Робер Мерль
Уик-энд на берегу океана

Предисловие

«Похож ли Ханой на Дюнкерк?» – спрашивает себя один из героев Арагона, вспоминая в наши дни вторую мировую войну. Для него Ханой, выстоявший под американскими бомбежками, – это «город-крик» и город-герой. Первое определение подходит и к Дюнкерку. В июне 1940 года на Атлантическом побережье в течение долгих часов не смолкали полные ужаса голоса французов и англичан. Нацистские авиабомбы сжигали их, укрывшихся на старомодных суденышках, которые курсировали между Францией и Англией… Городом-героем Дюнкерк не мог стать, и не по своей вине: не такою была на этом этапе природа второй мировой войны, да этого и не хотели французские политики, чья злая воля предрешила трудную судьбу французской армии. Беспорядочным отступлением французские дивизии прибило к Атлантике. Тысячи людей метались на последней полоске французской земли. Британские союзники не сдержали обещания вывезти французов морем в составе своего экспедиционного корпуса, убравшегося из Франции. «Французы направо!», «Англичане налево!» – неутомимо командует юный английский офицер, которому не велено пускать на суда французов.

Дюнкерк не был отдаленным предшественником героического Ханоя; по времени и по исторической сути он был скорее близок к Мюнхену, который дал наименование позорно памятному сговору англо-французов с гитлеровцами осенью 1938 года. Этапами последовавшей катастрофы были: пресловутая странная война, исход населения по дорогам Франции, Дюнкерк, капитуляция…

Для героев Мерля все это было, конечно, не историей, даже не предысторией, а их сегодняшним днем, вернее, двумя днями – субботой и воскресеньем. С горькой иронией Мерль называет эти дни паники и развала английской формулой еженедельного отдыха – уик-энд – конец недели. Катастрофа представлялась им если не концом света, предсказанным в мистических книгах, то, во всяком случае, концом всего, во что их заставляли верить тогдашние правители – могильщики Франции, как их назвал французский народ.

Французская литература не раз анализировала в живых образах и в публицистических рассуждениях этап Мюнхен – Дюнкерк. Писатель Жорж Бернанос, патриот, верующий католик, скорбел о развале в «доме Франции»; наш друг, писатель-коммунист, Жан-Ришар Блок рассказывал, как после Мюнхена у некоторых французов, деморализованных лжемиротворцами, вырвался «позорный вздох облегчения»: сговорились, значит, не придется бороться ни с нацизмом, ни с фашистской опасностью у себя дома; реакция готовилась развернуть наступление на рабочий класс. У Сартра в романе «Пути свободы» выведен молодой человек, который деловито подсчитывает, скольких ресторанных и постельных услад лишился бы он, если бы не спасительный для него цинизм «отцов Франции», партнеров Гитлера по Мюнхену.

В «Уик-энде на берегу океана» показан более поздний этап трагедии, когда французам пришлось жизнями своими расплачиваться за «умиротворение» нацизма.

Советский читатель знает Робера Мерля по двум его прекрасным книгам. В романе «Остров» Мерль, отталкиваясь от классической робинзонады с ее пафосом единоборства человека с природой воспевает борьбу людей – жителей островов Океании и европейцев – которые сплотились против тирании британской владычицы морей – так ведь некогда называли Британию. В другой книге «Смерть мое ремесло» Мерль вскрывает систему нацистского палачества снизу доверху.

В романе, предлагаемом читателю, главных виновников народных бедствий не видно. Перед нами жертвы, свидетели катастрофы. Их показания звучат по-разному. Есть тут люди, с начала до конца сохраняющие мужество и человеческое достоинство. Таков рабочий Александр. Он поддерживает дух случайно сплотившегося вокруг него маленького коллектива. Очень точно выражен нрав и характер простых людей Франции в образе солдата Пино. Он не расстается со своим ручным пулеметом, продолжает бить по нацистским стервятникам. Люди этого типа вскоре составят костяк французского Сопротивления. К Александру и его товарищам всячески примазывается выродок Дьери, исподволь подготавливающий свои коммерческие, и не только коммерческие, сделки с оккупантами.

Заметное место в романе занимает Жюльен Майа, впрочем не заслоняя Александра и Пино. Образ этого французского интеллигента противоречив. За ним видны определенные грани предвоенного развития Франции, ее морально-политические кризисы, «структура» предвоенной буржуазной демагогии. В частности, пацифистские сентенции Жюльена Майа, его рассуждения о том, что война вообще, всякая война – плоха, восходят к тому «негативному пацифизму», о котором Ромен Роллан писал задолго до второй мировой войны, «Слишком просто, – заявил Ромен Роллан лидерам одной пацифистской организации, – провозглашать себя противниками «всяких войн». Вы не вправе подходить с одной и той же меркой к угнетателям и к угнетенным». По Роллану, недифференцированное отрицание «насилия, от кого бы оно ни исходило», только мешает борьбе против войны, хотя бы непротивленцы субъективно и стремились к гуманным целям. Признания Майа показывают, что мюнхенство было тем рубежом, за которым пацифизм становился прямым орудием реакции. Но пацифистскими иллюзиями не исчерпывается характеристика Жюльена Майа. И в мыслях и в поступках он то и дело противоречит самому себе и сам осознает шаткость своих позиций. «…Я участник матча, не будучи его участником. Долго на этом не продержишься». Майа резко отличается от тех индивидуалистов, которые проповедуют бездействие, пассивность и всегда стоят в стороне с единственной целью сохранить, так сказать, душевный комфорт. Жюльен Майа не только не знает этого безмятежного состояния, но, напротив, всегда в тревоге и не скрывает, что не может примириться с преступным равнодушием к гибели людей. Французам и англичанам, горящим на море, неоткуда ждать помощи. Это не дает покоя Жюльену Майа, и он делает все, что в его силах, для спасения обреченных. Ему в высшей степени свойственно чувство локтя, солдатского братства; его невеселые афоризмы объясняются не столько скептичностью, игрою в иронию, сколько нежеланием обнаружить взволнованность, гнев.

Проповедуя отказ от вооруженной защиты каких бы то ни было идеалов, он сам оружием расправляется с негодяями, напавшими на беззащитную девушку. Сцена, изображающая этот поступок Майа, психологически тщательно продумана. Такого «отрицателя», как Майа, показывает автор, надо поставить в условия, когда сама жизнь разъясняет ему не только несостоятельность, но и полную неприемлемость непротивления для того, кто хочет остаться человеком.

И все же противоречия в мыслях и в душе этого героя остаются непреодоленными, воля – ненаправленной, благородные порывы – сбитыми, как пламя слишком слабого огня. Мерль, хотя и предоставляет своему герою самому демонстрировать и оценивать свои слабости, в сущности, не щадит Жюльена Майа. Тот самый Майа, который превыше всего ценит проницательность, умение видеть действительность без покровов, на деле страдает поразительной моральной слепотой. Военный крах Франции Майа склонен рассматривать чуть ли не как крушение всех высоких идеалов, хотя крах этот был неожиданным лишь для тех, кто оставался в плену либеральных иллюзий. Растерянность и деморализация под Дюнкерком представляются Жюльену Майа почти светопреставлением, зловещим, поистине апокалипсическим уик-эндом. Даже когда Майа замечает что-то доброе, более того, сочувствует доброму, он бессилен внести необходимые коррективы в свое застывшее представление о мире. Он может в какой-то мере оценить верность солдата Пино своему долгу, как и другие проявления благородства и веры, но это отнюдь не помогает ему сбросить зловещую пелену, закрывшую его взор. Майа охотно соглашается с шофером Ниттелем, когда наивный Ниттель, описывая свою нелегкую жизнь, с гордостью вспоминает, что сумел «плюнуть на все». Мы знаем, что нигилизм проникал в рабочую среду Франции вместе с прочими ядами обывательщины, анархиствующего скепсиса. Французский анархизм и до сих пор любит крайние решения, отчаянные и мгновенные порывы и весьма легко сникает, уступая поле действия противнику…

Люди такого типа, как шофер Ниттель, конечно ненавидели Францию двухсот семейств, но решали, что лучше всего отгородиться от общества, укрыться в своем дому; они забывали о том, что их большой дом – Родина – под угрозой. Отгораживания, однако, не получалось. То, что Ниттелю казалось самоутверждением, независимостью, было, как явствует из романа, слепым подражанием гнилостной морали верхов. Интересно, что неосознанный, стихийный нигилизм Ниттеля импонирует столь утонченному скептику, как Майа. Эта своеобразная «перекличка» была на руку лидерам предвоенной Франции. Им, в сущности, было безразлично, откуда проникают бактерии мюнхенской заразы, откуда исходит духовная инертность: снизу, от таких честных, но несознательных людей, как Ниттель. или от интеллигентов типа Майа.

Все, что остается недоступным пониманию Майа, он пытается объяснить «абсурдностью» действительности вообще. Однако независимо от философского жаргона, к которому прибегает герой Мерля, сам Робер Мерль не разделял и не разделяет взглядов писателей, склонных к «абсурдизму». Он был и остается активным борцом против колониализма, за гуманизм, и не только как общественный деятель, но и как художник, верный жизненной правде.

Очевидны симпатии автора к простым людям на войне. Это чувствуется и в юморе, в солдатском острословии, не очень мягком и веселом, но зато весьма уместном, когда нужно поддержать человека, когда требуется собрать все свое мужество и выстоять. Затворники Дюнкерка были оторваны от народной массы, лишены помощи более опытных командиров, чувствовали себя брошенными, забытыми. Не удивительно, что они так дорожат теплом солидарности, ценят любую честную попытку разобраться в событиях, в жизни, даже когда о жизни размышляют такие люди, как Пьерсон, неспособный, при всем своем крамольном для священника свободомыслии, предложить ясное решение, выход из тупика.

Когда читаешь роман Мерля, не раз вспоминается замечание Барбюса об идейно-психологических противоречиях солдат империалистической войны. Империализм, указывал Барбюс, стремится превратить солдата в «апаша», в деклассированного, на все готового человека; в противовес этому, само чудовищное обличие империалистической бойни заставляет солдат прозревать, они становятся «пролетариями окопов», борцами. Эта диалектика в романе Мерля намечена, хотя тип борца им не обрисован. Язык некоторых героев снова заставляет вспомнить Барбюса, и особенно главу «Грубые слова» знаменитой его книги «Огонь». Когда солдат, сосед Барбюса по окопу, спросил его, будут ли в книге, которую он пишет, «грубые слова», писатель ответил, что будут. Без таких слов передать жизнь этой солдатской массы было невозможно, не впадая в приукрашивание. И у Мерля под грубой словесной оболочкой мы можем обнаружить правду чувства и мыслей людей, для которых Дюнкерк был не просто ареной личных страданий, а реальным проявлением огромной народной беды.

Все это мы улавливаем благодаря реалистическому мастерству Мерля. Но иногда автор этого романа идет на такое обострение реалистических приемов, которое ослабляет картину трагедии, убедительную и верную в целом. Так, например, стараясь передать, а вернее, обыграть пресловутую английскую невозмутимость, Мерль в сцене пожара на судне показывает нам англичан в состоянии массового, можно сказать, патологического, оцепенения.

В эпизоде Дюнкерка, особенно в таком его ракурсе, где на первом плане небольшая группа людей, нельзя было осветить события войны в их перспективе. Но главный смысл происшедшего в Дюнкерке очерчивается довольно рельефно. Это – прямая связь разгрома с политической и социальной деморализацией Франции в момент, когда там усиливалось наступление реакции; это – картина разлада международного, характерного для союзных отношений в армиях буржуазных стран. Оба западных государства вынуждены были начать войну под широковещательным лозунгом антигитлеризма, но маскировка эта выцвела с самого начала, – и стало еще яснее, что правящие классы обеих стран погрязли в низменных расчетах. Для французского империализма главным было: не допустить, чтобы народ духовно мобилизовался для отпора агрессору, постараться направить агрессию на Восток, против Советского Союза. Французский народ нашел в себе силы преодолеть наследие Мюнхена, перешагнуть через бездну военной катастрофы и объединить свои силы для борьбы. Вклад Советского Союза позволил патриотическим силам Франции реально развернуть Сопротивление.

Исторический опыт второй мировой войны и до сих пор остается поучительным. Так же как и смысл тех военных катастроф, к которым привели империалистов их собственные, наиболее коварные «хитроумные» замыслы. Народы мира не должны забывать трагические уроки истории – к такому выводу приводит книга Мерля, и в этом ее неоспоримая ценность для нас.

Б. Песис

Суббота. Утро

Лучи солнца все так же играли на кузовах брошенных машин, стоявших двумя бесконечными рядами у обочины тротуаров. Проходя, Майа заметил шикарный «меркурий» защитного цвета. Очевидно, генеральская машина: на радиаторе еще торчал флажок. Теперь в ней спали двое солдат. Спинку переднего сиденья они отбросили назад и, растянувшись во весь рост на подушках, спали рядышком, раскинув руки с видом глубочайшего удовлетворения. Позади себя Майа услышал скрип колес по мостовой, и тут же его догнала тележка, которую вез какой-то пехотинец. На тележке ногами вперед лежала женщина. Платье, задравшееся чуть ли не до живота, открывало две розовые пухлые ляжки, и при каждом толчке они подрагивали, будто в каком-то непристойном танце.

Тележка, скрипя колесами по неровным плитам мостовой, свернула в тот самый переулок, по которому шагал Майа, и поравнялась с ним. Женщина глядела прямо перед собой широко открытыми глазами, а на ее виске зияла черная дырка. И по-прежнему подрагивали при каждом толчке ляжки.

Солдат приостановился и, придерживая ручку тележки, утер мокрый лоб. Коренастый, огромные ручищи, а на лице боксера голубые наивные глаза. Он взглянул на Майа, покачал головой.

– Здорово мне не повезло, а?

Опустив на землю вторую ручку, он установил тележку на упоре и вытер потную шею.

– Курева нету?

Майа протянул ему пачку сигарет.

– Возьми парочку.

– А ты, видать, свой парень, – сказал солдат. Он взял три сигареты и аккуратно засунул их во внутренний карман куртки.

– Я-то не шибко курильщик, – сказал он, – но запашок, друг, донимает.

Он поплевал себе на ладони, впрягся в тележку и с силой толкнул ее.

– Эта, правда, еще ничего, – добавил он, – совсем еще свеженькая.

И снова по мостовой загрохотали металлические ободья колес, снова заплясали ляжки. Майа молча зашагал рядом.

– Где квартируешь? – спросил солдат, первым нарушив молчание.

– В санатории.

– Тогда тебе другим путем идти.

– Ничего, сделаю крюк, пройду через дюны.

– Ну-ну! – сказал солдат.

При каждом толчке руки его вздрагивали.

– Вот сволочи, – проговорил он. – Здорово обдурили. Десятого жмурика с утра волоку на себе, и конца-краю не видно. Как мальчишку обдурили!

Майа пригляделся к покойнице. Лет двадцать пять, от силы тридцать. Под платьем у нее ничего не было, а платьице летнее, из набивной ткани. Вчера стоял знойный день.

– Вот сволочи! – повторил солдат. – Спросили, кто умеет водить. Мне бы, дурачку, промолчать, а я влип, как последний болван. «Значит, водите, – говорит капитан, – чудесно!» – и, хлоп, сразу же впрягли меня в оглобли, умеешь, так вози жмуриков. Я даже побелел. «Ниттель, – это капитан мне говорит, – никак, вы сдрейфили». Это я-то сдрейфил! Да разве в том дело. Плевал я лично на жмуриков! Ничего-то капитан не понял! Не в жмуриках дело, а в этих хреновых оглоблях. Нашли осла!

Он снова взглянул на Майа.

– Понимаешь, до войны я был шофером такси в Париже. Ночным шофером, – добавил он, скромно потупив глаза.

– Тогда, конечно, дело другое.

– Еще бы! – подхватил Ниттель. – Я ему, капитану то есть, говорю: «А почему бы грузовик не приспособить. Грузовиков навал. Я лично приведу вам грузовик, а то и парочку». Куда там: «У нас задание, говорит, и мы обязаны выполнять его нашим ротным транспортом». Возьми их за рупь за двадцать!

На противоположном конце улицы неожиданно появился «рено» защитного цвета. Машина резко затормозила и остановилась, чуть не упершись бампером в тележку. Разъехаться было невозможно из-за машин, стоявших вдоль обочин тротуаров. «Рено» и так с трудом пробирался между ними. Послышался нетерпеливый звук клаксона, затем другой. Ниттель побагровел.

– А куда мне прикажете деваться?

Он установил тележку на упоре, закурил одну из сигарет – подарок Майа, потом с невозмутимым видом уселся на оглобли.

Молоденький лейтенант выскочил из «рено», как чертик из ящика, и в два прыжка очутился возле тележки.

– Убирайтесь немедленно, – грубо скомандовал он, – я везу письмо к генералу, мы торопимся.

– А куда прикажете убираться? – осведомился Ниттель.

Эту фразу он произнес неожиданно сладким голосом. Лейтенант огляделся. Свернуть действительно было некуда. Машины стояли вплотную друг к дружке.

– Раз некуда, тащите обратно, до ближайшего перекрестка метров пятьсот.

– Извиняюсь, – все так же сладко пропел Ниттель, – извините великодушно! Если я при каждой встречной машине буду пятиться до ближайшего перекрестка, я, чего доброго, так и прокручусь до вечера со своим покойничком… Да вы сами осадите, ведь вы на машине.

Говорил он теперь почти не шевеля губами, тщательно выбирая выражения поизысканнее, прямо дама-патронесса.

Лейтенант задумался.

– Невозможно, задним ходом машина столько не пройдет. И, кроме того, – добавил он раздраженно, – потрудитесь не давать мне советов. Только этого еще не хватало! Я везу письмо генералу, срочное письмо, и приказываю вам очистить дорогу. Слышите, приказываю!

Ниттель не шелохнулся.

– Вы что, не понимаете, что ли? – заорал лейтенантик. – Назад!

– Господин лейтенант, – сказал Ниттель, – капитан Блари приказал мне доставить штатского в мэрию, и я доставлю.

– Назад! Плевал я на вашего капитана Блари!

– Дело ваше. – Ниттель говорил все так же сладко и изысканно. – У меня тоже есть приказ: отвезти тело штатского в мэрию, и я везу.

– Штатский? Какой штатский? Где у вас тут штатский?

– Вот, – сказал Ниттель, указывая на покойницу.

– Черт бы вас побрал! – завопил лейтенант. – Вы что, смеетесь надо мной, а? Отойдете вы назад или нет, я вас спрашиваю?

– Я выполняю приказ капитана Блари. И других приказов выполнять не намерен.

– Какого дьявола! – продолжал вопить лейтенант.

Он зашелся от гнева и с трудом выдавил из себя:

– Других приказов не намерены выполнять! Я вам сейчас покажу, как их не выполнять! Может, вы вообще от офицеров приказов не получали? Может, вы не знаете, что такое офицер? А нашивки мои, так-перетак… видите?

– И вам не стыдно ругаться при мертвой? – спросил Ниттель.

Тут лейтенант сделал нечто ни с чем не сообразное. Он выхватил из кобуры револьвер и навел его на Ниттеля. Кровь ударила ему в голову, и револьвер в руке заплясал.

– Я приказываю вам уступить дорогу, – сказал он беззвучным голосом.

Ниттель побледнел, но не тронулся с места. «Худо дело, – подумал Майа, – а главное, по моей вине. Не будь меня здесь, Ниттель не стал бы упрямиться. А этот молокосос вполне способен его укокошить. Пример, дисциплина, а ему, голубчику, всего двадцать, он, видите ли, Францию спасает…»

Ниттель и лейтенантик, не шевелясь, неотрывно глядели в глаза друг другу, будто завороженные тем, что должно было произойти.

– Стойте! – крикнул Майа.

Оба вздрогнули и повернулись к Майа, неохотно, с досадой, так, словно бы этот крик разрушил какой-то тайный сговор, вдруг связавший их.

– Подождите!

Теперь оба глядели на него в упор, и Майа смешался, не зная, что сказать дальше. У Ниттеля был угрюмый, сонный вид.

– Подождите-ка! – сказал Майа. – По-моему, все можно уладить. Видите малолитражку, это «остин»… Отгоним его на середину мостовой, тележку втащим на рельсы, а потом поставим «остин» на место – это уже пустяки, и ваш «рено» прекрасно пройдет.

Воцарилось молчание. Лейтенантик спрятал револьвер в кобуру.

– Ну что ж, пожалуй, – хмуро сказал Ниттель.

В сторону лейтенантика он не глядел. Не дожидаясь посторонней помощи, он схватил «остин» за бампер, приподнял передние колеса и повернул маленький автомобильчик, как игрушку.

– Пожалуйте! А на насыпь так не въедешь, – добавил он, обращаясь к Майа. – Придется тебе подсобить чуток.

Он все еще не глядел на лейтенанта.

– Охотно.

Ниттель впрягся в тележку, повернулся к железнодорожной насыпи и разбежался. Тянул он изо всех сил, но насыпь была крутая, грунт обваливался, и на полпути он застрял.

– Да толкай, черт, толкай! – крикнул Ниттель.

Майа толкал с остервенением, но стоять ему было неудобно. Тележка поднималась в наклонном положении, и Майа с трудом удерживал ее. Вдруг он чертыхнулся. Покойница стала сползать с тележки. Тело неотвратимо скользило прямо на него. Он едва успел ухватить ее ноги и водрузить на полок.

– Что там у тебя? – сказал Ниттель, оглянувшись.

– Покойница на меня падает.

– Видать, приглянулся ей! – сострил Ниттель.

И расхохотался.

– Придержите! – крикнул лейтенант. – Я сейчас подойду.

И действительно, он подошел с шофером, который сидел за рулем «рено». Теперь они уже вчетвером, громко ухая, навалились на тележку. Но каждый тянул в свою сторону. Ниттель, втаскивая тележку на откос, окончательно завязил колеса, а двое новоявленных помощников старались их вытащить. Майа чувствовал, что пальцы его совсем затекли, с такой силой он вцепился в мертвое тело.

В конце концов Ниттель упер в землю ручки, схватил тележку за задок и приподнял ее. Лейтенант и шофер помогали ему. Наконец колеса удалось вытащить. Еще два шага, и тележку буквально на руках внесли на рельсы. Все четверо остановились перевести дух. Они совсем взмокли.

– По виду не похоже, что такая тяжесть, – сказал шофер.

– А ты как думал, – сказал Ниттель.

Лейтенант кинул в его сторону дружелюбный взгляд.

– Какая ни на есть, а весит.

– Верно, – сказал Майа, – пришлось нам повозиться.

– Нет, не в ней, не в девчонке дело, – отозвался Ниттель. – Девчонка хоть и в теле, я ее одной рукой подниму. Тут главное тележка. Вся, как есть, железная. Даже порожняя руки оттягивает.

– А все равно, – уперся шофер, – девица тоже, будь здоров, не мало весит.

– Это точно – весит, но главное не в ней, а в тележке.

– Обе весят, – сказал лейтенантик.

– Это уж точно, – сказал Ниттель.

Все четверо сгрудились вокруг тележки; посмотреть со стороны, стоят себе хорошо потрудившиеся рабочие или механики и с самым серьезным видом рассуждают о своей работе. Лейтенант уже никуда теперь не торопился. Он утер платком лоб, поправил ремень. На Майа с Ниттелем он глядел по-прежнему дружелюбно.

– Весик солидный, – повторил он.

Все четверо миролюбиво и с удовлетворенным видом поглядывали друг на друга.

– Ну, нам пора! – сказал лейтенант, и в голосе его прозвучало сожаление.

Он вприпрыжку спустился с насыпи, а за ним сбежал шофер. Внизу лейтенант оглянулся.

– Спасибо! – крикнул он с чувством. – И до свидания!

Майа даже почудилось, что лейтенант, будь на то его воля, поднес бы им по стаканчику.

– До свидания! – крикнул Майа.

Ниттель открыл было рот, но в последнее мгновение спохватился и ничего не сказал.

Лейтенант взялся за бампер «остина», очевидно, желая повторить трюк Ниттеля, но приподнять машину один не смог. Пришлось ждать, когда ему подсобит шофер. Ниттель глядел на них с откоса, и вид у него был довольный.

Громко хлопнула автомобильная дверка. «Рено», взревев, прошел мимо них.

– Иди, целуй своего генерала в задницу, красатуля! – крикнул ему вслед Ниттель.

Он схватился за ручки и поставил тележку между рельсами.

– Раз уж мы сюда взгромоздились, так и поедем, – сказал он, – а спустимся подальше. Там насыпь кончается. А трястись, что там, что здесь, – один черт!

Вдруг он остановился.

– Нет, ты видел эту стерву с его пушкой? Видел, а? Он, падло, чуть меня не хлопнул! Где это слыхано? – добавил он, подумав. – Теперь уже, выходит, французы промеж себя дерутся? Вот до чего дошло. Раз у тебя пушка, значит – ты и господин. Да разве тут джунгли? «Я вам приказываю подать назад!» – говорит и, хлоп, тащит свою пушку. Это что же за номера такие, а?

Становилось все жарче. Майа снял куртку, перекинул ее через руку. Моря не было видно, но его соседство угадывалось. Оттуда дул резкий соленый ветер. С железнодорожной насыпи они видели, как вдоль всей улицы до самого конца стоят параллельно в два ряда брошенные машины.

– До этой сволочной войны, – сказал Ниттель, – я, можно сказать, был человек счастливый, хорошо зарабатывал. Ночной шофер. Конечно, ты скажешь, утомительно, зато двойной тариф, чаевые, да и клиентура, само собой, другая! А, главное, машина-то моя собственная, значит, на себя работал. А счетчик всегда можно подкрутить, сам понимаешь…

Он помолчал.

– Так-то оно, браток! И каждое утро выкладываешь жене сто франков… Сто! Как в аптеке! И мне еще оставалось, это уж точно… Так что я себе ни в чем не отказывал. На одни аперитивы, бывало, за ночь сорок монет истратишь.

– Сорок?!

– А как же! Встречаешь в барах корешей, сначала один поставит, потом другой, неловко жаться. Не то чтобы я такой уж пьяница, пиво, правда, люблю, ну перно тоже иногда пропустишь, а вообще-то я не пьяница, но стаканчиков десять – пятнадцать за ночь запросто выпивал.

Он опустил ручки, установил в равновесии тележку, обогнул ее и деликатным движением натянул подол платья на голые ноги покойницы. Но платье все равно доходило ей только до колен.

– Сам не знаю, чего это я стараюсь, – обратился он к Майа извиняющимся тоном. – Вот уж второй раз платье натягиваю, но разве при таких толчках оно удержится. Да и платьишко-то, честно говоря, коротенькое.

Он снова толкнул тележку.

– А ведь, поди ж ты, до сих пор о том мерзавце вспоминаю… «Приказываю вам осадить!» – и сразу хлоп – вытаскивает свою пушку. Ну и номера! Так я тебе о чем говорил, – начал он снова, – ночной шофер – это и денежки, да и интересно; ты даже представить себе не можешь, чего только не насмотришься, ума-разума набираешься, прямо другим человеком станешь.

И по шпалам тоже было нелегко катить тележку.

– А ты что до войны делал? – вдруг спросил он.

– Да так, ничего особенного.

– Раз так, пусть так, – сказал Ниттель, – я ведь только для разговора спросил. Ну хоть работа-то по нутру? Странное дело. Ты скорее на учителя похож, страх какой серьезный.

Майа улыбнулся.

– А разве у учителей такой уж серьезный вид?

– Да я не об том. Я одного знал, такой весельчак был, а все-таки вид у него… Я вот что тебе скажу, раз они учат ребятишек, у них у всех такой вид делается… Вид у них такой, хочу тебе сказать, будто они за тобой все время следят, как бы ты глупость не сморозил.

– Значит, у меня такой вид?

– Да, вид у тебя такой, – подтвердил Ниттель. И великодушно добавил: – Какой вид есть, такой и есть, заметь. И не твоя в том вина, что у тебя такой вид. Да так вот, – сказал он, помолчав, – каждое утро выкладывал жене сто франков. Сто! Да-да! Она не жаловалась, счастье ей выпало, ты уж мне поверь. Ведь я ишачил, а на стороне ни-ни-ни… Да и вообще, отец семейства! Как положено. Подожди-ка, – добавил он, опустив на землю оглобли и устремив на Майа пристальный взгляд светло-голубых глаз, – я сейчас тебе карточку своего малого покажу.

Ну ясно! Маленький, засаленный, туго набитый бумажник! Чуть помятая карточка, и протягивают вам ее, слегка отставив палец! И мальчуган, одетый в костюм для первого причастия, с толстым молитвенником, зажатым под локтем, с напомаженными до блеска волосами, с тем ошалелым видом, который бывает у детей в дни великих праздников.

– А он у тебя крепыш!

– Еще бы! В школе он их всех тузит. Я не потому говорю, что он мой сын, но сам посмотри, какой парень – а?

Ниттель спрятал фотографию в бумажник.

– Малый у монахов учится, – добавил он скромно. – Я сам, заметь, попам ни на грош не верю. Ихним адом меня не запугаешь, в ихний рай я не верю, но детишки – дело другое. Я, видишь ли, предпочитаю платить, лишь бы у малого были принципы.

Несколько минут он молча тащил тележку, которая подпрыгивала на камнях мостовой. Платье покойницы снова задралось, и на солнце подрагивали ее розовые ляжки.

– Жене моей не на что было жаловаться, – повторил Ниттель. – Я человек серьезный, и вообще, по-моему, она просто в рубашке родилась. А насчет всего прочего, не поверишь, я хоть здоровяк, а не особенно ходок. Есть у меня жена, с меня хватает. Другие по бабам шляются, все никак не остепенятся. Это не в моем, браток, обычае. Ну, бывает раза два, от силы три в неделю, вместе с ребятами, и то только для смеху. Знаешь, встретимся, бывало, где-нибудь в баре часа в два ночи. К этому времени уже измотаешься порядком, попробуй поводи машину ночью, даже глаза начинает ломить. Ну выпьешь два-три маленьких, чтобы в себя прийти. А главное, всегда кто-нибудь да поднесет. «Эй, ребята! Рванем?» Ну как откажешь, ведь в дураках ходить будешь. «Рванем», – говорю, и, хлоп, все рассаживаются по своим бандурам… Куда ехать, нам известно, все улицы наперечет знаем. Ты бы, друг, поглядел – четыре такси одно за другим цепочкой, представляешь? Чисто кавалькада, один другого обогнать старается, Вот это работка! Крыло к крылу! Тут гляди в оба – среди шоферов такие шутники, такие свиньи попадаются… Умеют водить, спору нет. Все ведь классные шоферы, можешь мне поверить. Тут, главное, рефлекс надо иметь. Всякому хочется на финиш вырваться. Ну, останавливаемся, посвистим девчонкам!

– И тебе это доставляло удовольствие?

Ниттель недоуменно глянул на Майа.

– Ты что, сбрендил? Да разве это для удовольствия, я же тебе говорил, для смеху. На чем это я остановился? – добавил он.

– Как вы девкам свистели.

– Верно, значит, подсвистываем. Да, скажу я тебе! Некоторые парни забавлялись с девчонками прямо на сиденье. Это не в моем, брат, духе. Я на таких девчонок особенно не зарюсь. Я сижу, а девчонка на коленях у моих ног. Веришь? Словно паша какой. И, знаешь, мне тогда чудится, будто и я барин, хоть на часок. Удобно сижу на заднем сиденье, а девчонка у моих ног! Вот тогда-то и чувствуешь себя важной персоной! «Жозеф, можете ехать!» Иной раз, понимаешь, я заранее покупал дорогую сигару, чтобы в этот момент покурить. Понимаешь? Я на заднем сиденье, удобно так сижу, в зубах сигара, ну чисто хозяин со своей машинисткой. Девка у моих ног, понятно? Ну фабрикант, что ли, понятно? Словом, крупный делец. И за все про все две десятки.

– Это у тебя от воображения. В конце концов это не бог весть что.

– Верно, верно, – живо подхватил Ниттель, – но ведь за все про все две десятки, понимаешь, две десятки. А некоторые парни вообще ничего не платят. Прогонят девку, а денег не дадут.

– Ну это уже свинство.

Ниттель вскинул на Майа свои простодушные глаза.

– Свинство. С чего это ты взял? По отношению к девчонкам, что ли? Подумаешь, девчонки! И говорить о них не стоит! Я, заметь, никогда так не делаю. Я ведь не такой, у меня принцип есть. Надо тебе сказать, – добавил он, помолчав, – я тоже у монахов воспитывался.

Майа улыбнулся и вытащил из кармана пачку «голуаз».

– Сигарету?

– Тебе не останется.

– Ничего, бери. Они мне дешево обошлись. Торговец не захотел денег брать.

– Врешь! – крикнул Ниттель и даже остановился. – Ведь врешь, да?

– Чистая правда.

– Ты что надо мной смеешься?

– Ничуть.

– Ты говоришь, он не захотел с тебя денег брать?

– Да.

– Значит, отказался от кровных денежек?

– Да.

– Поди ж ты! Прямо не верится! Отказался от денег! А может, он… того… тронулся?

– Нет. Просто он деморализован, вот и все.

– Деморализован? – переспросил Ниттель. – Ну и словечко! Деморализован! Хоть бы все они деморализовались. Ах ты господи! Вот было бы здорово. Входишь в магазин и говоришь: «Дайте мне то-то и то-то». Заворачивают тебе чин по чину, да еще улыбаются, а ты уходишь и денег не платишь! Это номер!

– Тогда и тебе пассажиры за проезд платить не будут.

– Ну и хрен с ними, если я могу все без монет получать. Одно на одно выходит.

– А девчонки? – улыбнулся Майа.

– То же самое! И девчонки тоже даром! Оптом! Все так все! Вот это было бы государство! Заметь, – добавил он, помолчав, – до этой сволочной войны мы нельзя сказать чтобы уж такие несчастные были. По-моему, даже, скорее, счастливые. Только как-то до нас это не доходило. А вот теперь поняли. Возьми меня и жену. Времена хорошие были, жили неплохо. А уж такой бабы, как моя жена, таких баб ты, брат, и не видывал. По правде говоря, я сам ее всему обучил. А все-таки такие бабы, поверь на слово, на каждом шагу не встречаются. Ох, черт! Никогда не забуду – ночь дождливая, ветер так и свистит, того и гляди, лачугу снесет, а мы с женой лежим себе на перине, в тепле, а рядом ночничок горит. Вот это и есть настоящая жизнь, погода мерзкая, а ты с женой лежишь себе в тепле, на пуховой перине и слушаешь, как там на дворе дождь хлещет, ветер – словом, черт знает что. А тебе на них чихать! Только нас двое и есть, в тепле, на пуховой перине, а рядом ночничок. Я ее обнимаю сзади и глажу ей живот. Ах ты черт! Вот когда чувствуешь себя человеком, а жена ни слова не говорит, уж поверь мне. Ждет и слова не вымолвит. А на дворе ветер, погода препохабнейшая! Ветер, дождь, град, гром, настоящий потоп! А ты лежишь себе на пуховой перине, в тепле да гладишь ей живот. И на все-то тебе наплевать! Пусть себе снаружи бушует, сволочь! Нас только двое, жена да я. Прямо король с королевой. Вот это жизнь, – а что, разве нет?

Он остановился и тревожно взглянул на Майа.

– А ты-то это знаешь, а? Скажи, ну скажи! Скажи, знаешь ты-то, тоже знаешь?

– Что знаю? Любовь?

– Да нет, не любовь. А то, что я тебе рассказал. На улице ветер, дождь, а ты в затишке, в тепле, с женой, и ночничок горит, – словом, короли мы, и только, и на всех нам наплевать.

– Да, – сказал Майа, – именно так, на всех наплевать! На всех, какие ни на есть. Плевать на них, на их грязные рожи!

– Ну вот, – сказал с сияющей улыбкой Ниттель. – На всех, сколько их ни на есть. А я вижу, ты здорово соображаешь! Я сразу смекнул, что ты, в общем-то, славный малый, хотя вид у тебя больно серьезный. А другому этого ни за что не понять. Скажи-ка, – он снова остановился, – а когда фрицы придут, как по-твоему, они нас всех укокошат? Тут парни говорят, что они придут на танках с огнеметами, и как дадут раз – так и уложат всех до последнего.

– Возможно. На войне все возможно.

– Да, скажу я тебе! – протянул Ниттель. – Неужели фрицы могут такое сделать! Вот уж гады-то!

Нахмурив брови, оп молча толкал тележку. Майа поглядел на покойницу. Вдруг ему подумалось, что когда-нибудь и он будет таким же недвижимым, с застывшими глазами, станет вещью, которую кинут в ящик и положат гнить в землю. Когда-нибудь. Может, завтра. Может, через несколько месяцев. Может, через двадцать лет. Но этот день придет наверняка. В жизни ничего нельзя предвидеть, кроме вот этого. Собственная смерть, – на это событие он мог вполне рассчитывать.

– Ну, мне направо, – сказал Ниттель и остановился. – Давай передохнем чуток.

– Нет, мне пора возвращаться. Уже поздно.

Ниттель установил в равновесии тележку, обошел ее сбоку и уже не первый раз на глазах Майа подтянул платье покойницы.

– Эх ты, уточка, – задумчиво проговорил он, хлопая ее по коленке, – бедная ты моя! А все-таки жизнь – сволочь. Скверную она с тобой сыграла штуку, бедняжка ты моя!

Он повернулся к Майа.

– Значит, расстаемся.

– Да, мне уже пора возвращаться.

– Что ж, – сокрушенно повторил Ниттель, – значит, расстаемся?

– Да.

– Ну тогда до свидания.

– До свидания.

– До свидания, всегда к твоим услугам.

– Спасибо, – сказал Майа, – но лучше не надо. Ниттель прыснул.

– Эх, и скажешь же ты! Ты, брат, весельчак, хоть с виду и серьезный.

Он впрягся в тележку, убрал клин, пристроил его на место. Потом нагнулся и, напрягшись все телом, двинулся вперед.

– И спасибо за курево, – сказал он, обернувшись.

* * *

По мере того как Майа приближался к санаторию, машин становилось все больше и больше. Тут были всякие – любых размеров и любых марок: огромные грузовики «рено», крошечные английские грузовички, приземистые, словно танки, малолитражки, прицепы. Почти у каждой чего-нибудь не хватало – колеса, а то и двух. С маленьких «остинов» и вовсе сняли колеса. Они валялись на спине, как жуки цвета хаки, которых мальчишка, забавы ради, перевернул на ладони кверху брюшком. И Майа подумалось, что будут делать с этими колесами парни, которые их стащили. Только самые мощные грузовики еще были на ходу. Правда, у некоторых автомобилей, согласно приказу, уже размонтировали мотор. Но большинство было нетронуто. Баки до самых краев налиты бензином. Майа пожал плечами. Они с приятелями тоже обзавелись собственным автомобилем: английская санитарная машина, ее «организовал» Дьери. Они ночевали в ней, как в фургоне. Вообще-то сейчас машин было сколько угодно, даже, пожалуй, чуть больше. И моторов навал, при желании можно ставить новый через каждые десять метров на протяжении десяти километров.

«Нет, – подумал Майа, – сейчас нам не машин не хватает. А дорог».

Ботинки Майа, совсем новенькая пара, которую он нашел в суматохе отступления, увязали в тонком песке дюн. Здесь скопилось столько народу, что временами ему приходилось перешагивать через лежащие тела, точно на каком-нибудь модном пляже. Несуразное получалось зрелище – люди в грубом обмундировании защитного цвета, небритые, немытые… и все-таки дюны, море, сверкающее небо придавали им вид курортников. Справа на вершине дюны Майа заметил группу солдат: засунув руки в карманы, они глазели в небо. Следили за действиями бомбардировщиков и канадских истребителей, и когда до них долетал треск бортовых пулеметов, они что-то орали, подбадривая летчиков, будто болельщики на стадионе.

Майа прошел мимо сидящих в кружок солдат – не меньше десятка их уселось прямо на песок; посередине они водрузили бидон с вином и по очереди зачерпывали оттуда кружками. Один из пирующих, которого на ходу задел Майа, оглянулся и, не переставая жевать, бросил ему вслед грубое ругательство. «Это из-за моих ботинок», – улыбнулся про себя Майа. Не останавливаясь, он обернулся и посмотрел на грубияна. Им оказался широкоплечий блондин, в сущности, на вид симпатичный. Губу его пересекал шрам. «Еще одно лицо, – подумал Майа, – которого я никогда в жизни больше не увижу. На войне оно всегда так. Все время видишь людей, а потом в жизни их больше не встретишь. Вот она война. Лица, имена мелькают перед вами все время, без остановки, а потом навеки теряются в тумане. Порой только лицо. Порой весь человек». Иногда Майа даже перебрасывался словом с этими людьми, называл их по имени, знал, чем занимались они до войны, были ли счастливы с женами. Но в конце концов все кончалось одинаково. Они исчезали. И он никогда их больше не видел.

И, однако, иной раз он о них вспоминал. А некоторые, кого он видел только мельком, застревали в его памяти надолго, с неправдоподобной четкостью, как живые. Так, например, во время отступления из Арка он ехал на грузовике, а какой-то артиллерист под яркими лучами солнца перешел им дорогу. Был он высокий, крепкий и держал в одной руке кусок хлеба, а в другой коробку мясных консервов, и он переходил под яркими лучами солнца дорогу, широко улыбаясь, держа в руке коробку мясных консервов. А в Армантьере, недели за две до того, под бомбежкой, какой-то американский солдат пристал к Майа на улице. Вокруг падали бомбы, а он наседал на Майа, требуя у него адрес борделя. Розовощекий, с синими глазами. Майа улыбнулся ему: «You want a mademoiselle from Armentieres, don't you?» [1]

И солдат тоже улыбался, но, несмотря на улыбку, вид у него был озабоченный, испуганный. Еще сотни и сотни было других лиц, которые Майа видел как бы в озарении молнии, и были такие, что запечатлелись в нем навеки, а потом всплывали еще и другие, и каждый раз Майа знал, что никогда их больше не увидит.

Он споткнулся об английское противотанковое ружье, врытое в песок. Все дюны были усеяны этими штуковинами. Их узнавали издали по неестественно длинному дулу, расширявшемуся к концу наподобие старинного мушкетона. Поэтому выглядели они до смешного архаично. Майа снова подумал об американском солдате из Армантьера, о том, с каким серьезным видом он допытывался у него, где бордель. Вокруг рвались бомбы, армия отступала в беспорядке, но этому американцу требовалось сейчас же, не откладывая, заняться любовью. «Просто он – романтик», – вполголоса заметил Майа и рассмеялся, хотя был один. Но, возможно, это в конце концов не так уж смешно. Он увидел словно воочию серьезный и озабоченный взгляд американца. Будто в мозгу у Майа запечатлелся моментальный снимок. И разговор-то всего на несколько секунд. А потом конец. «Вот она война», – подумал снова Майа. В мирное время жизнь сложна и гармонична. Встречаешь одних и тех же людей, снова их видишь, теряешь из виду, потом снова встречаешь. Любая история твоей жизни завязывается и развязывается гармонично, как в классических трагедиях. А на войне все разъято, нелогично, не имеет ни продолжения, ни связи.

Как раз позади санатория Зюдкота в тени деревьев раскинулось то, что называли лагерем. Огромное скопление солдат без оружия, без начальства, из самых различных соединений. Когда Майа подошел ближе, он заметил между деревьями невысокие дымки.

– Привет!

– Привет, щучий сын! – отозвался Александр.

Александр, весельчак, бородач, суетился вокруг костра, разложенного в нескольких шагах от их фургона. Рукава сорочки он засучил. И Майа уже не в первый раз подивился его могучим мускулам.

– А где остальные?

Майа сел на свое обычное место, прислонился спиной к правому колесу фургона. И закурил.

– Пьерсон только что был здесь, он читал свой молитвенник. Должно быть, ушел. Сказал, что попытается раздобыть хлеба.

– А Дьери?

– Дьери? Представления не имею. Какой-то загадочный он стал, наш Дьери. И потом, разреши тебе заметить, что ты зря до еды куришь.

Александр открыл коробку мясных консервов. Майа с улыбкой наблюдал за ним, он знал, что Александр больше всего любит возиться с консервами. Что верно, то верно, вскрывал он банки артистически. Он вытаскивал из кармана перочинный нож, пробивал крышку одним ударом самого большого лезвия и уверенным движением кисти вел нож по металлу с такой легкостью, словно по маслу. Одним махом он вырезал без единого заусенчика почти идеальный по форме кружок, и тот держался только на ниточке. Тогда он отгибал кружок назад, вытряхивал содержимое банки в котелок и, не оборачиваясь, швырял банку в ящик, специально приспособленный для этой цели и стоявший метрах в пяти у ограды санатория. Только в редчайших случаях он промахивался. Падая на кучу пустых банок, жестянка жалобно звенела. Этот звон нравился Александру. Значит, опять все в порядке, думал Александр. Мясо в котелке, пустая банка в ящике для мусора, а он, Александр, варит обед.

Александр поднял голову. Лицо у него пылало, глаза пощипывало. Не слишком-то легко в такую жару торчать над огнем да еще глотать дым. «Если мы задержимся здесь, непременно надо будет сложить печурку». Он вздохнул. Но все-таки осесть им и тут не удастся. С этой сволотой – фрицами – никогда нельзя расположиться по-хозяйски, надолго. На лбу у него выступили крупные капли пота… Он отер его тыльной стороной руки, отцепил свою кружку, зачерпнул из фляги вина, которое охлаждалось под фургоном, и долго, жадно пил. Кружку он держал крепко, прохладное вино текло ему в глотку, и металлический край кружки приятно холодил губы. Кстати, это его собственная кружка. Он сам смастерил ее из пустой консервной банки, тщательно опилил края, опоясал ее проволокой, а сбоку выпустил петлю на манер ручки. Входило в нее больше полулитра («Неплохо для кружки», – говорил аббат). А главное, ее без страха можно было ставить на землю. Она прекрасно держалась. Не то, что эти новые кружки, принятые во французской армии, они то и дело опрокидываются от малейшего толчка.

Александр вытряхнул в рот последние капли, сполоснул кружку в баке с водой, стоявшем по правую руку, и повесил кружку на внутренней створке двери фургона. Там ей и положено было висеть. Она болталась на гвозде рядом с кружками остальных парней (только у одного Майа кружки не было), под котелками, кастрюлями, пустыми бидонами, которыми Александр сразу же по приходе сюда разжился в санатории. В самом низу красовалась ручка от лопаты, которую Александр обточил в форме ложки, чтобы мешать консервы. Когда он занимался стряпней, он широко открывал дверцы фургона так, чтобы, протянув руку, можно было взять любой необходимый предмет. Продукты он прятал в ящик и запирал его на висячий замок, ящик этот, вообще-то предназначавшийся для медикаментов, стоял на полу фургона. Александр пальцем вытер глаза и стал поглаживать себе поясницу. Все-таки утомительно, особенно на такой жаре, торчать над огнем не разгибаясь. Придется, хочешь не хочешь, раздобыть где-нибудь печурку!

Ну вот! Чуточку прокипит – и готово! И Пьерсон сейчас подойдет. А Дьери, как и всегда, запоздает. А Майа, как и всегда, будет сидеть рядом с ним, с Александром. Пьерсон напротив, у ограды санатория. А Дьери рядом с Пьерсоном. Каждый сядет на свое место. А его, Александра, место у котла: бидон с вином у него справа, а сковорода с мясными консервами слева. Он и будет обслуживать парней. И будет поддразнивать Пьерсона, потому что Пьерсон священник, а он, Александр, безбожник. А Пьерсон, сверхсрочник, любит рассуждать об армии и войне… А Дьери будет рассказывать, как до войны он ловчил, как зарабатывал деньги. А Майа будет валять дурака, как только один Майа умеет валять дурака. Или ни слова не произнесет, и тогда у него будет печальный вид, у него всегда, когда он молчит, вид печальный. И все будет опять в порядке.

– Чего ты зубы скалишь?

– Да так, – ответил Майа, – думаю о том, что ты ее любишь, вот и все.

Александр подозрительно взглянул на Майа.

– Кого ее?

– Санитарную машину.

– Машину? Какую машину?

– Ну, фургон, если тебе угодно.

– Так и скажи, фургон, как люди говорят.

– Пожалуйста.

Александр нагнулся над костром.

– Ну? – спросил Майа.

– Чего ну?

– Любишь, скажи? Любишь фургон?

– Он очень практичный, – заметил Александр, стараясь говорить равнодушным тоном.

– И только?

– Да и только.

– Практичный, и больше ничего?

– Совсем сбрендил, – сказал Александр.

Майа улыбнулся. Но улыбка тут же сошла с его лица. Он заметил за решеткой санатория положенные прямо на землю носилки, несколько рядов носилок. Они были покрыты одеялами, под которыми обрисовывались очертания неподвижных человеческих тел. На одних носилках одеяло не доходило до конца и торчала пара ног, обутых в разбитые ботинки. Носков не было видно, только полоска синеватой кожи. Один ботинок был без шнурков, вместо них в дырочки была продета веревка. Майа не мог отвести глаз от этих жалких ботинок. Он поднялся и пересел на другое место, спиной к санаторию.

– Чего это ты? Это же место Дьери.

Майа злобно взглянул на Александра.

– Место Дьери, подумаешь! Место Пьерсона! Место Майа!

– Ну и что?

– Неужели ты сам не понимаешь, это же курам на смех, пришли сюда только позавчера – и уже, нате вам, каждый обзавелся своими привычками.

Консервы тихонько томились в котелке. Александр зажмурился от дыма, потом кинул взгляд на Майа.

– Что-нибудь не так?

– Все в порядке.

– А что ты делал нынче утром?

– Да, черт, не лезь ты ко мне со своими расспросами. Ты хуже бабы со своими расспросами.

– Ладно! ладно! – миролюбиво сказал Александр.

Он подложил в огонь полешко и через минуту заговорил своим обычным тоном, так, словно бы Майа не накричал на него.

– А что ты делал нынче утром?

– Да ничего, – с отвращением отозвался Майа, – правда, ничего. Совсем ничего.

– Расскажи. Ну расскажи же! С тобой вечно что-нибудь невероятное случается. Будто ты это нарочно.

– Я крысу убил.

– Зачем?

– Сам не знаю, – печально ответил Майа.

– А потом что?

– Встретил одного типа, который вез на тележке покойницу. Ниттель, его Ниттелем звать.

– И это все?

– Все. Ах да, вспомнил! Переспал с одной полькой.

– Что, что? – проговорил Александр и даже выпрямил спину, не отнимая рук от поясницы. – С полькой?

И глаза его из-под толстых бровей засверкали детским любопытством.

– С полькой? Да врешь! А я вот никогда с полькой не спал! А с полькой небось интересно! Какие они, польки?

– Такие же, как и все прочие.

– Да рассказывай ты, черт, рассказывай! А вот я никогда ни с одной полькой не спал. Значит, сразу в тебя влюбилась, что ли?

– Нет, ошибка вышла. Она приняла меня за жандарма.

Александр так и покатился со смеху.

– Майа – жандарм! Ну тогда, ребята, держи ухо востро! Я, например, давно мечтал…

– For god's sake! [2]

– Какое еще «for god's sake»? Ты уже в сотый раз такими штучками отделываешься.

Майа поднялся, засунул руки в карманы.

– Да, – проговорил он, – да, значит, все хорошо, а? Значит, ты считаешь, что все идет хорошо? Чудесно живете в нашем миленьком фургончике! В фургончике санатория, вместе с тремя старыми дружками. И спим сладко, и жрем прилично, и ловчим по малости, и парни все расчудесные, и ты настоящая мамаша для всех нас!

– Ну и что?

– Ничего, – сказал Майа, – все прекрасно. Просто я утверждаю – все прекрасно! И англичане грузятся на суда, и фрицы наступают, и французы на суда не грузятся – с одного бока море, с другого фрицы, а мы торчим здесь посерединочке на узенькой полоске земли, которая с каждым днем делается все уже.

Александру удалось наконец распрямиться, и, не отнимая рук от поясницы, он уставился на Майа. Воцарилось молчание. Майа нарушил его:

– Дай мне выпить.

– Вина? Или предпочитаешь виски Дьери?

– Еще бы не предпочитаю!

Александр отправился за бутылкой в фургон, вернулся, налил полную кружку – собственную – виски и протянул Майа. Тот осушил ее одним духом.

– Вот я все думаю, что сейчас моя жена делает, – сказал Александр.

Майа протянул ему кружку, и Александр налил еще виски.

– Твоя жена, – сказал он, – твоя жена? Поговори со мной о твоей жене, Александр! Она у тебя хорошенькая, Александр?

– Да, очень хорошенькая, – ответил Александр.

Майа фыркнул:

– Рассказывай же, черт, рассказывай! Ловко я тебя передразниваю, а?

– Текст ничего, подходяще, но вот интонацию надо подработать, чтобы культурнее получалось.

– Рассказывай ты, черт, рассказывай…

– Сейчас получше.

Майа жадно выпил виски и вскинул голову.

– И ты находишь, что нам повезло, раз мы очутились на узенькой полоске земли, которая с каждым днем еще сужается? Узенькая полоска, напоминаю, между фрицами и морем.

– Мы не о том говорили.

– О том! И о том, между прочим.

– Говорили о моей жене.

– Ничего подобного! Говорили об узенькой полоске французской земли, которая все сужается. А не находишь ли ты, что не так уж нам повезло, раз мы очутились именно на этом клочке Франции, который все сужается.

– По-моему, ты спятил.

– Ничуть, дражайший Александр, ничуть не спятил. Я просто считаю, что нам действительно не повезло, потому что, вообрази, я лично знаю уголок на юге Франции, который в данную минуту отнюдь не сужается.

– Ну и что?

– Как «ну и что»? Мы могли бы очутиться там, а не здесь, вот и все! В сущности, нет никаких разумных причин торчать здесь, а не там. Пари держу, ты ни разу не подумал, почему мы здесь, а не там.

– Потому что у меня мозги не набекрень, как у тебя.

– Не в том дело. Просто у тебя не философский склад ума, – продолжал Майа. – А если бы мы были на юге, вот было бы шикарно. Лежали бы себе на песочке и грели бы зад на солнышке.

– И здесь можешь греть.

– Нет, это не то. Здесь даже в хорошую погоду не такой край, чтобы греться на солнышке.

Он снова одним духом осушил кружку. Глаза его заблестели, лицо раскраснелось.

– Нет, – сказал он после паузы, – в этом краю круглый год приходится зад в тепле держать. Печальный край. Вот что такое этот клочок Франции. Печальный край. Даже при солнце.

– Он тебе сейчас таким кажется.

Майа поднял указательный палец.

– Не кажется, а есть. Печальный край. Мерзкий кусок Франции на самом севере. Маленький кусочек Франции, который все время мокнет в воде и садится от стирки.

Он хохотнул и повторил:

– Маленький кусочек Франции, который садится от стирки.

Помолчав немного, он сказал:

– Налей.

– Еще?

– Еще. А о чем это мы с тобой говорили, Александр?

– Говорили о моей жене.

– Ах да, – сказал Майа, – то-то я помню, что о чем-то интересном шла речь. Ну ладно! Рассказывай ты, черт, рассказывай! Скажи еще раз, какая она у тебя хорошенькая!

– Дело в том, – сказал Александр, – что она чертовски хорошенькая, моя жена. Одно только плохо, – добавил он, – она считает, что, когда я дома, я с ней мало говорю. Ей, мол, скучно. А я не знаю, о чем с ней говорить.

– Говори ей о душе, – посоветовал Майа, – женщины обожают, когда говорят о душе, особенно если их в это время по заду гладишь.

– Ты пьян.

– Это с одной-то кружки виски.

– С третьей кружки виски…

– Не может быть! Да на меня такие вещи ничуть не действуют.

– Ты пьян.

– Не пьян я. А просто грущу. Я грущу потому, что я девственник. Я грустная дева.

Дальше он продолжать не мог, до того его душил смех.

– Все равно она чертовски хорошенькая, моя жена, – сказал Александр.

– Вот, вот, – сказал Майа, подымая к небу правую руку, – говори мне о своей жене, Александр! Она брюнетка, твоя жена, а?

Он все еще смеялся, но чувствовал, как в глубине души веселье отступает перед страхом и тоской.

– Да, брюнетка, а глаза синие.

– А плечи красивые?

Александр, стоя у дверей фургона, отрезал тоненький ломтик хлеба.

– Да.

– А спина?

– Тоже.

– А ноги длинные?

– О, черт! – сказал Александр. – Какие же у нее ноги!

Он захлопнул дверцу фургона и подошел к Майа.

– Красиво, когда ноги длинные, по-моему, – сказал он, – сразу чувствуется класс. У моей жены ноги длинные, и поэтому она похожа на лилию.

– У лилии нету ног.

– Я знаю, что говорю. Моя жена похожа на лилию.

– Э, дьявол! Хватит говорить о твоей жене.

– Ну, ладно, – сказал Александр, – съешь-ка это.

– А что это такое?

– Сэндвич, пока ребята не подойдут.

– Я не голоден, не хочу.

– Нет, голоден.

– Поклянись, что я голоден.

– Клянусь.

– Ну тогда, значит, верно.

Наступило молчание. Майа откусил кусок сэндвича.

– Александр!

– Чего тебе?

– Если я вернусь, я тебе непременно рога наставлю.

– Если вернемся, кутнем вовсю.

– Да… – сразу погрустнел Майа.

Он снова усиленно зажевал.

– Смотри-ка, – вдруг сказал Александр, – смотри-ка, кюре возвращается. И тащит два хлеба!

– Добрый день! – сказал Пьерсон своим приятным голоском.

Александр протянул ему руку:

– Привет!

Пьерсон улыбнулся, опустил веки, и тень от его длинных ресниц упала на румяные щеки. Он вручил оба хлеба Александру и, прислонившись к ограде санатория, встал рядом с Майа.

– Нет, аббат, ты просто молодец.

– Верно, – сказал Пьерсон. Говорил он все так же мягко, чуть пришептывая. – Должен сказать, я не растерялся.

Он вытащил из кармана коротенькую трубочку и сел. Сдержанный, слегка отчужденный, он походил на кошку, свернувшуюся клубочком и закрывшую в дремоте глаза.

– Э, нет, – сказал Александр, – с куревом подождем. Сейчас будем обедать.

Пьерсон сунул трубку в карман.

– А со мной уж никто не здоровается, а? – сказан Майа.

– Добрый день, Майа.

– Нет, не так. Скажи, прошу тебя, понежнее.

– Зато виски Дьери слишком нежно.

– Не понимаю, при чем тут виски. Ну, прошу, повтори еще раз.

– Добрый день, Майа.

– Уже лучше, явно лучше. А теперь, будь другом, скажи, пожалуйста, этому жирному увальню, что плевать ты на него хотел, кури, старик, на здоровье свою трубочку.

– Нет, не буду, я человек дисциплинированный.

– А откуда все-таки эти два хлеба? – сказал Александр. – Где ты их достал, эти два хлеба?

– Мне их санаторный повар уступил.

– Эх, кюре, кюре, – сказал Александр. – Небось святые сестрички тебе удружили.

Пьерсон изящным движением поднял руку.

– Ничего подобного! Вот уж нет! Дело происходило только между поваром и мною, без всяких посредников. Он сменял хлеб на вино.

Майа не слышал слов Пьерсона. Он вслушивался в его голос. Голос у Пьерсона был и впрямь приятный. Он лился плавно, без пауз и запинок. Лился округло. Так мягко вращаются стальные шарикоподшипники в масляной ванне.

– На вино?! – сказал Александр. – Но я ведь тебе вина не давал. И ни в коем случае не дал бы. Его у нас и так мало.

– Я вино купил.

– Сколько дал?

– Сорок франков.

– Сорок монет! – сказал Александр. – Да это же чистый грабеж!

– На каждого получается всего по десять франков.

– Десять монет! Десять монет за хлеб? Ты что, совсем рехнулся?

– Да ведь на каждого по кило получается.

– Точно! Десять за килограмм хлеба! Нет, ты, видать, одурел!

– Так все платят.

– Хрен они платят, – завопил Александр, воздевая к небу свои огромные мохнатые ручищи. – Десять монет, нет, ты только подумай! Лучше бы тебе вообще в это дело не соваться.

– Покорно благодарю.

– Десять! – гремел Александр. – Да за что – за хлеб!

– Если хочешь, могу отнести его обратно!

– Нет уж, раз он здесь.

– Или давай вот что сделаем, разложим твою часть на нас троих.

– Чертов поп, – сказал Александр, нагибаясь над костром.

И сразу же он вскинул голову, улыбнулся Пьерсону и заметил, что Майа сидит с закрытыми глазами, упершись затылком в ограду санатория. Он еще раз подумал про себя, что, когда Майа молчит, вид у него ужасно печальный.

– Ого, – сказал Пьерсон, поворачиваясь к Майа, – ты занял место Дьери.

– Да, занял, – яростно сказал Майа, – я занял место Дьери.

Одним движением он поднялся с земли и уселся на свое обычное место у переднего правого колеса фургона. Александр проследил за ним взглядом.

– Не обращай на него внимания, – сказал он. – Мосье, видите ли, не в духах. Ему, вообрази, противно торчать здесь и ждать, когда его возьмут в плен.

– Ничуть, – сказал Майа, – я просто в восторге. Так много говорим о фрицах, что я уже сомневаюсь, существуют ли они на самом деле. Что бы там ни болтали, а все-таки приятно поглядеть на высшую расу.

– Пусть твоя высшая раса целует меня в зад, – сказал Александр.

Майа улыбнулся.

– Опять этот знаменитый зад! И о нем тоже так много говорим…

– Верно, – сказал Пьерсон, – что я уже сомневаюсь…

– Ого, кюре, остроты у тебя не слишком поповские!

Пьерсон улыбнулся, опустил свои длинные ресницы и промолчал.

– Ну, – сказал Александр, обернувшись к нему, – какие новости?

– Вот когда придет Дьери…

– Да нет, рассказывай сейчас, черт, рассказывай! Не будем же мы его сто лет ждать.

– Вот придет Дьери, и расскажу.

Александр пожал плечами, потер поясницу и снова взялся за консервы. Попались французские. Александр радовался, что попались французские. Английские консервы не такие вкусные. Один жир, мяса почти нет. При варке уменьшаются в объеме чуть ли не вдвое. А французские аппетитно румянятся. Слава богу, уже готово, а Дьери все нет.

Тут явился Дьери. Он спешил, так как запаздывал, и его жирное брюхо колыхалось при ходьбе. Голову он закидывал назад. Лицо его так заплыло жиром, что даже подбородка не было видно и щеки без всякого перехода сливались с шеей. Он пожал всем по очереди руки и сел на свое обычное место – рядом с Пьерсоном, спиною к ограде. Потом молча оглядел присутствующих. Глаз его не было видно за поблескивающими, толстыми, как обычно у близоруких, стеклами очков. Только случайно вас молнией обжигал мимолетный взгляд, холодный, внимательный, вечно настороженный. И тут же стекла очков снова начинали нестерпимо поблескивать, и снова глаза пропадали.

– Подставляйте котелки.

– Ты, Александр, нам как мать родная, – сказал Пьерсон.

– Можете, конечно, охаивать меня сколько влезет, – сказал Александр, – но что бы с вами, я вас спрашиваю, без меня сталось, а? Особенно с Дьери и Майа. Жили бы по-свински.

Он поднялся, чтобы потушить костер.

– О Пьерсоне я не говорю. Он, Пьерсон, слава богу, не такой, как вы. Он, Пьерсон, живо отыщет себе столовку, где уже есть поп. А в столовке, где есть кюре, ясно, кормят получше.

Разглагольствуя, он затаптывал тлеющие головешки толстыми подметками. Потом сел, зажал котелок в могучих коленях. Лицо у него было бронзовое от загара, но под густой шерстью, покрывавшей руки до локтя, проглядывала белая, еще не успевшая загореть кожа. Никакому солнцу не пробиться сквозь эти волосяные джунгли.

Майа с улыбкой поглядел на него.

– Просто уму непостижимо, до чего борода меняет физиономию. С твоими буйными кудрями ты похож на ассирийского царя. Только вот жемчугов в бороде не хватает.

Александр пожал плечами.

– Будь у меня жемчуга, я бы не стал их в бороду совать.

– А по-моему, – сказал Пьерсон, – он больше похож на Иоанна Крестителя сразу же после усекновения главы.

– Почему это после усекновения?

– Да, видишь ли, такая голова хороша сама по себе… И вполне может обойтись без телес.

Все четверо от души расхохотались. Они радовались, что сидят вместе, вчетвером, под лучами солнца.

Александр, поставив рядом с собой на дощечку три кружки, наливал из фляги, а потом пускал по кругу. Свою личную кружку он протянул Майа и ждал, когда тот кончит, чтобы попить самому.

– Ну, аббат, каковы новости?

Пьерсон вытащил из кармана носовой платок снежной белизны, утер губы.

– Умора с этими кюре, – сказал Александр. – Если вам требуются самые свежие новости, смело положитесь на попов. Они вам в любую щель нос просунут, эти проклятые.

– А иди ты знаешь куда, – вот тебе совет кюре, – пропел Пьерсон своим приятным голоском.

Майа подался вперед.

– Ну, какие новости, а? Дьери, да ты слышишь, что я спрашиваю?

Дьери чуть пошевелился на месте, но промолчал.

– Так вот тебе новости. Из Брэй-Дюна эвакуируют по морю солдат, но только одних англичан.

– Громче говори, аббат, – сказал Александр. – Голосок у тебя такой деликатный, что в двух шагах ни слова не разберешь.

– Говорю, из Брэй-Дюна эвакуируют только англичан. Так что даже не стоит туда соваться. Им теперь повсюду мерещатся шпионы. Мне рассказывали, будто на одном из их судов обнаружили французского майора с денщиком, которые тайно туда пробрались. И обоих тут же вышвырнули за борт. Майор утонул. А денщик спасся вплавь.

– Ну и сволочи, – сказал Александр.

Майа пожал плечами.

– Если только это правда.

– Верно, – подтвердил Пьерсон, – если это правда. К тому же, будем говорить начистоту, англичане сейчас смотрят на нас, как мы смотрели на бельгийцев после прорыва на канале Альберта. Сам понимаешь… Наконец, в пользу англичан можно сказать, что они все-таки увозят своих людей, тогда как французское командование… В принципе эвакуируют из Дюнкерка и Мало, но отправляют в час по чайной ложке и сажают на суда только организованные соединения.

Он помолчал, потом добавил:

– Само собой, для нас это исключено.

Воцарилось молчание.

– Значит, тогда что же? – спросил Александр.

Пьерсон поднял на него глаза.

– Значит, все.

В последовавшую затем минуту не произошло ничего примечательного. Александр молча сложил могучие лапищи на коленях и вытянул шею. Он ждал, когда Майа кончит пить, отдаст ему кружку и можно будет выпить самому. Дьери скрестил ноги, потом привел их в прежнее положение, что потребовало немало времени, так как ляжки у него были жирные и плохо повиновались хозяину. За стеклами очков не было видно глаз. Пьерсон поставил кружку рядом с собой на землю. Потом вынул из кармана коротенькую трубочку, аккуратно умял в чашечке табак. Майа пил, и лицо его не выражало ровно ничего. Однако молчание он нарушил первым:

– А питье у тебя, Александр, классное.

– Давай кружку.

– Сюда бы еще хорошенькую порцию виски, – сказал Майа, – тогда был бы настоящий рай.

– Может, не надо? И так хватит.

Пьерсон поднял голову:

– А почему не надо?

– Вот именно, – сказал Майа, – почему?

– Потому что он, сукин сын, забыл сказать, что

уже тяпнул три кружки до обеда.

– Мы тяпнули три кружки.

– Не стесняйтесь, пейте, – сказал Дьери.

– Видишь, и Дьери тоже хочет.

– Ну как вам угодно, – сказал Александр, – но, предупреждаю, осталось всего девять бутылок.

– Итого по три бутылки на день. Как раз успеем их прикончить к тому моменту, когда явятся эти господа.

Дьери вяло пошевелился в своем уголке.

– В конце концов, это мое виски.

– Которое ты спер на эвакуационном пункте.

– Повторяю, это мое виски.

– Это виски общее, столовское, – возразил Александр.

– А раз так, так чего же ты нам голову морочишь? – заорал Майа. – Тащи его сюда, черт. Словно с кровью своей, расстаешься с этим виски.

Александр подошел, достал из ящика для медикаментов бутылку виски. Он наполнил кружки Пьерсона и Дьери. Потом налил виски в свою кружку и протянул ее Майа.

– Почему это я, – буркнул он, – почему это я вечно сам не пью, а уступаю свою очередь этому долговязому подонку.

Майа хихикнул.

– Я вот тоже удивляюсь.

Он вынул из кармана сигарету и закурил. Александр смотрел на него, как смотрит наседка на своего цыпленка.

– Крысиный убийца!

– Как так, ты крысу убил? – сказал Пьерсон.

– Надо же мне было хоть кого-то за всю эту войну убить.

– Из револьвера?

– Три пули израсходовал. По правде говоря, я в нее с первого раза попал. Ну, а еще два раза стрелял просто по нервности.

– Дай сюда твой револьвер. Я его заряжу.

Дьери вяло пошевелился в своем углу.

– А нельзя ли заниматься этим где-нибудь подальше?

Александр пожал плечами:

– Да не психуй ты. По части огнестрельного оружия аббат у нас не даст маху.

– Да уж это точно, – подхватил Майа.

– Держи, теперь все в порядке.

Майа спрятал револьвер в кобуру и поднял кружку над головой.

– Подымаю свой бокал, – с пафосом проговорил он, – подымаю свой бокал за четырех будущих военнопленных!

Пьерсон изящным жестом старой девы поднес спичку к своей трубочке.

– Ничего еще не известно, – сладко пропел он, – никогда не надо отчаиваться раньше времени. Вот хоть ты, Майа, ты свободно говоришь по-английски, почему бы тебе не попытать счастья в Брэй-Дюне.

Александр, расставлявший грязную посуду перед дверью фургона, вдруг резко выпрямился.

– Э, нет! – яростно заорал он. – Нет и нет! Неужто мы расстанемся сейчас, когда всю войну вместе проделали?!

Пьерсон взглянул на него.

– Послушай-ка, всем четверым вместе не удастся. Но один человек еще может как-то выкрутиться. Если у одного из нас будет хоть маленький шанс попасть на корабль, пусть попытается.

– Черта с два! Но ведь мы всю войну вместе проделали, забыл, что ли?

– Значит, по-твоему, это достаточно уважительная причина, чтобы всем четверым попасть в плен? – сказал Пьерсон. – А что вы скажете, мальчики? Дьери! Эй, Дьери!

– Согласен, – невнятно буркнул Дьери.

– А ты, Майа?

– Согласен.

– А ты, Александр?

– О, я!

Он сел. Он держал бутылку виски, зажав ее между колен, и нежно поглаживал.

– Что ж, вы свободны! – грустно сказал он.

Он снова наполнил свою кружку, протянул ее Майа.

– Держи, болван, – сказал он, – держи и пей! Пей, пока еще у тебя есть чем пить.

– Спасибо, дурачок, – сказал Майа.

Он поглядел на Александра, и на какую-то долю секунды в его глазах засветилась нежность.

– Я-то не сумасшедший, – продолжал Александр, – я своей шкурой зря не рискую.

Он обвел глазами своих дружков. Они все трое сидели здесь, рядом. Каждый на своем привычном месте, Майа рядом с ним, Александром, Пьерсон напротив, спиной к санаторию, а Дьери рядом с Пьерсоном. А он, Александр, стоя их обслуживает. И опять все было в порядке. А Пьерсон говорит, что надо разлучаться!

Вдруг Александр вспомнил отступление. И подумал о нем с чувством глубочайшей брезгливости. Ужасное это было отступление. Не так ужасно было ощущение опасности, даже сам разгром армии. Для него лично, для Александра, самым страшным была всеобщая разруха. Мешанина воинских частей на дорогах, беспорядочные толпы беженцев, женщины и ребятишки, восседавшие на повозках, заваленных тюками, и на каждом перекрестке пожары, кладбища машин, и дома! О черт, дома, дома! развороченные, искалеченные. Окна висят на одной скобе, а внутри поломанная мебель, разбитая посуда, белье в куче осыпавшейся штукатурки! Беспорядок непоправимый, чуть ли не во вселенском масштабе! Александр даже мысли не допускал, что такое возможно. Но сейчас все вроде бы утряслось. Явно утряслось… С тех пор как они прибыли сюда в санаторий, все окончательно утряслось. Александр вспомнил о провизии, хранившейся в ящике для медикаментов, и подсчитал, что, если взяться за дело с умом, они вполне продержатся еще неделю. Даже десять дней, если, конечно, расходовать с умом. Только вот эти сволочи фрицы будут здесь раньше, чем через десять дней. Одним словом, не удастся пожить спокойно. Устроиться по-человечески.

– Миллионы! – сказал Дьери.

Трое остальных посмотрели на него, потом переглянулись. Дьери ничего не видел. Тело его напряглось, глаза были устремлены куда-то вдаль.

– О, черт, миллионы, – сказал он, – миллионы же! Сами в руки идут!

За стеклами очков глаза его были, как всегда, холодные, цепкие, и глядел он куда-то в одну точку так пристально, что Александр, сидевший напротив, невольно обернулся. Но позади была только аллея санатория и деревья, и солдаты, проходившие мимо.

– Где? – спросил Александр.

Вид у него был до того ошалелый, что Майа не выдержал и прыснул. Пьерсон снова оглянулся на Дьери. Дьери по-прежнему ничего не замечал и все смотрел куда-то вдаль. В глазах его застыло напряженно-безличное выражение – так смотрят сквозь стекло аквариума рыбы.

– Ну? – спросил Александр.

– Верно, – сказал Майа, – не томи, рожай.

Дьери все еще глядел вдаль. Майа улыбнулся Пьерсону.

– Дай ему хорошенького тычка в брюхо. Авось проснется.

– Эй, Дьери! – Пьерсон положил руку ему на плечо.

– Да влепи ему парочку пощечин.

– Ну и ну, – сказал Александр.

Пьерсон потряс Дьери за плечо. Тот вздрогнул всем телом и огляделся. Глаза его снова исчезли за стеклами очков.

– Ну и ну! – сказал Александр. – Неужели это его от виски так развезло?

– Да что ты. Он только отхлебнул.

– А не кажется ли вам, – вдруг сказал Дьери, – что пора кончать говорить обо мне, будто меня здесь нет.

– Но теперь-то ты здесь! – сказал Майа.

– Ну хотя бы и здесь.

– И даже кое-где еще.

Александр фыркнул.

– Во всяком случае, тебя здесь только что не было.

– Как так? Я что-нибудь говорил?

– О миллионах говорил.

– Ага, – живо отозвался Дьери. – А что же я говорил?

– Сказал: «Миллионы, ах, черт, миллионы – сами в руки идут».

– Я сказал?

Глаз его уже не было видно за стеклами очков.

– Ну, ну? – сказал Александр. – Какие еще миллионы, а?

Все тело Дьери снова стало вялым, как-то осело, застыло.

– Не знаю, – уклончиво сказал он, – ничего это не значит. Просто грезил вслух.

– Ты, видно, нас совсем за идиотов считаешь, – сказал Майа. – Когда такой типчик, как ты, грезит вслух, это что-нибудь да значит.

– Что ты подразумеваешь под словами «такой типчик»?

– Да не злись ты, Христа ради.

– Ну, а миллионы? – спросил Александр. – Где миллионы? Как это сами в руки идут? Где ты их возьмешь, эти миллионы? Здесь?

Дьери улыбнулся, и Майа снова почудилось, будто губы его с огромным трудом раздвигают наплывающие с обеих сторон жирные щеки.

– Понятия не имею, – сказал Дьери. – Просто пригрезилось.

Наступило молчание, и все опять уставились на Дьери.

– Ладно, – обиженно сказал Александр. – Никто тебя не неволит.

Он поднялся.

– А пока иди-ка за водой, – надо посуду мыть. Нынче твоя очередь.

– Подумаешь, срочное дело, – сказал Дьери.

Пьерсон тщательно прочищал свою трубочку. Майа встал, сложил руки на груди, потянулся. Пьерсон взглянул на него.

– Ты что собираешься делать?

– Ей-богу, странный все-таки вопрос, что я собираюсь делать. Так ли уж важно сейчас, что я буду делать, а чего не буду.

– Ну, Дьери, а как же вода? – сказал Александр.

– Иду, – сказал Дьери, но даже не пошевелился.

В эту минуту над их головой раздался свист, затем в нескольких метрах левее сухой треск разрыва. Их окутало облаком дыма. Все четверо, как по команде, сразу же упали ничком.

– Семидесятисемимиллиметровка, – определил Пьерсон.

Он закашлялся. Облако дыма еще сгустилось. Слева послышались крики и зовы о помощи. Снова раздался свист, и снова совсем рядом с сухим треском разорвался снаряд. Перед самым лицом Дьери упал кусок дерева. Он взял его в руку и тут же отбросил прочь.

– Жжется.

– Это кусок носилок, – сказал Александр, – видишь, с края чуть парусины осталось.

Майа встал на колени и поглядел в сторону санаторного парка. Снаряд упал среди мертвецов. Страшное месиво. На решетке повисла чья-то оторванная рука. Майа поискал взглядом того, в стоптанных ботинках. Он все так же лежал на носилках под слишком коротким одеялом, что придавало ему нищенский вид. Его не задело. Майа вдруг почувствовал какое-то идиотское облегчение.

– В них метят, – сказал он, ложась.

Дьери раскашлялся.

– Лучше пусть в них, чем в нас.

– Вот это в твоем духе, – сказал Майа.

– Что ж, по-твоему, лучше, чтобы в нас метили?

– Нет.

– Тогда о чем же ты? – торжествующе спросил Дьери.

– Я просто сказал, что это очень в твоем духе, вот и все.

– Странное все-таки дело, – сказал Александр, – никогда я не боялся артиллерийского обстрела. А вот бомбежки с воздуха боюсь.

– Куда уж тут пугаться, просто не успеваешь, – сказал Пьерсон.

Слева по– прежнему неслись крики. Прошло несколько секунд. Ни один человек не поднялся с земли. Куда ни посмотри, вплоть до самого горизонта только распростертые ниц тела в защитного цвета обмундировании. Справа от себя Майа увидел, как двое солдат лезут под машину. «Интересно, надежное ли это укрытие», -подумал было он, но, так и не додумав этот вопрос до конца, забыл о нем и только через минуту спохватился, что вообще ни о чем не думает. Он не боялся, просто всем телом чувствовал землю – и только! Лагерь, еще так недавно шумный и суетливый, притих сейчас, как по взмаху волшебной палочки. И он, Майа, тоже притих вместе со всеми. Он лежал на земле, страшно ему не было, и он ни о чем не думал. Просто солдат среди других солдат.

Александр вдруг приподнялся на локте и разразился бранью. Угодило же его лечь прямо в золу, прямо на их потухший костер. Весь перед рубашки покрылся бурыми пятнами. А ведь рубашка чистенькая, он сам ее выстирал в Арке и только сегодня утром надел. Была чистенькая, а теперь превратилась в грязную тряпку. Он чертыхнулся и осторожными щелчками стал сбивать с рубашки пепел. Потом оглянулся на лежащего Пьерсона и подумал, молится ли сейчас Пьерсон или нет. Был у Александра один дружок, очень верующий парень, – так он непременно в такие минуты молился богу.

– Эй, Пьерсон! – сказал он. – Ты считаешь, что это семидесятисемимиллиметровка?

Пьерсон ответил медленно, и голос его прозвучал как обычно:

– Не считаю, а знаю точно.

«Чертов спец», – подумал Майа.

– А как далеко она бьет?

– Как семидесятипятимиллиметровка.

– А как та далеко бьет?

– Как, как! – ответил Пьерсон. – Неужели сам не знаешь?

– Я не такой спец, как ты.

– На десять километров.

– Эх, черт! – сказал Александр. – На десять километров! Значит, они в десяти километрах?

– А может, и чуть ближе. Десять километров – это ее максимальная дальнобойность.

– Эх, черт! – сказал Александр. И добавил: – Они по санаторию бьют?

– Не думаю. Очевидно, нащупывают батарею семидесятипятимиллиметровых орудий, ее установили нынче утром вон там на поле.

Майа поглядел на Дьери. Тот был бледен как полотно, и его верхняя губа подергивалась в нервическом тике. «Боится», – подумал Майа. Ему почему-то вдруг стало неловко, и он перевернулся на бок, спиной к Дьери. Но все равно чувствовал, что там, за его спиной, Дьери по-прежнему терзается страхом.

– Какое поле?

– Ты же сам знаешь, небольшое такое, в правой стороне, метров пятьсот от санатория. Мы там вчера проходили.

– Понятно, – сказал Майа, – значит, там, на этом поле, и установили батарею?

Дьери по– прежнему терзался за его спиной страхом, и Майа почему-то чувствовал себя смущенным и виноватым. «Что за черт, -подумал он, – ведь не моя же в том вина, что он боится!»

– Утром установили. Лейтенантик выстреливает свои последние снаряды. Ох, и мнит о себе этот лейтенант!

– Просто болван, – решил Александр. – А пока что фрицы в нас стреляют.

– У фрицев это просто пристрелка, – сказал Пьерсон, – и в качестве пристрелки совсем неплохо

– Значит, по-твоему, неплохо? Ведь поле-то в полукилометре отсюда.

Пьерсон лежал вплотную к Майа, и никогда еще Майа не видел так близко лицо Пьерсона. Как раз в эту минуту Пьерсон улыбнулся. Улыбнулся обычной своей улыбкой, потупив глаза. Который раз Майа отметил про себя, что, улыбаясь, кюре становится похож на девушку. И не только из-за длинных ресниц и румяных щек. Девичье выражение придавали ему опущенные веки. Казалось, будто он замыкает наглухо какие-то свои заветные сокровища.

– Для артиллерии, – все еще улыбаясь, сказал Пьерсон, – пятьсот метров в сторону от цели вовсе не так уж плохо.

– Уж вы ему верьте, – сказал Александр. – В вопросах вооружения аббат у нас собаку съел.

Он приподнялся на локте и отодвинулся, стараясь, чтобы рубашка не испачкалась в земле. Его по-прежнему волновала мысль, молился ли Пьерсон, когда он его окликнул.

– Кончили?

– Да кто его знает!

– С меня хватит! – яростно сказал Дьери. – Я лично не намерен валяться здесь целый день. У меня другие дела есть. Я тороплюсь.

Он поднялся на ноги с тяжеловесной грацией толстяков.

– Куда ты?

– За водой.

– Ты что, рехнулся? – крикнул Александр.

Он тоже поднялся, но Дьери уже снял котелок с гвоздя и пошел прочь крупным шагом.

– Дьери, – крикнул Александр, – не валяй дурака! Дьери!

Но тот даже не оглянулся.

– А главное, – сказал Александр, – он дырявый котелок схватил!

Александр снова распластался на земле. На сей раз свист до них донесся еле-еле. Короткий свист, словно уже на излете, почти слившийся с гулом разрыва. Их снова окутало облаком дыма.

– Недалеко упало, – сказал Пьерсон.

Они дружно закашлялись.

– Упало рядом с колодцем.

– Почему ты так думаешь?

– Посмотри на дым.

– Верно, – сказал Пьерсон, – он там гуще.

Александр поднялся на ноги.

– Черт! – процедил он сквозь зубы. – Только бы Дьери…

Как раз в эту минуту перед ним возник сам Дьери, правда с пустыми руками, зато в самом веселом расположении духа. Он хохотал, хохотал так раскатисто, что щеки и шея его беспрерывно тряслись, как галантир на блюде, которое кто-то встряхивал забавы ради.

– Эй, голуби! – сказал он. – Ох, что со мной случилось!

Он помолчал, откашлялся.

– Семидесятисемимиллиметровка, голуби!

Тут уж запрыгало и его обширное брюхо.

– Так близко упало, что меня на землю швырнуло…

Его душил смех, и он опять замолчал. Вдруг его шея раздулась, как чудовищное жабо, полиловела, потом опала, и послышались какие-то хриплые булькающие звуки.

– Подымаюсь… Цел! Совсем! Хоть бы волосок!…

Теперь он как-то даже кудахтал. Смех вырывался из его глотки с каким-то почти непристойным шипением, как у ярмарочного «уйди-уйди», из которого выпускают воздух.

– Но, уважаемые… Котелок исчез! Ну прямо нигде его нету!… Я повсюду ищу! Заглядываю под машины… Даже на деревья смотрю!

Все это он проговорил с хохотом. Брюхо его тряслось, плечи судорожно подпрыгивали, шея и щеки дрожали, а за очками поблескивали глаза, холодные и пристальные, будто веселье, владевшее всем его крупным телом, не имело к ним никакого отношения.

– Что за черт, думаю! Нет котелка! Нет, да и только…

Майа отвернулся. От этого смеха ему всегда становилось не по себе.

– Я тут же подумал: то-то Александр будет злиться…

Три товарища стояли кружком, глядя на него. Вдруг Александр выступил вперед.

– А что у тебя с рукой, Дьери?

– С какой рукой? – все еще смеясь, сказал Дьери.

Все трое уставились на него, и Дьери машинально проследил направление их взглядов. И сразу же перестал смеяться, кровь отхлынула от его щек. Он зашатался. Александр едва успел подхватить его за плечи,

– Виски! – крикнул Александр. – Живо, виски!

Теперь Дьери был бледен как полотно. Верхняя губа подергивалась. Он глядел на свою руку. Рукав был весь красный, и капли крови, стекая, уже образовали у его ног маленькую коричневую лужицу.

– Рука! Моя рука!

– Да это ничего! – сказал Александр.

Он поднес Дьери виски.

– Моя рука! – сказал Дьери.

Александр деликатно придержал его за запястье и вылил на рану остаток виски. Кровотечение не унималось, и Дьери смотрел на свою руку, на коричневую лужицу у своих ног, расплывающуюся на пыльной земле.

– Моя рука!

– Да стой ты прямо, – сказал Александр, – а то меня раздавишь.

– Моя рука!

– Уже говорил…

– А двигать ею можешь? – спросил Пьерсон.

Дьери вместо ответа покачал головой. Его верхняя губа совсем наползла на нижнюю, и казалось, он вот-вот заплачет, как мальчишка. Жирные ноги дрожали не переставая.

– Да ничего страшного нет, – сказал Пьерсон, – двигать ею можешь?

– Черт тебя подери! – сказал Александр. – Да не наваливайся ты на меня так. Ведь раздавишь.

Вдруг Дьери начал стонать.

– Моя рука! Рука! Рука!

– Ну что твоя рука? – сказал Майа. – Можешь ею двигать. – да или нет?

– Могу.

– Да стой же ты, черт! Раздавишь меня, ведь этакая махина.

– По-моему, ничего страшного нет, – сказал Пьерсон. – Уже меньше кровоточит.

– Сядь, – сказал Александр, – не могу я больше тебя держать. Раздавишь.

Пьерсон взял Дьери за запястье.

– Сейчас я тебя перевяжу.

– Нет, – сказал Дьери с неизвестно откуда взявшейся энергией, – отведите меня в санаторий.

– Из-за этого? – сказал Майа. – Ты что, спятил?

– Необходимо обработать рану, – сказал Дьери. -Отведите меня в санаторий.

– Ей-богу, спятил. У них в санатории и так дела хватает.

– Тогда я пойду один, – сказал Дьери.

Теперь он уже мог стоять без поддержки Александра. И стоял на ногах прочно.

– Не надо преувеличивать, – сказал Пьерсон. – Из-за какой-то царапины!

– Иногда и царапины бывают смертельными.

Теперь он был полон энергии.

– Им в санатории и без тебя дела хватает.

– Ну и пусть, – сказал Дьери, – раз вы меня бросили, пойду один.

Александр поднялся и подтянул пояс.

– Ладно уж, – сказал он, – твоя взяла. Идем.

Он нерешительно оглянулся на фургон. Майа тоже поднялся.

– И я пойду. Вдвоем уж как-нибудь дотащим тело.

– Не смей так говорить, – сказал Дьери.

Александр снова тревожно оглянулся на фургон.

– Я останусь, – улыбнулся Пьерсон. – Не беспокойся, я никуда не уйду.

– Из-за царапины! – бросил Майа через плечо.

Пьерсон глядел, как они удаляются втроем, Майа посередине. Александр – такой здоровенный, а Дьери – такой жирный, что Майа рядом с ними казался до странности тонким. Они вступили на территорию санатория и пошли по аллее. Потом завернули за купу деревьев и пропали из виду.

Внезапно Пьерсон почувствовал себя ужасно одиноким. Он вытащил из кармана трубочку, нерешительно посмотрел на нее, снова сунул в карман. Потом сел на свое обычное место, прислонился к ограде санатория. Он просидел так несколько минут и только сейчас заметил, что все время думает о грядущих неделях и месяцах. Затем он уперся локтями в колени, прикрыл ладонями лицо и начал молиться.

* * *

А те трое шли по главной аллее санатория. «Гравий, – думал Майа, – до чего же приятно ходить по гравию». Под ногами твердо, и даже чуть поскрипывает… Не то что песок. Здесь песок повсюду. При каждом шаге вязнешь в песке.

Дьери обернулся к Александру.

– Вызовешь помощника хирурга Сирилли.

– А кто это?

– Знакомый врач.

– А откуда ты его знаешь?

– Вчера познакомился. Я оказал ему небольшую услугу.

– Опять тайны.

– Короче, вызовешь. Иначе придется ждать очереди часа два. А за это время я изойду кровью.

– Ну, к чему эти преувеличения? – сказал Майа. – Кровь почти не идет.

Он искоса поглядел вправо. Двое солдат без гимнастерок, зажав в зубах сигареты, наводили порядок среди трупов. Рядом лежала груда одеял и стояли сложенные носилки. Крови не было видно, но повсюду были разбросаны лохмотья защитного цвета, прикрывавшие какие-то бесформенные куски. Двое солдат растягивали одеяло и складывали на него первые попавшиеся обрубки, а потом, когда, по их мнению, набиралось достаточно, взваливали тюк на носилки. Работали они не спеша, методически.

– С врачами всегда полезно поддерживать добрые отношения, а особенно в теперешние времена, – сказал Дьери. – Ведь не каждого станут лечить. Куда там. Им и вздохнуть некогда.

Когда они вошли в перевязочную, Майа затошнило от едкого запаха сукровицы и пота. Очереди ждали человек шестьдесят, большинство – на ногах. Некоторые сидели прямо на полу, привалясь к стене. Один из ожидавших, смертельно бледный, лежал посередине комнаты. Большинство было без рубашек, и пот стекал по их лицам, сбегал струйками с затылка, струился между лопаток.

В дальнем углу перед закрытой дверью сидел за столом низенький капрал, безусый блондинчик в какой-то фантастической форме. Стол был с умыслом поставлен так, чтобы загородить проход в операционную. Перед капралом лежала огромная книга для регистрации, какие-то разноцветные карточки, большие листы, отпечатанные типографским способом. Он то и дело записывал что-то на отрывном листке, затем переносил записанное в книгу, хватал отпечатанную типографским способом карточку, перечеркивал ее решительным движением синего карандаша и подкалывал скрепкой к странице книги. Время от времени он вскидывал голову и скучающе-надменным взглядом обводил раненых.

Все втроем они подошли к столу. Капрал, опустив глаза, стал копаться в своих записях.

– Мне хотелось бы видеть помощника хирурга Сирилли, – начал Дьери.

Низенький капрал даже головы не повернул. Безусый блондинчик, щеголь. Воздух вокруг него чуть благоухал одеколоном.

– Он занят.

– Мне хотелось бы видеть помощника хирурга Сирилли.

– Занят, – ответил капрал, почти не шевеля губами.

Дьери даже бровью не повел. Он прочно стоял перед столом. Стоял угрожающей громадой.

– Сходите, пожалуйста, за ним.

Капрал поднял голову, посмотрел на всех троих, не задержавшись ни на ком взглядом.

– Если вы ранены, – все так же не разжимая губ, сказал он, – станьте в хвост. Когда придет очередь, вас перевяжут.

– Да я не об этой царапине говорю, – сказал Дьери. – Соблаговолите передать помощнику хирурга Сирилли, что с ним хочет поговорить лейтенант Дьери. По срочному делу.

Говорил он вежливо, но голос его звучал сухо и отрывисто, как свист хлыста.

Капрал одним взглядом окинул Дьери с головы до ног. Дьери был без куртки, в одной рубашке, но зато брюки прекрасного покроя. Хорошие ботинки. Капрал поднялся.

– Попытаюсь его найти…

– Так-то лучше, попытайтесь, – с великолепной небрежностью бросил Дьери.

Он навис всей своей массой над столом, и холодные его глаза впились в капрала из-за толстых стекол очков.

– Попробую. Только он действительно очень занят.

– Скажите ему, что его хочет видеть лейтенант Дьери.

– Попытаюсь, – повторил капрал.

И скрылся за дверью. Александр расхохотался.

– А давно ты лейтенантом стал?

– Раз говорю, значит, надо.

– А этот тоже еще, стерва, – сказал Александр, – так бы и отрезал ему кое-что. Все равно ему без надобности.

– Сволочь, да еще из окопавшихся, – сказал Майа.

– Свинья!

– Давай сожжем все его бумажонки? – предложил Майа.

– А еще лучше отрежем ему кое-что, когда он вернется. Он и без этих подробностей прекрасно обойдется.

– Курва, – добавил Майа.

– «Он очень занят»! – передразнил Александр. – А задница твоя, сволочь, тоже очень занята?

– Поросенок!

– «Когда придет очередь – вас перевяжут», – продолжал передразнивать Александр. – А главное ведь, эта сволочуга прав.

– В том-то и беда!

– О ком это вы? – удивленно спросил Дьери.

– Об этой сволочи.

– А-а, – протянул Дьери, – я его и не заметил.

– А что бы ты стал делать, если бы твой трюк с лейтенантом не прошел?

Дьери вытащил из кармана пачку «голуаз».

– Все было предусмотрено. Но я сразу понял, что с этим сопляком надо действовать не бакшишем, а престижем.

– Благодари бога, что ты не нарвался на меня, – сказал Александр, – ведь со мной – где сядешь, там и слезешь.

Дьери окинул его холодным взглядом.

– А тебя бы я взял на обаяние.

В эту минуту вошел капрал. Он склонился перед Дьери с игривой вежливостью:

– Пройдите, пожалуйста, сюда, господин лейтенант.

Все трое очутились в абсолютно пустой комнате поменьше, выкрашенной в белый цвет. Широко открытое окно выходило в сад санатория. Вдруг справа or них внезапно распахнулась дверь. На пороге появился высокий молодой человек в белом халате, забрызганном кровью. Он быстро подошел к ним. Это был настоящий красавец.

– А-а, это вы, Дьери! – воскликнул он и открыл в улыбке два ряда ослепительных зубов. – А вестовой сказал, что меня хочет видеть какой-то лейтенант Дьери. Я и не догадался, что это вы. Чуть было вообще не отказался выйти.

Майа с улыбкой посмотрел на Дьери.

– Очевидно, вестовой ошибся, – примирительно сказал Дьери. – Разрешите, доктор…

Сирилли пожал руку Майа и Александру. Волосы у него были черные, безукоризненно гладкие, а лицо редкостной красоты.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Вам требуется здешняя мадемуазель? (англ.)

Вернуться

2

Ради бога! (англ.)

Вернуться