько часов вчера и несколько часов сегодня. Представь мой шок, когда выяснилось, что Хьюз – блондин, говорит по-датски и к тому же дьявольски красив. – Я сжал ее колено, когда мы со скрежетом вписались в очередной поворот. – Знакомство с тобой, Ховард...

– Смотри за дорогой, ради всего святого!

– Хорошо. Буду использовать факты. Я скажу, что мы встретились вчера на горе Альбан, а сегодня полетели в Теуантепек на его частном самолете. За штурвалом сидел мексиканский пилот, доверенное лицо Хьюза. Его имя... его звали Педро. Как, по-твоему, это похоже на имя мексиканского пилота?

– И они поверят в эту чепуху?

– Не имею ни малейшего представления. Но буду держать тебя в курсе дела.

– Клиффорд, ты действительно понимаешь, что делаешь?

Тринадцать лет назад я нанялся в команду трехмачтовой шхуны, плывущей из южной Мексики на Французскую Ривьеру. Когда мы покидали порт Альварадо, к нам пришел лоцман, который должен был вывести корабль из дельты реки. Он объяснил, что там есть мигрирующие песчаные мели. Я тогда спросил: "Если песчаные мели двигаются, как узнать врежемся мы в них или нет?" Криво ухмыльнувшись, бывалый морской волк ответил: "Еl golpe avisa. Удар подскажет".

– Принимая во внимание историю моей жизни, – пояснил я Нине, рассказав эту байку, – и тот факт, что мы здесь, хотя я в это до сих пор не верю, на твой вопрос существует лишь один ответ. Разве кто-нибудь может точно знать, чем он действительно занимается? El golpe avisa.

Мы купили еды в маленькой cantina[12] рядом с Теуантепеком, а затем поехали по длинному ухабистому песчаному пляжу у Салина-Круз. Тихий океан был яркий, темно-синий, но холодный. Мы съели по тор-тилье, распили бутылку вина и прошли по песку целую милю; ледяной прилив лизал наши ноги. Вокруг простиралось обширное, безжизненное пространство, и в конце концов мы храбро разделись и полезли в воду. Потом, дрожа, лежали вместе на моем свитере, позволив мексиканскому солнцу прогреть наши промерзшие кости. В три часа собрались и долго пробирались по горной темноте в Оахаку. Наш самолет улетел в девять часов следующим утром.

– Все кончилось, – сказала Нина. – Так быстро.

– Знаю. Тебе надо быть в Лондоне, петь в Дорчестере, а мне пора лететь в Нью-Йорк, рассказывать сказки "Макгро-Хилл". Хорошие вещи всегда быстро кончаются. Давай сходим в бар, выпьем по "Маргарите" на дорожку.

Когда-то, много лет назад, моя красавица рассказала мне, что есть хорошая удача и плохая, короткая и длинная. "А у нас с тобой, – сказала она тогда, – хорошая короткая удача". Нина была права, но это случалось снова и снова, потом стало привычкой, и мы оба боялись, что слишком испытывать судьбу будет только к худшему.

– Если бы мы жили вместе постоянно, – часто говорила она, – все было бы совсем не так. Ты бы устал. Ушел. По крайней мере так, как сейчас, все работает, все хорошо, все прекрасно. Я знаю, что ты здесь, и это все, что мне нужно.

– И все, чего ты хочешь.

– Да, я не осмеливаюсь хотеть большего. Я не верю в это. Не верю, – сказала Нина с безжизненной покорностью, – что есть вещи, которые не кончаются.

– Значит, мир – полное дерьмо.

– Люди в нем.

– Но мы вроде не кончаемся.

– Только если живем как сейчас. Нашим собственным способом. Может, единственным способом.

– Если тебе будет плохо, скажи мне. И тогда все закончится.

– Ты тоже. Обещаешь?

Я пообещал, она дала слово, но этот разговор пару раз вновь всплывал за последние несколько лет. В последний вечер мы сидели на кожаных диванах в отдельном кабинете ресторана при отеле "Виктория", слушали гитариста и выпили по три "Маргариты" каждый. Затем сквозь темноту отправились к бунгало, а в восемь часов на следующее утро уже поднимались на борт самолета в Мехико. Оттуда я позвонил Беверли Лу, заверив ее, что все прошло как по маслу. Мы прилетели в нью-йоркский аэропорт Кеннеди, взяли такси до отеля "Элизиум", а на следующее утро я поехал провожать Нину обратно. Ее самолет улетал в девять часов.

– Не надо дожидаться, пока я сяду на борт, – сказала она, улыбаясь. – У тебя куча дел.

– Хорошо. Удачного путешествия. Береги себя.

– Тебе тоже всего хорошего, милый мой. Удачи.

Она исчезла в толпе людей, торопящихся на посадку. Мы всегда прощались вот так, ничего не планируя на будущее. По-другому с хорошей короткой удачей жить нельзя. Я поехал на такси прямо в здание "Макгро-Хилл". Беверли Лу и Альберт Левенталь уже ждали.

– Все прошло отлично, – сообщил я. – Вы получили мою телеграмму? Он не дал мне позвонить.

– Вы его видели?

– Разумеется, видел. Он сделал это. Принял наши условия. – Я принялся объяснять им, как сначала торчал в Новом Орлеане, затем в Мехико, потом в Оахаке, пока наконец в пять часов утра, на второй день моего пребывания в отеле "Виктория", не зазвонил телефон. Голос в трубке представился как Педро. Я возмутился: "Я не знаю никакого Педро. Вы кто вообще такой, черт побери?" – "Друг Октавио". – "Слушайте, сейчас раннее утро и я не в настроении шутить. Я не знаю вас и вашего друга Октавио". – "О! Терпение, сеньор. Октавио – именно тот человек, ради которого вы сюда приехали".

Так что вскоре я уже сидел в "фольксвагене" Педро и ехал к горе Альбан. Там мне указали на припаркованный видавший виды "бьюик". Человек, ждавший меня на переднем сиденье, – "полная развалина, тощий, усталый старик" – был Ховард Хьюз. Мы говорили, ходили среди разрушенных храмов. На следующее утро Педро снова встретил меня, и мы полетели на "Сессне" на Юкатан.

Этот парень – просто сумасшедший пилот. Чуть не угробил нас обоих. Постоянно нырял в горные долины, показывал мне индейские деревни. "Смотрите, – кричал он, – они же живут, как животные! Los Indias! Каменный век какой-то!" А Хьюз уже ждал меня в Теуантепеке. Правда, сперва я отправился вместе с Педро в Салина-Круз и искупался в Тихом океане. Чуть задницу себе не отморозил. Потом встретил Ховарда в маленьком отеле. Мы выпили апельсинового сока. "Лучший апельсиновый сок в Мексике", – заявил он. Я дал ему черновик контракта, мы внесли несколько поправок и заключили сделку, так сказать, скрепили дело рукопожатием, ну, не в буквальном смысле. Он никогда людям руки не подает, но мы договорились. Мы встретимся в следующем месяце, может быть, в Нассау. Он позвонит. Я до сих пор не знаю, как с ним связаться. Теперь посмотрите на это...

Я вытащил из портфеля фотографию, сделанную в аэропорту Мехико.

– За мной постоянно следили. Ее дал мне Педро. Один из людей заснял меня, когда я сходил с самолета. Просто так, для идентификации.

– И чтобы увериться, что ты прилетел один, – заметила Беверли. – Да, этот парень умен. Ты, должно быть, чувствуешь себя героем фильма про Джеймса Бонда.

– Есть немножко, – согласился я.

* * *

На следующий день меня отвели на тридцать второй этаж встретиться с Хэрольдом Макгро, президентом издательства. Казалось, он был доволен, хотя и слегка насторожен, а еще через день один из адвокатов «Макгро-Хилл», Фостин Джеле, закончил чтение написанного от руки контракта между Хьюзом и мной.

– Все в порядке, – наконец высказал свое авторитетное мнение юрист, – за исключением одной или двух деталей. Мы покажем вам, как их надо изменить. И есть еще один момент. Нам нужна заверенная банком подпись. В ином случае ему самому придется подписать контракт в присутствии нотариуса.

– Сомневаюсь, что он сделает это, – объяснил я. – Ему вчинили иск на пятьдесят миллионов в Лас-Вегасе. Хьюзу надо было всего лишь прийти к нотариусу и подписать бумагу о том, что он уволил Роберта Майо. Ховард мог спокойно выиграть дело, но он не сделал этого. Не захотел. Ну, о том, что он ни разу не показался в суде во время процесса "Транс уорлд эйрлайнз", вы и так знаете. Это стоило парню сто тридцать семь миллионов плюс компенсация за убытки. Сомневаюсь, что этот человек явится сюда подписывать контракт на пятьсот тысяч, Фостин.

– Ну, если он хочет, чтобы его книга была опубликована, ему придется сделать это, – гнул свою линию адвокат.

Я передал новости Беверли и Альберту Левенталю, торжественно произнеся ту же речь.

– Я поговорю с юристами, – пообещал Альберт. – Но если они высказываются в подобном духе, значит, иначе заключить сделку не получится.

Я улетел в Испанию, где проспал как убитый пятнадцать часов в объятиях жены, затем под противным моросящим дождем поехал в студию, откуда позвонил Дику в Пальму.

– Все кончено, – заявил я. – Мы вне игры. Они хотят, чтобы нотариус заверил подпись Хьюза.

– Они тебе не д-доверяют? – От ужаса Дик аж слегка заикался.

– Разумеется, они мне доверяют. Они не доверяют Хьюзу.

– Как долго надо учиться, чтобы получить лицензию нотариуса? Я завтра же побегу записываться на курсы.

– Забудь об этом. Все шло слишком хорошо, чтобы быть правдой. Через неделю я перезвоню им, в деталях опишу, как Ховард послал мое разлюбезное издательство на все четыре стороны, вернусь к своему роману, а ты закончишь "Ричарда Львиное Сердце". В общем, интересный жизненный опыт.

– Я тебе не верю, – смеясь, заявил Дик. – Ты снова меня дурачишь, как в тот раз, когда заливал, будто бы Беверли накинулась на тебя: "О, снова эта тупая штука об авторизованной биографии Ховарда Хьюза"? Что на самом деле произошло? Не надо смеяться, Клифф, я слишком нервный для твоих шуток. Да и не спал нормально три недели.

– Я не шучу. – Мне пришлось повторить всю историю, пока мой друг наконец-то поверил мне. – Мы вылетели из игры. Может быть, и к лучшему. Мы всегда считали эту затею сумасшедшей; ждали, что в плане обнаружится изъян, и вот теперь знаем, где он. Я выбросил две штуки баксов на путешествие в Мексику, а теперь им, видите ли, нужна заверенная нотариально подпись в контракте.

– А ты не можешь...

– Нет, не могу. Забудь об этом, Дик. Игра закончена.

## Часть вторая

> Свобода слова – это право крикнуть «Театр!» посреди пожара.

> Эбби Хоффман

### Глава 5. Проект "Октавио"

Если до этого я еще заигрывал со всякими иллюзиями, полуоформленными мыслями, бродившими в моей голове, обманывал себя, что на самом деле всего лишь подчиняюсь дуновениям попутного ветра – «если они купятся, замечательно; если нет, ну и хрен с ним», – то к тому моменту, когда я вернулся на Ибицу, все подобные настроения исчезли, как снег под весенним солнцем. Во время разговора с Диком на сердце у меня было легко, так как выбора нам не оставили. Но в душе не проснулось ленивое счастье, чувство облегчения, ощущение, что меня отодвинули от края, по-видимому, ужасающей аферы. В конце концов, мы затевали мистификацию, а не преступление. В моей душе разливалась желчь разочарования.

Вернуться к работе над романом было тяжело. Я перечитывал главы, отбросил идею части, которую еще только предстояло написать, – а потом снова предавался мечтам, представляя, что было бы, если бы юридический отдел "Макгро-Хилл" не столь ревностно и разумно относился к своим обязанностям. Чтобы занять время, ознакомился с тремя биографиями Ховарда Хьюза, купленными в Нью-Йорке: "Застенчивым миллиардером" Альберта Гербера, "Ховардом Хьюзом" Джона Китса и книжкой "Ховард Хьюз в Лас-Вегасе" Омара Гарисона. Опусы Гербера и Гарисона были полной чушью. Они упирали на сенсационность, плевали на факты, а материалы, в основном, черпали из газетных статей и интервью с безымянными "друзьями" и "надежными источниками". Труд Китса внушал больше уважения, он демонстрировал хоть какую-то попытку создать полноценную биографию. Но, так как информации о Хьюзе было крайне мало, читать сей кирпич было скучно до зевоты.

После того как прошло положенное число дней, я позвонил Беверли Лу и на этот раз решил перевести стрелки.

– Он позвонил, – излагал я, – и я сказал, что Джеле хочет нотариально засвидетельствованный контракт. Не пойдет. Он сказал мне то же, что и сенатору Брюстеру в сорок седьмом году, когда они хотели заставить его привезти на слушания в Вашингтон Джонни Мейера. Тогда Ховард ответил: "Нет, не думаю, что сделаю это". – Беверли хотела вмешаться, но я упорно продолжал гнуть свою линию: – У него есть знакомый нотариус в ближайшем круге подчиненных, но тот, похоже, не посвящен в существование проекта. И Ховард заявил, что будь он проклят, если зайдет хотя бы в кондитерскую Нассау. Увы, придется обо всем забыть. Я напишу о своей мексиканской поездке в мемуарах.

– Да послушай ты! – возбужденно заорала Беверли. – Я пытаюсь тебе сказать! Юристы поставили это условие, ни с кем не проконсультировавшись. Тупые перестраховщики! Просто забудь обо всем этом крючкотворском бреде! Если раздобудешь подпись Октавио на контракте, если он просто подпишет его в твоем присутствии, этого будет достаточно.

– Это кто решил? – спросил я.

– Все.

– Ну, – важно заявил я, – к счастью для вас, он пообещал перезвонить мне, на случай, если кто-то вознамерится изменить свое решение. Ховард слегка расстроился, но думаю, что смогу успокоить его.

– Мы рассчитываем на тебя, – напряженным голосом ответила Беверли.

Я глубоко вздохнул и затем произнес:

– Вы можете на меня надеяться.

Повесив трубку, я издал боевой клич радости, а потом без отлагательств набрал телефон Дика.

* * *

Он прилетел на Ибицу через два дня, в полном восторге. Я снова сравнил письма, написанные мне Хьюзом, с образцом, представленным в «Лайф», и решил, что вторая версия сойдет для непредвзятого взгляда, но вот с экспертами дело обстояло иначе. Поэтому следующие два дня пришлось прокорпеть над третьей версией и прервать свой эпохальный труд, только когда подошли к концу запасы желтой бумаги. «Вот, так-то лучше», – решил я, воспроизведя всю мазню и кляксы, которые наделал во второй версии писем.

Наступило время этапа ЗП – замысла и планирования.

– Если Ховард прилетел в Мексику, – с воодушевлением начал я, – то он может прилететь куда угодно. Думаю, подпишем контракт в Пуэрто-Рико.

Мы наслаждались потоками яркого света на террасе студии, закрытой от холодного ветра, дувшего через Средиземное море с гор Сьерра-Невада. Дик разделся до пояса, прислонился к облупившейся белой стене и подставил лицо февральскому солнцу. Его массивная грудь вздымалась и опускалась столь размеренно, что казалось, будто он спит. Мой друг был счастлив, наконец оторвавшись от непосильной ноши "Ричарда Львиное Сердце".

– А почему именно Пуэрто-Рико?

– Ну, он должен оставаться на юге. Там, где можно спокойно летать на самолете, не создавая при этом излишней суеты. К тому же туда есть прямой рейс Мадрид – Сан-Хуан колумбийских авиалиний. Мы с Эдит летали на нем, когда путешествовали на Тобаго в шестьдесят пятом. – Просто замечательно, подумал я, если у издательства создастся видимость, что их автор изо всех сил старается ради них. Насколько мне было известно, в "Макгро-Хилл" имели несколько смутное представление о международных перелетах; Пуэрто-Рико выглядит вполне разумным выбором для Ховарда Хьюза и достаточно неприятным для меня, хотя на самом деле верно как раз обратное.

Я три дня работал над контрактом. За годы писательской деятельности у меня скопился порядочный ворох всяких договоров с журналами, книжными издательствами, кинокомпаниями. Параграф отсюда, фразу оттуда, несколько добавлений, столь характерных для Ховарда Хьюза и отлично служащих нашим собственным целям, – и дело сделано. Я отпечатал окончательный вариант на белой лощеной бумаге формата А4 и наконец увидел, какого размера должна быть подпись на последней странице. Затем расписался "Ховард Р. Хьюз" на пятидесяти листах в положенном месте.

– Выбери три лучших, – сказал я Дику, передав ему фотографию письма Честеру Дэвису и Биллу Гэю для сравнения.

– Не могу отличить их друг от друга, – сознался он и удивленно на меня посмотрел: – А зачем тебе три копии?

– Один экземпляр мне, другой – "Макгро-Хилл", третий – Хьюзу.

– По-моему, ты слишком близко к сердцу принял это дело, – сказал мой друг. – Хьюзу копия не нужна.

– Да, похоже, ты прав. Пора отдохнуть.

Я решил отдохнуть от трудов на пляже отеля "Эль Сан-Хуан" в Пуэрто-Рико. Перед этим на третий день после разговора с Диком самолет доставил меня в Нью-Йорк, где, зарегистрировавшись в отеле "Алгонкин", на следующий день я уже обедал с Беверли Лу, Робертом Стюартом из "Макгро-Хилл" и Россом Клэйборном, исполнительным редактором "Делл букс", главным издательством, специализирующимся на книгах в мягких обложках. "Делл" напечатало мою последнюю книгу, "Подделку!", и Клэйборн, молодой смышленый специалист, уделял мне внимание прямо пропорционально ее продажам, что, в общем-то, было справедливо.

– Не могу тебе сказать, над чем сейчас работает Клифф, – заговорщицки подмигнула мне Беверли, – но это определенно самый фантастический проект года.

– Десятилетия, – добавил Стюарт.

Едва скрываемое выражение глубокой скуки на лице Клэйборна свидетельствовало о том, что подобные речи ему доводилось слышать не раз.

– Звучит интересно, – пробормотал он.

Беверли не поколебал его пренебрежительный тон.

– Когда придет время, – пообещала она, – ты еще припомнишь наш разговор.

В этот день и в течение всего следующего я вел переговоры с редакторами и чиновниками "Макгро-Хилл". Мне объяснили, что в интересах секретности Хьюзу присвоено кодовое имя Октавио, в память о моей достославной поездке в Мексику, а сама книга будет называться "Проект "Октавио"".

– Точно так же поступили в "Лайф", когда работали с мемуарами Хрущева, – поведала мне Беверли. – Они назвали это проект "Джонс". Кстати, мы хотели бы привлечь их, продав им авторские права на публикацию в периодическом издании. Только они смогут провести все четко. Да и, скорее всего, только "Лайф" сможет заплатить требуемую нами сумму.

– А это сколько?

– Пока официально установленный рекорд двести тысяч долларов. Я хочу его переплюнуть.

– Но они будут держать рот на замке?

– О проекте "Джонс" знали только три человека до самой публикации. К тому же у них самая лучшая подборка материалов. А тебе это может помочь в твоих изысканиях.

– Ты имеешь в виду материалы по Хьюзу?

– Разумеется, а там должно быть много всякого, принимая во внимание то количество статей, которое они ему посвятили за последние сорок лет.

– Я бы не возражал увидеть это сокровище. Оно может избавить меня от уймы работы.

– Позволь мне уладить этот вопрос, – предостерегла меня Беверли. – Не надо излишне суетиться.

В результате я, Беверли и Ральф Грейвз, редактор журнала "Лайф", оказались за одним столом в ресторане "Барбета". Мне сразу понравился этот человек: уже за сорок, глубокий голос и голубые глаза, проницательность и цепкость которых смягчались очками. Я считал эту встречу принципиальной. "Макгро-Хилл" – это одно, а вот "Лайф" – совсем другое. Если кто и усомнится во мне, то наверняка это будет "Тайм инкорпорейтед"; у них было достаточно источников, чтобы проверить не только окончательный вариант книги, но и россказни, которыми мне придется потчевать своих работодателей в период ее создания. "Осторожно. Не гони лошадей", – предостерег я себя. Но после третьего бокала мартини Беверли неожиданно сказала:

– Расскажи Ральфу о своей первой встрече в Мексике.

Я начал излагать уже набивший оскомину рассказ о встрече в горах и сумасшедшем полете в Теуантепек. Грейвз кивал.

– А теперь расскажи Ральфу о Пуэрто-Рико и бананах.

Я чувствовал себя малышом, которого заставляют сыграть фугу Баха на взрослой вечеринке. Вообще-то, мне полагалось лежать в кроватке, почитывая комиксы, но пришлось проявлять таланты. Идея банановой истории осенила меня в самолете, по пути из Сан-Хуана в Нью-Йорк, и основывалась на случае, который мы с Эдит пережили в 1965 году.

Меня встретил в аэропорту Сан-Хуана, начал я историю, пуэрториканский эквивалент Педро. Этого парня звали Хорхе. Он забрал у меня контракты, чтобы доставить Хьюзу, которого знал как мистера Фрэзьера (имя я выбрал из-за грядущего боя Мухаммеда Али), а затем зарегистрировал меня в отеле "Эль Сан-Хуан".

– Оставайтесь в своем номере, – наставлял меня Хорхе. – Мистер Фрэзьер может позвонить в любую минуту.

Вспомнив долгое ожидание в Оахаке, я ответил:

– Вообще-то, вполне возможно, мне захочется прогуляться или поплавать.

– В этом случае мы позовем вас как мистера Келли.

– А если в отеле остановился еще один мистер Келли?

– Этого не может быть, – объяснил Хорхе. – Здесь сейчас одни нью-йоркские евреи.

Парень, продолжал сочинять я, позвонил мне на следующее утро и попросил спуститься в холл, откуда провел к припаркованной на соседней улице машине. Там, на переднем сиденье, сидел Ховард Хьюз в косматом черном парике. (Если Эдит придется мучиться в этой штуке, подумал я, то чем он хуже?)

– Стоил мне девять долларов девяносто пять центов в "Вулворте", – объяснил он. – Ты не знаешь, как я рискую, встречаясь с тобой таким образом. Они всегда где-то рядом.

Затем мы поехали во влажный тропический лес, куда прибыли на закате. Я сидел за рулем. Ховард сказал мне, где надо остановиться, и спустя несколько минут из густой заросли деревьев появилась крестьянка с корзиной бананов на голове. Ховард велел мне купить дюжину.

– Он съел шесть штук сразу, – рассказывал я Ральфу Грейвзу – Объяснил, что они плохо переносят перевозки. Очень толстые, коротенькие, сладкие бананы. Ховард сказал мне, что бананы, которые продаются в Америке, сделаны из пластика. Я ответил, что считаю пуэрториканские бананы самыми вкусными из всех, что пробовал. Хьюз неожиданно стал очень дружелюбным. Ему нравятся люди, знающие толк в бананах. Мы прошлись по контракту, и у него не было практически никаких возражений. На следующий день мы снова встретились и подписали все прямо в машине.

– Покажи ему заметки, – проинструктировала меня Беверли.

В самолете, по пути из Сан-Хуана в Нью-Йорк, я заполнил целый блокнот на спиральке своими воспоминаниями о разговорах с Хьюзом и теперь зачитал их Грейвзу. Ховард изложил мне свои взгляды на женщин, бананы, одиночество старости, Восточный блок, дружбу, кредитные карточки и мормонов. Он ценил бананы выше мормонов, что, на мой взгляд, было хорошим знаком, так как его ближайшее окружение состояло практически целиком из мормонов, а именно они, в конце концов, могли помешать завершению моего труда.

Ральф Грейвз терпеливо, внимательно слушал, но трудно было сказать, являются его постоянные кивки знаком одобрения или сомнения. Он был вежлив, но без удивления или излишней экзальтации. Я принялся разглагольствовать о секретных экспедициях Ховарда в Эфиопию.

– Он там летал. А в компании об этом не знала ни одна живая душа. У "Транс уорлд эйрлайнз" был контракт на организацию эфиопских авиалиний...

– И Хемингуэй... – подсказала Беверли.

– Да, он знал Хемингуэя, – вспомнил я. – Долго дружил с ним, что вообще мало известно. Познакомились они, скорее всего, на Кубе.

– У нас хорошие отношения с Мэри, – заметил Грейвз. – Мы можем спросить ее об этом.

– Мэри?

– Мэри Хемингуэй. Его жена.

– Интересно, встречался ли с ней Ховард... – подумал я вслух, интонацией намекнув, что, по-видимому, шансы на это минимальны.

– Давайте посмотрим письма, – решил Грейвз.

Я выложил их на стол; Ральф поправил очки и усердно принялся просматривать заполненные корявыми буквами листки. Спустя некоторое время он наконец добрался до последнего письма, в котором Хьюз излагал причины, которые подвигли его на создание биографии. Вдруг что-то привлекло его внимание на второй странице.

– Смотрите! – воскликнул Грейвз, протягивая нам исписанный лист бумаги.

– В чем дело?

– То, как он пишет букву "и". Видите? Он как бы проходит по ней два раза, перечеркивает пером там, где недостаточно чернил было в первый раз.

– Не замечал.

– У него такая привычка, – объяснил Грейвз. – Я уже видел подобное в других его письмах, которые хранятся у нас. Очень характерно. Собственно, как и особенная фразеология. – Он с улыбкой протянул мне руку: – Думаю, вы заслуживаете поздравлений. Вы преуспели там, где профессиональные журналисты терпели полное фиаско последние пятнадцать лет.

– Поздравлять надо, когда книга будет закончена, – скромно сказал я, мало погрешив против истины. – До сих пор не знаю, что из этого всего выйдет. Но все равно спасибо.

Два зачеркнутых "и" в моем письме от Хьюза были помарками, которые я оставил, чтобы придать общей картине эффект естественности. В подлиннике, использованном мною в качестве образца, как и в копии "Лайф", не было и следа этих характерных ошибок. Заблуждение памяти Грейвза удивило и польстило мне. Только много позже, обдумывая произошедшее в более приватных условиях, я понял, что же произошло на самом деле. Как и все остальные, он был слишком человечен – он просто хотел верить.

"Они постоянно нам помогают, – сказал я Дику, прежде чем улетел на Ибицу. – Там, где мы спотыкаемся, они нас подхватывают. Не принимай их за врагов. Издатели оказались нашими лучшими союзниками..."

– Удачи! – торжественно заявил Грейвз напоследок. – Если мы чем-нибудь будем вам полезны, просто дайте нам знать.

* * *

Последняя встреча состоялась в офисе Джона Кука, вице-президента «Макгро-Хилл» и главы юридического отдела, крупного, импозантного, уже седеющего мужчины.

– Это подписано в вашем присутствии? – спросил Кук, показывая на мой контракт с Хьюзом.

– В припаркованной машине на улице в Сан-Хуане, – рассмеялся я, а Кук и Фостин Джеле синхронно покачали головой в немом изумлении.

– Что с делом "Роузмонт"? – поинтересовался Джеле. В контракте был пункт, гласивший, что данный документ отменяет "любое предыдущее соглашение, заключенное между Х.-Р. Хьюзом и любым другим человеком, компанией или корпорацией, включая "Роузмонт интерпрайзес, инкорпорейтед", но не ограничиваясь ею". Именно этой корпорации, как я выяснил из биографии Гербера, Хьюз, по-видимому, передал права на написание собственной биографии. Она уже дважды вчиняла иск издательствам, выпустившим книги о Хьюзе; оба проиграла, но я решил перестраховаться и подпереть дверь сарая, пока лошадка не сообразила, что ее уже поймали.

– Хьюз просто попросил включить этот пункт в контракт, – объяснил я. – Сказал, что это для нашей же зашиты. После этого пришлось навести справки. – И я поведал им о крючкотворстве корпорации "Роузмонт".

– Боже мой, как нехорошо, – запричитал Кук. – Он не может просто так заявить, что этот контракт аннулирует все остальные, если те еще действуют. Он должен гарантировать нам правомерность передачи всех прав, предъявить доказательства полного распоряжения ими. И как бы там ни вышло, Хьюз должен защитить нас, а при случае и возместить убытки, если возникнут какие-либо претензии со стороны "Роузмонт". Вы не можете обговорить условия подписания такой поправки к контракту?

– Постараюсь, – ответил я.

Кук откинулся на спинку своего шикарного кожаного кресла, тихо смеясь:

– Нет, ну что за ужасный тип! Самый богатый человек в Америке, он требует четыреста тысяч в качестве аванса, оставляя вам только сотню, да еще вешает на вас все расходы! Как ему вообще удалось вовлечь вас в такую сделку?

– Вы упускаете из виду важную вещь, Джон. После того как весь аванс будет выплачен, Хьюз больше ничего не требует. Все проценты с продаж – мои. В перспективе я сделаю на этой книге гораздо больше денег, чем он. Это, конечно, игра, но она того стоит.

Позже Беверли Лу объяснила мне, что руководство издательства было озабочено добросовестностью моих отношений с Хьюзом гораздо больше, чем представляли мы с Диком. Разумеется, мне данный вопрос прояснить никто не удосужился. На первых стадиях мистификации их убедили две вещи. Во-первых, моя готовность взять на себя финансовый риск и работать, если смотреть на дело с точки зрения процентов, за сравнительно малые деньги. Наверху решили, что Ирвинг рискует, а потому сделает все, вытянет из Хьюза всю подноготную и напишет первоклассный бестселлер. В ином случае если у него не будет материала, то книга, соответственно, тоже не получится. Поэтому Клиффорд будет стараться изо всех сил.

Рассчитали они правильно, исходя из разумного образа мыслей: я точно из кожи вон вылезу, чтобы раздобыть факты из биографии Хьюза.

– Вторая вещь, которая убедила их, – рассказала мне Беверли, – это те два телефонных звонка. Когда ты связывался со мной с Ибицы. Ты заплатил за них сам. Когда Хэрольд Макгро узнал, что ты не попросил оплатить разговор за счет компании, то сказал: "Клиффорд определенно принимает это дело близко к сердцу". Он действительно был поражен.

– Ты шутишь? – удивленно переспросил я. – Его впечатлило это? Что я оплатил два телефонных звонка из Испании в Нью-Йорк?

– Ну разумеется. Ты знаешь, большинство авторов пытаются спихнуть все свои расходы на издательство. Да ты и сам всегда так поступал.

– Да, я тоже поражен. – Но я не сказал ей чем.

* * *

Наконец Кук передал контракты мне.

– Кто составил документ? – спросил он.

– Хьюз и я.

– У него нет юриста?

– Я его не видел, если, конечно, тот не прятался в кустах. Но по мне так вполне разумный контракт.

Кук хихикнул:

– Ну, там есть парочка странных предложений, но в суде они пройдут. Юрист справился бы с этой работой лучше, но иногда, когда два обыкновенных человека составляют контракт, их намерения выражены гораздо прямее, четче, их труднее оспорить. Так что все в порядке.

– Спасибо, Джон. – Рассмеявшись, я встал, намереваясь покинуть его кабинет. – Это один из комплиментов, который я буду помнить до конца своих дней, – вы назвали и меня, и Хьюза "двумя обыкновенными людьми". Я дам ему знать, как вы относитесь к нему.

* * *

Вернувшись на Ибицу, я во всех подробностях описал Дику свое путешествие. Контракт с издательством пришлют мне по почте в конце месяца, уже с подписью самого Хэрольда Макгро.

– Все. Все решено. У меня контракт на создание авторизованной биографии Ховарда Хьюза. Это больше не туманная мечта. Это реальность.

– Не поверю, пока не увижу бумажку собственными глазами, – буркнул Дик.

– Увидишь. Но теперь пора приниматься за работу, приятель. До сих пор были только шутки, байки да застольные мечтания, но теперь мы в этом деле по уши. Впереди нас ждет жизнь, которую надо исследовать, а потом создать заново. И мы ничего не получим, просиживая задницы здесь, на Ибице.

Целый день мы с Диком провели, вдоль и поперек изучая три биографии Хьюза и другие материалы, которые я собрал в Нью-Йорке при разработке плана наших изысканий. Исходная идея была такова: мы заканчиваем все документальные исследования за один месяц непрерывных разъездов и рытья носом, потом записываем интервью с мифическим Хьюзом, затем предпринимаем вторую исследовательскую экспедицию, главным образом для того, чтобы побеседовать с его бывшими друзьями и коллегами по бизнесу. Больше всего мы боялись разглашения тайны, а интервью с посторонними людьми очень опасны в этом отношении; поэтому их следовало отложить до самого последнего момента, а потом включить в уже готовый текст книги.

– А что произойдет, если нас поймают? – поинтересовался Дик. – Предположим, нас выведут на чистую воду до того, как книга будет готова?

– Вернем деньги, – ответил я. – Какого черта, это же не уголовное дело. Мы ничего не украли. Я солгал, вот и все, ну, разумеется, приму все последствия на себя. А что они могут мне сделать? Запретить писать? Кто-нибудь меня все равно опубликует. Как только мы вернем назад деньги, самое худшее, что издательство может нам сделать, – это устроить шумиху. А у меня такое чувство, что возмущаться они будут не слишком громко, не то выставят себя перед всеми полными дураками.

Красота плана, по крайней мере, в его эмбриональной стадии – и даже позже, когда уже началась стадия замыслов, тяжелого труда, детализаций, импровизаций, творческих усилий, постоянных добавлений, исправлений основного текста, когда мы пытались удержаться в этих бурных водах и не потонуть, – состояла в том, что наша мистификация никому не причинит вреда. Афер, подобных нашей, похоже, просто не существовало. Ограбить форт Нокс? Украсть драгоценности короны из Тауэра? У нас не было таких криминальных амбиций и лихости, а те комбинации, которые мы видели в голливудских фильмах, существовали где-то за гранью нашего воображения и возможностей. В краже заложена возможность насилия. Она там подразумевается. Мы же не были жестокими людьми. Во время войны за независимость 1948 года Дик попал волонтером в израильскую армию. Он тогда скитался по Риму, не мог заплатить даже за комнату в отеле. Как-то итальянская компания наняла его покричать воинственные лозунги на английском языке, а позже израильтяне согласились оплатить счет в отеле, если только Дик поедет в Хайфу и будет там сражаться. Но на Ближнем Востоке его поставленный баритон перевесил военную браваду, и все закончилось распеванием военных маршей по дороге в Иерусалим. Я тоже отправился добровольцем в Израиль в 1956 году, где присоединился к пограничному кибуцу. Однажды ночью, находясь в карауле, я даже сделал свой единственный выстрел за всю кампанию, думая, что там, в темноте, крадется мародер. В результате попал в колокольчик, висевший на шее страдающей бессонницей козы, перебудил всех в округе и на следующий день с позором отправился копать траншеи.

– Мы ничего не крадем, – сказал я Дику – За все полученное мы воздадим сполна. Ну, конечно, получится не то, что я обещал, – не авторизованная биография Ховарда Хьюза, – но все-таки книга. Важная книга, – добавил я. – И хорошая книга.

Все подытожив, мы решили придерживаться намеченной линии и на время приостановить наш мозговой штурм. Ко второй неделе апреля, решил я, мы уже разберемся со всем накопленным материалом, составим список задач и целей для первой исследовательской поездки и будем готовы к ней морально. На следующий день в иберийском офисе на главном paseo[13] я купил билеты на самолет.

### Глава 6. Пока все в порядке!

Мы вылетели в Нью-Йорк, а Эдит должна была присоединиться к нам неделю спустя. Для нее это был отпуск – первый за три года, который она проводила со мной вдвоем, без детей. Мы с Диком остановились в бывшей квартире моих родителей на углу 92-й улицы и Вест-Энд-авеню на Манхэттене – мрачных апартаментах из семи комнат, в которых никто не жил и не убирался с тех пор, как год назад умер папа. Вокруг все было завалено останками трех жизней: отца, матери и моей. На каждой поверхности красовался отпечаток страшного нью-йоркского зверя: пленка черной жирной грязи.

Большую часть недели мы провели в нью-йоркской Публичной библиотеке на 4-й авеню и в букинистических магазинах, раскапывая факты о жизни Хьюза и связанных с ней областях, вроде самолетостроения и ранней истории Голливуда. На второй день я отправился в "Макгро-Хилл"; они уже получили мои две подписанные копии контракта, получившие название "Безымянная биография X. (сеньора Октавио)", а я законопослушно поставил свой автограф под дополнительным соглашением, отправленным на хранение в юридический отдел. В этом документе конкретизировалось, что под таинственным сеньором Октавио подразумевается именно Ховард Р. Хьюз.

– Мне все это напоминает анекдот, который я как-то вычитал в "Нью-Йоркере". Парень падает с крыши Эмпайр-Стейт-Билдинга. Пролетая мимо пятидесятого этажа, он видит, как какой-то человек высовывается из окна и кричит ему: "Как дела, приятель?" Мужик улыбается и отвечает: "Пока все в порядке!" Вот так и мы. Но я говорил это двадцать раз и повторю еще. Если станет припекать или даже если дела просто пойдут не так, как надо, всегда можно позвонить в издательство и сказать, что вся затея – мистификация. Деньги вернем, а потом они получат неавторизованную биографию или, в крайнем случае, роман.

– Как ты думаешь, что они с тобой сделают?

– Если я скажу, что это мошенничество? – На секунду меня посетили безрадостные мысли. – Не знаю. Возможно, дадут такого пинка, что я вылечу из редакции прямо через окно, а потом еще и получу иск, чего, правда, они делать не станут, так как у меня на руках будет чек; или, если у них кишка не тонка, посмеются со мной на пару.

В тот же вечер меня пригласили на вечеринку, устроенную в честь Жермен Гриер: "Макгро-Хилл" только что выпустило ее бестселлер "Женщина-евнух". Чтобы заснять празднество, под рукой оказалась команда с Британского телевидения. Я пришел, быстренько сгреб с подноса пару бокалов и тихонько отошел в угол, подальше от прожекторов, телекамер и возбужденных групп феминисток, пришедших засвидетельствовать свое почтение виновнице торжества. Только спустя некоторое время я заметил странную фигуру в углу. Там на софе, попивая имбирный эль, сидел старый индеец в традиционном головном уборе и при всех регалиях, положенных киношному вождю краснокожих. Я подошел к Беверли и спросил ее:

– А это кто?

– О, тебе надо познакомиться с ним, Клифф. Это вождь Красный Лис. Индеец сиу. Ему уже сто один год. Мы недавно опубликовали его мемуары.

Я проговорил со стариком целый час, с интересом слушая различные байки о фронтире, пока наконец он не хлопнул меня по плечу и не сказал:

– Эй, прекрати называть меня вождь. Зови просто Красный Лис.

Это был просто потрясающий человек, с изборожденным шрамами, суровым грубым лицом, энергичный и сосредоточенный на своей персоне.

– Я сегодня даю интервью в шоу Джонни Карсона. Второй раз за три месяца. Редко, признаю, но я придаю этой программе живость, ну, или вроде того... Еще не читал мою книгу? Прочитай. Она просто потрясающая.

Он поведал мне, что, когда он был еще ребенком, его племя остановилось за несколько миль от места битвы при Маленьком Большом Роге[14], и Красный Лис даже слышал выстрелы. Теперь он занимался связями с общественностью в мясоконсервной компании, а иногда исполнял воинственные танцы в супермаркетах на юго-западе. Без своих перьев и шкур оленя сочинитель мемуаров, скорее всего, ничем не отличался от вышедшего на пенсию владельца магазина, сидящего на крыльце какого-нибудь бруклинского многоквартирного дома и болтающего об ушедших днях юности.

Я поймал Беверли Лу у двери:

– Замечательный старик. Но ты знаешь, Бев, у меня дома целая библиотека о Диком Западе девятнадцатого века. Если Красный Лис – вождь племени сиу, которому сто один год, тогда ты – императрица Лу из династии Минь.

Беверли встревожилась:

– Ты, вообще, о чем?

– Да прекрати ты, Бев. Это же я. Почти что служащий "Макгро-Хилл". Уж друг с другом-то мы можем быть откровенными. Этот парень ненастоящий.

Ее тревога тут же превратилась в негодование.

– Какие основания у тебя есть для подобных выводов? Ты серьезно?

Я понял, что сейчас она не склонна шутить, поэтому натужно рассмеялся:

– Да нет, просто пытаюсь тебя подколоть. Расслабься. Увидимся завтра в офисе.

Когда я пришел домой, Дик еще не спал. Я посетовал:

– Ты знаешь, у меня такое забавное чувство, что, если я когда-нибудь расскажу, что никакого Ховарда Хьюза в глаза не видывал, они не засмеются.

– Вот и у меня такое же чувство. Просто как-то не хотелось развеивать твои иллюзии. А с чего бы это ты вернулся к реальности?

Я рассказал ему о своей встрече с вождем Красным Лисом и моих замечаниях Беверли Лу.

– Ты серьезно? – заинтересовался Дик. – Действительно думаешь, что этот старик – мошенник?

– Может быть, а может, и нет. Я похож на эксперта?

– Ну, – осклабился мой остроумный друг, – жулик жулика издалека видит.

* * *

На следующий день мы с Беверли решили провести деловой завтрак. Она была необычно молчаливой и какой-то излишне занятой. Когда мы пришли в офис, я не удержался от вопроса:

– Что тебя тревожит?

– Этот человек, Саскинд, которого ты нанял проводить исследования. Он знает о твоих встречах с Октавио?

– Нет, тут загвоздка. Я ему еще ничего не сказал.

– А где сейчас Саскинд?

– Здесь, в Нью-Йорке, остановился у меня.

– А как хорошо ты его знаешь? Вы близкие друзья?

Меня уже стали раздражать подобные речи, так как было непонятно, куда она клонит.

– Я знаю его уже долгое время, вот и все. Мы старые партнеры по игре в шахматы. К чему весь этот разговор?

– Он – писатель, – заявила Беверли и откинула с глаз прядь прямых черных волос – Писатели крадут. Писатели болтают. И они самые завистливые люди на Земле. Мы развели такую секретность, потому что, если эта информация попадет в печать, Октавио тут же умоет руки. Я веду к тому, что не надо этому человеку, Саскинду, знать об Октавио. Так хочет издательство.

– Дик – хороший парень, – сказал я, мысленно отерев пот со лба. – И я рад, что ты подняла этот вопрос. Он меня ужасно беспокоит. Мне ненавистна сама мысль лгать ему, и поэтому я хочу все рассказать.

В приоткрытой двери показалась голова моего редактора, Роберта Стюарта. Он присоединился к нам, одарив всех присутствовавших нервической полугримасой-полуухмылкой.

– Категорически нет! – возопила Беверли. – Я запрещаю. Господи, ну какой же ты наивный. Роберт тоже согласен со мной. Ты так думаешь просто потому, что не жадный и умеешь держать язык за зубами. Так вот, позволь сказать тебе, что не все таковы. Если Саскинд выяснит, что ты встречаешься с Хьюзом, я имела в виду Октавио, и пишешь авторизованную биографию, то тут же представит цену вопроса. Я не знаю, сколько ты ему платишь, но он сразу почувствует себя обделенным.

– Только не Дик. Он вообще не знает слова "жадность".

– Но мы не хотим, чтобы ты ему рассказывал о нашем деле, – мрачно заявила она.

В тот же вечер на кухне квартиры моего отца, пока Дик доедал йогурт, а я ковырялся в банке из-под сардин "Малломар", пришлось высказать коварному Саскинду всю правду.

– Извини, приятель, но ты не должен ничего знать. Ты писатель. Ты крадешь, ты треплешь языком, к тому же у тебя зависть больше твоего роста.

– Как тебе удалось не рассмеяться при всем честном народе? Клиффорд, ты прирожденный мошенник, – с неподдельным восхищением произнес Дик.

– Сиди завидуй. Писатель!

На следующий день Дик зашел за мной в "Макгро-Хилл", чтобы вместе пойти пообедать. Я потащил его в кабинет Роберта Стюарта, и мой друг спросил редактора, не может ли издательство посмотреть его незаконченную рукопись об исследовании и завоевании Западной Африки.

– Разумеется, – ответил тот, похоже, даже не обратив внимания на тему разговора, а затем повернулся ко мне: – Когда вы уезжаете?

– Как только приедет Эдит. Сначала в Вашингтон, потом в Нассау. Дик поедет в Хьюстон и Лас-Вегас.

– А вы встретитесь с Хьюзом на этот раз?

Я принялся подмигивать Дику, потом натужно откашлялся:

– Роберт...

– А он знает, что Эдит приедет с вами? Не возражает против этого? Из того, что вы нам рассказали, он не похож на человека, который обожает сюрпризы.

Я ничего не ответил, закрыл глаза, потом открыл. Дик холодно посмотрел на Стюарта, затем развернулся ко мне эдаким нахмуренным Голиафом.

– Ах ты, сукин сын, – прогрохотал он, – куда ты меня втянул?

– Он не знал, – напомнил я Стюарту. – Вы с Беверли заставили меня пообещать ничего ему не говорить. Не далее как вчера, Роберт, в кабинете Беверли.

Тот закашлялся, катастрофически покраснел и принялся перекладывать бумаги на столе.

– Нам с тобой лучше поговорить наедине, – тихо сказал я Дику. – Мне нужно кое-что тебе объяснить.

Пока я судорожно давился смехом в коридоре, Дик прислонился к стене с довольной улыбкой на лице:

– Классно я сыграл, как ты думаешь?

– Ужасно, – все еще смеясь, ответил я. – Теперь ты полноправный член клуба. Когда мы вернемся, сначала для виду погрусти, но, ради бога, не надо выглядеть оскорбленным. Не то Беверли и Роберт излишне занервничают.

* * *

Чек приготовили только в четверг утром, за шесть часов до того, как я должен был встретить Эдит в аэропорту Кеннеди и отвезти ее в Вашингтон. Это был чек от «Макгро-Хилл» на девяносто семь тысяч пятьсот долларов, выписанный на мое имя, зарезервированный в «Банкерс траст». Общая сумма первой выплаты, «начальных инвестиций», составляла сто тысяч, но я был несколько на мели во время своей мартовской поездки, и издательской казне пришлось расстаться с двумя с половиной тысячами долларов. Мы с Диком отнесли чек в банк «Чейз-Манхэттен», где у меня уже был счет. Там меня проинформировали, что им понадобится три дня для расчетов.

– Завтра я должен быть в Вашингтоне, и мне нужно, чтобы вы перевели эту сумму в дорожные чеки до моего отъезда.

– Идите в "Банкерс траст", – предложили мне. – Это их чек.

Мы с Диком запрыгнули в такси.

– Дай-ка мне посмотреть на эту штуку. – Дик держал бумажку так осторожно, будто она сделана из стекла, и, казалось, внимательно изучал каждую буковку и циферку – Бог ты мой, ты когда-нибудь видел чек на такую сумму? – наконец пробормотал он.

– На бумаге, – ответил я. – А это деньги. Девяносто семь... тысяч... пять... сотен... долларов. Представь такую сумму по одному доллару, вообрази, как разбрасываешь ее по ковру или запихиваешь в кейс. Некоторые люди готовы убить ради такой суммы.

– Ради гораздо меньшей.

Да, это были деньги, больше денег, чем я когда-либо видел, но не в них заключалась суть игры. Они были необходимостью, средством, наградой, но не причиной, по которой я летал в Мексику и Пуэрто-Рико, лгал Беверли Лу и Хэрольду Макгро или направлялся этой ночью в Вашингтон и Нассау на встречу с человеком, которого там не было.

Но в "Банкерс траст" отнеслись к нашей проблеме скорее с пиететом Дика, чем с моим относительным пренебрежением. Меня немедленно препроводили по огромному голубому ковру к служащему, восседавшему за стойкой из красного дерева. Дик стоял у двери, скрестив руки на груди, невозмутимый и сильно смахивающий на слона. Не иначе, подумалось мне, они приняли его за моего телохранителя. Бог знает, за кого в таком случае они приняли меня. Возможно, за "крестного отца", путешествующего с наемным убийцей. Я надел серый костюм и самый лучший галстук, но все равно не мог представить себя человеком, обналичивающим чек достоинством девяносто семь тысяч пятьсот долларов. Служащий банка, похоже, наконец-то пришел к какому-то заключению. Я тщетно убеждал его разделить сумму на две части и выписать два чека: один, пятидесятитысячный, на имя Х.-Р. Хьюза, а другой – на Клиффорда Ирвинга. Нет, это невозможно. Я должен депонировать чек на свой счет в другом месте и подождать, пока его обналичат.

– Слушайте, у меня скоро улетает самолет. Давайте сделаем проще. Дайте мне наличные. Я куплю банковские чеки.

Банкир слегка покраснел:

– Мистер Ирвинг, у нас сейчас на руках нет такой суммы денег.

– Вы хотите сказать, что не можете покрыть мой чек? – возопил я в ошеломлении.

– Мистер Ирвинг, вы, похоже, не понимаете... Это крупный чек. Большая сумма денег. Мы не можем...

– Позвоните Хэрольду Макгро, – приказал я. – Если чек не будет разделен на части так, как я того хочу, и если я не попаду на свой самолет, то все мои радужные планы рухнут, а вместе с ними не только мои, но и ваши.

Банкир попросил меня подождать. Спустя несколько минут он вернулся и сказал, что банк почтет за честь выполнить мои указания и приносит свои извинения за необоснованную задержку. Уже на улице, с двумя чеками в кейсе, я повернулся к Дику. Новая реальность с утроенной силой обрушилась на меня.

– Ты прав, – признал я. – Это действительно деньги.

– А что я говорил? Ты всего два раза встретился с Ховардом Хьюзом, а уже полностью потерял чувство меры. Но что мы будем с ними делать?

– Инвестировать, – заявил я. – Купим часть американского бизнеса. Познакомлю тебя с моим брокером в "Меррил Линч".

– Как-то я не уверен, что так уж горю желанием заиметь долю в американском бизнесе. Мне не внушают доверия заправляющие в этих делах люди. Вот, в банках даже не желают обналичивать выписанные ими чеки.

В тот же день, ничтоже сумняшеся, на те десять тысяч, которые я ему дал, Дик открыл брокерский счет в "Меррил Линч" и прикупил триста акций "Фуджи".

* * *

В Вашингтоне цвели вишни, поэтому отели были забиты до отказа. Единственное свободное место, которое смогли для нас найти в «Америкэн экспресс», находилось в роскошном отеле города Александрии, штат Виргиния. Эдит была в восторге:

– Никогда не бывала в Виргинии!

Мы взяли напрокат машину в аэропорту, а в воскресенье решили прокатиться и осмотреть полностью восстановленный колониальный город Уильямс-бург, который Эдит часто называла "Диснейлендом XVIII века". На следующий день стало ясно, что все дела у нас будут именно в Вашингтоне, поэтому пришлось переехать в маленький, дешевый, но чрезвычайно приятный отель "Харрингтон".

Я провел все утро в Управлении по делам гражданской авиации, настырно роясь в толстых книгах, содержащих информацию по судебным разбирательствам, связанным с "Транс уорлд эйрлайнз" и "Нортист эйрлайнз". Согласно сообщениям, обе эти компании Хьюз практически разорил. Покинув здание администрации с двумя часами непрерывного текста, наговоренного на пленку, и ощущением некоторого замешательства, я понял, что если хочу уяснить хоть часть прочитанной и записанной мною информации, то придется срочно брать ускоренные курсы юридического жаргона и деталей бюрократической волокиты.

В тот же день я позвонил в Пентагон. Еще в Нью-Йорке у меня состоялся познавательный разговор с Мартином Акерманом, моим другом и адвокатом, защищавшим меня в деле по обвинению в клевете, возникшем после выхода моей последней книги. Марти был одним из тех избранных вне стен "Макгро-Хилл", "Лайф" и острова Ибица, которые знали о моих встречах с Хьюзом Я даже показал ему письма, но, разумеется, он был не в курсе, что все это часть мистификации. С самого начала Мартин воспылал энтузиазмом и изо всех сил старался помочь. А сделать этот парень мог немало, так как был не только адвокатом, но еще бизнесменом и миллионером. Акерман разбирался в больших деньгах и тех хитросплетениях, которые устраивали люди, дабы получить их.

– Не думаю, что Хьюз даст тебе реальные цифры о своих доходах и вложениях, – сказал он мне, – а знать такую информацию никогда не помешает. Попробуй нарыть что-нибудь в Пентагоне. У них там должна быть служба, которая занимается контрактами по обороне. Там, скорее всего, есть схема организации "Хьюз тул" и "Хьюз эйркрафт". Когда достанешь информацию – если достанешь, – то, наверное, ни черта там не поймешь, но я помогу тебе разобраться.

Меня обуревала жажда знаний, и я был очень благодарен ему за помощь.

– А о чем мне спрашивать?

– Главное, не говори им, что разыскиваешь информацию непосредственно по Хьюзу. Расскажи, будто бы проводишь исследование, посвященное договорным взаимоотношениям между министерством обороны и тремя или четырьмя крупными корпорациями.

Когда я позвонил в Пентагон, то меня переслали к человеку по имени Отто Пинилус, который занимался чем-то – я так и не понял чем, – связанным с оплатами по оборонным контрактам. По голосу стало понятно, что он заинтересовался моими проблемами, а вот от своих, какие бы они ни были, смертельно устал, поэтому безотлагательно пригласил в свой офис в тот же день.

Как и для большинства американцев, Пентагон для меня представлялся тайной за семью печатями. В голове роились образы мрачных, огромных десантников с пулеметами, требующих удостоверение личности на каждом повороте некоего абстрактного бесконечного лабиринта. Я был почти уверен, что при входе в здание тут же потеряюсь. В результате оправдалось только одно предчувствие: я действительно потерялся.

Подходя к Пентагону, я внутренне подготовился к процедуре обыска, снятию отпечатков пальцев, выяснению личности и всей подноготной. За столом сидела девушка. Я подошел к ней, спросил, как мне найти мистера Пинилуса. Мне передали карту здания, помеченную стрелочками и большим красным крестом, а потом дали несколько наставлений:

– Сначала налево, потом вверх по эскалатору на один этаж, потом налево, потом направо. Это во внутреннем кольце. Следуйте указаниям карты.

Я прошел мимо нее, уже через тридцать секунд оказавшись внутри здания Пентагона. Зажав карту в руке и строго следуя инструкциям, через несколько минут я заблудился. Я не мог вспомнить, должен ли я поворачивать направо или налево, ехать по эскалатору вверх или вниз. В общем, вскоре я оказался в широком безлюдном коридоре, рядом с дверью, на которой, могу поклясться, красовалась табличка "Объединенный комитет начальников штабов". Посмотрел направо, потом налево и с тоской подумал об отважном десантнике, который вывел бы меня отсюда. Тут неожиданно открылась та самая дверь, и оттуда, громко переговариваясь, вышло трое мужчин. Генералы, на плечах звездочек, как на рождественской елке с площади Рокфеллера, а на груди больше медалей, чем в ломбарде. Был бы я агентом СМЕРШа или его китайского эквивалента, сейчас положил бы трех крупных "шишек" одной очередью, а у меня еще даже документов не попросили.

– Простите, сэр, – обогнал я ближайшего генерала. – Я потерялся, ищу мистера Пинилуса. Он сидит вот тут, – и протянул ему карту.

– Вниз на один пролет, – вежливо ответил военный, – потом повернете направо и пройдете во внутреннее кольцо. Там спросите снова. Удачи.

Я поблагодарил его, последовал инструкциям и нашел-таки мистера Пинилуса, приятного лысеющего мужчину, возрастом уже за пятьдесят, который, казалось, был рад видеть в своем кабинете кого угодно, даже меня. Я принялся излагать ему свою проблему: хочу-де изучить оплаты, произведенные производителям самолетов. Не уверен, что в моем монологе была хоть капля смысла; я судорожно пытался вспомнить формулировки Марти Акермана и понимал, что мистер Пинилус также не видит в моих речах что-нибудь здравое. Тем не менее он горел желанием помочь мне.

– Думаю, лучше всего будет ограничить, – наконец добрался я до сути, – свой поиск четырьмя компаниями: "Локхид", "Боинг", "Нортроп" и "Хьюз". О первых у меня уже куча информации, но вот с "Хьюз тул" и "Хьюз эйркрафт" – сплошная головная боль. Предполагаю, это из-за того, что они находятся в частных руках. А там просто не хотят со мной говорить.

– Люди Хьюза вообще ни с кем не говорят, – ответил Отто Пинилус со смесью печали и раздражения. – Они даже со мной не говорят. Самые жуткие люди в этой стране, с которыми я работал.

– А у вас есть какие-нибудь документы, на которые я мог бы взглянуть? – с надеждой в голосе спросил я.

– Там почти ничего не классифицировано, – заметил он. – Но вы можете посмотреть все, что хотите.

Пинилус принялся раскладывать передо мной на столе записные книги и конфиденциальные отчеты. В одном из них содержалась вся информация по операциям с "Хьюз тул" и "Хьюз эйркрафт": правительственные договоры, список их зданий, реестр персонала, описания особых военных проектов, которые компании уже выполнили или над которыми все еще работали, и подробный доклад, содержащий правительственный анализ возможностей, проблем и перспектив Хьюза в области космо– и авиастроения. Секретарь мистера Пинилуса любезно согласилась отксерокопировать для меня последние отчеты, а там содержалась вся возможная информация, которая могла мне понадобиться для создания портрета индустриальной империи Хьюза. Ведь подобная тема, скорее всего, будет затронута в наших приватных беседах с ним.

– Эти бумаги на самом деле не секретные, – объяснил мне Отто Пинилус – Они доступны по ограниченной подписке, но это очень дорого, и далеко не каждый может себе ее позволить, да и не все о ней знают. Но мы используем эти отчеты постоянно.

– А кто их публикует? – спросил я.

Он порылся в бумагах, а затем показал мне имя учреждения:

– Эти отчеты публикуются на деньги "Макгро-Хилл".

* * *

В тот же день я решил пойти в библиотеку конгресса. Такси высадило меня за несколько кварталов, так как вся территория перед Капитолием была забита полицией и шатающимися парнями при бородах и усах, в расстегнутых армейских куртках и рубашках цвета хаки с закатанными рукавами. Вьетнамские ветераны протестовали против войны. Мягкое, теплое весеннее солнце озаряло зеленые газоны и впечатляющие белые правительственные здания, но воздух переполняло чувство беспокойства и тревоги. Оскорбление властей теми людьми, которые рисковали своими жизнями ради престижа этой самой власти, а теперь отвергают ее, явно заставляло сильно нервничать как полицейских, так и правительственных чиновников.

Я попал в библиотеку конгресса первый раз в жизни: великолепное здание с величавыми фресками на стенах и той тишиной, которая всегда стоит в местах напряженной работы, где люди пытаются отыскать путь к хранящимся тут знаниям. Я принес с собой диктофон и всю первую часть дня провел, роясь в подшивках журналов, разыскивая самую отдаленную информацию об индустриальной империи Хьюза. Лениво роясь в каталогах, я случайно наткнулся на крайне полезное издание. Кто-то написал диссертацию о роли "Транс уорлд эйрлайнз" в развитии эфиопских авиалиний. Я заказал книгу и удалился в нишу рядом с книжными полками, где за два часа надиктовал всю нужную мне информацию. Эфиопия начала 1950-х годов ожила в моем воображении. Я видел, как Ховард борется с "воздушными ямами" в каньонах около Голубого Нила, приземляется на пустынных узких полосках свободной земли посреди острых горных хребтов. Я видел, как он взлетает с печально известной полосы в Данакиле. Я видел его в роли то пилота, то пассажира самолета, забитого шейхами, крестьянами, козьими шкурами, живыми цыплятами и плачущими детьми. То, что реальный Хьюз никогда не был в Эфиопии, казалось мне маловажным. Это путешествие должно изменить его жизнь, поставить его лицом к лицу с самим собой в поисках собственной личности. Если когда-нибудь он прочитает мою будущую книгу, то захочет, чтобы все было именно так.

Мне понадобилась еще одна книга: расшифровка стенограммы слушаний сената 1947 года, когда Хьюза обвинили в невыполнении военного контракта и в подкупе чиновников из воздушных войск, когда те прилетели к нему в Южную Калифорнию. Я уже выяснил, что тот самый том, который был мне так нужен – сороковой из двенадцатилетней истории сенатского подкомитета, – таинственно исчез. Час спустя, углубившись в недра библиотечного организма, во флигеле, до которого можно было добраться только по тоннелю, проложенному под зданием, я нашел искомый объект на полках. Здесь стояли три полных комплекта сорок второго тома, но почему-то только два экземпляра сорокового. В нем было тысяча восемьсот страниц. Хьюз давал показания три дня, в результате вопросами и ответами было заполнено около трехсот страниц. Взгромоздившись на табурет в этом безвоздушном подвале, я принялся тихо надиктовывать информацию. Через двадцать минут библиотека закрылась, и мне пришлось уйти. Я поставил книгу обратно на полку и с трудом нашел обратную дорогу. Перед выходом меня неожиданно остановил охранник, молодой румяный парень с непринужденной улыбкой:

– Простите, сэр. Мне нужно проверить ваш кейс.

* * *

Эдит ждала меня в отеле. Она провела весь день в зоопарке и сдружилась с охранником, присматривающим за белощекими гиббонами. Он пообещал как-нибудь взять ее с собой в клетку во время кормления животных.

– Когда все это кончится, – с воодушевлением заявила жена, – я хочу купить двух белощеких гиббонов. И южноамериканскую жабу. И, может быть, одного или двух фламинго.

Ее полное равнодушие к делу вышло наружу сразу же, как только я заикнулся о проблемах, связанных с большим количеством материала по Хьюзу.

– Показания Хьюза на сенатских слушаниях...

– Так как ты относишься к белощеким гиббонам? У них очень грустные лица и руки доходят до пола, вот так. – Она, как могла, продемонстрировала походку белощеких обезьян.

– Гиббоны – это классно. Показаний куча, но единственное, что из них можно почерпнуть, – это ключ к особенностям речи Хьюза. Хотя, если ты помнишь, он тогда сидел перед всем сенатским подкомитетом, поэтому, скорее всего, говорил несколько скованно, но...

– Ты знаешь, оказывается, южноамериканские жабы поют, когда наступает полнолуние.

– Гиббоны – шикарно. Забудь ты про жаб. Какого черта я должен слушать их кваканье и пытаться заснуть?

– Ты не проснешься, даже если реактивный самолет рухнет рядом с нашим домом. Я хочу жабу. К тому же они не квакают – они поют.

– Мне никогда не наговорить на кассету все триста с лишним страниц, – продолжал бормотать я. – Но это такой хороший материал. К тому же там есть интересная информация в приложении – отчет о катастрофе Ф-11, полный.

– О, дорогой. Меня тошнит от разговоров про Ховарда Хьюза. Ты будешь говорить о нем все время, даже в самолете?

– Постараюсь заткнуться.

– Давай я расскажу тебе о фламинго. Им нужен маленький пруд, там же может жить и жаба...

На следующее утро природа подарила людям безупречную погоду и кристально чистое небо, тут же напомнившее нам об Ибице. Мы проехали по Джорджтауну, а потом к мемориалу Линкольна, который мне больше всего запомнился из вашингтонских достопримечательностей. Когда я впервые приехал сюда в 1960 году, он произвел на меня глубокое впечатление, и теперь мне очень хотелось показать его Эдит. Взбираясь по плоским рядам ступеней, мы осмотрели храм Авраама, прочитали Геттисбергское обращение, затем не спеша отправились к машине по периметру поля для игры в бейсбол. Там играли две команды подростков, никаких униформ, просто случайная компания, крики, смех. Рядом с сеткой стояли, энергично подбадривая игроков, несколько девушек. Мы нашли полянку с мягкой травой и уселись отдохнуть, привалившись спиной к стволу дерева, пока я объяснил жене правила игры. Один из отбивающих пробил аж за третью линию, и мяч упал прямо Эдит на колени. Довольная, она размахнулась и со всей силы отправила мяч обратно на поле. Моя жена была счастлива в Вашингтоне. Следовательно, и я тоже.

Следующий день прошел вдали от мира среди полок флигеля библиотеки конгресса. Устало диктуя бесконечные строки в диктофон, под вечер я проделал парочку нехитрых арифметических вычислений: чтобы закончить с показаниями Хьюза, понадобится как минимум пять дней, не считая усилий по перенесению всего этого на бумагу. Каждый раз, когда я входил и выходил из пристройки, у вращающейся двери меня встречал один и тот же молодой охранник. Мы уже познакомились друг с другом, и парень не утруждал себя постоянной проверкой моего кейса, вечно задавая дежурный вопрос: "Как дела?", на который следовал неизменный ответ: "Пока все в порядке".

Сороковой том – это толстая книга, по моим прикидкам, три дюйма в ширину минимум. В мой тонкий кожаный кейс такая махина, разумеется, не влезла бы, но зато его можно было засунуть за пояс брюк. Мне был нужен этот материал. За пять дней диктовки и, значит, по крайней мере еще два похода Эдит в зоопарк я уже подписался на двух белощеких гиббонов, пруд с южноамериканскими жабами, пару фламинго, ленивца, шимпанзе и стадо антилоп гну. Жена была неугомонна, мечтая о багамских пляжах и длинных сиестах за решетчатыми ставнями, укрывающими от палящего карибского солнца. У меня же болела спина, а собственный голос, монотонно бубнящий нескончаемые разглагольствования Хьюза, постоянно вгонял в крепкий здоровый сон. В конце концов терпению пришел конец, я ослабил ремень и засунул сороковой том к себе в штаны. Было неудобно, но зато книга сидела прочно: тяжелый несгибаемый бугор. Если застегнуть пиджак на все пуговицы, то практически ничего не видно. Надо выйти из-за полок, миновать библиотекарей, а с охранником проблем не будет – привычный кивок головой, и ищи ветра в поле. Здесь у них есть еще одна копия, умащивал я встрепенувшуюся совесть, к тому же всегда можно анонимно послать книгу по почте, как только я закончу работу.

Я взял кейс под мышку и медленно пошел по коридору к лестнице. Книга выпячивалась на спине, как упаковка пива, ужасное ощущение. Схватив пряжку ремня свободной рукой, я потуже затянул пояс. Библиотекари занимались своими делами, склонив голову к столам или перебирая книги на полках. Я чувствовал себя героем фильма, Алеком Гиннессом, персонажем "Банды с Лавендер-Хилл"[15]. Я похищал царские драгоценности Афганистана, выносил тонну золота из охраняемых казематов банка Англии. «Агент 008 докладывает, сэр. Книга у меня. Доктор Да опять сел в лужу...»

У выхода стоял новый охранник. Я никогда его раньше не видел. Пожилой мужчина с сеткой вен, проступавших на шее, и холодными слезящимися голубыми глазами. Ухватившись за пояс, я попытался улыбнуться. Он не улыбнулся в ответ. Он не был моим другом. У него было самое злобное лицо, которое когда-либо попадалось мне в жизни. Передо мной стояло олицетворение Закона, и оно все знало. Это читалось в его глазах. Я дрожащими руками протянул кейс вперед, не зная, остановиться или двигаться вперед. Вернуться обратно просто невозможно. Повернуться к нему спиной? Да проще застрелиться прямо тут, на выходе из библиотеки. Охранник заметил кейс:

– Простите, мне надо его осмотреть.

Я широко раскрыл чемоданчик, он вынул различные заметки и статьи, затем положил все обратно. Суровым взглядом пронзил мой диктофон, но там уж точно не было ничего противозаконного, например оригинала Декларации независимости. Я наконец-то смог выдавить из себя улыбку и безобидный вопрос:

– Вы открыты по субботам?

– Расписание вывешено на стене позади вас. – Его рыбьи глаза впились в меня. – Повернитесь и увидите.

Я всегда подозревал, что в минуты подлинной катастрофы избитые клише речи оживают и наполняются новым смыслом. Теперь я знал это наверняка, потому что сердце у меня натурально рванулось из груди прямиком в глотку. Я повернулся на сто восемьдесят градусов, как в трансе, в одной руке зажат кейс, в другой – диктофон. Я боялся сделать это слишком быстро, иначе книга могла выскользнуть из-за пояса. Я боялся повернуться слишком медленно, чтобы красноречивая выпуклость на спине не выдала меня с головой. Эти глаза, понимал я, ничего не упустят. Понятия не имею, сколько времени занял у меня пресловутый поворот, но тут я понял, что сороковой том начал выскальзывать. А охранник подошел ко мне и принялся прохлопывать меня по бокам сверху донизу. Рот пересох, а губы на вкус походили на пергамент.

Как только охранник дошел до пояса и стал ощупывать спину, сороковой том шлепнулся прямо мне в трусы. Секунду спустя проклятый страж порядка дошел как раз до того места, где книга прилегала к моему позвоночнику.

– Так вы сказали, – прохрипел я, – закрыта или открыта библиотека по субботам? Я чего-то не уловил.

– Еще раз повторяю: посмотрите на расписание на стене. – Охранник протопал к стойке, а я, звучно шаркая по полу, потащился к вращающейся двери; сороковой том бомбой оттягивал мне штаны.

– Благодарю, хорошего вам дня, – послышался мой шепот, а затем я пулей вылетел на улицу.

Пробежав квартал, я завернул за угол и рухнул на скамейку рядом с автобусной остановкой. Мое сердце все-таки решило переехать изо рта, куда выпрыгнуло от страха, и теперь неуклюже рыскало в груди, ища прежнее место. Дрожащими пальцами я зажег сигарету, чувствуя, как трусы обтягивают том слушаний.

Эдит сидела в номере и рисовала гигантские открытки для своих дочерей в Германии.

– Что произошло? – спросила она, увидев мой нездоровый цвет лица и то, как ее муж шлепнулся на кровать.

Пытаясь совладать с голосом, который все еще предательски дрожал, я рассказал ей всю историю.

– Если бы этот парень меня поймал там, у двери, то твой муж угодил бы в тюрьму. Это же государственная собственность, а я ее украл. Ох ты черт, сердце подсказывает мне, что для такой работы я не гожусь. Если бы мы задумывали грабеж, я бы никогда его не совершил.

В меня стреляли на израильско-египетской границе, я плыл на дырявом катере посреди Атлантического океана, а за мной гнался ураган, я плавал среди барракуд, однажды меня занесло на машине и прокрутило три полных круга по обледеневшей горной дороге, но тогда слова мои были чистейшей правдой.

– Этот охранник... эта книга. Знаешь, по-моему, никогда в жизни мне не было так страшно. Меня могли поймать и арестовать. Тогда весь проект с Хьюзом вылетел бы в трубу. – Я вытер лоб. – Твой муж – счастливчик.

– Ну, надеюсь, ты выучил урок и больше так делать не будешь.

– Никогда, – поклялся я. – Это начало и конец моей криминальной карьеры.

* * *

Следующим в списке значился Майами, где мне надо было посетить Медицинский институт Хьюза. Я уже заготовил директору заведения письмо от Ховарда: «Дайте этому человеку полную свободу действий и доступ к документам...» – но в конце концов напечатал письмо на почтовой бумаге своих лондонских издателей, компании Уильяма Хайнеманна, где представился и изложил цель своего приезда – исследование американских медицинских учреждений. Даже подписался своим собственным почерком: Э. Дуайт Эванс, председатель правления. Казалось, это совершенно невинный и выгодный метод добычи информации, но проникнуть в Медицинский институт оказалось труднее, чем в Пентагон. Директор куда-то отлучился, а женщина, удостоившая меня своим вниманием, обращалась со мной с той же долей приветливости, как с налоговой службой. Я порылся в институтской библиотеке, заполненной впечатляющими, переплетенными в кожу фолиантами на трех языках, посвященными различным непонятным мне медицинским вопросам. Их девственная чистота и общая атмосфера постоянной пустоты, царившая в библиотеке, навели меня на мысль, что я чуть ли не первый человек, открывший книгу в этом помещении. Со мной никто не разговаривал, за исключением девушки в приемной, которая явно маялась от безделья.

– Видели босса? – спросил я.

– Мистера Хьюза? Мы его называем "человек-невидимка". Он здесь вообще ни разу не бывал.

Я покинул гостеприимное медицинское учреждение и прошел квартал до кофейни, где томилась ожиданием Эдит. Она дрожала от не в меру работающего кондиционера, а я, наоборот, утирал пот из-за страшной жары на улице. Стоял жаркий сырой апрельский день, а небо застлали кучевые облака.

– Все, поехали в Нассау, – заявил я. – Майами меня достал.

В семь вечера мы сидели в баре отеля "Пилот хауз клаб", напротив острова Парадиз, потягивая по второму бокалу ромового пунша. Я перегнулся через бамбуковый стол и принялся нашептывать Эдит на ухо:

– Присматривайся к мужчинам, где-то шести футов роста, очень худым, лет шестидесяти пяти. Он, возможно, носит теннисные туфли и пьет минеральную воду. Может носить усы или фальшивую бороду. Когда ты его заметишь...

– Если я услышу еще хоть слово, – возмутилась Эдит, – то закричу. Ты можешь взять своего Ховарда Хьюза, сложить его много-много раз и засунуть себе в задницу. Это наш отпуск. Я хочу съесть лобстера, выпить бутылку холодного вина, а затем мы пойдем в постель, ты соблазнишь свою жену, и мы проспим до полудня. Или я закричу.

– Не стоит, – примирился я. – Я люблю тебя. А Хьюз... так, мимолетное увлечение.

* * *

В Нассау мы не ссорились. Сиесты в полдень, ромовый пунш по вечерам, а по утрам мы бездумно шатались по пляжу, и мне даже удалось затащить Эдит в воду, несмотря на ее выстраданную теорию, что человек миллион лет старался выйти из океана и, только добившись успеха на этом нелегком поприще, эволюционировал в сухопутное существо.

– Возвратиться обратно в море, – провозглашала она, – значит отбросить в сторону все, к чему стремится человечество.

К моему удивлению, с умением, поразительным для водоненавистника, она доплыла до конца пирса, но дальше двигаться отказалась наотрез. "Акулы!" – вопила супруга, и никакие доводы на свете не могли ее разубедить, что голодные тени хищников не мелькают в темно-синей глубине моря. На вторую ночь мы переехали в отель "Монтегю-Бич", расположившийся на расстоянии мили от города, большое строение розово-карамельного вида, определенно знававшее лучшие времена, но все еще просторное, удобное и прохладное. Такое место, как мне казалось, понравилось бы Хьюзу. "Пилот хауз клаб" вечно переполнен, к тому же там только один выход через бар и очень узкий холл. В "Монтегю-Бич" же имелся запасной выход, проход для прислуги и обширный сад. Я снял большой номер на первом этаже.

– Он не сможет подняться по ступенькам, – пришлось объяснять Эдит.

– Они будут проверять такие подробности?

– Наверняка никогда не скажешь.

– Почему тебе просто не навестить его в "Британия-Бич"?

– Да я могу увидеть его где угодно. Но будет гораздо логичнее, если он сам решит найти меня. Иначе мне придется пробиваться сквозь банду мормонов.

Именно по такому образцу я хотел построить наши отношения: Хьюз постоянно вытаскивает меня из отеля посреди глубокой ночи, он мобилен, и, что гораздо важнее, я никогда не могу предсказать, где же Ховард назначит мне встречу в следующий раз, поскольку не имею с ним никакого постоянного контакта. Сначала мне даже пришла в голову мысль самому остановиться в "Британия-Бич", но идея оказалась невыполнимой, стоило только увидеть расценки. Пятьдесят долларов в день – и я отказался снимать номер в месте, напоминающем ободранный кусок Майами-Бич.

К концу недели мы загорели и провели в постели больше времени, чем за весь год. Эдит была счастлива, как и я. Последние каникулы на жарком солнце у нас были пять лет назад, на Тобаго, а потом на Гренаде.

– Видишь? – Мы стояли в воде на пляже перед "Монтегю-Бич", Эдит взобралась ко мне на плечи, краем глаза высматривая подозрительные тени на предмет акул и барракуд. – Это была замечательная идея.

– Это была моя идея, – не преминул отметить я.

– Только потому, что я скрутила тебе руки. Клиффорд, ты очень забавный человек. Так много работаешь над своими замыслами, постоянно пишешь, но тебе редко приходит в голову, что над нашими отношениями, нашим браком тоже надо работать. А ведь ты столько раз заявлял, как это для тебя важно. Ленивый хам.

– Ты права. Когда все закончится, мы укатим в долгое путешествие. Куда хочешь. А куда бы ты хотела поехать?

– В Венецию, – мечтательно ответила Эдит. – Отель "Даниэлли", самый роскошный отель на Большом канале. Я ездила туда с мамой и папой, еще в детстве, и уже тогда решила, что вот то место, куда я хочу вернуться с любимым мужчиной.

– Я был в Венеции. Как насчет Будапешта?

– Я хочу поехать в Венецию, – твердо заявила она. – Но сейчас мне не хочется обсуждать, что мы будем делать, когда все закончится. Сейчас мы здесь. Говори со мной. Будь со мной.

– Да я и так с тобой.

Мы принялись плескаться в воде, а я показывал на плавающие куски дерева и комки водорослей, крича: "Смотри, акула! Скат! Пиранья!" Эдит с визгом прижималась ко мне, угрожала стянуть с меня трусы, если не прекращу ее пугать, пока я не нырнул и не стянул с нее бикини до бедер. Жена принялась отбиваться.

– Никто не заметит, – прошептал я. – Просто не суетись.

– Я закричу, идиот.

– Да ты всегда угрожаешь, что закричишь.

Я продолжил раздевание, и тогда Эдит завопила:

– Помогите! Насилуют!

На пляже от шезлонгов оторвалась дюжина заинтересовавшихся. Эдит широко ухмыльнулась, показав клыки:

– Вот теперь ты вляпался в неприятности. А ведь тебя предупреждали.

– Нельзя обвинить мужа в изнасиловании собственной жены.

– Нет, ты, конечно, можешь меня изнасиловать, но только не в океане.

– Это приглашение?

Вырвавшись, Эдит неуклюже, по-собачьи поплыла к пляжу, встав на ноги, когда вода уже едва достигала колен, чопорно поправила купальник и поманила меня пальцем.

* * *

В понедельник я принялся за те необходимые изыскания, которые надо было провести в Нассау: пошел в офисы местных газет «Гардиан» и «Трибьюн», просмотрел их материалы и записал все показавшееся мне важным на пленку. Репортер «Гардиан» Конни Джо Джастис освещала приезд Хьюза, и мы дважды приглашали ее на обед, а я дал ей сто долларов в качестве предварительного аванса: она должна была посылать мне все новости о миллиардере и раскопать что-нибудь о его мормонской гвардии. В другой день я завтракал с вице-консулом Лу Кроссоном, человеком, официально приветствовавшим Хьюза на Багамах в прошлый День благодарения. Мы ели сэндвичи с копченой говядиной в деревянной беседке в тропическом саду заброшенного отеля. В газеты попало высказывание Кроссона, что он понятия не имел, кто приезжает; ему просто позвонили глубокой ночью и велели срочно ехать в аэропорт на встречу с «очень важным человеком».

– Что было неправдой, – рассказал он мне. – Я знал, кого еду встречать. Он должен был приехать еще в шестьдесят девятом году в то же время, но тогда визит отменили.

# Примечания

1

Толстая свиная колбаса с перцем (исп.). – Здесь и далее примеч. перев.

2

Моряки (исп.).

3

Усадьба, дом (исп.).

4

Уже слышанного (фр.).

5

Но (нем.).

6

Нет (нем.).

7

Кнут (Кеннет) Рокне (1888-1931) – американский футболист, многими до сих пор считается лучшим в истории футбольным тренером университетских команд. Во время работы в университете Нотр-Дам в городе Сауи-Бенд, штат Индиана, с 1918 по '930 год его команда одержала 105 побед против 12 поражений, пять лет продержавшись на вершине национального чемпионата. Погиб в авиакатастрофе

8

«Живет свободно тот, кто может умереть» (нем.).

9

Пятнадцать песо (исп.).

10

Особняк (исп.).

11

Центр торговой площади в мексиканских городах (исп.).

12

Закусочная (исп.).

13

Проспект, бульвар (исп.).

14

Битва при Маленьком Большом Роге (25 – 26 июня 1876 года) – вооруженная стычка между объединенными силами племен шайеннов и сиу и седьмым кавалерийским полком под командованием Джорджа Кастера, произошедшая у реки Маленький Большой Рог в Восточной Монтане. В ходе сражения правительственные войска потерпели поражение, а сам Кастер был убит.

15

«Банда с Лавендер-Хилл» – комедия 1951 года с Алеком Гиннессом режиссера Чарльза Крайтона, рассказывающая о похищении миллиона долларов золотом. «Оскар» за лучшие сюжет и сценарий, номинация за лучшую мужскую роль (Гиннесс).