Елена Сазанович
Нечаянная мелодия ночи

повесть

(Впервые напечатана в 1998 году в литературном журнале «Юность», Москва (№6). Вышла в авторском сборнике «Предпоследний день грусти» (серия «Очарованная душа», 1998, издательство «ЭКСМО-Пресс», Москва, и «Роман-газете», 2003)

1

Я могла часами смотреть на этот портрет. Возможно, он не отличался изысканностью письма. Возможно, он был слишком прост. Но мне он очень нравился. Как очень нравился человек, изображенный на грубом холсте. Лохматые светлые волосы, широкая обаятельная улыбка. В светлых глазах – нескрываемое жизнелюбие и глубоко скрытая грусть. Хотя эту грусть угадывала только я. Не зная ее происхождения и не пытаясь узнать. Мне легче было списать ее на имидж, позерство, игру. Этакий лукавый задор, разбавленный легкой небрежной печалью. Ну разве это не красиво?

Я гордилась этим человеком, хотя и не пыталась его понять. Я очень любила этого человека, хотя ни разу не сказала ему об этом.

На портрете был изображен мой старший брат. Никто уже не помнил имени его автора. Но все точно знали, что это был не художник. А художница. Очередная подружка моего вечно влюбленного брата, понятия не имеющего, что такое любовь.

Как-то, после очередной нашей ссоры, я написала маленький экспромт, посвященный моему брату:

Мой старший брат,
Зовут его Игнат,
Живет не в лад
И любит невпопад.

Мой старший брат
Зовут его Игнат,
Влюбиться б рад,
Да любит наугад.

Это глупое стихотворение ужасно понравилось моему брату. Он одобряюще похлопал меня по плечу и пообещал в знак поддержки юного дарования купить огромный кремовый торт. Я вообще частенько замечала, что ему нравятся глупые вещи.

Игнат исполнил свое обещание. Но поскольку я была на диете, весь торт он слопал сам. Он понятия не имел о диетах. Он вообще не признавал никаких ограничений. Утверждая, что они, действуя на нервы, попросту сокращают жизнь. Жить он собирался вечно, поскольку больше всего на свете любил жизнь. И считал счастливыми всех на свете людей. Поскольку им выпало право появиться на свет.

Как-то еще учась в школе, я отвела душу на сочинении по теме «Моя семья». После долгих красочных описаний достоинств матери, которая вполне заслуживала этого. После долгого вранья о совершенствах отца, которого я в глаза не видела и о котором мама всегда упоминала одним предложением, как и тысячи других мам, он был летчиком и погиб на испытаниях. После нескольких скромных, но достойных слов о себе, я наконец-то добралась до старшего брата. И в предвкушении сладостной мести, потирая от удовольствия руки, долго не думая написала:

«А вот мой старший брат Игнат – просто дурак. Но, как говорится, в семье не без урода. Главное его достоинство – это то, что он совершенно не умеет думать. Он ужасно легкомысленный, болтливый, к тому же – неисправимый драчун. А еще он совсем не умеет любить. И моя мечта – чтобы он наконец-то остепенился, встретил хорошую девушку и обзавелся семьей.»

Последняя фраза была нагло списана со слов мамы, но я в эту цитату свято верила. Вернее, внушила себе, что поверила. Я очень любила своего брата, но так ни разу и не сказала ему об этом. Пожалуй, на это признание у меня никогда не хватало времени. В детстве мы серьезно дрались. И после каждой драки, мама жалела меня. Потому что я умела искренне плакать. И искренне казаться обиженной. В отличие от Игната. Который, насупившись, стоял в углу, потирая красную от моего сильного удара щеку. Мама ласково вытирала слезы с моего лица и укоряюще поглядывала на брата. А он по-прежнему показывал мне кулак. И хотя перемирие так и не наступало, он всегда просил прощения первым. Практически почти никогда не бывая виноватым.

Игнат был старше меня на четыре года. Но меня всегда не покидало ощущение, что он младше меня лет на десять. В пятнадцать лет я казалась сама себе взрослой девушкой, слегка уставшей от жизни, начитавшейся прекрасной серьезной литературы. И абсолютно все знающей о любви. А Игнат в свои девятнадцать по-прежнему оставался озорным мальчишкой, который читал с неохотой, а дрался с удовольствием. Он возвращался домой в синяках и ссадинах. С неизменно болтающейся за плечами гитарой. И ни разу не задумывался о любви. И мы уже не дрались. Мы ссорились. И каждый – от обиды – запирался в своей комнате. Мы слишком по-разному смотрели на мир, чтобы между нами наступило перемирие. И Игнат, как и прежде, просил прощение первым, хотя и не был виноват. Он стучался в мою дверь. И я устало выдавливала из себя:

– Да, да, войдите, – я уже была взрослой и имела право на усталый, замученный тон.

Он по озорному мне подмигивал. По привычке взбивал свои густые непослушные волосы. И сочным густым голосом басил.

– Ну же, Светка! Светик-семицветик! Неужели и впрямь обиделась? Да брось ты! Да чушь все это! Все так хорошо! Ну, хочешь я искуплю свою вину?

Мои слезы мгновенно высыхали. Я мгновенно забывала, что я взрослая. И радостно кивала в знак согласия. Забиралась с ногами на диван. И широко раскрытыми глазами смотрела на брата. Мне так нравилось то, что он называл искуплением вины.

Игнат становился на середину комнаты, вытягивал вперед руку и пел. Бог одарил его удивительным голосом. Пожалуй, он запросто мог бы стать Шаляпиным или Козловским. Если бы только слегка захотел. Если бы только приложил хоть малюсенькое усилие. Но в том-то и дело, что у него не было определенной цели в жизни Он предпочитал жить исключительно сегодняшним днем. А сегодняшний день он пролеживал на диване, уставившись в потолок и бубня под нос какую-то дурацкую мелодию в такт орущему магнитофону. Сегодняшний день он прозванивал по телефону, болтая с очередной подружкой. А вечера попросту протрынькивал на гитаре в ночном клубе, развлекая толстопузых идиотов и их пустоголовых наряженных девиц. Именно таким образом мой брат Игнат предпочитал зарабатывать нашей семье на жизнь.

И когда он пел своим густым сочным голосом, достойным Шаляпина и Козловского. У меня на глазах выступали слезы. Мне становилось до ужаса обидно, что этот талантливый человек так глупо тратит свою жизнь. В то время как безголосые бездари карабкаются наверх всеми правдами и неправдами. Точнее – исключительно неправдами.

– Ну вот, Светка, опять плачешь, – он гладил меня как маленькую по голове, и я увертывалась, поскольку считала себя взрослой. – Знал бы – не пел. У тебя такое солнечное имя – Светлана. Отгадай, кто придумал его? Правильно – я! В этом имени столько света и солнца. А в тебе столько туч и дождя. И на лице – вечная тень. Ну, почему, Светик? Душа должна гармонировать с именем. Я лично очень люблю солнце.

– Любить солнце мало, – я глотала слезы. И лихорадочно придумывала красивую фразу, достойную его романтичным словам, которые он никогда не придумывал. Которые просто были частью его.

– Любить солнце мало, Игнат, – серьезно повторил я. – Нужно еще заслужить его.

– Правда? – серьезно спрашивал он. И его светлые глаза смеялись. – А мне казалось, что любовь не надо заслуживать. Она дается просто так.

Ну что я ему могла ответить? Он жил просто так. И никогда ничего не пытался заслужить. Его просто все любили. И женщины, и друзья, и, наверное, само солнце.

Настоящие песни Игнат пел крайне редко. Иногда мне казалось, что он просто бежит от себя, от своего истинного призвания, от своего истинного характера, от истинной любви. Возможно, я ошибалась. Возможно, он вообще не задумывался над столь серьезными вещами. Он жил, как жилось. Легко, слегка суматошно, слегка небрежно и всегда ненавязчиво. У него была уйма друзей, но, как мне казалось, по-настоящему ни одного друга. От него сходила с ума все женщины, но он никого не любил. Я всегда считала, что для дружбы и для любви тоже нужны усилия. И тоже нужно уметь думать. Думать он не любил.

Несмотря на кровное родство, мы были с ним удивительно разные. Он – далеко не совершенство. Синие глаза-щелочки. Слегка перебитый в драке нос. Твердый, слегка выпирающий подбородок. Не слащавая. Вполне мужская красота. Особенная красота, особенное обаяние, которые исходили изнутри. И навсегда покоряли. Он безгранично любил жизнь. И жизнь ему отвечала тем же. Он никогда не получал от нее пощечин. Ему все давалось легко. Наверно, еще потому, что он ничего не требовал от нее. А просто ее обожал. Он не искал цели в жизни, поиски которой в любом случае исходят из эгоизма и тщеславия человеческой натуры. Целью он считал саму жизнь. Любовь к которой шла исключительно из сердца. И не это ли и есть истинный смысл жизни?

Я же с детства научилась усложнять жизнь. Запутывать все до абсурда. И мне это нравилось. Хотя моя внешность вполне позволяла мне быть гораздо легкомысленней и беспечней.

В отличие от Игната я имела довольно правильные черты лица. Которые со стороны можно было бы назвать красивыми. Но только со стороны. Я сама чувствовала, что в моей красоте было что-то холодное и отталкивающее. Наверно, жизнь мне не прощала, что я ее умудряюсь сочинять по законам трагедии. Которую никогда не познала. Я искала смысл жизни, смутно представляя его. Но считая. Что путь к нему непременно должен быть тернистым. А поскольку мой жизненный путь вообще-то был достаточно легким, мне пришлось самой придумывать препятствия и ухабы. Надо сказать, мне это вполне удавалось.

К любви у меня было совершенно иное отношение, чем у моего брата. Я раз и навсегда для себя решила, что любовь должна быть идеальной. Хотя это не мешало мне влюбляться в далеко не идеальных парней. Но поскольку я ждала от них полного совершенства, расписанного в моих мечтах, парни благополучно сбегали от меня. Я умудрялась влюбляться в тех. Которые меня никогда не могли полюбить, поскольку никаким образом не хотели стать совершенством.

Игнат же вообще влюблялся во всех подряд. И тем не менее его любили исключительно все, кому он симпатизировал. Но они ему быстро надоедали, потому что он не хотел вечной и идеальной любви. И в этом случае уже мой брат благополучно смывался от затянувшейся связи.

Я считала, что любовь должна быть вечной. И настолько красивой, что за нее можно запросто отдать жизнь. Игнат считал, что долго вообще любить невозможно. А смерть от любви выглядит настолько нелепо, что лучше уже вообще не являться на свет, чем оскорблять его таким дурацким проступком.

Но все же однажды мое упрямство взяло верх. И я решила ему доказать что такое настоящее чувство. Хотя скорее я решила это доказать в первую очередь себе. Я уже так много начиталась про любовь, что посчитала – теперь самое время влюбиться. Мне уже семнадцать. Я вполне симпатичная девушка. И вполне умненькая. И вполне романтичная. Зная все на свете про любовь, я еще не знала самого главного, что ум, красота и романтика – далеко не залог любви. Чаще бывает что эти достоинства только мешают.

Я долго жила предчувствием любви. И знала, что вот-вот это предчувствие сбудется. Конечно, оглядевшись по сторонам. И увидев только своих однокашек-ровесников. Угловатых и лопоухих, хихикающих без повода и курящих за школьным крыльцом одну сигарету на десятерых. Я сразу решила, что лучше уж навеки остаться одной. Ну, кто в семнадцать влюбляется в ровесников? Только люди, которым все равно, кому отдать свое сердце. Мне было далеко не все равно. И я решила ждать принца. И принц не заставил меня долго ждать.

2

Я хорошо помню это утро. Его цвет был сиреневым от необычного рассвета. Его запах был сиреневым от изумительной сирени, взорвавшейся миллионом цветочков этим утром прямо под нашим окном. И я подумала, как рано в этом году пришло лето. И я настежь распахнула окно. И аромат летней зелени вперемежку с городской пылью ворвался в мою комнату. Я глубоко вдохнула свежий утренний воздух. И в это мгновение отлично поняла своего брата. Как хороша была жизнь!

Мне не хотелось в это утро придумывать сложности и размышлять о жизненных бренностях и невзгодах. Мне хотелось просто стоять у окна вот так, босиком, в одной пижаме, любоваться солнеяными красноватыми бликами на стенах домов и разглядывать крупные капли росы, сверкающие на лепестках только что расцветшего куста сирени. И эти капли росы мне уже не напоминали слезы. И если это и были слезы, то радости и торжества жизни.

В это мгновение мне так захотелось быть копией своего брата. Который каждое утро просыпается именно так. Если идет дождь, он подставляет ему лицо. И не прячется от хандры и печали в четырех стенах. Если падает снег, он берет его в свои ладони, наслаждаясь холодной красотой совершенных снежинок.

Я же начала с легкого. Я почувствовала вкус жизни летом, которое наступило весной. И продолжая следовать минутному порыву какой-то безумной любви к жизни, я продолжила тоже простым. Я решила этим утром не идти в школу. Педантизм и реалистичность которой мгновенно бы разрушили мое настроение. Я же хотела, чтобы появившийся сегодня вкус жизни остался как можно дольше. И я облизала пересохшие от волнения губы. И вновь почувствовала этот сиреневый приторный вкус.

В это мгновение раздался звонок в дверь. И я вздрогнула от неожиданности. И набросила на плечи плед. Мне вдруг стало холодно. Я тихонько приблизилась к двери комнаты и слегка приоткрыла ее.

В коридоре я увидела брата, который недовольно бурча что-то под нос, типа – какого черта в такую рань! какой это идиот не спит по утрам! и вообще сверну шею любому, кого увижу на пороге, будь то сам дурак-директор моей младшей сестры, которая стала наглым образом прогуливать уроки! – под последние угрозы Игнат решительно распахнул дверь. И тут же завопил от счастья.

– Ба! Ну и ну! Какого черта! Вот не ожидал! Какой класс!

Он продолжал вопить еще минуту-другую и даже радостно обнял неизвестную мне особу. А я все пыталась через дверную щель увидеть, кого это он так радостно приветствует. Но была точно уверена – это не мой директор решил почтить меня своим присутствием по случаю единственного прогула за всю школьную жизнь. И, пожалуй, это не подружка Игната, поскольку слишком уж громкие раздавались хлопки по плечу и спине, которые любая девушка просто не выдержала. Если конечно Игнат не перешел на тяжелоатлеток.

Когда же вот-вот из-за широкой спины Игната должен был показаться загадочный гость, я плотно прикрыла дверь комнаты. Я не помню, то ли мне надоело ждать, то ли смутное предчувствие прокралось к моему сердцу и я испугалась. Но от двери так и не отошла. И услышала приятный мужской голос.

– Давненько мы с тобой не виделись, Игнат.

– Да уж, – рассмеялся мой брат. – А это для меня? Странный знак внимания.

– Не обольщайся. Я помню, что у тебя есть сестричка. Маленькая такая и миленькая. Она что, в школе?

– Не думаю, она ужасная прогульщица. И лентяйка. Просыпается только к обеду, когда прилежные ее соученики благополучно возвращаются из храма науки.

– М-да? Вот уж не подумал бы. А всегда казалась такой отличницей и моралисткой. Интересно, чем она занимается по ночам, если так поздно встает?

Ну, это уже было слишком! Мне изрядно надоело выслушивать этот бред, и я выскочила из комнаты. Не думаю, что в этот миг я была похожа на романтическую принцессу, ожидавшую своего принца. Босая, укутанная в плед, с растрепанными после сна волосами и перекошенным от негодования лицом.

В ответ на мое появление раздался удивленный свист.

– А она не такая уж маленькая, – заявил непрошеный гость.

– И не такая уж миленькая, – с радостью подхватил мой славный братишка.

В это мгновение мое лицо стало покрываться густой краской. Я во все глаза смотрела на друга моего брата. И от удивления даже не подумала, насколько «красиво» выгляжу.

А он улыбался мне белозубой улыбкой. Высоченный, широкоплечий. Зачесанные назад черные волосы удачно гармонировали с легким белым костюмом. И я тут же влюбилась. Моя первая любовь, как и положено, была внезапна, с первого взгляда и непременно посвящена другу старшего брата.

Он протянул мне веточку сирени. И мое дыхание остановилось. Так и должно было случиться. Сиреневое утро. Сиреневый запах. Белый легкий костюм. Широкие плечи. Умный проницательный взгляд. И – веточка сирени. Разве по-другому приходит первая любовь?

– Небось у нас под окном содрал? – кивнул на веточку мой добрый брат Игнат. И в одно мгновение разрушил идиллию.

Я свирепо на него посмотрела и тут же перевела уже нежный взгляд на гостя, осторожно приняв из его рук цветы.

– Какая чудесная, – я глубоко вдохнула сиреневый запах.

– Была чудесной, – поправил меня брат. – Теперь в домашних условиях она быстро скорчится, почернеет и накроется.

– У вас плохие домашние условия? – иронично спросил незваный гость. И мне понравилась его ирония.

– Наоборот, слишком хорошие для беспризорного цветка. Они привык к грязи, мокроте и солнечным ожогам.

Гость расхохотался во весь голос. И мне так понравился его смех.

– Ты такой же шутник, дружище.

– А ты такой же галантерейный зануда. Зато моя сестра изменилась, не правда ли?

– Да, стала красавицей – смущенно ответил приятель, явно кривя душой, поглядывая на мою лохматую голову, выглядывающую из-под пледа.

– Не-а, она просто слегка отупела. Видишь, какой у нее глупый взгляд.

Это было выше моих сил. И я, глотая слезы, заскочила в свою комнату. И закрыла ее на задвижку. И рухнула на диван, уткнувшись мокрым лицом в подушку. В эти минуты я ненавидела своего братца. Эти дурацкие шуточки, эти подленькие подколки. И только гораздо позднее я поняла, что этим нелепым шутовством он пытается меня защитить. От предстоящей боли, про которую он уже тогда знал.

Позднее, проводив своего приятеля, Игнат как всегда постучал в мою дверь. И виновато улыбнулся.

– Ты чего, Светик? Ревешь, что ли? Глупости все это! Ничего я такого не сказал… Ты же знаешь. Я всегда…

– Ты… Ты… Да, ты всегда! Всегда меня ненавидишь! А я тебя! Слышишь, я тебя тоже ненавижу, – я задыхалась. То ли от недостатка слов. То ли от их избытка. И в бешенстве стала колотить кулаками по груди брата.

Он молча ждал, когда я успокоюсь. И в его глазах я тогда впервые заметила грусть. И я успокоилась. И заплакала.

– Неужели это правда, Светик? – внимательный взгляд бегал по моему растерянному лицу. Мой брат понял, что я влюблена. И я не собиралась от него это скрывать. Я слишком долго ждала любви. И когда она явилась ко мне вот так, сиреневым утром, внезапно. Я никому не позволила бы ее отнять у меня. Потому что верила, что судьба является только тогда, когда ее не ждешь. Я еще не могла знать, что рок, бывает, является тоже внезапно. Тоже сиреневым утром и тоже в белом костюме.

– Неужели это правда, Светик? – Игнат повторил свой вопрос. И в его глазах по-прежнему прочитывалась плохо скрываемая грусть.

Я гордо встряхнула головой. Я много читала, что за любовь нужно бороться.

– И только попробуй мне помешать, слышишь? – сквозь зубы процедила я. – Только попробуй.

Игнат тяжело поднялся. Взялся за ручку двери. И, не выдержав, оглянулся.

– Только знаешь, Светик, – он запнулся. Я чувствовала, что он мне многое хочет сказать. Но я не желала его слушать. И он это понял. – Впрочем, через все нужно пройти.

И он безнадежно махнул рукой. Когда уже он плотно закрыл за собой дверь, я заорала.

– Но почему ты уверен, что меня ждет только плохое!

Мне никто не ответил. И мне стало страшно.

А уже спустя час мы как ни в чем не бывало болтали с Игнатом. И в его глазах не было грусти. И я решила, что это мне только показалось. Ведь Игнат не умел грустить.

– Ну же – еще, расскажи что-нибудь про него, – просила я.

Про свою первую любовь мне хотелось знать исключительно все на свете. Но Игнат ограничивался только бесстрастными фактами. Я узнала, что приятеля брата зовут Герман (какое редкое, красивое имя!). Его детская кличка – Космонавт, в честь второго космонавта планеты Германа Титова (какая мужественная профессия, для настоящих мужчин!). Он старше не только меня, но, как оказалось, и Игната на три года (какой привлекательно взрослый!). К тому же выяснилось, что он когда-то жил в нашем дворе и был самым красивым мальчиком (это только подчеркивает его совершенство!). Но я его не помнила. Потому что он уехал, когда мне было лет десять (как жаль!).

– Да, но почему он назвал меня моралисткой? Он же помнил меня совсем маленькой.

– Значит подслушивала под дверью! – Игнат погрозил мне пальцем. – Но это просто. Ты была маленькой, очень серьезной, с важным видом прогуливалась по двору в трусах и майке. И вежливо делала замечания всем местным хулиганам, приводя примеры из жизни достойных сказочных героев.

– И все считали меня сумасшедшей.

– Ну, если только чуть-чуть. А так – скорее занудой.

– А Герман?

– А ему уже было семнадцать и он имел право прижимать к стенке подъезда красивую девочку. Но ты и его решила наставить на путь истинный, прицепившись к несчастному. И так рьяно объясняя, что он продажный и девочкам нужно только дарить цветы и читать стихи, что он предложил мне кулек мятных леденцов за то, чтобы я тебя хорошенько отлупил. Ты уже тогда, в младенчестве в него влюбилась. Теперь я это понимаю.

– Да ну тебя, – я махнула рукой. – Лучше признайся, ты, конечно продался за кулек мятных конфеток?

– Ну, если чуть-чуть. Леденцы я взял, но лупить тебя не стал. Кстати мы вместе слопали эти конфеты. И долго пахли мятой. Правда, потом нас наказала судьба. У нас заболели животы.

– От обжорства, – добавила я.

– Не знаю, – пожал плечами Игнат. – Я склонялся к мысли, что конфеты были отравлены.

– Какого ты хорошего мнения о своем друге. Еще какие-нибудь гадости знаешь про него?

– Пожалуй, этим и ограничимся.

– Ну, пожалуйста! Ну, ты же про него много знаешь. Я чувствую! Я все выдержу!

– Не сомневаюсь. Но больше мне рассказывать нечего, – Игнат явно лгал. – К тому же ты теперь выдержишь любые пакости про любимого. И это еще придаст некий шарм его портрету. Но главное – я не собираюсь опускаться до сплетен. Ты должна сама все прожевать. А потому уже решишь проглотить или выплюнуть.

Я поморщилась. Мне не понравилась его метафора. Она так не соответствовала образу романтической первой любви.

– Но ведь ты и потом с ним встречался.

– Да так, – Игнат отвел взгляд. – Случайно. Пожалуй, несколько раз. Я только знаю, что он поступил в театральный.

– О Боже! – мои глаза загорелись. – Так он к тому же актер!

– Да, – неопределенно протянул брат. И я уловила нотки сарказма. – Он – артист… Знаешь, пусть он сам про себя все расскажет. Он же больше про себя знает. Пойдем сегодня вечером со мной в клуб.

К вечеру если меня и нельзя было сравнить с Афродитой. То где-то десятой от типичной тургеневской девушки меня можно было поставить. Коса уложена на затылке корзинкой (как у молодой мамы), легкое скромное платье в мелкий цветочек, едва прикрывающее колени,(старое мамино), маленькая светлая кожанная сумочка (тоже из маминой кладовой) и невинный потупленный взгляд, так похожий на мамин.

– Ах ты, Боже мой! – я видела что Игната душит смех. Но он пытался сдержаться. – Ну, если ты так хочешь… Хотя я думаю, ты ошибаешься.

– Мне плевать, что ты думаешь, – огрызнулась я, совсем не в духе тургеневской девушки. – И можешь ржать сколько угодно, если совсем идиот. Стиль невинности еще никого не отталкивал. Тем более это чистая правда.

И мне оставалось только хорошенько треснуть Игната маленькой сумочкой по голове. Но я мудро сдержалась.

– Слава Богу, что твоя детская влюбленность не отшибла чувство самоиронии. Но мне кажется твоему космонавту больше по вкусу девицы в звездолетных костюмах и тяжелых ботинках.

– Он не такой как все, чтобы следовать этому затасканному шаблону золотой молодежи. От которого уже всех тошнит.

Игнат рассмеялся и дружески меня обнял, но я чопорно отстранилась, взяв его под руку. Так мы и явились в клуб, где поигрывал на гитаре мой брат. На нас сразу же устремились явно недоуменные взгляды. Мы представляли собой любопытную парочку. Мой брат Игнат, в меру развязный и в меру веселый. Грубяе солдатские ботинки, рваные джинсы, длинная рубашка навыпуск и лохматые волосы. Вполне по стандартам рок-музыкальной жизни. И я. Абсолютно немодная. Этакая бедненькая скромняга. Почти деревенская простушка. В устремленных на меня взглядах читалась жалость, перемешанная с легким презрением. Конечно, в глазах этих разряженных по последней моде девиц и их жлобиских дружков я выглядела по меньшец мере полной идиоткой. И я удовлетворено хмыкнула. Это мне и было нужно.

Игнат при всех чмокнул меня в щеку.

– Умница! – радостно провозгласил он. – Теперь я тебя отлично понимаю. Залепить пощечину подобному обществу можно только так. Их уже давно не шокирует ни богатство, ни модная рвань, ни пошлые выходки. Если бы ты принесла гранату, они бы и глазом не моргнули, решив, что ты вполне экзальтированная девица. Если бы ты явилась голой, они тут же приняли бы тебя за свою. Но ты… Молодец. Сегодня их может шокировать только невинность, скромность, простота и духовность. Они этого страшно боятся и ненавидят. Хотя делают вид, что презирают. Для полноты картины советую прочесть вслух что-нибудь из Пушкина или Есенина. Чудовищное время. Если раньше вид панков и рокеров вызывал удивление. То теперь – ясность и простота. Знаешь, я предпочел, чтобы шокировали только аномальные явления. А не наоборот. Умница ты моя. Только… Светик, я не пойму, ты же пришла на свидание. Не думаю, что в этом случае твоя выходка к месту. Он такой же, как и они все.

– Перестань! – выкрикнула я. – Я верю, что нет. И именно это хочу выяснить. И доказать тебе, дураку, что настоящая любовь есть. И она определяется не внешностью, не общественным вкусом. К тому же это стадо разряженных баранов и обществом нельзя-то назвать.

Игнат глубоко вздохнул. По привычке взлохматил светлые волосы. Потрепал меня по щеке.

– Только потом не болей, хорошо, сестренка?

Игнат провел меня за пустой столик. Герман еще не пришел. И мне стало почему-то легче. Я боялась его появления. Испытав на себе множество пренебрежительных взглядов, я испугалась, что Герман отреагирует так же. И все же я верила… Я не могла забыть эти руки, протягивающие сиреневым утром только что распустившуюся веточку цветов.

Игнат не играл этим вечером. И я смутно догадывалась, что отпросился он ради меня. Я первый раз была в клубе. Хотя ничего нового для себя не открыла. Он был точно таким, каким я себе его представляла. Куча иностранных надписей, длинноногие официанточки в коротких юбочках, дорогой интерьер. Одним словом, здесь все было как-то дорого, иностранно и длинноного. Разве что кресла были менее удобными, чем я ожидала. И я поерзала на месте.

– Как ты только можешь развлекать этих сытых идиотов? Знаешь, только глядя на эти тупые рожи можно дать себе клятву кем-то стать в этой жизни. Чтобы хоть иногда позволить себе плевок в их сторону.

– Глупенькая, разве стоит добиваться больших цели ради этого? Это слишком мелко, Светик. И ты к тому же знаешь, что если надо дать в морду, то я и так могу это сделать. И при этом мне глубоко безразлично, сколько стоит его костюм и каким одеколоном он душится. К тому же… К сожалению, чтобы чего-то добиться нужно жить исключительно среди них. Вертеться в их толпе. Говорить заумные вещи. Хвалить их литературу и музыку. Отпускать комплименты их тупоголовым девицам. Пойми, я свободен от этого. И моя зависимость от них только видимость, камуфляж. Я ни от кого не завишу. Я играю. Они платят. И больше никаких обязательств. А я играю… Это они думают, что для них. Я играю только для себя. Я совершенствуюсь за их счет. За их счет я доставляю себе удовольствие, занимаясь любимым делом. И даже сочиняю музыку за их счет, слушая которую, они думают, что это Пол Маккартни. Да, за их счет я хотя бы хорошо жру, и моя семья не бедствует. За их счет я свободен, понимаешь?

– Но ты… – я упрямо покачала головой. – Но ты талантлив и – неизвестен. Они относятся к тебе с презрением.

– Это не правда, Светик, – Игнат смешно сморщил нос. – Главное, я сам себя уважаю. И этого достаточно. А они для меня безликая масса. Бездарная, бессмысленно прожигающая жизнь и истребляющая друг друга от зависти. А на счет таланта… Ты не права. Лучше быть неизвестным, чем прославиться так, как они, и тем, чем они. Это высокая цена, поверь мне на слово. И не каждый из них может похвастаться, каким образом добился известности. Думаю, некоторых по ночам все-таки душит стыд. Во всяком случае, хочется в это верить. Хотя они уже настолько потеряли чувство реальности, что все кажется безнаказанным.

– Игнат, – я сглотнула слезы. Мой брат редко со мной так разговаривал. Откровенно, без игры. Я так хотела бросится при всех ему на шею. Крепко обнять. И заявить на весь тупоголовый сытый мир этой псевдотворческой тусовки, что мой брат самый лучший на свете, самый талантливый, самый порядочный и смелый. И я его безумно люблю. – Игнат…

– Что, Светик? Ты что-то хочешь сказать?

Меня душили слезы. И я сделала вид, что поправляю сумочку. Наконец я совладала собой. И на моем лице появилось прежнее упрямое выражение человека, отлично знающего, чего он хочет в жизни. И я сказала строгим учительствующим тоном.

– Все равно ты не прав, Игнат. В жизни всегда можно чего-то добиться, задав себе определенную цель. И не обязательно для этого подличать.

Игнат не выдержал моего тона и расхохотался во весь голос.

– Ты меня достанешь, Светка, когда-нибудь. И я-таки когда-нибудь тебя здорово отлуплю за кулек мятных ирисок. Кстати, возможно, мне их уже несут, – и он кивнул на Германа, приближающегося бодрым шагом.

И у меня вновь перехватило дыхание. Он выглядел еще более привлекательным, чем утром. Хотя вечером все кажутся гораздо красивее. Вечером легче скрыть морщины и пороки. Герман выглядел очень уверенным, потому что знал себе цену. Он выглядел очень дорого и чересчур совершенно. Его взгляд был необыкновенно умен. И его улыбка была обворожительной. Он скользнул по мне удивленным взглядом. И сделал галантный комплимент.

– Прекрасно выглядите, мадам. Совсем в стиле тургеневской девушки. Этого теперь так не хватает.

– Мадмуазель, пожалуйста, – я победоносно взглянула на своего брата.

Он сложил пальцы в кружок. Что означало – одно очко в мою пользу. А потом мы все долго болтали. Вернее, болтали в основном мы с Германом. Игнат же делал вид, что не слушает, хотя я замечала, как он с интересом поглядывает на нас.

– Я уверена, что вы прекрасный актер, – обратилась я к Герману, после его длинного монолога о себе, о плодотворной работе в кино и о сотнях картин, в которых он снялся.

– А я дурак думал, что кино уже не существует, – бросил язвительную реплику мой брат.

– Можно подумать, ты смотришь фильмы, – я грудью встала на защиту Германа и отечественного кинематографа. – Знаешь, Герман, мы редко смотрим телевизор.

– В нашей деревне его попросту нет, – притворно вздохнул Игнат. – А что, это правда, что его уже изобрели?

Я отмахнулась от брата, как от назойливой мухи и демонстративно повернулась к нему спиной.

Мы с Германом болтали обо всем на свете. О литературе, живописи, музыке. Удивительно, но у меня с ним оказались на редкость схожие вкусы. Он обожал классику в литературе, реализм и импрессионизм в живописи. С явным недоверием относился к модернизму, считая, точно как и я, что он – всего лишь либо дань моде, либо попросту прикрытие собственной бездарности.

Мои очки резко возрастали, и изредка я с победным видом бросала на Игната испепеляющие взгляды. Герман, как я и предполагала, являл собой совершенство, но разве может первая любовь быть иной? Духовные идеалы для Германа были превыше всего. Он, как и я, предпочитал остаться с дыркой в кармане, чем заниматься нелюбимым делом, либо продавать свои таланты за деньги…

Между столиками прошла ярко накрашенная развязная девица. В узком, очень коротком черном платье, с огромным вырезом, оголяющим все ее прелести. Герман проводил ее долгим взглядом, а она долго не думая бухнулась какому-то лысому толстяку на колени и вызывающе поцеловала его.

Я не выдержала и обратилась к Игнату.

– Я не знала, что ты работаешь в клубе, где шастают девицы легкого поведения, пьяные вдрободан.

Игнат расхохотался. И стукнул кулаком по своему колену.

– Слышала бы она тебя, Светка! У них теперь она называется звездой экрана! Или секс-символом! Они все называют ее не иначе, как Мадам Секс-талант!

Я не поверила. Мой братец наверняка разыгрывает меня. Чтобы эта дешевка с пошлой внешностью. Бесцветная и безвкусная… И я за помощью обратилась к Герману. Он развел руками. И подтвердил слова брата.

– Увы, таков ее имидж. Мне это тоже, Светлана, не нравится. К сожалению, настоящих актрис теперь встретишь редко. Не говоря уже о настоящих девушках. Впрочем, – он мне улыбнулся. Так тепло, что в моей груди стало жарко. – Впрочем, сегодня я имел честь узнать одну милую и настоящую девушку. Как хорошо, что еще остались такие, как ты.

И он слегка прикоснулся к моей руке. И я почувствовала, что густо краснею. Игнат во все глаза смотрел на Германа, чуть ли не как на сумасшедшего, наверняка понимая, что проиграл окончательно.

Этот вечер я, может быть, не смогу забыть. Может быть… Хотя любое прошлое причиняет мне боль.

3

В этом году лето наступило рано, весной. Стоял свежий летний вечер. Он пах терпко, смолой только что оживших деревьев. Круглая фосфорическая луна касалась ветвей. И звезды почему-то часто падали с неба. Словно чьи-то уже отлюбившее свое души приветствовали зарождение новой любви.

Мой брат оказался на удивление тактичным и ускорил шаг, оставляя нас с Германом далеко позади. А Герман все говорил, говорил… Словно пытался заглушить словами возникшую неловкость, когда мы остались наедине. Я плохо помню, о чем он говорил. Но хорошо помню, что все его слова были повторением моих мыслей, моих идей, моего мировоззрения. Я не вникала в его монолог, потому что уже любила. Мне нравилось идти просто так, рядом с ним, ощущая прикосновение его плеча, слыша, но не слушая его голос.

– Нельзя желать того, чего не знаешь, – словно издалека до меня донеслись слова Германа. – Это изрек мудрый Вольтер. Ты согласна с ним, Светлана?

Герман остановился и заглянул вглубь моих глаз. Я запрокинула голову и молча разглядывала его красивое лицо. Нельзя желать того, чего не знаешь. Я много еще не знала в жизни. Но сегодня, в эту минуту, этим теплым, пахнущим смолой вечером, в окружении звезд, чувствуя на себе дыхание Германа, я наверняка знала, чего желаю. Мне хотелось, чтобы он поцеловал меня. Нет, не так, как когда-то меня целовал мой одноклассник, неуклюже и торопливо. Мне хотелось настоящего, взрослого поцелуя. Поцелуя, который запомнился бы на всю жизнь.

Я запомнила на всю жизнь этот поцелуй. Потому что от Германа его так и не дождалась. А сама, неловко, ничего не соображая, со всей силы обхватила его голову ладонями и резко притянула к себя. И Герман так же страстно и горячо ответил мне. И почему-то я почувствовала на губах прохладу. А еще этот поцелуй пах мятой. Герман любил мятные леденцы с детства. После мяты всегда на губах остается легкая прохлада…

От страха, неловкости и стыда я позвала своего брата. И он мгновенно очутился возле нас. Он не на шутку встревожился.

– Мы просто соскучились по тебе, дружище, – ободряюще улыбнулся Герман.

– Не знал, что от скуки так отчаянно кричат. Ну что, Светик, пора домой.

Домой… Дома я неподвижно пролежала всю ночь. Не сомкнув глаз. Уткнувшись лицом в подушку. Мое сердце отчаянно колотилось. Моя первая любовь переполняла меня. И ей было тесно в груди. Ей хотелось наружу. Облечься в слова, в доверительный разговор. И я позвала брата.

Игнат, улыбаясь, слушал меня. Мою бессвязную речь о любви. О взаимной любви. Я страстно доказывала, как любит меня Герман. Что к нам пришла настоящая любовь, любовь на всю жизнь.

– Ты доказываешь это себе или мне?

– Нам обоим. А еще Герману. Жаль только, что он не слышит, – недовольно буркнула я, раздосадованная, что Игнат всегда проникает вглубь моих мыслей, в которых я не хочу признаваться даже себе.

Игнат ласково потрепал меня по щеке, почувствовав мою досаду.

– Все это прекрасно, сестренка. И вечер, и звезды, и любовь. Только я хочу, чтобы ты поняла другое. Даже если любви не будет, даже если она не получится, или просто покинет тебя, ты должна помнить, что и вечер, и лето, и звезды будут всегда. В любви не стоит замыкаться на конкретном человеке. В любви важно состояние, ощущение счастья. А человек… Мир гораздо богаче одного человека. Ощущение жизни должно быть всегда, и без любви. А вот ощущение любви невозможно без жизни. Поэтому… Поэтому жизнь гораздо мудрее и гораздо богаче…

– Ты словно готовишь меня к худшему! – я отчаянно смотрела на Игната.

– Нет, Светка. Я просто пытаюсь готовить тебя к жизни. Но у меня это плохо получается. Видимо, каждый должный прожить свое, то что ему выпало. Проживи это достойно.

Уже потом, гораздо позднее я поняла, что Игнат прав. Но достойно прожить любовь так и не сумела. Уже потом, гораздо позднее, я сама поняла, что пережить нужно и недостойное. И чем раньше, тем лучше. Чтобы не повторять ошибок. Уже потом, гораздо позднее, я поняла, что ошибки в любви повторяются почти всегда.

4

А тогда, в эту летнюю теплую ночь я отмахнулась от слов Игната. И жила ощущением счастья. И счастье я видела только в любви к Герману. А уже потом были и звезды, и луна, и запах смолы от распустившихся деревьев.

Целый день я ждала телефонного звонка. Бродила по пустой квартире из угла в угол. Бросалась к трубке, проверяя работает ли телефон. Телефон работал. И молчал. А я назло его молчанию сочиняла историю нашей любви с Германом. И в этой истории я до деталей знала дом, в котором мы с ним будем жить (Герман сам его построит!), знала веранду, на которой мы с ним будем летними вечерами пить мятный чай (Герман ведь любит мяту!), обсуждать серьезную литературу. Я знала имена наших детей (Герман будет прекрасным отцом!) и знала, как мы будем встречать вечерами его с работы (Герман прославится на весь мир, он так талантлив!).

Герман, Герман, Герман. В мире для меня существовал только он. И никого больше. Я была готова ради него в те минуты продать родных, друзей, себя. Лишь бы всегда со мной был рядом Герман. Лишь бы всегда чувствовать на губах его поцелуй, пахнущий мятой. Поцелуй, после которого на губах остается привкус легкой прохлады.

А телефон все молчал. Но это не имело значения. Значит, он не может позвонить, значит он занят. А, возможно, он настолько очарован нашей вчерашней встречей, что мысли обо мне его сковывают, даже пугают. И он от волнения не может набрать номер. Так бывает. Границу между началом любви и ее продолжением всегда трудно преодолевать. Но мы обязательно преодолеем.

Я уже сожалела, что Игнат удрал из дому так рано. Он побежал на встречу с очередной подружкой, надрав целую охапку сирени под нашим окном. Мне не нужна охапка сирени. Мне достаточно одной веточки, подаренной Германом. С Игнатом было бы веселее ждать. Можно было бы поссориться, а потом помириться. Можно было бы поболтать о Германе.

Мысли мои потревожил резкий телефонный звонок. И у меня перехватило дыхание. Рука моя сильно дрожала, когда я поднимала трубку. И я боялась, что в трубке услышат оглушающие удары моего сердца. Но все было напрасно. И остановленное дыхание, и дрожащая рука. Звонил Игнат. И я сразу расслабилась и обмякла. А потом разозлилась. Нет хуже звонка, чем тот, который некстати трезвонит в часы долгого нетерпеливого ожидания.

– Светка, ты чего, злишься? Я хотел узнать, как ты, зря ты не пошла сегодня в школу уже второй день, директор в один миг поседеет, узнав, что его лучшая ученица прогуливает уроки, а я в клубе, здесь ужасно скучно, все те же рожи, а так больше никого и ничего для тебя интересного, я постараюсь пораньше смыться домой, ты меня жди, знаешь, поучи уроки, скоро экзамены, ты же умница, – Игнат тараторил без умолку и порядком мне осточертел. И я буркнув – «дурак» – швырнула трубку со злостью на рычаг.

И только потом, когда моя злость поутихла, я призадумалась. Мне стало неуютно. И я уже догадывалась почему. Что-то было не так в этом телефонном звонке.

Во-первых потому, что он вообще был. Игнат практически никогда не звонил домой с клуба. Он терпеть не мог лишних вопросов о своем ремесле. И предпочитал не отмечаться по телефону, а просто возвращаться домой. К тому же он частенько возвращался к утру. И лишнее напоминание об этом домашним было совсем не к чему, ведь это в очередной раз заставляло его чувствовать себя виноватым из-за ночных загулов.

Во-вторых… Господи, что-то еще было во-вторых. Ах, да. Слишком уж он небрежно сказал, что в клубе ничего нет для меня интересного. И каким бы беспечным тоном он это не произнес, именно эта беспечность меня и насторожила.

И в-третьих. В-третьих вообще никуда не годится. Он заявил, что отпросится с работы пораньше. И ненавязчиво приказал ждать дома, никуда не высовывая носа. Это было уж совсем не в его духе. И наталкивало на одну мысль. Он хотел меня от чего-то уберечь. Или от кого?

Игнат явно хотел схитрить, но перехитрил сам себя. Если бы он не позвонил, я бы наверняка никуда не пошла. У меня и в мыслях не было покидать сегодня свой пост у телефонного аппарата. Я бы точно продежурила здесь до полуночи и улеглась спать, успокоив себя тем, что Герман не смог позвонить от сумасшедшей любви ко мне. Бедный мой братец. Он был слишком наивен, чтобы вычислить до конца мои мысли. Я была гораздо подозрительней его. И поэтому тут же решила срочно бежать в клуб. Я не знала еще, что собираюсь там обнаружить, но знала наверняка, что Игнат позвонил неспроста.

Облачившись во вчерашний наряд тургеневской девушки, я стремглав бросилась в клуб.

Там царил тот же полумрак и сидели те же его завсегдатаи. В таких заведениях ничего никогда не меняется. Разве только в отличие от вчерашнего на гитаре сегодня играл мой брат Игнат. Я впервые слушала эту музыку. Прислонившись к стене, в самом неприметном уголке, я любовалась своим братом. Я восхищалась его музыкой. Я была уверена, что ее сочинил он. Такое мог сочинить только мой брат. Конечно, эти дураки, лениво жующие, лениво болтающие и лениво соображающие, были наверняка уверены, что Игнат играет Маккартни. И им не дано было понять, что в музыке моего брата гораздо больше бурных всплесков, искристой любви к жизни, каким-то невероятным образом сочетающейся с глубокой печалью. Но эту печаль могла угадать только я. Не зная ее происхождения. И не желая знать.

Игнат слишком резко сыграл последний аккорд и скрылся за кулисами. И раздались ленивые аплодисменты. Хотя и аплодисментами нельзя было это назвать. Так, редкое похлопывание в перерывах между очередной рюмкой. И я с ненавистью оглядела эти лица, которые не умели ценить талант и боялись его. Потому что были заняты только собой. Боготворением своей особы, значимость которой была прямо пропорциональна способностям.

На этом, пожалуй, моя мудрая мысль и прервалась. Потому что я увидела Германа. Он развязно сидел на неудобном кресле, крепко обняв вчерашнюю вульгарную девицу, которую они называли секс-звездой. Она примостилась у него на коленях и откровенно целовала его в губы. И платье у нее было еще короче, чем вчера, и губы были еще ярче накрашены, и вырез еще больше оголял ее грудь. И Герман, мой Герман, обожающий Тургенева, без ошибок цитирующий Вольтера, взахлеб читающий Лермонтова. Мой Герман, совершенство лица и мыслей. Ненавидящий пошлость и трусость. Мой Герман… В эту минуту мой Герман все крепче и крепче прижимал к себе эту девицу, о которой вчера говорил с таким неподкупным негодованием. И его рука гладила ее колено в черном чулке. И в перерывах между поцелуями он с обожанием вглядывался в это накрашенное восковое лицо. Прикасался к этим накрашенным волосам. И при этом что-то томно шептал. Неужели Вольтера?

Я выскочила из клуба. Я не видела дороги домой. Я плохо помнила, как мама открыла мне дверь. И я, как заученный текст, ей сказала. Мой голос был тверд и решителен.

– Мама, извини, я не буду ужинать, у меня много уроков.

Я настолько хотела остаться одной, я настолько боялась расспросов и лишних слов, что мама ничего не заподозрила.

Я плохо помнила, как закрылась в своей комнате. И уселась в кресло. И так просидела всю ночь, неподвижно, глядя в одну точку. К утру мою боль наконец-то заглушил сон. Проснулась я от настойчивого стука в дверь. Раздался голос брата, такой бодрый, такой веселый, что я поморщилась. Он был некстати.

– Светка, открой, ты что там закрылась.

– Я учу уроки, – вновь этот заученный текст. – У меня скоро экзамены, Игнат. Мне нужно готовится. Пожалуйста, не мешай.

Если бы он увидел меня, он бы все понял, по моему растрепанному виду, по моим кругам под глазами. Если бы он увидел меня, я бы не выдержала и разрыдалась у него на плече. Мне не хотелось рыдать ни на чьем плече. Мне хотелось лишь одного – чтобы оставили меня в покое.

– Ничего не случилось, Светик? – немножко встревоженно спросил он.

– Ничего, – вновь мой заученный текст.

– А как же любовь? – вновь с недоверием.

И я решила окончательно разрушить его оправданную тревогу.

– Ты же меня знаешь, Игнат. Я вполне ответственный человек. И в отличие от тебя умею совмещать чувства с делом.

Игнат окончательно успокоился. В этом он не сомневался.

Мой брат был в очередной раз влюблен. И ему меньше всего хотелось вдаваться в подробности моих чувств и мыслей. Он наверняка торопился в предвкушении предстоящего свидания. Он напевал во весь голос и наконец выскочил за дверь.

Я машинально приблизилась к окну и увидела, как он вновь суматошно обдирает куст сирени, составляя огромный нелепый букет. Он поднял голову на наше окно, словно почувствовал мой взгляд. И я резко отпрянула. И неожиданно успокоилась. Мой веселый брат с огромной охапкой цветов, раннее утро, дышащее летней прохладой, звуки магнитофона, раздающееся из соседнего окна, все это привело меня в чувство. И я стала соображать.

Время вновь потекло своим чередом. И вновь я ожила. И прошлый вечер мне представлялся каким-то нелепым кошмаром, в котором была повинна в первую очередь я. И мое воображение тут же придумало оправдательную историю для Германа. Мое воображение было ловким и смелым.

Герман любит меня. Иначе и быть не может. Он не может не любить тот летний вечер, он не может забыть наш поцелуй. Наверняка, он растерялся от переполнявших его чувств и в ожидании меня напился в клубе. И эта наглая девица плюхнулась на колени, когда он уже ничего не соображал. Ему, наверняка, теперь стыдно. И он кусает локти от отчаяния. Глупенький, он не понимает, что я его простила. Он не понимает, что я могу понять все.

К вечеру мое понимание как-то поутихло. Я начала нервничать. Телефон молчал. Конечно, Герман мог молча любить, но не настолько же, чтобы вообще пропасть. И не настолько же, чтобы превратиться в пьяницу, начисто забывшего про Вольтера и Лермонтова и целующего первую встречную девицу сомнительного поведения.

Когда позвонил к вечеру Игнат, чтобы удостовериться, что я дома прилежно занимаюсь алгеброй, я уже не удивилась его звонку. Я тут же уверила его, что никуда не собираюсь выходить и даже умудрилась пошленько хихикнуть в трубку и отпустить едкое замечание по поводу его очередной пассии и куста сирени. Мой брат успокоился. Если бы он был чуть поумнее, он сообразил бы, что девушка уже несколько дней не видевшая свою первую любовь, просто не может так разговаривать и тем более заниматься алгеброй. Но Игнат был не настолько хитер. К тому же влюблен, что делало его еще счастливее, и значит глупее.

А я тотчас стала собираться в клуб. Вновь облачившись в прежний скромный наряд. Когда я взглянула на себя в зеркало, мне захотелось кричать. Я ненавидела это отражение. Это платьице самой немодной длины, за колено, эту косу корзинкой, эти туфли «лодочки», вышедшие из моды лет сто назад. Дура, идиотка! Разве в таком виде можно понравиться парню! Я начисто забыла про свои эксперименты, про свои убеждения, что любовь приходит внезапно, как озарение и ей безразличны наряды, косметика, туфли и лицо. Ей важны чувства, мысли душа. Бред какой-то. И я вспомнила эту секс-девицу. И она мне уже не казалась столь пошлой. Напротив, вдруг она предстала передо мной сияющей звездой, озаряющей этот клуб. Она вдруг предо мной предстала Богиней, к ногам которой готовы упасть все парни. И какое имеет значение, знает ли она кто такой Вольтер и читала ли она когда-нибудь Лермонтова. И какое имеет значение, может ли она связать два слова, для нее важны нежные прикосновения, чувственные поцелуи, ласковый шепот. И разве этого мало для любви?

Этими мыслями я предавала себя, свои совершенные мечты. Но я не думала о предательстве. И мечтать у меня не было больше желания. Я просто хотела, чтобы меня любили. И цена этой любви для меня уже не имела значения.

И я, выскочив за дверь, стремглав бросилась вверх по лестничной клетке. Этажом выше жила моя соседка Лидочка. Хотя возрастом она была старше не только меня, но и на пару лет моего брата, ее все равно все без исключения звали уменьшительно-ласкательно – Лидочка. Она была очень одинока и не очень красива. И тем не менее у нее всегда толпилась масса народу, в основном мужчины. И не только потому, что она была очень гостеприимна. Просто она на любой вопрос могла дать ответ. И у нее всегда можно было отвести душу. Она относилась к категории тех женщин, которые очень любят парней, делая вид, что по-матерински, чтобы их не вспугнуть. Она относилась к категории тех женщин, которых парни не очень любят. И относятся к ним чисто по-дружески. И она довольствовалась, что они запросто могли поплакать у нее на плече, рассказывая душещипательные истории о своих злых женах или неверных любовницах. И они не стыдились своих слабостей, поскольку относились к Лидочке как к некому детектору правды. И всегда считали, что Лидочка меняет своих любовников, как перчатки. И не помышляет о замужестве, поскольку больше всего на свете ценит свободу. Не подозревая, что она в сущности была очень одинока, несчастна и по-своему трогательна. И попадись ей хороший парень, она была бы прекрасной женой и хозяйкой.

Лидочка как-то умела подать себя совсем по-другому. Она наряжалась в броские, часто нелепые наряды, сильно, не в меру красилась и без конца бесстыдно врала о своих любовных похождениях. Я подозревала, что она была первым увлечением моего брата. Его покорил ее так называемый опыт и полное отсутствие обязательств. После этого Лидочка стала ко мне особенно тепло относиться, и я иногда замечала, что она по-прежнему поглядывает на Игната с нежностью. Но мой безголовый брат этого не замечал или не хотел замечать. Хотя частенько бывал у нее но исключительно в качестве приятеля, с которым можно выпить бутылочку хорошего винца и мило над чем-нибудь посмеяться. Хотя, наверняка, Лидочке было в эти моменты совсем не до смеха. Игнат же считал в порядке вещей эти безобидные походы в гости. Он знал, что нравился всем девушкам на свете без исключения. И всегда знал, что никому ничем не обязан.

Вот к этой Лидочке я и побежала за помощью. Она тотчас отворила мне дверь, крупнолицая, румяная, пышнотелая, в облегающем платье и на каблуках. В ее ушах позвякивали огромные золотые кольца. Лидочка всегда была в форме, поскольку знала, что в любую минуту к ней могут нагрянуть гости. Но моего визита она ожидала меньше всего. Несмотря на теплое ко мне отношение она инстинктивно чувствовала, что я совсем другая и меня не может заинтересовать ее болтовня, а на любые вопросы я могу запросто отыскать ответы в книжках.

– Лидочка, выручай. Ты знаешь, что нужно для того, чтобы понравиться парню.

– Ничего себе! – присвистнула от удивления Лидочка. Мой визит ей явно польстил. – Как быстро меняются нравы.

– Не так уж быстро и не так уж меняются, – я уже злилась на себя за свой приход. За свою слабость. Но вспомнив про Германа, тотчас отбросила сомнения.

И через некоторое время я уже стояла перед зеркалом в очень узком и очень коротком черном платье, на высоченных каблуках. С распущенными взбитыми волосами. А Лидочка усердно делала на моем лице макияж. Она густо красила мне ресницы, макала кисточкой в румяны, подводила ярко-красным карандашом толстый контур губ. И мне казалось, что мои мысли и чувства раскрашиваются в нелепые яркие цвета и теряют свою первоначальную чистоту, первоначальное значение. С зеркала на меня смотрела ярко-накрашенная женщина, очень взрослая, очень чужая, со странным диким охотничьим блеском в глазах. На меня с зеркала смотрела одинокая женщина, желающая любым способом заловить мужика. Я была другая, я не хотела быть такой. Но отступать было поздно.

– Здорово! – восторженно выдохнула Лидочка. – Теперь от тебя все мужики попадают!

Мне не нужны были падающие мужики. Мне нужен был Герман. И наспех поблагодарив Лидочку, поблагодарив неискренне, озлобленно, словно она была виновата в том, что со мною произошло, я выскочила на улицу. Так и оставив стоять ее в дверях, растерянную и несчастную, знающую ответы на все вопросы на свете. Но на мой так и не сумевшую ответить. Потому что я его так и не решилась задать.

5

Я настеж распахнула двери клуба. И вновь здесь было все по-прежнему. По-прежнему пел мой брат, и даже Герман сидел на том же месте, и так же прижимая к себе эту новоявленную секс-куклу. Я решительным шагом направилась к их столику. Пожалуй, видок у меня был не из самых лучших. Плотно стиснутые губы, прищуренные глаза. На губах – застывшая угроза. В глазах – застывшие гневные слезы. Герман скользнул по мне взглядом. Герман меня не узнал. Как не узнал меня, к счастью, и мой брат.

– Герман, – процедила я.

Он вздрогнул, нахмурил свой большой, открытый лоб. И глубоко вздохнул.

– А, это ты… Как дела? – равнодушно спросил он, не выпуская из рук девицу.

– Я ждала твоего звонка, – уже более мягко сказала я. – Ты мне не позвонил. Ты обещал…

– Разве? – легкая досада скользнула в его голосе. Я ему явно мешала. – Наверно, забыл. А что такое? Ты что-то хотела у меня спросить?

– Герман, – я замямлила, захныкала, по моим щекам потекли слезы, размазывая по лицу тушь. – Герман, уйдем отсюда, ну, пожалуйста, уйдем.

– Ничего не понимаю, – пробормотал он. – Ты чем-то встревожена? Может быть, позвать брата?

– Ой, Герман, – подала голос девица, по-прежнему восседающая у него на коленях, – Герман, она вырядилась точно как я. Я же говорила, что мои поклонницы мне подражают. Пожалуй, скоро придется открыть салон одежды «а-ля Аля». Боже, как гениально, ты не находишь – а-ля Аля, – упоенно повторила эта дура, которую к тому же звали и Аля. – Завтра же об этом сообщу прессе.

Это было слишком. К тому же мне пришлось признать, что я невольно вырядилась, как она. Что я невольно подражаю этой дешевой девке. Что я практически ничем не отличаюсь от нее. Что мои мечты, мои идеалы сегодня я сама смешала с мусором, втоптала в грязь, уничтожила. Они сидели передо мной в обнимку, развязно развалившись в кресле и обнимая друг друга. Я стояла перед ними, с размазанными от туши глазами. Растрепанная. В этом нелепом узком платье, на каблуках. Я плакала и не могла остановиться. Они, казалось, ничего не понимали. И в их глазах промелькнула подобие испуга перемешанного с жалостью.

– На, выпей, – снисходительно предложила мне Аля.

И я не задумываясь выпила залпом рюмку, потом вторую, третью, четвертую. Я пила впервые. Я была в полубреду. Мои зубы стучали, мои ноги становились ватными.

– Герман, я же тебя любила, – бессвязно шептала я пересохшими губами. И сама чувствовала что произношу слова из дешевого романа. И сама чувствовала себя до ужаса смешной, жалкой.

– Какая чушь, – словно издалека услышала я твердые слова Германа. На нас оглядывались с соседних столиков и кое-где уже раздавались смешки. Я не шептала. Это мне так казалась. Я кричала. И как в тумане видела лицо Германа. Самодовольный ликующий Герман гордился этим спектаклем, гордился моим унижением, набирал очки перед этой девицей, перед пошленько хмыкающими соседями по столику, перед со собой.

– Какая чушь, – небрежно повторил он. – Я и думать про тебя забыл.

Это было выше моих сил. Я довела ситуацию до полнейшего абсурда, до точки. Музыка вдруг резко прервалась на какой-то истеричной, фальшивой ноте, которую неудачно сочинил мой брат. И я позади себя услышала.

– Это ты, что ли, Светка!

Это голос моего брата. Меньше всего я теперь нуждалась в защите. И меньше всего мне хотелось, чтобы все узнали, какая у Игната сумасшедшая сестра. Игната всегда уважали. И я не хотела ставить его в нелепое положение и стремглав выскочила из клуба. По пути мой каблук сломался, и я даже обрадовалась, – это последний штрих моего поражения. Мне так плохо, что жизнь не имела уже никакого смысла. И я уже ненавидела жизнь. И больше всего мне хотелось с ней рассчитаться.

Я бежала в одних колготках, зареванная, униженная, полупьяная, не замечая удивленные взгляды прохожих. В этот вечер все было против меня. Если бы дома была мама, я бы наверняка сумела остановиться и найти выход. Дома никого не было. И я, закрывшись на все замки, наглотавшись успокоительных, стала погружаться в пропасть, плавно, легко, словно летя, все ниже, ниже и ниже… Мне давно не было так хорошо. И я услышала сладкий запах сирени… И я увидела перед собой Вольтера, сидящего в большом кресле и иронично склонившего голову чуть набок. Он улыбался мне и ласково шептал.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.