Анна и Сергей Литвиновы
Пока ангелы спят

Всякое совпадение событий, описанных в данном произведении, с теми происшествиями, что имели место в реальности, – совершенно исключено.

Пролог

За шесть лет до описываемых событий.

Десять миллионов долларов – это всего-навсего пять «дипломатов».

Или один холщовый мешок.

Босс, правда, ворчал:

– На хрена столько скопили… Не могли хотя бы по «лимону» возить?..

Но Грек предпочитал одну опасную ездку десяти менее рискованным. Он любил получать адреналин в больших дозах.

«Рэйнджровер» мягко стелился по влажному утреннему асфальту. Четверо мужчин во главе с Греком слегка расслабились: до цели не больше десяти километров. Водитель уверенно держал сто сорок. Он ехал по скоростному шоссе и совсем не ожидал, что с проселочной дороги выскочит наперерез джипу побитая жизнью зеленая «копейка».

Удар пришелся точно в бок «Рэйнджровера». Джип отнесло к осевой. «Копейку» сила удара развернула и отчего-то поставила поперек «Рэйнджу».

Из раздолбанной машины вылезла дрожащая длинноногая красотка. Она схватилась за голову и безнадежно спросила:

– Теперь вы меня убьете?

Охрана, вывалившаяся из джипа, пожирала глазами ее бесконечные ноги и стоячие грудки. Грек проглотил готовые сорваться матерные слова. Он подошел ближе. Глаза девчонки горели отчаянным страстным огнем.

Грек успел представить, как он вонзается в нее… и умер счастливым человеком. С охраной было покончено двумя мгновениями позже.

Девушка встала с земли и принялась отряхивать одежду. Сердито сказала двум мужчинам, только что опустившим автоматы:

– Не могли аккуратней? Вы мне чуть голову не снесли, Робин Гуды!..

Наши дни.

15 апреля, суббота.

Четыре часа дня.

Алексей Данилов.

Бывают дни, которые запоминаешь надолго. Навсегда запоминаешь. И этот оказался именно таким.

Хотя с утра ничто – ни единым намеком – не предвещало, что жизнь моя совсем скоро изменится, изменится радостно и трагически, события понесутся галопом, и…

Сегодня выходной, и этот день я посвятил, как и положено мужчине, своему автомобилю.

К трем я разобрал карбюратор, сменил жиклеры и промыл поплавковую камеру. Снова собрал, завел. Моя «копеечка» заработала как часики – тихо-тихо.

Сосед Армен отсалютовал мне бутылкой пива: «Снимаю шляпу!»

Вместо шляпы Арменову голову украшал носовой платок с узелками на концах.

Моего соседа во дворе не любят. Обзывают хачиком. Вот ведь националисты!

На самом деле Армен – классный мужик. Спокойный и умный. Кандидат технических наук, между прочим. И живет в Москве дольше, чем иные прохвосты. Во всяком случае, дольше меня раза в три – то есть вот уже лет двадцать. Только он один из всего дома хоть немного разбирается в машинах. И двигатель у его «шестерки» работает тихо, без перебоев.

Стоял душевный весенний день. Теплынь. Почки на деревьях набухали прямо на глазах. Такие редкие дни примиряют меня с Москвой.

По детской площадке дефилировали старушенции. Они бдительно наблюдали: не начну ли я мыть машину? Тогда бабульки тут же помчатся домой и станут звонить экологическим ментам:

– Безобразие! Гражданин Данилов загрязняет двор!

А я ведь с ними всегда здороваюсь. И пьянок в квартире сроду не устраивал.

Наш двор хоть и находится в Москве, но смотрится по-поселковому. Дома пятиэтажные, мусоропроводов не имеют. Жильцы носят мусор во двор в контейнеры. Все как в моем родном Южнороссийске. Когда я искал себе квартиру, пересмотрел кучу вариантов. Предлагали места и получше – в столичном понимании этого слова: в домах с большими кухнями и огромными лоджиями. Но одного взгляда на многоэтажные махины мне хватало, чтобы утвердиться в мысли: не хочу жить в муравейнике. Пусть и в комфортном. Мне бы чего попроще. Как здесь, в Новогирееве.

Комнат у меня две, обе маленькие. Кухня игрушечная, метров пять, с огромной газовой колонкой. Удобства – совмещенные. Из ванной-туалета в кухню выходит окошечко. А балкон такой крошечный, что даже кресло не умещается. Только табуретка.

Зато стены в доме толстые, кирпичные. И многих соседей я знаю по именам. Да и Терлецкий парк рядом. Дышится легко.

За свою двухкомнатную малогабаритку я плачу сто долларов в месяц. Для Москвы это считается дешево. Сумма мала оттого, что у моих апартаментов дурная репутация. Про бывших жильцов рассказывают всякие страсти. Будто бы жила здесь тетка вдвоем с сыном. Сынуля-оболтус взял кредит и ввязался в бизнес. Разумеется, прогорел. Кредиторы-бандиты поставили его на счетчик, стали пугать. Парень решил выйти из положения просто: обокрасть соседку. Залез к ней в квартиру через балкон. И тут же, в этой чужой квартире, его и убили. Не хозяйка, нет. Кто-то другой… Темная история… После этого происшествия лестничная клетка в целом и моя квартира в частности стали пользоваться дурной славой.

Мать незадавшегося бизнесмена уехала куда-то к тетке, в глушь, в Саратов, а квартиру сдала.

Жилье мне подыскала Татьяна Садовникова из нашей фирмы. Она сама живет по соседству, на той же «проклятой» лестничной площадке. Как-то сидела за моим столиком в нашей корпоративной столовке, услышала, что меня гонят из институтской общаги, и предложила. «Давай, – смеется, – составлю тебе протекцию. Если привидений не боишься. Считается – нехорошая квартирка. Риелторы уже трижды цену снижали. Только найдут клиента – к нему во дворе бабки подкатывают. Треплют, что место – проклятое».

Я посмеялся над суевериями и квартиру снял. Привидения ко мне не приходили, призрак убитого должника не являлся, денег не требовал. Спалось хорошо – то ли потому, что кирпичные стены не пропускали ни звука, то ли из-за того, что прямо у моего балкона красовалась роскошная толстоствольная береза.

А рядом с березой я обычно ставлю свою машину – ярко-красную «копейку» 1977 года рождения. Двадцать три годика стукнуло автомобилю – ровно столько же, сколько и мне. «Жигули» вы мои, «Жигули»!.. Легенда, любовь и головная боль миллионов российских мужиков… Собраны по лекалам лучшей машины Европы одна тысяча девятьсот шестьдесят пятого года – «Фиата-124».

От автомобильной моды, конечно, машина отстала лет на сорок. Дизайн эпохи Джины Лоллобриджиды, плащей болонья и фильма «Восемь с половиной». Зато при умелом уходе авто ответственное и надежное. И по песку гонять может, и в дождь особо не скользит, и не ломается – когда я ее об этом прошу. Сколько раз замечал: спешишь, злишься, но скажешь ей: «Давай, крошка, не подведи!» – и она никогда не подводит. Зато на следующий день, когда все дела переделаны и время льется неспешно, обязательно ломается. Словно говорит мне: «Загонял меня, неразумный хозяин, а теперь лечи. Я уже старенькая, мне перегрузки вредны».

Вот и вчера я весь день носился по городу, опаздывал, подрезал… Вернулся поздно, припарковался под березой. Только снял магнитолу и собрался выключить двигатель – машина заглохла сама. И больше не завелась. «Засорился карбюратор», – поставил я предварительный диагноз. И оказался прав.

Армен подошел ко мне:

– Слушай, Леш, время у тебя есть?

– Время есть, – продекламировал я. – Его не может не быть!

– Давай мне момент зажигания выставим, а?

– Кривой стартер имеется?

– Ручка то есть? Да… И пивко найдется.

– А закуска? – Я понял невинную восточную хитрость Армена и подыграл ему.

– Канешно, дарагой! – Армен утрировал, будучи гостеприимным человеком, свой обычно легчайший акцент.

…Я спиной почувствовал: прямо на меня несется машина. Армен, стоявший напротив, переменился в лице – видимо, авто летело быстро и явно намеревалось меня сбить. Я сжал зубы и не обернулся. Яростно взвизгнули тормоза. Армен погрозил пальцем:

– Татьана! Нэхорошо!..

Я неспешно обернулся. Буквально в двух сантиметрах от меня остановился красный «Пежо-106». Прибыла госпожа Садовникова – моя соседка по фирме, а теперь и по лестничной клетке.

Таня вышла из машины, приблизилась к нам, ухмыльнулась:

– Будем на запчасти вашу рухлядь продавать?

Армен никак не мог успокоиться из-за ее лихачества, сказал презрительно:

– А если б тормоз у тебя отказал? Ну как можно женщинам права давать!

– Ничего не случилось, – защитил я соседку. – Таня аккуратно ездит.

– Аккуратно людей сшибает, – проворчал Армен.

На самом деле мне тоже не нравятся такие шуточки. Потому что и тормоза действительно могут отказать, да и глазомер подвести. Пронесется Татьяна с ветерком, сшибет соседа, меня то бишь, и выпадет два казенных дома. Мне – больница, а ей – похуже…

Татьяна по-соседски попросила:

– Слушай, Лешенька, погляди – у меня что-то щетка спадает.

Мне приятно, что я, несмотря на свои двадцать три, и во дворе, и на фирме слыву спецом по машинам. И репутацию свою пока оправдываю. Хотя это требует времени – моего личного времени. Но такова уж судьба новичка, пришельца, провинциала – приходится помогать. Угождать. Но не всем людям без изъятья, конечно, как это делал господин Молчалин. А только людям хорошим.

Я легко переставил щетку на Татьянином пижонском «Пежо». Проворчал:

– Надевать надо правильно.

– НеНАдевать, а Одевать, беллетрист несчастный, – тут же отпарировала Татьяна.

Однажды в порыве откровенности я рассказал Садовниковой, что в десятом классе сделал в диктанте три ошибки в слове «беллетрист» – теперь она меня этим «билитристом» подкалывает – только повод дай.

Жестокие они все-таки, москвичи.

Я на секунду замешкался, раздумывая, чем ее отшить – у Татьяны язычок острый, к тому ж она солиднее меня и по возрасту, и особенно по социальному статусу. Потом я все-таки нараспев вполголоса произнес:

– Платьена-девают, машину о-девают, девушку раз-девают …

Шутка вышла так себе, на три с минусом. Я понял это по тому, как Татьяна гневно сверкнула очами.

Нахмурилась и принялась вытаскивать из багажника пакеты с провизией. Коротко взглянула на меня и пробормотала под нос: «Ну и тяжесть!» Конечно, я пробубнил: «Давай помогу». Она благосклонно кивнула. Я донес до ее квартиры на нашем с ней, третьем этаже супермаркетовые пакеты. Зайти она не предложила. Поблагодарила, улыбнулась и закрыла за собой дверь.

Когда я спускался обратно во двор, заметил, что в моем почтовом ящике что-то белеет. Письмо? Реклама?.. Откуда, непонятно, она взялась? Я весь день во дворе, а не приметил ни почтальона, ни рекламного разносчика.

Я открыл ящик. Внутри оказался конверт, адресованный лично мне. На нем надпись: «С Новым годом!» – и картинка: Дед Мороз в обнимку с мешком подарков. Я усмехнулся – на дворе середина апреля. Мой адрес написан каллиграфическим школьным почерком. На месте отправителя – огромная буква Z.

«В любви объясняются? Или просят денег на аборт? Или анонимка?.. Интересно, какого содержания?» Я нетерпеливо разорвал конверт. Развернул сложенный вчетверо листок.

Текст отпечатан на принтере. На бумаге средненького качества – не на туалетной, но и не на финской. Логотипов, печатей, штампов не имеется. Только два абзаца текста:

Уважаемый Алексей (к сожалению, Вы не указали Вашего отчества)!

Рады сообщить, что в конкурсе, проводимом нашим издательством, Ваш рассказ стал победителем в номинации «Лучшее произведение детективного жанра». Поздравляем Вас. Хотелось бы встретиться с Вами, чтобы вручить полагающуюся Вам премию, а также обсудить перспективы нашего долгосрочного сотрудничества.

Не могли бы Вы прийти к нам в офис в понедельник, семнадцатого апреля, к двум часам дня? Наш адрес: Москва, Большая Дмитровка, дом 8, подъезд 5, четвертый этаж.

С уважением (закорючка-подпись)

главный редактор И. С. Козлов

Секунду-другую я простоял как очумелый и вглядывался, не вполне понимая смысл, в листок. Потом до меня дошло, я подпрыгнул и во все горло заорал: «Йес!» Кажется, я стукнулся башкой о подъездный потолок. Потом исполнил что-то вроде джиги. Черт возьми! Вот оно! Вот оно! Наконец-то пришло! Пришло то, о чем я так долго, еще лет с четырнадцати, мечтал. Меня оценили! Оценили – как писателя! Йес! Йес! Йес!

Я еще раз вчитался в письмо. Все как положено: «…Ваш рассказ стал победителем… лучшее произведение детективного жанра… перспективы нашего с Вами сотрудничества…»

Это вам не газета «Южнороссийский рабочий». И даже не журнал «Бизнес-леди». Это настоящее издательство. Там печатают – книги. Понимаете, книги. И они меня – да-да, меня! – Алексея Данилова, двадцати трех лет от роду, приглашают, чтобы обсудить планы долгосрочного сотрудничества! Йес! Йес! Йес!

Воистину говорят: и большое горе, и большая радость приходят, когда ты меньше всего их ждешь. Я уже успел забыть о том, что пару месяцев назад отослал свой рассказ на конкурс в издательство.

Оставшись жить на птичьих правах в Москве, я положил себе за правило: участвовать во всех творческих соревнованиях – всюду, где только может пригодиться мое писательское или переводческое умение. Я даже писал рассказы и зарисовки (без особого, впрочем, успеха) на темы рекламных фирм, продвигающих продукцию на российский рынок. Сочинял рассказы: «За что я люблю парфюмерию «Кензо», например. Или: «Почему я хочу поехать в Египет». Не счесть денег, что я издержал на почтовые расходы. И вот оказалось – капля камень точит. Я победил! Я, черт возьми, выиграл!

Но моя перехлестывающая через край радость постепенно сменилась унынием. А что, если письмо – это чья-то шутка? Татьяны, например? Или кого-то еще из нашей фирмы? Или, допустим, Димчика? Но ведь я никому, ни единой живой душе, не рассказывал, что участвую в конкурсе!

Тем не менее я не без тревоги перечитал письмо еще раз. Все было на месте: и «уважаемый» (не знаем Вашего отчества), и «рады сообщить»… Нет, для шутки все слишком скромно. Пошутить можно было куда прикольней. Например, предложить мне контракт на книгу от издательства «Пенгуин» на десять тысяч долларов США или сообщить, что Данилову А.С. присуждается малый Букер… Нет, не похоже, что письмо – чья-то дурацкая шутка. Да и первое апреля давно миновало.

Тем не менее чем-то послание мне не нравилось. Чем именно? Я раздумывал, стоя в прохладном подъезде, и, кажется, понял. Настораживал обычный, совсем не фирменный конверт, причем с новогодней картинкой. Нет обратного адреса. Кроме того, скверная бумага и дешевый игольчатый принтер, на каком отпечатали депешу. Да и сидят издатели хоть и в центре, но, судя по всему, в единственной квартире или комнате, затерянной в глубинах Большой Дмитровки. Несолидно… Да, кстати… как издательство называется? Я еще раз заглянул в письмо. Обозначения издательства и его логотипа ни в «шапке», ни в тексте не обнаружил.

Я побежал по лестнице вверх, в свою квартиру (за стенкой, у Татьяны, уже орал в полный голос «Роксет»). Не снимая обуви, прошел в комнатку, что служила мне одновременно и гостиной, и кабинетом. Достал папку, куда обычно складываю бумаги, относящиеся к моим писательским делам, в том числе «отлупы» из редакций и приглашения ко всевозможным конкурсам. Ага, вот оно… Маленькое объявленьице в газете «Молодежные вести» от семнадцатого января: «Издательство объявляет конкурс на лучший рассказ. Номинации – детективный, любовный, мистический. Объем – не более 15 машинописных страниц. Премия победителю – 500 у. е. ».

Названия издательства и тут нет. Адрес – абонентский ящик:101000, Москва, а. я. 111. И еще – электронный адрес: firstseal@mail.ru.

Я вспомнил, как наткнулся – сидя в туалете, признаюсь – на эту объяву и подумал тогда: на ловца и зверь бежит. Потому что детективный рассказец в моем творческом портфеле уже имелся. Чумовая новеллка – помесь Кортасара, мыльных опер и «криминального чтива»: куча убийств, стр-расти р-роковые и тонкий психологизм, плюс все это сдобрено изрядной долей иронии. Мне самому он нравился чуть ли не больше всех моих творений. Но для глянцевых журналов, типа «Космополитен», «Культ личностей» и «Бизнес-леди», он не подошел, сказали: «Слишком сложно, не в нашем профиле»; толстым журналам он не приглянулся из-за р-роковых страстей (да и платят там гроши, в этих «Новых мирах»!); а для газет и еженедельников сочинение оказалось слишком длинным… И тогда я запечатал рассказец в конверт, отправил его обычной, не электронной, почтой на конкурс и благополучно о нем забыл. И вот…

Я захлопнул дверь квартиры и спустился во двор, ставший в субботу машинным двором. Армен, скучавший у своей «шестерки» с поднятым капотом, ревниво поинтересовался:

– Чего так долго? Кофе у Татьяны пил?

Я с трудом подавил искушение похвастаться своей победой и буркнул:

– Ключ искал на восемнадцать.

– Да он же у тебя здесь! – проговорил Армен и пытливо посмотрел на меня.

Наверно, решил, что у нас с Татьяной завязывается роман.

– Ладно, давай крути, – сказал я. – Лампочку подсоединил?

Мы принялись выставлять момент зажигания на Арменовой «шестерке», а мысли мои тем временем были далеко. Я думал о письме, издательстве, победе… До понедельника оставалось два дня. Мне безумно хотелось как можно быстрей прийти в издательство, получить свою премию и, как говорилось в корреспонденции,обсудить планы долгосрочного сотрудничества…

И в то же время что-то меня настораживало. Интуиция прямо-таки вопила: «Не ходи! Не ходи туда! Не надо!»

Но я знал, что, конечно, в издательство пойду.

В то же самое время.

Сергей Петренко.

Сергей Петренко, совсем недавно капитан, а ныне уже повышенный до подполковника, один из самых засекреченных людей в России, приближался к месту своего назначения. Мотор его «девятки» (с питерскими еще номерами) работал ровно. Уверенно двигаясь из центра столицы к ее окраине по крайней левой полосе В-ского проспекта, залитого солнцем и по-субботнему пустынного, тридцатичетырехлетний подполковник старался не смотреть по сторонам. Пообочь дороги тянулись пустыри, виадуки, пакгаузы, заводские цеха…

Петренко, коренной петербуржец, Москву не любил.

Большая деревня. Муравейник. Нагромождение многоэтажных коробок. В редкие свободные дни он, взяв с собой Ольгу и Юленьку, честно пытался осваивать новое для него городское пространство – заставлял себя полюбить Москву. Но столица нравилась ему лишь в центре, и то только в районе Бронных или Арбатских переулков. Там Москва хоть чем-то походила на Питер. Тихо, лениво, уютно… Дома начала века – с плавными линиями, высокими окнами, мансардами… Но все равно: вдруг р-раз – и глаз упрется в уродливую кирпичную многоэтажку с застекленными невпопад лоджиями, а у подъезда мемориальная доска: здесь жили-поживали Суслов-Черненко… Да и ехать туда, к Бронным, от Жулебина, где Петренко с семьей предоставили квартиру, не меньше часа… И весь этот час тянутся за окном новостройки, пустыри и акведуки…

То ли дело любимый Питер!.. Глаз отдыхает на его стремительных перспективах – а в конце каждого проспекта видна или сияющая игла Адмиралтейства, или зелено-грузный купол Исаакия… А каналы! А эти особняки, мосты, решетки!.. Позлащенная колокольня Никольского собора отражается в Крюковом канале… Продувает влажный ветер с Невы…

В Питере красота под боком. Она любимая, домашняя… Выйдешь на родную Лиговку, пойдешь с Юлечкой за ручку, и ребенок по пути эстетически насыщается и духовно растет. Идешь с ней, скажем, гулять в Сангальский садик (как все его называют, на самом же деле – сад при особняке владельца бывшей бумагоделательной фабрики графа Сен-Гали)… Или в противоположную сторону, в Таврический… Шагаешь, и глаз привычно радуется. Ни один дом не похож на другой. Башни, эркеры… На фасадах – атланты, кариатиды, амуры, рога изобилия, гроздья винограда… Дочка лопочет на своем детском языке, а ты думаешь о своем – и на сердце покойно и радостно…

Полтора года как Петренко перевели в столицу, а он до сих пор не приспособился душой к Москве. «Вот и Олька – при первой возможности ускакала в Питер, – подумал Петренко. – И Юлечку с собой увезла…» Предлог для путешествия жены с дочкой из Москвы в Петербург имелся. Надо, мол, помочь маме (тещеньке, значит) перебраться на дачу. На самом деле – соскучилась Олечка по любимому городу. И Петренко хорошо ее понимал. Он бы и сам поехал. Но служба, служба…

Сергей Петренко возвращался на своей «девятке» с Ленинградского вокзала. Только что он усадил Оленьку с Юлечкой на дневную «Аврору». К полуночи они уже будут дома… А ему, Петренко, в шесть вечера предстояло заступать на суточное дежурство. Ему, начальнику отдела, подполковнику, конечно, не положены субботние вахты, но Васька Буслаев, подчиненный, попросил его подменить. Тоже повез своих на дачу.

Петренко свернул с В-ского проспекта на одну из окраинных улиц – до сих пор не знал ее названия. Вокруг тополя, кусты, хрущевские пятиэтажки – убогий, словом, пейзаж. Впереди по дороге тащилась поливалка. Петренко дал газу и, невзирая на две сплошные, обошел ее по пустынной встречной полосе. Когда перестраивался назад в свой ряд, увидел у тротуара белую гаишную иномарку. Гаишник выскочил из-за своей машины, радостно преградил путь подполковнику полосатым жезлом. Петренко ругнулся про себя, тормознул. Даже гаишники в столице казались ему более вредными и циничными, чем в родном Питере.

Гаишник бодро подошел к «девятке», представился скороговоркой, в которой не различишь ни имени, ни звания. Петренко из-за руля выходить не стал, даже ремень не отстегнул. Одет он был, как всегда, в «гражданку», но отбиться от окраинного мильтона у него полномочий хватало. Через открытое окно Петренко протянул старлею права и краснокожую книжицу. Гаишник первым делом схватился за удостоверение, увидел сверкнувшие золотом буквыФедеральная Служба Безопасности, едва открыл его и тут же вернул. В лице не поменялся, но вытянулся, козырнул и членораздельно пожелал счастливого пути.

Документы ФСБ являлись одним из многих прикрытий подполковника и, признаться, самым действенным!

Петренко врубил первую передачу и с визгом, с пробуксовочкой тронулся – мальчишество, конечно. В зеркало заднего вида заметил, что дорожный страж столь же невозмутимо останавливает следующую жертву.

Через десять минут подполковник подъехал к месту службы. Неприметный особнячок за высоким зеленым забором помещался на самой окраине столицы. Никто, кроме немногих допущенных сюда, даже представить себе не мог, что на самом деле расположено за этими стенами – точнее,под ними.

Петренко подрулил к воротам. Поставил «девятку» так, чтобы луч инфракрасного сторожа попал на невидимый невооруженным глазом пропуск, нанесенный на лобовое стекло. Мигнул красный луч – мигнул и погас. Ворота стали сами собой открываться. Петренко заехал во двор.

Во дворике стояла только дежурная разъездная «Волга». Въезд на территорию объекта на личном автотранспорте являлся привилегией начальников отделов и высшего руководства. Судя по пустоте на парковке, высшее руководство, равно как руководители прочих отделов, на службе отсутствовали. Все понятно: суббота, вечер, и солнце жарит по-летнему…

Петренко закрыл машину и через асфальтированный дворик подошел к одноэтажному особняку сталинской постройки. Здесь на дверях имелся кодовый замок. Петренко набрал свой личный код. На него уставился «глазок» телекамеры. Дверь щелкнула и пропустила подполковника. За дверью стоял часовой в форме лейтенанта госбезопасности. «Здравия желаю!» – проговорил тот. «Привет, Витек», – отозвался Петренко. Несмотря на то, что охранник прекрасно знал Петренко в лицо, он тщательно осмотрел его пропуск. Вгляделся в три ежемесячно меняющихся чернильных штампа во вкладыше: на этот раз символами-паролями являлись голубь, керосиновая лампа и кленовый лист. Витек вернул пропуск, козырнул и пожелал счастливой работы.

Ни охранники, ни кто бы то ни было еще – за исключением нескольких человек в самом высшем руководстве страны – знать не знали, чем в действительности занимаются здесь подполковник Петренко и его коллеги. Объект за зеленым забором являлся не просто секретным, нолегендированным. Охране, шоферам, а также членам семей сотрудники время от времени, под большим секретом (обычно для правдоподобия подвыпив) подбрасывали дезинформацию. Рассказывали («Только ты – никому ни слова!»), что, дескать, здесь, на объекте, ведутся работы по созданию и совершенствованию отечественного психотронного оружия.

Такая легенда являлась полезной потому, что убивала двух зайцев: она, во-первых, отводила внимание спецслужб вероятного противника от истинного предназначенияобъекта; а во-вторых, внушала обывателям весьма полезный миф о том, что психотронное оружие в России имеется, работы в этом направлении ведутся… Однако Петренко в силу своей должности знал, что эти исследования никогда особо успешными не являлись и были законсервированы в СССР еще в 1990 году.

Да и кому, скажите на милость, нужны психотронные бомбы, когда существует телевидение?

Подполковник пересек пустынный холл учреждения и подошел к лифту. Положил ладонь на считывающее устройство. Автомат сличил дактилоскопический узор с имеющимся в базе данных. Все сошлось – дверцы лифта разъехались. Петренко вошел, нажал одну-единственную кнопку. Лифт ухнул вниз. Когда-то, в тысяча девятьсот шестьдесят третьем году, когдаобъект проектировался и создавался, он мог выдерживать прямое попадание ядерной бомбы. Тогдашней бомбы. От сегодняшнего оружия глубина не спасала, но Петренко, равно как его коллеги, не очень-то верил, что американцы примутся бомбить именно его рабочее место. В случае чего найдут более привлекательные цели.

На глубине примерно двадцать пятого этажа под землей подполковник вышел из лифта, пересек унылый бетонный холл с аварийными шахтерскими лампочками. Набрал цифры личного кода еще на одной двери. Стальная дверь с натугой разъехалась. Наконец-то с глубоко эшелонированной (кому она нужна-то?) секретностью было покончено, и Петренко оказался в помещениикомиссии.

Коридоры здесь выдержаны в стиле державного уюта – как это понималось в начале шестидесятых. Красноковровые дорожки, деревянные панели на стенах, матовые светильники на потолке. По обе стороны – двери, двери. На них – ни номеров, ни названий, ни фамилий. Подполковник дошел до кабинета, в котором помещался оперативный дежурный. Открыл без стука.

Кабинет оперативного дежурного был раза в три попросторней, чем собственный петренковский, – метров, наверное, сорок. Обставлен в стиле а-ля Комиссариат внутренних дел. Кожаные кресла. Диван. Два стола-монстра, покрытые зеленым сукном. На каждом – по зеленой лампе, сработанной по дизайну полувековой давности.

На одном столе – нагромождение телефонов. Пять – прямой связи: с директором ФСБ, начальником Службы внешней разведки, министром обороны, начальником Генерального штаба и лично президентом – теми пятью людьми, кто знал о существовании и предназначениикомиссии. Кроме того, на столике находились телефоны двух «кремлевок»: ВЧ-1 и ВЧ-2. И наконец, два обычных: городской и местный.

На другом столе размещался компьютер, выглядевший здесь, среди утюгообразной мебели, пришельцем из будущего.

За компьютером сидел оперативный дежурный. Это капитан-эксперт из отдела «И» – исследовательского. Петренко едва знал его. Тот, казалось, даже не заметил появления подполковника. На мониторе у капитана раскладывалась очередная сдача преферансной пульки. «Сейчас доиграю», – буркнул капитан, мельком глянув затуманенным взором на Петренко. И это вместо того, чтобы поприветствовать, как положено, старшего по званию!

Ребята из исследовательского отдела, недавние выпускники физтеха, МИФИ или биофака с психфаком МГУ, в массе своей отличались пренебрежением к воинской субординации.

– Здравия желаю, капитан, – иронически проговорил Петренко.

– Здравствуйте, здравствуйте, товарищ подполковник, – нетерпеливо пробормотал капитан, не отрываясь от монитора.

Воспитывать разгильдяя не хотелось – да и, пожалуй, бесполезно. Подполковнику нравилось высказывание Ленина: если вы не можете добиться выполнения лозунга – снимите его.

Когда бы все по тому ленинскому принципу поступали – глядишь, нервы свои сохранили бы в порядке. И Советский Союз – тоже.

А может быть, как раз наоборот, вдруг подумалось Петренко. Дисциплинку у нас расшатали изрядно. И глупо думать, что бардак, который творится за этими стенами (точнее,над этими стенами), не влияет на положение дел даже в самой суперзасекреченной комиссии.

Петренко со вздохом опустился в кресло за телефонным столиком. До начала его дежурства оставалось пять минут.

Наконец капитан оторвался от экрана, удовлетворенно проговорил:

– Личный рекорд! Девятьсот сорок вистов! – А затем без перехода отрапортовал, даже не привстав: – Товарищ подполковник, за время моего дежурства никаких происшествий не случилось, оперативный дежурный капитан Чартков! – И снова без перехода: – Как там, на воле, погодка?

– Жарко, – односложно проговорил Петренко.

– Эх, весна пришла! – потянулся в кресле капитан. – Ладно, в ЖБД[1] я уже все записал. И я поскакал, ладно?

Подполковник встал. Внезапная злость вдруг охватила его. «Вот из-за таких раздолбаев, – подумалось ему, – мы все в стране и прос…аем! «Поскакал» он, видите ли! Тоже мне – зайчик! Ишь, развели демократию!»

– Товарищ капитан, – тихим ледяным голосом проговорил Петренко. – Потрудитесь встать и передать дежурство по уставу.

Капитан вздохнул, но, взглянув на сдерживающего гнев Петренко, понял: шутки кончились. Встал и отрапортовал как положено.

– Распишитесь в журнале, – сухо сказал подполковник, – передайте ключи и можете быть свободным.

– Есть! – молодцевато проговорил капитан. Он стоял навытяжку, даже чересчур навытяжку: видать, понял, что хватил через край со своим панибратством по отношению к старшему по званию. – Вот ключи от всех помещений и компьютеров. – Он достал две связки из верхнего ящика стола. – Капитан Чартков дежурство сдал! Разрешите убыть?

– Подполковник Петренко дежурство принял, – сухо сказал подполковник. – Убывайте.

Капитан покинул помещение ОШ[2] чуть ли не строевым шагом. Петренко остался в подземном кабинете один.

Прошелся туда-сюда по ковровой дорожке, затем со вздохом опустился в кресло у компьютерного стола.

Отличительной чертой всех прежних петренковских дежурств покомиссии являлось то, что во время них никогда ничего не случалось. Впрочем, уже давно ничего не случалось и во время дежурств других офицеров. В стране и в мире происходили серийные убийства и террористические акты, восстания, дерзкие кражи, вероломные нападения… Но в компетенцию КОМКОНа расследование этих «человеческих» ужасов не входило. Комиссия была создана для совсем другой работы. Но этой работы не было.

Подполковник приготовился к суточному ничегонеделанию.

Наталья Нарышкина.

То же самое время.

Москва.

Наташа осторожно распечатала пакетик с кунжутом и высыпала семена в пиалу. Прикинула на глаз: маловато. Надо было на вес покупать, а то не напасешься этих пакетиков. Ну ничего, добавим побольше сухарей…

На сегодня она запланировала жареную рыбу с кунжутом. Ничего особенного, обычное филе окуня с оптового рынка. Если просто швырнуть его на сковородку – выйдет грустный столовский ужин. Но если над перемороженной рыбой слегка поколдовать… Сначала обвалять рыбные пластины в муке с перцем, потом – в яйце с молоком, а напоследок – в кунжутном семени с сухариками… Возни не слишком надолго, зато получится почти ресторанное блюдо.

Наташа мимоходом взглянула в зеркало. Зеркало висело над разделочным столом. Наталья любила крошить-резать и между делом поглядывать на себя. Глубокие зеленые глаза, жаркий румянец и светлые пряди, выбившиеся из-под черной банданки. Рядом с зеркалом стояла коробка из-под бельгийского печенья. Девушка, нарисованная на крышке, – точь-в-точь она, Наташа. Только у той волосы длиннее и миниатюрный зонтик над головой.

Наталья в очередной раз сравнивала себя с бельгийской моделью, когда в кухню вихрем заскочила мама. Халат развевается на весеннем сквозняке, лицо скрыто под косметической маской. «Секрет Клеопатры, – мгновенно определила Наталья. – Молотый горох вперемешку с теплым молоком».

Мамино лицо цвета хаки выглядело грозно. Зато – Наташа знала – кожа молодеет сразу лет на десять. Она себе тоже иногда такую маску делала. Ну а уж маме – сам бог велел, в ее-то годы. Сорок лет, ужас!..

Наталья лично намолола для мамули целую банку гороха. И всегда следила, чтобы молоко было в доме. Пусть украшается.

Елена Витальевна заглянула в пиалушку с кунжутом, хмыкнула:

– Биг-маки готовишь?

– До бутербродов не унижаемся, – с достоинством ответила Наталья. – Рыба будет. Очень вкусная.

Мама повела носом:

– Запахов не чую… давай быстрей, а то я опоздаю…

Елена Витальевна вкусно поесть любила. «Особенно после этой собачьей работы». Но кулинарию не жаловала, готовкой занималась мало и только по крайней необходимости. Любила повторять, что каждый должен тратить драгоценное время насвое дело. Дело и участь домохозяйки – хоронить себя на кухне. А она, Елена Витальевна, будучи доктором наук, врачом-гинекологом, лучше примет еще парочку платных больных, чем станет тратить часы на всяческое «отварить – обжарить – припустить». Ну а Наташе (мама обычно с трудом удерживалась от снисходительных ноток в голосе) сам бог велел жарить биг-маки. Или что там она готовит…

Прошлым летом Наталья Нарышкина закончила школу и провалилась при поступлении на журфак в МГУ. Провалилась без особого треска – недобрала один балл. Со страху, дрожа над сочинением в гулкой и нервной аудитории, написалариализм. И получила четверку за грамотность. И «четыре» – за содержание. Она до последнего надеялась, что ей хватит полупроходного балла, ждала, что таки зачислят – хотя бы на известную фамилию (кто не знает ее папу, журналиста Нарышкина!) внимание обратят… Но чуда не случилось. В списке поступивших ее не оказалось. Наташа долго ревела в кабинке туалета, тупо уставившись в игривую надпись на двери: «Крошки, я вас хочу!»

Ее, Наташу, журфак не захотел.

Она вытащила ручку, приписала наискось двери: «Я никогда не буду здесь учиться! »

Забрала документы и, ссутулившись, прошла сквозь строй сияющих поступивших. Новоиспеченные студенты сбивались в группки и отправлялись за праздничным пивом.

Наташа поехала домой.

– Я не прошла, – скупо доложила она маме.

Елена Витальевна отчего-то смутилась. Молча прошла в кабинет, принялась накручивать телефон. «Макс, что за дела!» – удалось расслышать Наташе.

«Папе звонит, в Америку».

Мама сделала еще несколько звонков. Решительно вышла из кабинета:

– Значит, слушай. Есть два варианта. Вечерка. Или платное отделение… В смысле денег они хорошо загнули, почти как в Гарварде… Что выбираешь?

– Ничего, – пожала плечами Наталья.

– Это как понимать? – удивилась мама. От неожиданности даже брови приподняла, хотя обычно не хмурилась – боролась с морщинами.

Наташа молча вошла в ее кабинет. Привычно оглядела книжные полки, уставленные медицинскими томами. Вздохнула. Сегодня в переполненном поезде метро по пути с факультета она приняла решение. И сказала маме. С неожиданной решимостью в голосе:

– Да так и понимай. На следующий год поступлю. Если не передумаю. А пока на работу устроюсь.

– Ты… это, случайно, не?..

Мама, работавшая в гинекологии, класса с седьмого волновалась, не попадет ли Наталья в число ее пациенток. Сначала дочь смущалась, потом обижалась, а сейчас просто перестала обращать внимание на мамины расспросы.

– Да не «это», успокойся. Просто… просто я правда еще не уверена… хочу ли я там учиться.

– Так на курсы же ходила! Статейки пишешь!

– Ну, статейки мои папа все переписывал. А на курсах… Понимаешь, там все учатся или по инерции, или по призванию. Я по инерции, чтобы просто династию продолжить, не хочу. Сомневаюсь до сих пор – мое ли это? Может, мне лучше твою, медицинскую линию продолжить?

Мама не растерялась:

– Нет проблем. Могу санитаркой к нам устроить.

– Ой, нет. Только не в гинекологию.

Наталья не боялась ни ран, ни крови. И в морг маму упросила сводить – ничего особенного. А вот животастые женщины ее пугали. Страх с детства еще остался, когда мама принимала на дому. «Натусик, отопри!» – кричала Елена Витальевна из комнаты-кабинета. Наташа, метр без кепки, открывала входную дверь и утыкалась лицом в огромные животы пациенток. Казалось, что ее сейчас сметут, размажут по крошечному темному коридору. Беременные улыбались девчушке с косичками, называли ее ласточкой и деточкой, но она все равно боялась. И остатки детских страхов до сих пор прятались где-то в глубине подсознания…

– Мам, можно я годик подумаю, а? Папа ведь тоже не сразу журналистом стал… Искал себя… Понимаешь, я до сих пор не уверена, куда мне поступать…

– Может, в кулинарный техникум? – улыбнулась мама.

– Может, и в кулинарный…

Мама продолжала улыбаться. Наташа чмокнула ее в щеку:

– Вижу-вижу, к чему ты. Мол, повар из меня никакой. Согласна. Пока дома буду практиковаться. Ужины вам с папой готовить.

На том и порешили.

Наташу отец пристроил секретаршей к своему приятелю в мебельную фирмочку. График был удобный – с девяти утра до девяти вечера, но всего два раза в неделю. Платили мало – зато и обязанностей негусто. Только-то делов: радостно голосить в телефон: «Гарнитур-люкс, добрый день!» – да печатать разные платежки-гарантийки.

Наташа искренне наслаждалась взрослой жизнью и свободой. Свободой от школьного занудства и жесткого графика. У нее впервые появилось личное время. Никаких факультативов, репетиторов и подготовительных курсов. Хочешь – зубри, как пишетсяреализм и почему Базаров считается «типичным представителем». А хочешь – пиши статьи и заметки. Или кулинарничай. Или встречайся с поклонниками без оглядки на то, что ночью потом придется заниматься, наверстывать…

Наташа принялась баловать родителей кулинарными шедеврами. Не каждый день, конечно, а под настроение. Она скупала у кавказцев на рынке всевозможные приправы. Тратилась на авокадо и лаймы. Изучила больше тридцати сортов сыра.

Родители не возражали. Подсмеивались, конечно, требовали на ужинобычных сосисок, приставали с вопросами, успеет ли она до лета еще раз прошерстить всю вступительную программу? Но, не скрывая, радовались, когда вечером их поджидал настоящий ужин, с крахмальной скатертью и салфетками к скатерти в тон.

– Мне с тобой деньгами делиться надо, – хохотала мама, – я еще полставки взяла с тех пор, как ты меня от готовки освободила!

– Эх, повезет кому-то с женой! – вздыхал папа. И добавлял вполголоса, влюбленно щурясь на супругу Елену Витальевну: – Не то, что мне, всю жизнь мучаюсь.

За что и получал от мамы. Она любила говорить, что лучшее оружие против мужа, как и против мух, – свернутая в трубочку газета.

Максим Петрович потирал ушибленное газетой ухо:

– Вот так всю жизнь! – И грохотал командирски: – Давай, Наталья, добавки подкладывай.

…Сегодня папа, слегка подшофе, пришел, когда рыба уже давно томилась в миске под грудой полотенец, а мама при полном параде вконец извелась, что они опоздают. Но с мужем она поздоровалась спокойно, ласково. Будто и не жаловалась только что дочери: «Папка твой совсем совесть потерял».

Наташа в который уж раз порадовалась за родителей. И, честно сказать, немного им позавидовала. Как у мамы только получается!.. Она, Наташа, когда ее поклонник Костик опаздывает хоть на минуту, всегда не выдерживает и принимается нудно ворчать.

– Извини, Еленочка, – сказал папа извиняющимся голосом, – я сам им позвоню, скажу, что мы задержимся… Наташенька, слышу, рыбкой пахнет? Ну-ка, положи мне! На приемы нужно приходить сытым, а то захмелеешь сразу…

Папа накинулся на рыбу с кунжутом, аппетитно захрустел салатным огурчиком. Наташа бдительно следила, чтобы хватило и хлеба и сока и чтобы добавки вовремя подложить.

– Умница, вкуснота необыкновенная, – похвалил отец. – Свежую рыбу, что ли, купила?

– Не, обычная, мороженая. С рынка, дешевая…

– Да, ты у нас специалист!.. Насчет всякой дешевки…

– Что ты хочешь сказать? – подозрительно поинтересовалась мама.

Папа лукаво прищурился. Заговорил нараспев, будто бы читал по написанному:

– «Весной всем нам хочется выглядеть по-весеннему. Чтобы глаза сияли и волосы блестели. Но красота нынче дорого стоит. Стрижка в дорогом салоне может обойтись в сто долларов, а визит к косметологу уничтожит месячную зарплату. Наш корреспондент Наталья Нарышкина рассказывает, как привести себя в порядок, если в кошельке у вас негусто…»

– Да ты что, пап! Вышла, да? – просияла Наташа.

– В коридоре газета. На полполосы тебя разверстали.

Наталья ринулась в коридор. Вот они, «Молодежные вести». На восьмой полосе рубрика «Женский клуб». Репортаж с Недели высокой моды, тест «Умеешь ли ты удержать мужчину?» и ее, Наташина, «Красота по дешевке». Как солидно смотрится! И не сократили почти!

Пока Наташа упивалась, перечитывая первую свою статью, опубликованную не в многотиражке, а в центральной – подумать только, в центральной! – газете, Елена Витальевна вполголоса спросила мужа:

– Это ты ей устроил?

Максим Петрович энергично помотал головой:

– Нет, не читал даже. Мне ли в красоте разбираться? Тем более по дешевке!..

Он не стал рассказывать жене, что с месяц назад позвонил сотруднику «Вестей» Диме Полуянову. Когда-то Дима начинал стажером, мальчиком на побегушках, у журналиста-международника Нарышкина. Нынче Полуянов повзрослел, расписался, дорос до завотделом и замахивался на стремительную карьеру. Но своего учителя, Максима Петровича Нарышкина, новоиспеченный завотделом не забыл. Обещал присмотреть за молодым поколением – чтобы и помогли, и подредактировали, и напечатали.

– И еще. Смотри мне, без этих штук, – предостерег Полуянова Максим Петрович. Он прекрасно помнил, как глупо хихикали молодайки из отдела писем, когда к ним заглядывал его юный помощник Димочка.

– Что вы, ваша дочь для меня – все равно что святая. – Полуянов мучительно пытался вспомнить, кто из многочисленных газетных практиканток носит гордую фамилию Нарышкина.

…Родители давно ушли на свой прием. Наташа перемыла посуду и тоже походила полчаса с маской Клеопатры. Потом накрасила глаза и сделала себе новую прическу – собрала волосы в хвостик, но не как обычно, а на боку. Получилось задорно и стильно.

Позвонил Костик:

– Ну че, кино – кабак – казино?

Этот вопрос он задавал ей каждый вечер. Однако в кабаки и тем более в казино они не ходили. Денег у Кости не водилось, а когда вдруг заводились, он тратил их не на Наташу, а на предмет своей подлинной любви – мотоцикл «Ямаха». О его лошадиных силах, скорости и какой-то там приемистости он мог говорить часами, до полного Наташиного изнеможения. Денежных костиковских крох, что не сжирало железное чудище, никак не могло хватить даже на самое скромное кафе. Разве что на кино – ну а фильмов интересных на этой неделе не показывают. Стало быть, единственное доступное ей сегодня с Костей развлечение – пролететь на скорости двести пятьдесят километров в час по Кольцевой дороге. Благодарю покорно. Наташе не нравились полеты за спиной у Костика. Кружилась голова, тряслись поджилки… А недавно она услышала по телевизору, что девушку, сидевшую за спиной эдакого дикого ездюка, сдуло бешеным скоростным ветром и шмякнуло об асфальт. Милое развлеченьице.

Поэтому Наташа ответила Косте неожиданно грубо:

– Знаешь что, Костик! Ты бы придумал что-нибудь новенькое!

– Да я ж шучу!

– Вот-вот, и шутки свои обнови!

Она положила трубку. Пожала плечами. Что это с ней сегодня? Не поленилась заглянуть в свой медицинский календарик. Мама научила ее связывать плохое настроение с критическими днями. Но до критических дней еще далеко.

«Просто Костик этот – дебил стоеросовый! Дебил на сто лошадиных сил!.. И мое настроение тут ни при чем».

Наталья прилегла на диван и еще раз перечитала свою статью в «Молвестях». Хорошо получилось! Надо позвонить Дмитрию Полуянову. Сказать «спасибо». И, может быть, намекнуть, что у нее сегодня – свободный вечер.

Но Диму ее свободный вечер не интересовал. В его квартире угадывалось веселье. Он вежливо выслушал ее благодарности и поспешил положить трубку. «Конечно, всех хороших мужиков уже разобрали…» – грустно подумала Наташа.

Она вздохнула. Распустила свой экспериментальный боковой хвостик и тщательно стерла макияж. Оставалось коротать вечер в обнимку с «Лекциями по русской литературе» Набокова. Наташа прошла в мамин кабинет, зажгла лампу с зеленым абажуром – под ней особенно хорошо читать – и открыла главу о Гоголе.

Наташа Нарышкина. Спустя два дня —

17 апреля, понедельник.

13.00.

Бирюзовые джинсы в обтяжку – стройные ноги позволяют. На левой коленке – вышивка, ромашка на толстом стебле. В лепестках цветка проглядывает голое тело. Ярко-зеленая футболка. Волосы треплются во все стороны – правильно, сейчас мода такая.

«Они просто обязаны заказать такой девушке пропуск», – убеждала себя Наталья. Почему-то она всегда боялась, что не закажут… Но сегодня, уверена, все будет хорошо.

Наташа бодро подошла к бюро пропусков, снисходительно взглянула на очереденку у местного телефона. Протянула паспорт неулыбчивой девушке: «Мне – в «Молодежные вести».

Хорошо, черт возьми, звучит! Гордо! Не «Пульс Тушина» – а «Молодежные вести»!

Заокошечная девица поводила пальцем по списку:

– Нарышкина? Нет такой.

– Быть не может, посмотрите еще раз!

Пропускная мамзель окрысилась:

– Я читать умею! – Ей явно не понравилась Наташа, сияющая весной и глазами. – Нет пропуска, говорю!

Ну вот, все насмарку. А она ведь с утра уверенную походку тренировала. Прижималась спиной к стенке, клала на голову том «Акушерства и гинекологии», а затем этакой шпалой дефилировала по квартире, чтобы выпрямить спину и расправить плечи. Но какая уж тут королевская походка, если тебе даже пропуск заказать забывают. А обещали ведь, что закажут. Еще в четверг обещали.

Наташа пристроилась в хвост очереди к местному телефону. Набрала номер шефини, Марины Евгеньевны Кленовой – не отвечает. А говорила, что будет весь день. Позвонила в приемную. Ей оптимистично сообщили, что «Кленова где-то внутри…».

– Где именно?

– Ну, вы спросили!..

– А вы пропуск мне не закажете? – Голос предательски дрогнул.

– Как фамилия? Нарышкина? Ждите, поднесут.

Наташа принялась добросовестно ждать. Милиционер на посту одобрительно ощупывал взглядом ее узкие джинсы, но пройти не предлагал. А мимо шустро пробегалипричастные – совсем молодые парни и девчонки. Они демонстрировали постовому темно-бордовые книжицы с магическим ПРЕССА. «Сколько народу может втиснуться в лифт?» – Наташа поедала их завистливым взглядом.

Прождав минут двадцать, Наталья снова позвонила Марине Евгеньевне. Слава богу, занято. Значит, подошла. Игнорируя бурчание очереди, она накручивала и накручивала диск. Ура, длинные гудки!.. И опять трубку никто не взял. Да что же это такое!

И тут Наташа увидела Полуянова. Дмитрий на ходу пытался соорудить нечто вроде прически, старательно приглаживал пальцами разлохматившуюся шевелюру. Она бросилась навстречу:

– Дима, здравствуйте!

Он отчего-то вздрогнул. Уставился непонимающе:

– Вы это мне?

Очередь у телефона смаковала бесплатное шоу.

Наташа покраснела. Пролепетала:

– Я – Нарышкина…

Он еще секунду соображал. Наконец вспомнил:

– А, Максима Петровича дочка!

Вот так вот. Дочка Нарышкина. Что ж она, ей-богу, до пенсии будет ходить с этим клеймом?! Папка ведь обещал, что не станет соваться в ее дела! Что она будет делать свою жизнь сама!

Полуянова зрители у бюро пропусков не смущали. Он подхватил Наташу под руку:

– Пропуска ждешь? Ну, это ты зря.

Он кивнул милиционеру:

– Пропустим крошку? Она ко мне. Молодая, но уже много всем наобещавшая журналистка.

Наташа бордово покраснела. Постовой ревниво взглянул на Полуянова и неохотно кивнул.

Они поднялись на шестой этаж. В лифте Дмитрий сказал:

– Это ты ничего написала… Про Неделю высокой моды. Хит сезона – голое пузо, да?

– Это не я… Я про дешевые парикмахерские писала, – пробормотала Наташа.

– Ну, тоже ничего получилось, – не смутился Дима. – Зайдешь ко мне? Кофейку дернем?

В Наташиной сумке лежала коробка конфет. Она приготовила ее для Марины Кленовой, завотделом женских проблем. Но раз та где-то бегает… И даже пропуск ей не заказала…

Дима отпер свой кабинет. Наташа чуть не задохнулась – в нос бросился запах пыли и застарелых окурков. Стаканы оказались грязными. Единственный гостевой стул завален газетами.

Газеты Полуянов сбросил на пол, на стаканы подул, а один из них, Наташин, даже протер носовым платком. Вода грелась в старинном железном чайнике, банку с кофе Дмитрий выудил из-под стола.

– Ну, рассказывай, – деловито-рассеянно обратился к ней Дима, когда кофе был налит, а конфеты распечатаны. – Мысли, идеи, творческие планы? Как будем жить дальше?

Жить дальше?

– Ну, я хотела бы… – Наташа замялась, – …хотела бы… – и выпалила, как с мостика в холодную воду, совсем даже и не то, что собиралась сказать, – хотела бы стать, как вы!

Дима хмыкнул. Непонятно, смешно ему или приятно.

– Ты столько, сколько я, сроду не выпьешь, – подмигнул он. – Но я не о том спрашиваю. – Полуянов обволок ее томным взглядом: – Откуда ты такая красивая?

О чем он говорит, ей-богу!

Наталья начала злиться. И выпалила:

– Мама с папой хорошо постарались. Вот так и получилась!

Он засмеялся. Похвалил:

– Молодец, языкастая.

Ловко выискал в коробке конфету с ликерной начинкой, кинул в рот, отсалютовал ей кофейной чашкой. Наташа краснела под его взглядом.

В кабинет заглянула Марина Евгеньевна Кленова, руководитель женского отдела. Замерла на пороге:

– Ба! Да у вас тут интим! – Она въедливо уставилась на Наталью: – Я вас, девушка, кстати, с утра жду!

Ага, ждет: ни пропуска нет на вахте, ни телефон у нее не отвечает.

– Дима меня провел. Пропуска ведь не было, – вежливо ответила Наташа, покраснев.

– Звонить надо насчет пропуска!

– Вы же в четверг обещали…

Полуянов и Кленова обменялись непонимающими взглядами.

– Четверг-то когда был! – объяснил ей Дмитрий.

Нет, никак она не поймет этот мир журналистов. Не врубится в него. Кленова же сама обещала, что в понедельник, то есть сегодня, закажет пропуск без всяких дополнительных звонков. Никто ее за язык не тянул. Зачем было зря трепаться?

– Подсказывает мне моя женская интуиция, – Кленова ехидно посмотрела на Наталью, – что ты, Полуянов, лопаешь конфеты, предназначенные совсем не тебе.

– Угощайся, – Дима не смутился и сделал широкий жест. Та пожала плечами:

– Угоститься-то я угощусь…

Наташе показалось, что Марина Евгеньевна оскорблена. Кленова выцепила из коробки конфету и вышла, даже не взглянув на Нарышкину.

– М-да, я тебе не завидую, – прокомментировал Дима.

– В чем дело-то? – не поняла Наташа.

– Да похоже, что теперь ты ко мне переходишь. В отдел расследований. Это посложней, чем про парикмахерские писать…

– Почему?

– Да потому, что женский отдел тебя больше печатать не будет. Кажется, приревновала тебя ко мне Кленова, – объяснил Дима. – И больше возиться с тобой, юным дарованием, не станет.

Вот так! Из-за какой-то коробки конфет! Неужели это для нее важно?! Конфеты – а не то, как я работаю?! А ведь я придумала – сама! – столько тем! И писать у меня получалось!.. Я же хотела предложить Марине Евгеньевне тему про занятия шейпингом! И про то, как выгодно можно прибарахлиться в магазинах секонд-хенд!

Полуянов задумался:

– Что мне теперь с тобой делать-то, Нарышкина?

Он залпом допил кофе, закусил очередной конфетой. Задумался вслух:

– В СИЗО тебя не пошлешь… В мэрию – тоже, чиновники замордуют… Ага, вот что. Записывай адрес… Это бесплатная столовка для бомжей. Съездишь, поговоришь с людьми. Завсегдатаи – кто они, откуда? Поваров расспроси, директора. Инциденты, смешные истории. Двести строк. Поняла?

Она торопливо записывала:повара, инциденты, смешные истории…

Полуянов хмыкнул:

– Да не пиши ты это, на месте сама разберешься. И вот еще что. За руку с ними не здоровайся. Вернешься домой – душ сразу прими. А то вшей, не дай бог, подцепишь. Или туберкулез… Давай действуй. И папе привет.

…Наташа не спеша шла к метро. Она отчетливо понимала, что ей совсем не хочется писать про бомжей…

Многие мужчины оборачивались ей вслед. Особо активные приставали с разговорами. Какой-то кавказец попросил «падарыть рамашку со штанов». Притормозил глыбоподобный джип. Оттуда крикнули: «Лапуля, поехали с нами!» Она отвернулась.

Бомжи, наверно, тоже клеиться к ней будут… Вот спасибо этому Полуянову! Задание так задание! Он, наверно, специально над ней издевается!

«Не везет мне с мужиками», – переживала Наталья.

Навстречу ей попался молодой загорелый парень. Высокий, глаза сияют, думает о чем-то приятном. И без обручального кольца.

«А вот такие со мной не знакомятся. Мне одни бомжи достаются», – грустно подумала Наталья.

Молодой человек действительно не стал с ней знакомиться. Только перехватил ее взгляд и широко улыбнулся.

Это был Алексей Данилов.

Алексей Данилов.

То же самое время.

В этой части Москвы легче найти костюм от «Хьюго Босса» за три штуки баксов, чем бесплатную парковку.

Я тормознул свой рыдван прямо на Тверской и опрометью, пока не подошел парковщик, выскочил из кабины. Не так жалко червонца за стоянку, как неохота подкармливать лбов-бездельников.

Спустя минуту, проходя Камергерским переулком, вспомнил, что забыл забрать из салона магнитолу. Ну, ничего, авось в ста метрах от Кремля никто на мой «Феррари» не покусится.

Сказать, что я не волновался перед визитом в издательство, было бы чистой воды враньем. Конечно же, волновался. Но в то же время я шел туда не просителем, а победителем. И от этого победительно, гоголем, поглядывал на прохожих. В основном на девушек, конечно.

Весна в этом году пришла стремительно. Уставшие от долгой зимы женщины посбрасывали свои меховые шкуры и на радостях открыли нескромным взорам даже больше, чем могли рассчитывать мужчины. Вдруг откуда-то явились коротюсенькие юбки, длиннющие ножки, обнаженные ручки и шейки, облегающие бюсты майки… Было на что поглядывать гоголем – Гоголем, только что опубликовавшим свои «Вечера на хуторе близ Диканьки».

Я миновал «Книжную лавку писателей», бесчисленные книжные развалы и магазин «Педкнига». Свернул на Дмитровку. Дом номер восемь был вторым от угла. Подъезды, похоже, таились во дворе. Я завернул туда.

Миновав могильно холодную подворотню, очутился во дворе. Он оказался неожиданно большим, типично старомосковским. Асфальтовый колодец, высокие окна, облупленные стены, шесть или семь этажей. Ни единого человека во дворе. Две брошенные машины: одна, «жигуленок» с разбитыми стеклами, вся раскурочена; другая, старая «Волга», вросла спущенными шинами в землю. В двух ржавых мусорных контейнерах громоздились горы строительного мусора. Было так тихо, что хотелось зажмуриться. Толстые стены дома поглощали все звуки улицы. Возле одного из подъездов с настежь распахнутыми дверями высилась груда битого камня, а поверх нее – выломанные оконные рамы.

Болталась под ветром занавеска открытого окна на третьем этаже. Солнце равнодушно жарило сверху, солнечный зайчик от немытого стекла скакал по стенам. Из-за этого двор выглядел еще бесприютней. Ни единого человека, ни одного звука.

Я достал из кармана письмо и сверился с адресом. Нет, никакой ошибки. Большая Дмитровка, восемь, пятый подъезд… Спросить, где это, решительно не у кого. Ближе всего к подворотне оказался подъезд номер три… Я прошел дальше. Рядом почему-то подъезд, помеченный цифрой «шесть»… Из парадного вышмыгнула кошка и ракетой унеслась вдоль стены… Я подошел к следующему подъезду. Номер два… Где же, черт возьми, мой – пятый? Я остановился, огляделся. По-прежнему во дворе было так тихо, как никогда, даже зимой, не бывает ни на природе, ни в городе – только в брошенном доме, оставленном жителями перед приходом неприятельского войска… Странный холодок пробежал по моей спине, пошевелил волосы на затылке. Я не выдержал напряжения, быстрыми шагами вышел к центру двора и посмотрел сквозь подворотню назад, на улицу. Там как ни в чем не бывало проезжали сверкающие лимузины, проходили мимо амбразуры подворотни беззаботные люди.

Я огляделся по сторонам. Безлюдье двора все еще выглядело пугающим. Где-то в доме с лесопильным звуком вдруг заработала циклевочная машина. Я дернулся и обернулся на звук. И тут на стене заметил большую надпись (странно, как я не увидел ее раньше?) белой краской или мелом: ПОДЪ. 5. Написано неровными, корявыми буквами. Я подивился способу сокращения: точка стояла не после буквы Д, а после твердого знака – будто бы кто-то захотел написать слово целиком, да бросил, или у него не выдержали нервы. Подъезд, подле которого располагалась надпись, выглядел таким же заброшенным, что и остальные. Одна створка двери отсутствовала, другая висела на единственной петле. На щербатых ступеньках валялось штукатурное крошево. Темнота и тишина подъезда словно притягивали меня. «Ах, вот вы где прячетесь», – сказал я вслух, подбадривая сам себя. Звук собственного голоса показался мне фальшивым. Я бодро направился к входу.

Странно, но даже тени мысли о том, что я стал жертвой чьего-то розыгрыша, у меня не возникло. Перед тем как войти, я на прощание оглянулся. Светило солнце, было тихо-тихо, и брошенный дом, казалось, усмехался всеми своими окнами. Я и представить себе не мог, что в самом центре Москвы увижу этакую разруху.

Я вошел в прохладный темный подъезд. Под ногами заскрипело: крошки кирпича, куски штукатурки… Сквозь не мытые вечность стекла парадного просачивался тусклый свет. Я сторожко прошел первый пролет. Перила висели, скособочась. На площадке первого этажа стояла стремянка. Она была вся заляпана молодой известкой. А единственная дверь, имевшаяся на лестничной клетке, выглядела неожиданно щегольски: железная, обитая дерматином, с «глазком». Рядом на стене помещалась кнопка звонка-домофона. Ни номера, ни названия учреждения я ни на двери, ни около не заметил, но само явление современной двери среди разрухи несказанно ободрило меня. Значит, подумал я, ничего страшного. Просто старый дом сдают мелким фирмам по частям – а те сами потихоньку наводят в нем порядок.

Я взбежал по мощной парадной лестнице на второй этаж. Площадка второго этажа пребывала в запустении. Сквозь разбитые двери и справа, и слева виднелись две квартиры. Полы устелены мусором. В квартире направо валяется в неудобной позе кукла без одной ноги.

Я махнул еще на два пролета вверх. Ноги сами заставляли меня прыгать через две ступеньки. Я слегка запыхался. На лестничной клетке третьего этажа снова остановился. Здесь также помещались две квартиры, и обе они тоже оказались заброшенными. Правда, по полу, некогда устланному щегольской плиткой (теперь изрядно побитой), тянулись направо и налево электрические провода. Из левой квартиры я вдруг услышал человеческие голоса. Я замер. Говорили на каком-то гортанном наречии. Язык мне был незнаком. Что-то восточное: турки, азербайджанцы, дагестанцы? А может быть, персы, иудеи, древние ассирийцы?

Дурачок, сказал я сам себе, какие там ассирийцы, просто современные гастарбайтеры осваивают российский рынок. Я подстегнул сам себя и единым духом взмыл на следующий этаж. Остановился на площадке. Огляделся. Квартира направо распахнута и разрушена. Зато помещение слева отделялось от заброшенного подъезда мощной, особо щегольски выглядевшей на фоне разрухи дверью. «Глазка» в двери не видно, зато над нею, в углу под потолком, я заметил миниатюрную видеокамеру наружного наблюдения. Рядом с косяком размещался звонок-домофон. Никакого названия ни на двери, ни рядом с нею. Но отчего-то мне показалось, что я попал по адресу.

Я вспомнил урок, преподанный мне в числе многих других старшими товарищами по фирме: никогда не входи в официальное место, запыхавшись. Я стал отдышиваться. Поправил прическу, осмотрел туфли (они, кажется, от мусора в подъезде не пострадали). Когда дыхание выровнялось, я решительно нажал кнопку звонка.

Через секунду мягкий и глубокий мужской баритон спросил меня через интерком:

– Кто здесь?

– Данилов, – ответил я.

– Кто-кто? – удивленно переспросил интерком.

– Данилов. Вы посылали мне письмо. Это издательство?

– Да-да, конечно! – как мне показалось, с фальшиво-радостным узнаванием произнес голос. – Заходите!

Дверь щелкнула и сама собой отворилась. Я осторожно вошел. В прихожей никого, однако ее убранство разительно контрастировало с разрухой, царящей в подъезде. Стены свежевыбелены в стиле европейского офиса. С потолка лился свет точечных светильников. Стоял диванчик черной псевдокожи. В углу размещался громадный копировальный аппарат. Рядом с дверью конторка, за которой, видимо, должен сидеть охранник, – сейчас она, впрочем, пустовала.

Из прихожей в глубь квартиры вели две белые двери с золочеными ручками.

Одна из дверей распахнулась, и оттуда выглянул мужчина. Плечом он зажимал трубку радиотелефона. «Само собой разумеется…» – произнес он в аппарат бархатным голосом, а рукой сделал мне нетерпеливо-приглашающий жест. Я подошел к двери в кабинет – хозяин посторонился, пропуская меня.

Я вошел. Отчего-то казалось, что больше никого в квартире-офисе нет. Мужчина оказался за моей спиной, прикрыл за мной дверь и сказал в телефон: «Да, он у меня…» Я вздрогнул – на секунду показалось, что эти слова отчего-то имеют отношение ко мне. Я отогнал эту мысль, подумав: «Нервы, нервы…»

Человек нетерпеливо произнес: «Я мог бы заплатить ему вдвое больше…» – вышел из-за моей спины и сделал радушный жест: садитесь, мол.

Я мельком оглядел кабинет – он ничем не отличался от любого другого современного обиталища начальника средней руки. Те же больнично белые стены, навесной потолок с лампочками. В дальнем от меня углу – обширный письменный стол из черных панелей. За ним – кожаное кресло, на спинку которого накинут светлый пиджак. На столе – ноутбук, стопка бумаг, подарочный канцелярский набор. Два высоких окна тщательно завешены жалюзи. В центре комнаты – круглый стол для переговоров. Вокруг него типично черные офисные стулья и высокое щегольское кожаное кресло – вероятно, для хозяина.

Я уселся за стол на скромный гостевой стульчик.

Хозяин кабинета отошел к дальнему окну, не переставая слушать телефонную трубку. Отогнул жалюзи и украдкой поглядел во двор. «Но ведь я же вас предупреждал, что он явится…» – произнес хозяин кабинета в телефон, продолжая высматривать что-то во дворе. Я опять вздрогнул – снова пришло в голову, что разговор идет обо мне. Пытаясь избавиться от этого дикого ощущения, я стал рассматривать кабинет, стараясь по индивидуальным деталям составить представление о его хозяине.

Сделать это оказалось непросто, потому что ни единой личностной черточки, выпадающей из стандартного, с понтом европейского стиля, я в кабинете не углядел. В углу размещался книжный шкаф черного дерева, но ни одной книги на его полках не было. Рядом на полу я приметил три картины без рам, но холсты оказались повернуты изображением к стене. На заднике ближней ко мне картины имелась размашистая подпись: ШИШИГИН. Ни на рабочем столе хозяина, ни в шкафу я не приметил ни безделушки, ни вазочки, ни кружки, ни пепельницы. Впрочем, в самом центре переговорного стола (за коим я сидел) помещалась незажженная, но уже слегка оплывшая свеча в грошовом стеклянном подсвечнике.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Журнал боевых дежурств.

Вернуться

2

Оперативного штаба.

Вернуться