Том Холланд
Спящий в песках

Сказано: у Владыки Зари ищу я прибежища

От зла, творимого сотворенными,

От зла тьмы, тень свою простирающей,

От зла приверженных Тайным Знаниям,

От зла завистников, зависти предающихся.

Священный Коран. Сура аль-Фаладж (Рассвет)

Посвящается Маттосу, фараону среди друзей.

Кольцо, найденное Говардом Картером в 1892 году в Эль-Амарне. Рисунок с оригинала выполнен Уильямом Флиндерсом Петри.

История золотой птицы

Всю ночь ему снилось, что он занят поисками. Он видел себя затерявшимся в каменном лабиринте, где не было ничего, корме обрывков тканей, в которые пеленали мумии, да папирусов с давно стершимися письменами. Однако все это время, даже когда он брел, не разбирая дороги, в темноте и пыли, у него не было сомнений в том, что впереди ждет чудесное открытие, сокровенная погребальная камера, удивительная, укрытая глубоко под толщей камня гробница. Лишь эта уверенность придавала ему сил, не позволяя уступить отчаянию. Пошатываясь и спотыкаясь, он упорно шел вперед, воображая, что с каждым шагом приближается к заветной цели. Он вытянул перед собой руки, как будто намереваясь раздвинуть камни. На мгновение ему почудился впереди блеск золота, и его охватил буйный восторг: жизнь прошла не напрасно. Однако спустя долю мгновения блеск исчез, и он осознал, что тайны, связанные и с его жизнью, и с далеким, затерянным в глубинах веков прошлым, так и остались нераскрытыми. Руки его уперлись в стену, и он со злостью принялся молотить кулаками о камень. Нет, никакого золота он не видел – лишь камень, песок и пыль.

Сон резко оборвался. Говард Картер проснулся и сел, тяжело дыша, но вместе с тем чувствуя себя почти отдохнувшим. Он несколько раз моргнул. Раннее утреннее солнце, еще теплое, несмотря на близость зимы, уже высвечивало яркий прямоугольник на противоположной стене комнаты, однако разбудило его не солнце. Картер снова моргнул и потер глаза. И тут он услышал звуки, которые, вероятно, и послужили причиной его пробуждения: птичье пение.

Бросив взгляд в другой конец комнаты, на золоченую клетку с канарейкой, привезенную им неделю назад из Каира, он встал и направился к ней, вспоминая при этом день своего возвращения на раскопки и восклицания, которыми встретили его нанятые на новый сезон рабочие.

– Золотая птица в золотой клетке непременно принесет удачу! – наперебой твердили они. – Если аллах будет милостив, в этом году нам обязательно повезет и мы непременно найдем гробницу! Золотую гробницу!

Сам Говард Картер, безусловно, был склонен с ними согласиться, однако улыбка его, когда он наклонился, чтобы покормить канарейку, была хмурой. Ибо Картер отнюдь не нуждался в напоминании о том, как не хватало ему в последние шесть лет тех самых везения и удачи. Ничтожные результаты, полученные за это время, были никоим образом не соизмеримы с колоссальными усилиями, затраченными на поиски. Хуже всего, что патрон уже начинал терять веру, и лишь с большим трудом удалось уговорить лорда Карнарвона профинансировать еще один, последний, сезон. Если доведется найти искомое: до сих пор не разграбленную, полную золота гробницу, их ждет великая слава, но это должно случиться в ближайшие несколько месяцев. В ближайшие несколько месяцев... Или никогда...

Несмотря на то что найти в Долине царей нетронутую гробницу до сих пор никому не удалось, Картер твердо верил: она есть. Он ни разу не позволил себе в этом усомниться. Археолог помедлил, глядя на клюющую корм птицу, а потом резко выпрямился, подошел к письменному столу, взял ключ и открыл самый нижний ящик. Вытащив из самой глубины ящика связку выцветших бумаг, он крепко прижал их к груди.

Неожиданно птичка запела снова, и в голосе ее, разносившемся в прозрачном воздухе ясного фиванского рассвета, казалось, и впрямь зазвучали золотые нотки.

Говард Картер положил бумаги на место и запер ящик. Его ждала работа. Раскопки в Долине царей.

* * *

Поморщившись, мальчишка-водонос поставил на землю свою ношу. Рабочий день археологов только начинался, и большой кувшин был еще полон до краев. Парнишка растер плечи и с завистью огляделся по сторонам. Конечно же, ему хотелось работать на раскопках – тогда у него появилась бы надежда найти золотую гробницу. Ясно ведь, что, таская день-деньской воду да бегая по поручениям старших, ничего подобного не отыщешь.

Рассеянно ковыряя ногой землю, он нащупал какой-то камень – что-то похожее на плоскую плиту. Паренек копнул еще несколько раз, потом наклонился и стал счищать грязь руками. Стоило ему взяться за это, как рядом с камнем обнаружился провал.

Какой-то рабочий крикнул, чтобы ему принесли напиться, но водонос не отреагировал: он, похоже, просто не услышал этого требования. Землекоп, громко бранясь и угрожающе подняв словно для удара руку, направился в его сторону. Однако, подойдя ближе, он неожиданно осекся. Рука мужчины упала, челюсть отвисла, и он, не в силах произнести ни слова, широко раскрытыми глазами уставился на то, что отрыл мальчишка.

Перед ним явно была ступенька лестницы. И эта высеченная в камне лестница, по-видимому, вела куда-то вниз – под землю.

* * *

Когда Говард Картер прибыл к месту раскопок, там по-прежнему стояла напряженная тишина – подобно облаку неистребимой в этих краях белесой пыли, она окутала все вокруг. По обращенным на него взглядам рабочих Картер догадался, что им удалось что-то найти. Из толпы навстречу ему шагнул десятник, Ахмед Гиригар. Скованно поклонившись, он с каменным лицом указал на что-то рукой.

На миг Картеру почудилось, будто сердце в груди остановилось, а Долина царей, земля и небо закружились, сливаясь в одно целое.

Наконец он отрывисто кивнул и молча пошел сквозь толпу землекопов. Те возбужденно переговаривались между собой. Их голоса звучали все громче, и в конце концов со всех сторон послышались исполненные страха и благоговения выкрики, смысл которых сводился к одному: обнаружена "гробница птицы".

* * *

Чтобы воодушевить рабочих, придать им уверенности, Картер приказал доставить клетку с канарейкой прямо на место проведения раскопок. А если уж быть совсем честным – а археологу не было смысла лгать самому себе, – то сделал это он в значительной мере ради собственного спокойствия, надеясь таким образом хоть чуточку унять волнение. Картер с детства любил птиц и рядом с ними всегда обретал душевный комфорт. Но хотя в тот долгий, нелегкий день, да и в следующий, он выглядел со стороны совершенно спокойным, мысли его так путались от хаотического смешения страхов и радостных надежд, что пения канарейки Картер почти не слышал. Уши его наполнял лишь один звук: стук заступа о камень. Слой за слоем снималась земля, и его взору, ступенька за ступенькой, открывалась уходящая вниз лестница.

Уже смеркалось, когда наконец показалась часть двери. Говард Картер замер на верхней ступеньке, не в силах шелохнуться: сомнения и страхи нахлынули на него с ужасающей силой. Быть в полушаге от цели и пережить очередное разочарование... Он боялся, что попросту не переживет неудачу. Однако археологу удалось взять себя в руки, и, когда он медленно спускался к наполовину раскопанной двери, лицо его оставалось столь же невозмутимым, как и на протяжении всего этого томительного дня.

Правда, протянув руки, чтобы стряхнуть с двери землю, Картер заметил, что они дрожат. А когда обнаружилось, что печать на двери не повреждена, дрожь стала такой сильной, что ему пришлось опереться ладонями о камень. Это, впрочем, не помешало исследователю внимательно осмотреть печать, и он почти мгновенно различил на ней широко распространенный в некрополе Долины царей мотив: торжествующий победу шакал и девять связанных пленников возле него.

Картер глубоко вздохнул. Ему не раз доводилось видеть подобные изображения на печатях других гробниц Долины, но все те печати были сломаны, а гробницы разграблены. Он погладил ладонью камень и провел пальцем по рельефному узору. До сих пор шакалу нигде не удалось оказаться надежным стражем усопших, и не было никаких оснований полагать, что это случай окажется исключением. С замиранием сердца археолог вновь принялся счищать с камня землю, а когда обнаружил над каменным блоком тяжелый деревянный брус, немедленно приказал принести кирку с острым концом и осторожно проделал в нем отверстие, после чего достал из кармана электрический фонарик, прищурился и заглянул в образовавшийся глазок.

Ему удалось рассмотреть плотно уложенные от пола до потолка камни, перекрывавшие коридор. Судя по всему, их не пытались сдвинуть с места. А значит, то, что скрывалось за ними, должно было оставаться в целости и сохранности.

Картер медленно опустил фонарь и прислонился лбом к пыльной каменной плите.

Сомнений почти не оставалось: он стоит на пороге открытия. Внутри его явно ожидает нечто чрезвычайно ценное, тщательно погребенное и замурованное много столетий тому назад.

Но что?

Что?

Охваченный нетерпением, – он чувствовал, что не может ждать, – Картер присел на корточки и принялся с удвоенным усердием обметать дверь, попутно выискивая другую печать – ту, которая позволила бы определить владельца гробницы. Отсутствие таковой попросту исключалось, ибо, как ему было известно, согласно мировоззрению древних египтян, не что иное, как упоминание личного имени обеспечивало посмертное существование души умершего. "И кто может с уверенностью сказать, – подумал Картер, неожиданно настроившись на философский лад, – что данный постулат, в сущности предположение о том, что именно слава заключает в себе истинное бессмертие, не соответствует действительности?"

Однако на глаза ему ничего подобного не попадало. Картер продолжал трудиться с удвоенной энергией, чувствуя, как его уже в который раз охватывает близкая к отчаянию неуверенность. Стремясь поскорее расчистить дверь полностью, он начал отскребать землю пальцами и почти сразу же ощутил под ними какую-то выпуклость. Картер на мгновение застыл в замешательстве и с новой силой и особой осторожностью возобновил работу. Вскоре Картер понял, что его находка представляет собой табличку из обожженной глины – совершенно целую, с начертанным на лицевой стороне рядом иероглифов. Бережно смахнув остатки земли, археолог поднялся на ноги и принялся внимательно рассматривать реликвию. Губы его беззвучно шевелились: он пытался прочитать надпись.

В какой-то момент пристально следившие за своим нанимателем рабочие увидели, что с его лица схлынула краска.

– Сэр, – осмелился подать голос Ахмед Гиригар, – что это? Что там написано?

Картер встрепенулся, словно возвращаясь к действительности, но лицо его тут же приобрело прежнее невозмутимое выражение. Ничего не ответив, он поднялся по ступенькам, старательно завернул табличку в мягкую ткань и, указав десятнику на лестницу, приказал:

– Заложи раскоп, Ахмед. Мы не можем продолжать работу до прибытия лорда Карнарвона. Засыпь яму доуровня поверхности и забросай камнями. Все должно выглядеть так, будто никакой гробницы здесь нет и никогда не было.

* * *

Домой Картер отправился лишь поздно вечером. Скалы причудливыми уступами вырисовывались на фоне звездного неба, на тракт ложились мрачные, молчаливые, как души умерших, тени. В такой час дорога из Долины царей была совершенно пустынна, и он едва ли рисковал встретить кого-либо в пути. Однако только возле самого дома археолог позволил себе расслабиться, и выражение отрешенного спокойствия на его лице сменилось торжествующей улыбкой. Вспомнив об оставленной на месте находки охране – самых надежных, пользовавшихся его безусловным доверием рабочих – и о том, что эти простые, необразованные люди были взволнованы почти так же, как и он сам, Картер улыбнулся снова Да, почти так же... Но не совсем...

Спрыгнув с седла, он огляделся по сторонам, как будто желая убедиться в том, что действительно вернулся в свой дом, а не заблудился где-то во сне. Его жилище – хрупкий оазис зелени среди остроконечных скал, камней и песка, располагавшийся в максимально возможной близости от царства смерти, – выглядело так же, как утром, когда он его оставил. Вокруг царила тишина, но Картер знал, что здесь, в стороне от Долины, среди с любовью обихоженных деревьев и цветов, ночь наполнена движением и полна жизни. Ощутив над головой биение крыльев, он вскинул глаза и увидел стремительно снизившуюся, а потом причудливыми зигзагами помчавшуюся в погоне за насекомыми птицу. Несмотря на сумрак, Картер по характерной, пятнистой окраске с первого же взгляда узнал козодоя, ибо он различал всех птиц, обитавших в Египте.

– Тейр-аль-мат, – тихо пробормотал археолог арабский термин, перевести который можно было как "трупная птаха", то есть птица, приносящая несчастье, встреча с которой предвещает беду.

Картер мгновенно вспомнил о таинственной находке, спрятанной в его сумке. Он поискал взглядом козодоя, но птица уже исчезла. С волнением и тревогой в душе он нащупал рукой завернутую в ткань табличку и направился в дом, чувствуя, как его бросает в жар от внезапно нахлынувшего смятения. Картер всегда гордился тем, что, следуя высочайшим нравственным меркам своей профессии, работал во имя знания и просвещения, во имя раскрытия тайн прошлого, а не ради присвоения и сокрытия от других его реликвий. Что, кроме интересов науки, могло оправдать раскопки гробниц?

В отличие от многих не столь щепетильных коллег, в большинстве своем не более чем богатых любителей старины, дилетантов, а не профессионалов, ему никогда прежде даже в голову не приходило тайно унести с места раскопок какой-либо найденный предмет. Однако сейчас собственный поступок казался ему безусловно оправданным. Он знал, насколько суеверны местные жители, и не мог позволить нелепым сплетням и неоправданным страхам лишить его помощи квалифицированных рабочих, тем паче теперь, когда заветная цель была столь дразняще близка.

При появлении слуги Картер едва ли не впился руками в сумку и крепко прижал ее к груди. Коротко ответив на приветствие, археолог поспешил в свой кабинет, запер дверь и засветил лампу. Вокруг царила полная тишина. Канарейка, привезенная домой раньше, видимо, спала. Во всем доме не ощущалось никакого движения, лишь изредка мелькали какие-то тени. Несколько мгновений Картер неподвижно стоял перед лампой, потом взял ее, перенес на письменный стол, выдвинул стул, сел, положил сумку на столешницу и, открыв ее, осторожно достал табличку.

Пока археолог разворачивал находку, сердце его билось так сильно, что, казалось, готово было вот-вот выскочить из груди. Он непроизвольно поднял руку и принялся подкручивать кончик уса, но тут же рассердился на себя за излишнюю нервозность и усилием воли постарался унять терзавшее душу беспокойство. Какая глупость! Он же специалист, ученый! Неужели сейчас, в момент величайшего успеха, он проявит слабость и тем самым сведет на нет результаты многолетних усилий и тяжкого труда? Раздраженно покачав головой, Картер заставил себя выбросить из головы все постороннее и принялся внимательно изучать начертанные на табличке иероглифы. Расшифровав надпись, он откинулся на стуле.

– На быстрых крыльях явится смерть за тем, кто дерзнет потревожить гробницу фараона... – шепотом произнес он.

Казалось, будто эти слова повисли в воздухе и наполнили собой тишину.

Он еще раз вслух повторил перевод. В следующее мгновение что-то заставило его обернуться. Картер мог поклясться, что слышал какой-то звук. Он вновь огляделся по сторонам. Ветерок мягко колыхал штору, но кабинет был пуст – кроме самого хозяина, в комнате никого не было. Картер резко поднялся и подошел к окну. Снаружи тоже царило спокойствие, и только в теплом бархатном небе мерцали звезды.

Картер вернулся к столу и снова сел. И тут его внимание привлекла статуэтка, четко вырисовывавшаяся на фоне дрожащего света лампы. Потянувшись, он взял ее в руки. Маленькое, поражавшее изяществом изваяние было высечено из куска черного гранита, но каждая деталь, каждая линия были на удивление четкими – словно статуэтка вышла из-под руки мастера лишь вчера, а не три с половиной тысячелетия тому назад. Археолог присмотрелся внимательнее. Древний скульптор изобразил юношу, едва ли переступившего порог двадцатилетия, но неумолимость взгляда и некая вневременность облика заставляли думать, что этот образ скорее служит неким воплощением смерти, а не живого человека. В руках юноша сжимал символы бессмертия, а чело его венчала корона владыки Египта. На головном уборе фараона красовалась кобра – священный урей, с поднятой головой и раздутым капюшоном, готовый плюнуть во врагов фараона смертоносным ядом. Уаджет – богиня-кобра – считалась помимо прочего и стражем царских гробниц.

Неожиданно для себя Картер почувствовал, как страхи ею начинают рассеиваться, сменяясь прежним ощущением торжества и радостного возбуждения. Отложив статуэтку, он снова взялся за табличку. Разве начертанное на ней проклятие, в конце концов, не свидетельствовало в пользу того, что он отыскал-таки погребение фараона? И не просто фараона, а того самого царя, могилу которого поклялся найти давным-давно! Еще раз взглянув на статуэтку, Картер достал из кармана ключи и отпер нижний ящик письменного стола. С облегчением убедившись в том, что выцветшие документы находятся на том же месте и в том же положении, как были оставлены, он вынул их, осторожно положил на табличку и спрятал ценные реликвии в самый дальний угол ящика, после чего снова запер его. Пусть находка лежит там вместе с бумагами до прибытия в Египет лорда Карнарвона, решил археолог, ибо теперь, когда было ясно, что гробница найдена, ему предстояло кое о чем поведать если не всем, то, по крайней мере, своему патрону. Эта тайна тяготила его с давних пор, и, хотя Картер всегда считал себя человеком сильным и самодостаточным, сейчас он не без удивления осознал, что рад возможности разделить ее бремя с другим человеком.

Положив перед собой лист бумаги и свинтив колпачок ручки, Картер вывел:

"4 ноября 1922 года.

Корду Карнарвону.

Замок Хайклир,

Гэмпшир, Англия".

Помедлив несколько мгновений, археолог продолжил:

"Наконец-то нам удалось сделать замечательное открытие. В Долине найдена великолепная гробница с нетронутыми печатями. Раскоп приведен в первоначальное состояние и останется таковым до вашего прибытия. Поздравляю.

Картер".

Промокнув написанное и решив, что завтра как можно раньше отправит сообщение телеграфом, он угрюмо усмехнулся. Конечно, ему достанет терпения, чтобы дождаться патрона, но ни малейшего желания мучиться ожиданием без крайней на то необходимости у него не было.

Перед тем как лечь спать, Кратер вновь взял статуэтку и прижал ею послание. Подняв фонарь, он пристально всмотрелся в каменное лицо. И вдруг ему показалось, что фараон моргнул. Нет, конечно же, то была всего лишь игра света. В следующее мгновение царский взгляд обрел прежнюю невозмутимость и пустоту, а падавшая на лицо тень только усугубила безжизненность его выражения.

* * *

В следующие дни на него навалилась уйма хлопот. Лорд Карнарвон немедленно телеграфировал ему в ответ, обещая не позднее чем через две недели прибыть в Александрию вместе со своей дочерью, леди Эвелин Герберт. Он признавался, что в последнее время занедужил и до сих пор чувствовал себя не лучшим образом, однако известие об открытии явилось тем самым живительным эликсиром, которого ему так недоставало. И сам лорд, и леди Эвелин пребывали в крайнем возбуждении.

Картер со своей стороны сделал все возможное для того, чтобы их не постигло разочарование. Оставшиеся две недели он посвятил тщательным приготовлениям. Следовало раздобыть необходимое снаряжение и нанять специалистов самого разного профиля – иными словами, предусмотреть все возможные и даже невозможные ситуации, ибо в такого рода экспедиции можно было ожидать возникновения любых непредвиденных проблем. Самое главное – все скрупулезно рассчитать и спланировать. Сосредоточившись на этой работе, Картер старался действовать размеренно и не спеша. Лестница и дверь засыпаны землей и завалены камнями, табличка и бумаги надежно укрыты под замком в ящике письменного стола. Более того, воспоминания о гробнице он предпочел до поры до времени запрятать на задворки собственного сознания, дабы никто не смог прочесть его мысли и раскрыть секрет.

Правда, во снах – порой кошмарных – эти ограничения не действовали. Вновь и вновь Картеру снилось, что ступеньки очищены от земли и он стоит перед открытой всем взорам каменной дверью. В руках у него табличка с проклятием, причем иероглифы кажутся начертанными кровью. Он знает, что печати должны остаться нетронутыми, но все равно приказывает вскрыть дверь. Но тут табличка в его руках разламывается, и Картеру кажется, будто он неожиданно проснулся. Но вокруг тьма, и лишь пыль от расколотой плакетки витает во мраке, наполняя комнату странными тенями.

Эти кошмары раздражали Картера, буквально выводили из себя – особенно если действительно служили причиной его внезапного пробуждения. Оказавшись так близко от цели своих долгих поисков, археолог вдруг понял, как не хочется ему вспоминать о той тайне, которая привела его к дверям гробницы и которую он предпочел скрыть под замком в ящике своего письменного стола. Кроме того, его мучило чувство вины из-за унесенной с места раскопок таблички, хотя он не мог ни вернуть находку на место, ни объявить о ней открыто, поскольку по-прежнему опасался возбудить суеверные страхи среди рабочих. Однако пока находка оставалась в его доме, Картер в известном смысле ощущал себя вором. Все это в совокупности весьма беспокоило, раздражало и настоятельно требовало решения. Найти каковое ему никак не удавалось.

По мере того как близился день приезда лорда Карнарвона, сны Картера становились все ужаснее.

О том, что он взял ее с собой, Говард пожалел почти сразу. Как и в тот день, когда Картер обнаружил ее и унес домой, тяжелая табличка оттягивала сумку, заставляя археолога то и дело перекладывать ее из руки в руку. Однако когда подошедший мальчишка предложил господину свою помощь, тот отказался принять ее и, отослав парня прочь, еще крепче вцепился в ношу, ибо перспектива даже недолгого расставания с только что обретенным сокровищем повергла его в смятение.

Проследив за тем, чтобы весь остальной его багаж погрузили на фелюку, и убедившись, что все его распоряжения выполнены в точности, Картер взошел на борт судна.

Уже поднимаясь по трапу, Картер неожиданно испытал острое желание повернуть обратно и отнести сумку с ее содержимым домой. Но ни о какой задержке, разумеется, не могло быть и речи, ибо если он не отправится в путь немедленно, то опоздает на поезд. Лорд Карнарвон ждал его в Каире и собирался провести в столице всего три дня, так что терять время попусту просто недопустимо. Поэтому археолог поспешил выбросить из головы мысли о возвращении, поздоровался с капитаном и занял свое место, пристроив рядом сумку. Отдали швартовы, и судно стало медленно отдаляться от причала, направляясь к середине реки, пока наконец его не подхватило мощное течение Нила.

Поерзав на сиденье и оглядевшись, Картер заметил в предрассветном (до восхода солнца оставалось еще полчаса) небе изящно парившую ночную цаплю. Нервы его были напряжены, и, даже любуясь полетом птицы, он непроизвольно придвинул к себе сумку, а потом, хотя вовсе не собирался это делать, щелкнул замком, заглянул внутрь и, словно не доверяя собственному зрению, потрогал рукой лежавший на самом дне запечатанный конверт с документами.

Потом его пальцы словно сами собой коснулись таблички. Воровато оглядевшись по сторонам и убедившись, что на него никто не обращает внимания, Картер достал свою находку. Он осторожно положил ее на колени и посмотрел за борт судна. Нильские воды в этом месте были очень темны, что указывало на большую глубину.

Картер сгорбился и довольно долго сидел неподвижно, терзаясь сомнениями, ибо отчетливо понимал: задуманное им по существу свидетельствует не только о его трусости, но и, хуже того, об измене всем тем принципам, которыми он до сего дня дорожил и в соответствии с которыми строил всю свою жизнь. Археолог снова заглянул в мешок, где лежал запечатанный конверт, и покачал головой. На протяжении почти двадцати лет содержимое этого конверта подталкивало его вперед, укрепляло решимость, питало веру в себя даже в самых сложных, казавшихся безнадежными обстоятельствах. И вот наконец на его коленях лежало вещественное доказательство ценности и истинности манускрипта – доказательство того, что на гробницу фараона действительно наложено проклятие.

Картер с виноватой улыбкой пригладил усы. Разумеется, такого рода чушь нельзя воспринимать буквально. На самом деле наличие в манускрипте упоминаний о мистических чудесах и тайнах, в основе которых лежат древние, давно позабытые суеверия, явилось для него лишь намеком на возможность открыть за всем этим нечто вполне реальное. Опытный археолог прекрасно знал, что древние мифы при всей их фантастичности могут содержать конкретную и правдивую, очень важную для искателя древностей информацию.

Все эти соображения, однако, никак не влияли на тот факт, что при воспоминании о табличке и начертанном на ней грозном пророчестве Картеру всякий раз становилось не по себе. Он непроизвольно посмотрел на нее снова. Неужели суть состоит в том, что он чересчур глубоко погрузился мыслями в таинственный, иррациональный мир манускрипта с его невероятными чудесами и сверхъестественными силами и слишком долго пребывал во власти такого рода иллюзий? Неужто это могло затронуть его сильнее, чем он предполагал?

Археолог вздохнул. Именно опасение за здравость собственного рассудка, боязнь утратить интерес и способность к работе, ставшей смыслом его существования, заставили Картера принять решение. Он высокомерно насмехался над предрассудками невежественных феллахов-землекопов, стремился сделать все, чтобы не давать повода к пробуждению многовековых суеверий, в то время как его собственные предубеждения и страхи представляли собой гораздо более коварную угрозу. Картер едва заметно улыбнулся. Ах, если бы одним-единственным жертвоприношением действительно можно было отвести все угрозы и предотвратить надвигающиеся несчастья... Древние, во всяком случае, безоговорочно верили в это и, наверное, отнеслись бы к его решению с пониманием.

Еще раз оглядевшись по сторонам и удостоверившись, что за ним не следят, Картер снял табличку с коленей, положил ее на бортовое ограждение фелюки и... позволил ей соскользнуть в воду. Послышался тихий всплеск. Табличка мгновенно ушла под воду. Фелюка продолжала двигаться вперед. Когда спустя мгновение Картер оглянулся, Нил, как прежде, катил свои темные, спокойные, ничуть не потревоженные этим падением воды к морю, и лишь ночная цапля, кружившая над кораблем, с испуганными криками унеслась прочь. Скорее всего, однако, причиной ее поспешного бегства послужил близившийся рассвет.

* * *

В тот самый момент слуга Картера, сидевший на веранде его дома, наслаждаясь доносившимся из помещения пением канарейки, внезапно услышал слабый, почти человеческий крик. Затем воцарилась тишина. Слуга напряженно прислушался, и только чуть позже до него дошло, что канарейка больше не поет. Поднявшись, он направился в ту комнату, со стороны которой, как ему показалось, донесся крик, – к личному кабинету самого мистера Картера. Войдя внутрь, слуга первым делом взглянул на клетку.

Сначала ему почудилось, будто там находится какое-то фантастическое чудовище, но, подойдя поближе, он увидел раздутый капюшон и понял, что в клетку забралась кобра. Несчастная птичка уже обмякла в ее зубах. По длинному змеиному телу пробежала дрожь, голова начала раскачиваться, словно ядовитая гадина вознамерилась броситься на очередную жертву, но... Броска не последовало. Змея, разжав челюсти, уронила мертвую птичку, сложила капюшон и, проскользнув между прутьями, направилась прямо к слуге. В ужасе глядя на приближавшуюся кобру, он попятился, прижался спиной к письменному столу и принялся отчаянно шарить позади себя в поисках какого-либо средства защиты. Под руку ему попала каменная статуэтка. Слуга схватил ее и поднял над головой. Однако змея быстро проползла мимо него, обвилась кольцами вокруг ножки стола, поднялась вверх, по столешнице перебралась на подоконник и вскоре, сверкнув хвостом, исчезла за окном.

Оттолкнув стол в сторону, слуга выглянул наружу, чтобы проследить, куда денется опасная гостья. Увы, кобра пропала бесследно. Бесследно в буквальном смысле этого слова, ибо не оставила даже следа в пыли. Кобра будто испарилась, растворилась в воздухе. Содрогнувшись, испуганный слуга торопливо пробормотал молитву.

Он поспешил к клетке, просунув руку внутрь, бережно вынул мертвую канарейку и только тогда вспомнил, что досих пор сжимает в другой руке какой-то предмет. Взгляд, брошенный на статуэтку, поверг его в еще больший ужас. То было изображение древнего царя, того, чью гробницу они нашли и в скором времени намеревались потревожить. Насколько он помнил, этого царя, чей головной убор украшало изображение готовой к броску кобры, звали Тутанхамон.

История спящего в песках

Письмо Говарда Картера лорду Карнарвону.

"Клуб любителей скачек.

Каир.

20 ноября 1922 года.

Дорогой лорд Карнарвон!

Считаю своим долгом напомнить о том, каким несказанным удовольствием является для меня каждая встреча с вами, а уж тем более состоявшаяся по столь исключительному и радостному поводу. Однако самое лучшее, смею надеяться, ждет нас впереди, и следующие два дня я проведу в нетерпеливом предвкушении вашего прибытия. Искренне надеюсь, что к тому времени все необходимые для вас и леди Эвелин приготовления будут завершены, ибо моя поездка в Каир прошла успешно. Мне удалось найти и закупить все необходимое для завершения раскопок, а потому я не предвижу никаких причин для задержки и выражаю уверенность в том, что работа в Долине царей начнется сразу же по вашем прибытии в Фивы.

Прошлым вечером вы спросили меня о том, что мы можем увидеть за каменной дверью, за входом в нашу найденную, но пока еще не идентифицированную гробницу. Тогда, в присутствии посторонних, я не решился дать однозначный ответ. Теперь же, оставшись наедине с пером и бумагой, осмеливаюсь утверждать, что мы находимся на пороге величайшего открытия, благодаря которому наши имена будут навеки вписаны в анналы истории археологической науки. Ибо за этой в течение многих веков запертой дверью может находиться все – воистину все! – что только можно себе представить! Я говорю не только об артефактах и золоте, но о сокровищах, возможно, в сотни раз более ценных. Дело в том, что, если я не ошибся, обнаруженное нами захоронение является могилой фараона Тутанхамона, а стало быть, перед нами откроется возможность проникнуть в великие тайны глубочайшей древности. Когда гробница будет вскрыта и ее содержимое изучено, наше понимание прошлого может измениться коренным образом – и навсегда.

Вы, несомненно, вправе задаться вопросом, что же подталкивает меня к подобному хвастовству, тем паче после шести лет тщетных трудов и неудач, которые, как вам могло бы показаться, должны были положить конец даже самым скромным чаяниям. Осмелюсь, однако, напомнить вам один эпизод. Когда этим летом, после череды провалов, вы всерьез задумались о прекращении поисков, я со всем пылом, на какой только способен, принялся уверять вас в том, что Долина царей исследована далеко не полностью и мы непременно найдем еще не разграбленную гробницу. Конкретных доказательств своей правоты я вам не представил, и тем не менее вы сочли возможным поверить мне на слово. Я всегда буду благодарен вам за оказанное высокое доверие, ибо, вне всякого сомнения, только ваш энтузиазм, постоянная поддержка и неиссякаемая щедрость позволяли нам снаряжать долгие экспедиции и продолжать раскопки и исследования.

Ныне я живу ожиданием часа нашего торжества. В преддверии такого события у меня уже нет оснований, способных оправдать дальнейшее молчание. Смею, однако, надеяться, что по прочтении посылаемых мною бумаг вы поймете причины, доселе принуждавшие меня проявлять сдержанность. История, описанная в них, более чем необычна, и я, разумеется, не поставил бы свою репутацию серьезного исследователя в зависимость от странного повествования, но должен со всей откровенностью признаться, что без этих документов я ни за что не поверил бы в реальность существования до сей поры не потревоженной царской усыпальницы. А потому прошу, если найдете время, ознакомиться с прилагаемыми к настоящему письму материалами. Часть из них есть не что иное, как мои собственные записи, прежде всего реминисценции биографического характера, сделанные в течение последнего месяца, после того как я решил, что в случае неудачи этот сезон раскопок в Долине царей станет для меня последним. Происхождение других бумаг не столь заурядно. Уже долгие годы находятся они в моем владении, однако вы первый, кого я решил с ними ознакомить. Мне, разумеется, нет надобности просить вас сохранить в тайне их содержание. Как вам станет ясно по прочтении, в них затрагиваются вопросы, представляющие значительный интерес. Предлагаю обсудить их конфиденциально в ходе нашей встречи в Фивах.

До того момента прошу вас набраться терпения и поберечь силы, ибо, не сомневаюсь, нам предстоит еще немало волнений и упорного труда. Впрочем, мы так долго двигались к заветной цели, работая не покладая рук, что, уж конечно, не позволим себе проявить слабость на последнем, завершающем, участке пути.

Итак, дорогой лорд Карнарвон, берегите себя. А эти бумаги теперь ваши, вместе с моим искренними надеждами на успех.

Г. К."

* * *

Повествование, составленное Говардом Картером ранней осенью 1922 года.

Замок Картер,

Элват-эль-Адбан,

Долина царей.

По природе своей я человек необщительный, скорее склонный к уединению и привык держать свои мысли при себе. Однако чувство, обуревающее меня сегодня вечером, – его можно назвать если не отчаянием, то, во всяком случае, нетерпением, неодолимой потребностью, – буквально принуждает поделиться с кем-то накопившимися в душе тайнами, дабы в определенной степени обосновать некоторые свои поступки и оправдать неудачи. Разумеется, в действительности я могу довериться лишь бумаге и буду вынужден держать эту исповедь под замком, подальше от любопытных глаз. Однако, как кажется, даже такой вариант сулит мне некоторое облегчение. Вот почему этой ночью – а возможно, и на протяжении многих последующих – я, делая свои записи, буду воображать, что одновременно веду беседу с сидящим напротив другом или коллегой – например, тем же лордом Карнарвоном, – способным выслушать и понять меня.

Разумеется, даже сейчас, кропая эти строки в одиннадцать часов вечера, я тешу себя надеждой на то, что им не суждено бесславно истлеть непрочитанными в ящике моего письменного стола. Следует признать, что покойный фараон Тутанхамон и его гробница упорно игнорируют мои усилия и раскопки не дают желаемых результатов, равно как и то, что этот сезон в Долине царей станет для меня последним. Однако меня не покидает уверенность в конечном успехе. Завершение моих трудов уже не за горами. Погребение будет найдено – оно должно быть найдено! – ибо в противном случае придется смириться с мыслью, что вся моя жизнь, все мои старания пропали втуне. Я до сих пор не женат и, наверное, уже никогда не свяжу себя узами брака. Тем не менее можно с полным правом сказать, что в течение многих лет я был обручен – и даже повенчан – с этой гробницей. Поиски ее стали смыслом моего существования. Теперь для меня очевидно, что я, сам того не осознавая, был наведен на след гробницы Тутанхамона в первые же месяцы своего пребывания в Египте. Точнее, даже намного раньше. В последнее время мне все чаще вспоминается некое имевшее место в годы моей юности событие, которое на первый взгляд казалось тривиальным, но по прошествии лет, в ретроспективе, все чаще воспринимается мной едва ли не как предзнаменование. В том, что в свое время я не смог воспринять и оценить его должным образом, нет ничего удивительного: кругозор мой в ту пору был ограничен, а возможности более чем скромны. По существу, я был, увы, всего лишь орнитологом-самоучкой, и одно только страстное увлечение исследованием жизни птиц, конечно же, не могло служить основой для блистательной карьеры в будущем.

К величайшему сожалению, мне не удалось должным образом завершить свое образование – оно так и осталось поверхностным и фрагментарным. Сей плачевный факт объяснялся весьма просто: учеба стоила денег, и немалых, а мне с юных лет приходилось помогать семье и заботиться о хлебе насущном. Зарабатывать на жизнь я начал в качестве помощника своего отца, который подвизался в Лондоне как иллюстратор, а в сельской местности писал заказные портреты. В те годы многие состоятельные землевладельцы, следуя моде, стремились украсить ими свои роскошные резиденции, а потому без работы мы не оставались. Такой род деятельности был связан с разъездами и необходимостью проживать – иногда подолгу – во многих загородных поместьях. Более всего мне понравилась усадьба Дидлингтон-Холл в графстве Норфолк. Мы с отцом провели там очень много времени. Хозяева Дидлингтон-Холла обладали незаурядными талантами и изысканным вкусом, присущими, по их мнению, лишь людям благородного происхождения. Тем не менее господа признавали, что я не лишен определенных художественных способностей, и охотно позволяли мне бродить по всему дому и любоваться хранившимися в нем произведениями искусства. Стоит добавить, что они были страстными коллекционерами, и не только комнаты, но даже коридоры большого дома были увешаны и заставлены настоящими сокровищами. Разумеется, подобное великолепие не могло не поразить воображение скромного юноши, и мне захотелось когда-нибудь в будущем тоже стать обладателем подобных чудес. Поиск бесценных раритетов вскоре стал целью... нет, лучше сказать – страстной мечтой всей моей жизни.

Меня невозбранно допускали во все помещения дома, за исключением одной только комнаты, вход в которую был для меня закрыт. Свой запрет хозяева объясняли высочайшей ценностью того, что там хранилось. Я, естественно, с уважением относился к их требованиям, однако нетрудно догадаться, что содержимое таинственной комнаты возбуждало во мне сильнейшее любопытство. Что поделаешь – такова уж человеческая природа, а уж тем паче природа ребенка.

Искушение было столь велико, что в конце концов я, подобно жене Синей Бороды, не смог ему противиться и, улучив момент, когда отец с головой ушел в работу, улизнул в надежде удовлетворить наконец свой интерес. К величайшему моему удивлению, дверь оказалась не заперта. Я осторожно открыл ее и украдкой проскользнул внутрь. Свет в комнате не горел, и в первые несколько секунд я решительно ничего не увидел.

Нашарив рукой стену, я добрался вдоль нее до окна и отдернул штору. В комнату ворвался солнечный свет, и я замер, потрясенный увиденным. Никогда ранее мне не доводилось лицезреть столь странных, поражающих воображение предметов. Меня окружали причудливые статуэтки из глины, камня и золота, удивительные картины, написанные на деревянных панелях, и прочие диковины. Самым же большим чудом показалась мне туго спеленутая мумия, столь хорошо сохранившаяся, что, казалось, лежащий передо мной в саркофаге человек просто спал. Это зрелище заворожило меня, заставив замереть от страха, смешанного с восторгом. Приблизившись к мумии, я застыл как вкопанный и таращился на нее невесть сколько времени. А когда наконец нашел в себе силы оторвать взгляд от этого чуда, стал переходить от предмета к предмету, осматривая каждый с неослабевающим интересом. Казалось невероятным, что создатели этих удивительных диковин, видевшие мир столь своеобразно и необычно, были такими же людьми, как и я.

Залюбовавшись невиданными мною доселе редкостями, я забыл обо всем и, разумеется, был в конце концов застигнут "на месте преступления". К счастью, хозяева дома, увидев мои сияющие восторгом глаза, проявили доброту и снисхождение и не стали меня наказывать. Напротив, они сочли, что интерес к искусству и старине заслуживает поощрения.

На протяжении нескольких следующих лет я упорно учился, и знакомство с египетским искусством пробудило во мне страстное желание побывать в стране, обладающей столь древней историей. Как горько сожалел я в ту пору о своей бедности и отсутствии настоящего систематического образования, которое никак не могли заменить поверхностные знания, полученные самостоятельно – главным образом при изучении литературы и художественных произведений, имевшихся в Дидлингтон-Холле. Однако случилось так, что в семнадцатилетнем возрасте мне удалось-таки осуществить заветную мечту – и именно благодаря навыкам рисовальщика. Перед археологической экспедицией, отправлявшейся в Египет, была поставлена задача тщательно осмотреть и по возможности скопировать росписи, покрывавшие стены древнейших сооружений, дабы сохранить бесценные шедевры искусства для потомков, прежде чем они осыплются и превратятся в пыль. Рекомендаций, данных моими добрыми покровителями, оказалось достаточно, чтобы я оказался в составе этой экспедиции. Разумеется, не в качестве непосредственного участника раскопок – это требовало специальных познаний, – а в роли скромного копииста.

Так я впервые ступил на землю, о которой столь долго мечтал, и впервые перешагнул порог древней гробницы. Боже, какие потрясающие росписи я там увидел! Однако и второе, и третье, и множество последующих захоронений – все, где мне довелось побывать, тоже не принесли разочарования: они виделись мне нескончаемыми галереями красоты и чудес. Стоя в подземной камере, освещенной лишь дрожащим светом единственного факела, я испытывал те же эмоции, что и несколькими годами ранее, когда воочию увидел собрание артефактов в Дидлингтон-Холле, но только тысячекратно усиленные. Ведь теперь я стоял там, где некогда пребывали сами древние творцы этих чудес, и осознание данного факта производило на меня даже более сильное впечатление, чем можно было ожидать. Я ощущал себя пребывавшим вне времени, словно меня и удивительных мастеров далекой древности не разделяла долгая череда минувших столетий. Казалось, что фигуры на стене были нарисованы только вчера, а иногда они будто оживали перед моими глазами.

Мне вспоминается один весьма показательный случай, в котором, если можно так выразиться, сфокусировались все чувства, которые я тогда испытывал. Как-то раз, закончив копировать настенное изображение удода, я направился к выходу из гробницы и вдруг, к величайшему своему изумлению, увидел ту же самую птицу, но только... живую. Весь ее облик, хохолок на голове, поза, угол поворота головы в точности совпадали с теми, что я только что рисовал. Это совпадение ошеломило меня, но еще большее потрясение я испытал, когда в ответ на мой взволнованный рассказ о случившемся наш руководитель мистер Перси Ньюберри сообщил, что древние приписывали удоду магические свойства. Я, помнится, ответил, что вполне могу в это поверить, ибо и сам ощутил некое прикосновение магии. Мысль о том, что и я, и художник, живший четыре тысячи лет назад, могли наблюдать и изображать совершенно одинаковых птиц, изумила меня. Я ощущал свою сопричастность былому, неразрывную связь настоящего с давним прошлым. Все это воодушевляло меня, побуждая работать еще более старательно, а моя увлеченность Древним Египтом и желание проникнуть в его тайны становились еще сильнее. Тщательно копируя древние изображения, я не уставал поражаться тому, какими знакомыми – и в то же время странными, призрачными – они казались.

Как-то раз я поделился этими наблюдениями с мистером Ньюберри, и тот, пристально глядя мне в глаза, поинтересовался, как я объясняю для себя данный феномен. Поразмыслив, я ответил, что дело, скорее всего, в нашем подходе к формализму в искусстве древних: с одной стороны, мы научились понимать его условность, но с другой – это понимание не делает его в наших глазах менее экзотическим.

Ньюберри медленно кивнул.

– И все же, – сказал он, – еще более странным мне видится то египетское искусство, которое радикально порвало с этой условностью. Некоторые именуют этот стиль "жизнеподобным" или "реалистичным", но я... – Он помолчал и поморщился. – Я предпочитаю называть его... абсурдным, фантастическим... гротескным, если хотите.

– Вот как? – Меня это заинтересовало.

– Именно так, – решительно подтвердил Ньюберри, а когда я вознамерился задать ему еще один вопрос, резко поднялся на ноги. – Абсурдным и фантастическим! – повторил он, и ушел, оставив меня в растерянности.

Я проводил его озадаченным взглядом. Столь разительная перемена настроения Ньюберри и поспешный уход не могли не удивить, ибо наш руководитель отличался добродушием и общительностью. Я невольно задумался о природе искусства, которое произвело на него столь странное впечатление, однако приставать к нему с новыми расспросами не решился, а сам он на эту тему больше на заговаривал. Тем не менее по прошествии немалого времени, в канун Рождества, когда в нашей работе намечался перерыв, Ньюберри подошел ко мне и поинтересовался, не желаю ли я совершить небольшое путешествие по пустыне. До тех пор я не выезжал за пределы прибрежной полосы Нила и, разумеется, принял столь заманчивое предложение с радостью. Польстило мне и то, что мистер Ньюберри выделил меня среди прочих, ибо двое моих коллег-копиистов приглашения не получили. Более того, мне даже было велено ничего не говорить им о предстоящей поездке. Впрочем, степень оказанного мне доверия переоценивать не стоило: в ответ на вопрос, куда именно мы направляемся, мистер Ньюберри лишь слегка постучал пальцем по носу и отделался одним словом: – Увидите.

В тот же день мы отправились в путь. Ехать пришлось на верблюдах, а поскольку до сих пор мне никогда не приходилось передвигаться на этих животных, очень скоро у меня не осталось ни единой косточки, которая бы не болела.

От Ньюберри мое состояние, разумеется, не укрылось, и он в утешение пообещал вскоре показать мне нечто такое, что заставит мигом позабыть обо всех болячках. Однако все попытки узнать об этом побольше ни к чему не привели: мистер Ньюберри лишь усмехался, направляя своего верблюда все вперед и вперед.

Качаясь и подскакивая на спинах животных, мы продвигались по пыльной тропе, а затем, оставив позади прибрежные пальмовые рощи, свернули в сторону и начали углубляться в пески. Меня поразило, сколь быстро преобразился пейзаж: только что нас окружали деревья, возделанные поля и луга, на которых пасся скот, а в следующий момент вокруг не осталось ничего, кроме камней и песка. Порой порыв жаркого ветра взметал с верхушек барханов песчаную взвесь, но все остальное время вокруг царила мертвая тишина и ландшафт поражал своей неподвижностью. Казалось, будто мир живых остался позади. Глядя на жгучие пески, я сразу понял, почему древние египтяне считали их красновато-рыжую окраску цветом зла.

Дикая, каменистая и безжизненная местность, по которой мы ехали, безусловно могла служить подходящим местом обитания для всякого рода демонов и зловредных духов, и когда с уступа одного из утесов перед нами вновь открылась панорама Нила, спокойно несущего свои воды в окружении зеленых полей и деревьев, я, должен признаться, испытал некоторое облегчение. Мы следовали вдоль кряжа, пока его изгиб не увел нас прочь от реки. Как оказалось, полумесяц скал образовывал нечто вроде естественного амфитеатра, окаймлявшего песчаную равнину. На первый взгляд в ней не было ничего примечательного – лишь чахлые, низкорослые кусты да жалкие галечные холмики. Однако я почти сразу заметил, что в центре равнины копошатся в песке одетые в белое рабочие, а поодаль видны неказистые глинобитные хижины.

Мы начали спускаться с утесов, и я, не в силах больше сдерживать любопытство, стал настоятельно расспрашивать Ньюберри о том, куда он меня привез.

– Это место, – ответил он, широко взмахнув рукой, – ныне известно как Эль-Амарна, но в давние времена оно называлось Ахетатон. Некогда, правда всего в течение пятнадцати лет, здесь располагался город – столица Древнего Египта, резиденция фараонов.

– Вот как? А они, стало быть, раскапывают этот город? – спросил я, указав на рабочих.

Мистер Ньюберри кивнул, и я приметил в его глазах возбужденный блеск.

– А кто ими руководит? – не унимался я.

– Мистер Петри, – последовал ответ.

– Мистер Флиндерс Петри?

– Он самый.

Услышанное чрезвычайно меня заинтересовало, ибо имя этого выдающегося, чрезвычайно авторитетного в своей области археолога было известно мне еще до приезда в Египет, а за те несколько дней, которые я провел в Каире, мне даже посчастливилось встретиться с ним и выслушать его суждения по некоторым вопросам египтологии. Он поразил меня сочетанием глубоких познаний, редкой проницательности и изрядной эксцентричности, и я, разумеется, был рад возможности увидеть столь примечательную личность за работой.

Когда мы подъехали к кучке глинобитных хижин, Ньюберри позвал Петри по имени. В проеме одной из дверей возникла запомнившаяся мне с первой встречи фигура. Черная борода четко выделялась на фоне жарких песков.

Надо признать, появление незваных гостей особого энтузиазма у археолога не вызвало: он довольно-таки резким тоном осведомился о цели нашего визита, при этом всем своим видом давая понять, что мы отрываем его от дела. Ньюберри ответил, что его привлек сюда отчет о последней находке, и Петри хмыкнул.

– Ну что ж, – проворчал он, – раз уж вы притащились сюда через пески, вам стоит пойти и посмотреть, что да как.

Правда, первым делом мистер Петри потребовал, чтобы мы спешились: одной из его причуд было категорическое нежелание ездить верхом Впрочем, с моей стороны это требование было встречено с одобрением: я был рад возможности сойти наконец с опостылевшего животного. Мы побрели к каким-то отдаленным холмам, выслушивая при этом сетования Петри на происки французов. Это был его любимый конек. Тогда, как и теперь, Слркба древностей Египта находилась под полным контролем французских властей и, как утверждал археолог, при каждом удобном случае старалась препятствовать осуществлению его планов.

– Вы только представьте себе, – бормотал он, – они едва не отказали мне в предоставлении концессии на раскопки. Мне, Флиндерсу Петри! И даже получив ее, я не могу вести работы нигде, кроме этой равнины.

Я обратил внимание, что при этих словах Ньюберри побледнел и воззрился на утесы так, словно опасался увидеть на них полчища французов. Там, конечно, никого не было. Однако его поведение вновь заставило меня задуматься, ибо Ньюберри явно испытывал к этому месту раскопок особенное, пока непонятное для меня пристрастие.

Очень скоро мне предстояло выяснить, что его интересовало и что он надеялся найти, однако сейчас я, к сожалению, вынужден прервать свой рассказ. Оказывается, час уже поздний, а завтра с утра меня ждет напряженная и кропотливая работа. Обещаю, однако, что, если только грядущие труды не вымотают меня окончательно, завтра же вечером я вернусь к своим бумагам и продолжу повествование.

* * *

Итак, продолжаю. Место действия – Эль-Амарна.

По мере нашего приближения к месту назначения Петри постепенно ускорял шаг и под конец едва ли не бежал рысцой.

– Когда-то здесь стоял Большой дворец! – возгласил он, взбегая по краю насыпи. Вернувшись к нам, Петри неожиданно схватил меня за руку и спросил: – Картер, вы ведь художник?

Не дождавшись ответа, археолог все так же поспешно потащил меня куда-то. Мы миновали несколько невысоких холмиков и остановились перед дощатой дорожкой, чрезвычайно тщательно и аккуратно освобожденной от песка и поднятой на поверхность. Мне сразу вспомнилось, что еще в Каире Петри говорил о долге археолога перед прошлым, о том, что истинный ученый обязан не только искать и находить, но и тщательно сберегать следы древних цивилизаций.

– Сюда, – пригласил он, так и не выпустив моей руки.

Повинуясь, я взошел следом за ним на дорожку.

– Вот! – Петри ткнул пальцем вниз. – Если вы действительно художник, то скажите: что вы об этом думаете?

Я проследил за его жестом и не без трепета увидел расчищенную мостовую, покрытую удивительно изящной росписью. В ней господствовали природные мотивы: рыба, плавающая в заросших лотосами прудах, скот, пасущийся на сочных лугах, коты с зажмуренными от удовольствия глазами, вальяжно развалившиеся на солнышке... И птицы. Великое множество птиц – сидящих на ветвях деревьев, парящих, раскинув крылья, в небе или взмывающих ввысь.

Именно они главным образом и привлекли мое внимание, ибо я мигом понял, что могу идентифицировать почти каждую. Там были ласточки и зимородки, гуси и утки, ибисы и удоды – словом, все многообразие пернатых, обитающих в долине Нила И какой живостью, какой удивительной точностью отличались эти изображения! Конечно, мой опыт общения с египетским искусством был скромен, но никогда доселе мне не удавалось видеть древние творения, в которых натурализм так примечательно сочетался бы с утонченной изысканностью стиля.

– Как можно называть такие изображения фантастическими?! – воскликнул я, обернувшись к Ньюберри. – Это же настоящее чудо реалистичности!

– Естественно, – хмыкнул Петри. – Перед вами самое совершенное художественное творение, какое мне когда-либо удавалось раскопать.

Ньюберри медленно кивнул.

– Пожалуй. Но это наводит на мысль о том, что и фараон, заказывавший подобные произведения, фараон, пожелавший жить в таком месте, был человеком еще более выдающимся и необычным, чем мы думали. Ибо – вы только посмотрите! – здесь нет никаких колесниц, никаких войск, никаких сцен войны и насилия. Лишь... – Глаза его расширились. – Лишь богатство и великолепие жизни.

Пребывая в восхищении, он не отрывал глаз от росписи, и даже Петри, похоже, проникся его настроением, выражение мрачной неприветливости на его лице уступило место улыбке, вызванной гордостью за выдающееся открытие.

– Да, он явно был человеком экстраординарным.

– Кто? – спросил я, воззрившись на археолога.

– Как это – кто? Фараон, конечно. А кто же еще?

– Какой фараон?

Брови Петри полезли на лоб.

– Это что же получается, Ньюберри? – удивленно воскликнул он. – Выходит, вы держите своего помощника в неведении? Неужели вы и словом не обмолвились ему об Эхнатоне?

– Он в Египте совсем недавно, – извиняющимся тоном пробормотал Ньюберри. – А вы прекрасно знаете, что я не склонен рассказывать о моих надеждах, связанных с этим местом, каждому встречному.

– Ваших надеждах? – рассмеялся Петри. – На сей счет могу сказать одно: вы попусту теряете время.

– Я отказываюсь этому верить, – возразил Ньюберри.

– Отказываетесь? Да разве вы не знаете, что все концессии на проведение раскопок там, – Петри махнул рукой в сторону кольца утесов, – находятся в руках французов. Они – а не вы – в конце концов и доберутся до столь милой вашему сердцу гробницы.

– До какой гробницы? – осмелился подать голос я. – О какой гробнице идет речь?

Ньюберри посмотрел на меня с сомнением.

– Пожалуйста! – теперь уже взмолился я. – Тот, кто увидел и оценил эту красоту, – я указал на расписной пол, – просто не сможет и дальше оставаться неосведомленным. Я должен узнать больше! Если тут замешана какая-то тайна, то я обещаю вам свято ее хранить!

Петри неожиданно рассмеялся и похлопал меня по плечу.

– Я вижу, вы славный юноша и искренне увлечены нашим делом. Ну что ж, так и быть, если вас и вправду интересует история царя-вероотступника, то я, пожалуй, расскажу вам все, что смогу, – точнее, все, что в настоящий момент уже является достоянием гласности.

– История царя-вероотступника? – недоуменно переспросил я, на самом деле сгорая от нетерпения ее услышать.

– Да, его самого, – подтвердил Петри. – Ибо нет никаких сомнений в том, что фараон Эхнатон был самым настоящим бунтарем.

Покосившись на Ньюберри, Петри вновь похлопал меня по плечу и повел по дощатым мосткам дальше, к палаткам.

– Вот, – сказал он, подойдя к одной из них и откидывая полог. – Наша последняя находка. Состояние, конечно, плачевное, но даже в таком виде это заслуживает внимания.

Я неуверенно приблизился к лежавшему в дальнем углу палатки обломку каменной плиты. Ньюберри, напротив, нисколько не скрывал крайнего возбуждения. Какое-то время мы оба молча рассматривали артефакт.

– Видите? – спустя несколько мгновений обратился ко мне Ньюберри. – Разве я не был прав, называя это гротеском?

Я не ответил, продолжая с изумлением вглядываться в покрывавшую камень резьбу. Композиция включала в себя группу фигур, несомненно египетских, но не похожих ни на какие из тех, что приходилось мне видеть прежде. Фараона среди них я узнал исключительно по царским регалиям, ибо в отличие от всех прочих владык Египта этот не походил ни на бога, ни на героя. Отвисший живот, широкие, почти женские, бедра, худые, практически лишенные мускулатуры руки и куполообразный череп делали его откровенно уродливым. Удлиненное лицо с пухлыми губами и миндалевидными глазами тоже нельзя было назвать красивым. Глядя на это отталкивающее изображение, походившее на портрет скорее евнуха, чем мужчины, и – тут нельзя было не согласиться с Ньюберри – безусловно гротескное, я почувствовал, как по спине моей пробежал холодок. Впрочем, общее впечатление мое не сводилось к одному лишь гротеску – присутствовало и какое-то иное ощущение, противоречившее первоначальному чувству отвращения и неприятия. И лишь спустя несколько мгновений мне открылся источник этого ощущения: рядом с фараоном художник изобразил трех девушек с такими же странными куполообразными черепами, как и у самого царя. Две сидели у его ног, а третью властелин Египта нежно целовал в лоб. Ни в одной из гробниц, ни в одной из книг по египтологии мне ни разу не довелось встретить что-либо похожее на столь трогательную, нежную семейную сцену.

– Это его дочери? – спросил я.

Петри кивнул.

– Похоже, этот царь ценил семейные привязанности чрезвычайно высоко. Что, если судить по сохранившимся изображениям, совершенно нехарактерно для древних владык.

– А откуда же взялся столь странный художественный стиль?

Петри пожал плечами.

– Кто знает, каковы его источники. Возможно, в жизни народа произошли какие-то перемены, причем настолько существенные, что они сломали устоявшиеся представления и наложили свой отпечаток на традиции в искусстве.

– Загадок много, – поспешно вставил Ньюберри, – но существуют и ключи к их решению. Они разбросаны повсюду – достаточно только внимательно посмотреть вокруг. Разве не так?

Он бросил взгляд на Петри.

– Ну, – археолог сделал широкий жест, – пожалуй, вся эта огромная равнина представляет собой своего рода ключ и готова предоставить нам массу полезных сведений.

– Правда? – Я выглянул из палатки и обвел взглядом пески и чахлые кустики. – Что-то я ничего подобного не вижу.

– Именно! – воскликнул Петри и снова указал на открывавшийся перед нами песчаный простор. – Точно так же, как и вы, не увидел здесь ничего и сам Эхнатон, когда впервые прибыл на эту равнину с намерением построить собственный город. А ведь в его распоряжении были Фивы – великолепная столица, украшенная многими поколениями его предков, ибо этот фараон был наследником великих правителей. Ни для кого не секрет, что Фивы в ту пору процветали, находились, можно сказать, на пике благоденствия. Спрашивается, почему же Эхнатон покинул обжитые Фивы и перенес столицу в эту пустынную долину, находившуюся в двух сотнях миль от какого-либо из существовавших тогда городов?

Я недоуменно покачал головой.

– Должен признаться, я не представляю, что могло побудить его к такому решению.

Петри прищурился:

– Полагаю, у вас еще не было случая осмотреть то, что осталось от Фив?

– Увы, пока нет.

– Не сомневаюсь, рано или поздно вы посетите их поистине царственные развалины. Поверьте, это будет незабываемо, хотя бы потому, что вы увидите храм в Карнаке. Невзирая на разрушительное действие всесокрушающего времени, руины храмового комплекса и сейчас поражают своей мощью и величием. Приходится лишь изумляться тому, как древние могли воздвигнуть столь грандиозное сооружение. А ведь ответ прост: оно создано силой суеверия. Карнак был домом Амона-Ра, повелителя всего сонма богов Древнего Египта, и к его ногам все жители государства приносили свои страхи и упования.

– И все же Эхнатон...

– ...Покинул его. – Над усами Петри промелькнула едва заметная улыбка. Археолог осторожно, едва ли не с благоговением опустился на колени рядом с обломком каменной плиты. – Да, покинул. Но вы же слышали – я только что назвал его вероотступником и бунтарем. Знайте же, он восстал не только против условности в искусстве.

– Что? – Я наморщил лоб. – Вы хотите сказать, он отказался от почитания Амона-Ра?

– Если бы только отказался! Он объявил его вне закона, и не его одного. Фараон вознамерился изгнать из памяти людей Амона, Осириса и прочих богов и повелел стереть по всей земле их имена Мириады богов были отринуты – все, кроме одного... – Петри умолк и снова устремил взгляд на резной камень. – Да, кроме одного...

Он указал на верхнюю часть камня – туда, где проходила линия раскола Завершающая часть композиции была утрачена – от нее остались лишь радиально расходящиеся из какого-то центра над головой царя тонкие, как спицы колеса, линии – словно благословляющие его руки. Однако я ошибся: на камне были изображены вовсе не руки.

– Это солнечные лучи, – пояснил Петри. – На утраченной части был изображен солнечный диск.

– Так какому же богу поклонялся Эхнатон? – спросил я, внимательно рассматривая край фрагмента.

– Атону, – ответил Петри. – Атону, дарующему жизнь. Фараон даже сменил имя в его честь. Некогда он, как и его отец, звался Аменхотепом, что означало "Мир Амона", но после прибытия сюда уже не мог носить это имя и тогда избрал для себя другое – Эхнатон. – Петри бросил еще один взгляд на фигуру царя и поднялся на ноги. – Значение этого имени просто: "Радость Атона".

Он вышел из палатки. Мы с Ньюберри последовали за ним и молча остановились снаружи. Вдалеке, за припорошенными пылью насыпями Эль-Амарны и темнеющей вдоль Нила полосой пальмовых рощ, сгущались сумерки, и все мы – понятно почему – устремили взгляды на багровый солнечный диск.

– "Жить по правде", – нарушил наконец затянувшееся молчание Петри. – Таков был девиз Эхнатона: "Ankh em maat".

Мне подумалось, что фараон имел право считать, что служит истине, когда принял решение провозгласить единственной святыней живительную энергию солнца. Ведь почитание этого источника жизни – а то, что солнце является таковым, подтверждено данными современной науки – было исполнено глубочайшего философского смысла.

Ньюберри неожиданно поежился.

– И все же, – молвил он, указывая на закатное зарево, – мы все видим, как оно заходит за горизонт.

– Да, – ворчливо откликнулся Петри, бросив на него странный взгляд, – однако лишь для того, чтобы взойти снова.

Ньюберри не ответил, и вскоре мы засобирались в обратный путь, ибо тени уже начали удлиняться и пора было возвращаться. Петри проводил нас до верблюдов, причем, пока мы шли, Ньюберри взял с него торжественное обещание не утаивать от нас ничего из его будущих находок. Однако при всем множестве полученных мною интересных сведений истинная цель мистера Ньюберри, о которой упоминалось в ходе нашей беседы, так и осталась для меня тайной. Откровенно говоря, мне уже начинало казаться, что я не узнаю этого никогда, но, когда мы взобрались на верблюдов, начальник мой, ничего не поясняя, направил свое животное не к той тропе, по которой мы приехали, а вдоль скального полумесяца, следуя его изгибу. Полагая, что мистер Ньюберри замыслил показать мне что-то еще, я молча последовал за ним и лишь через некоторое время осмелился еще раз поинтересоваться, что же все-таки он так надеется найти.

Поерзав в седле и оглянувшись на оставшиеся позади хижины и палатки, он наконец сказал:

– Петри – великий археолог. У него удивительное чутье на мелочи и детали. Поразительно, но, основываясь лишь на исследовании какого-нибудь черепка, он способен проникнуть в глубину веков и выстроить целую теорию. Но все же... – Мой собеседник повернулся ко мне. – Есть люди, которых манит нечто более ценное, чем битые горшки.

– И вы, надо думать, из их числа?

Ньюберри резко кивнул, и я даже в сумраке увидел, как блеснули его глаза.

– Боже мой, Картер! – воскликнул он с неожиданным жаром, и слова полились из него как поток, прорвавшийся сквозь долго сдерживавшую его плотину. – Вы когда-нибудь задумывались о том, как, в сущности, ничтожно мало знаем мы о древних? Да, Петри раскапывает свои черепки и осколки, но на самом деле эти предметы могут рассказать нам о жизни их создателей ничуть не больше, чем голый череп о мыслях и чаяниях своего бывшего владельца. А какие мысли, какие дивные мечты, должно быть, посещали умы былых обитателей долины Нила. Вот они-то и интересуют меня в первую очередь. – В порыве воодушевления мистер Ньюберри потянулся и схватил меня за руку. – Да, мой юный друг, я охочусь за древними, давно позабытыми тайнами!

– Тайнами? – Я непонимающе наморщил лоб. – О каких тайнах речь?

Ньюберри спохватился, как будто понял, что сболтнул лишнее.

– Ну, я имею в виду то, о чем повествуют греческие источники, – уже гораздо более сдержанно пояснил он. – То, о чем сами египтяне дерзали говорить лишь туманными намеками, исполненными благоговейного трепета. Речь идет о мудрости и познаниях, которыми обладали египетские жрецы, о чем-то древнем, невероятно древнем, малопонятном и весьма странном... – Он сглотнул и отвел взгляд. – Я верю... – Он прервался на полуслове и снова сглотнул. – Дело в том, что легенды об этих знаниях... живы и по сей день.

– Что вы имеете в виду? – заинтересованно осведомился я.

– Здешние крестьяне... феллахи... – Он повернулся ко мне. – Они рассказывают необыкновенные истории.

– О чем?

Ньюберри покачал головой.

– Признаюсь, – промолвил я, – я крайне заинтригован, однако мне трудно поверить...

– Во что? В то, что минувшее и по прошествии стольких столетий может иметь свое продолжение?

Удивленный его взволнованным, страстным тоном, я не нашелся что ответить. Надо полагать, моя реакция не укрылась от Ньюберри, ибо он снова потянулся и мягко взял меня за руку.

– Все вокруг нас дышит историей, и история эта похожа на сам Нил, – более спокойным тоном промолвил мой собеседник. – Вечный, непрекращающийся поток. Статуэтки и горшки время сохранило для нас под слоем песка. Почему бы древним традициям, верованиям и знаниям тоже не сохраниться, а пережившим века преданиям не содержать зерно истины?

– Какие именно предания вы имеете в виду? – спросил я, надеясь, что выражение лица не выдало моего скептицизма.

– Ходят толки, будто в здешних краях сохранилась гробница. Древнее захоронение, скрытое под толщей песков, потревожить которое до сих пор никто не решился, ибо его оберегает проклятие. – Ньюберри помолчал и добавил: – Считается, что там погребен царь.

– Тот самый? Эхнатон?

Ньюберри едва заметно пожал плечами.

– Так считают местные жители. Они толкуют о древнем царе, который в отличие от прочих не поклонялся идолам, но, подобно чтящему Аллаха правоверному мусульманину, веровал в единого Бога. Во имя Всевышнего сей благочестивый владыка изгнал из этой земли всех демонов, а вкупе с ними и жрецов нечестивых, кровавых культов. Однако и этот царь впал во грех: убоявшись смерти и возжелав жить вечно, он ради этого попытался вызнать тайное имя Бога. Непомерные амбиции сгубили его, уподобив Люциферу, которого местные феллахи именуют Иблисом, эмиром джиннов. На гробницу его было наложено проклятие. Возжаждавшего вечной жизни обрекли на вечные скитания, лишили упокоения в смерти. Он и по сей день остается демоном, пребывающим между жизнью и небытием. Его дыхание – знойный ветер пустыни. Его именем матери пугают детей.

Он помолчал и улыбнулся.

– Прошу прощения за некоторую театральность изложения, – промолвил Ньюберри с нехарактерным для него смущением – Но, уверен, вы не станете отрицать, что история действительно захватывающая.

– Однако... – Я нахмурился и покачал головой. – Ведь это не более чем миф. Разве не так?

– А что такое миф, как не изложение, пусть завуалированное и в определенной степени искаженное, некой скрытой или забытой истины?

– И все же... За столь чудовищный промежуток времени... Кстати, когда он правил, этот Эхнатон?

– Как полагают, около тысяча триста пятидесятого года до Рождества Христова.

– Бог мой, но как могла сколь бы то ни было правдоподобная легенда пережить такую бездну времени?

– О, с величайшей легкостью, – беззаботно ответил Ньюберри. – Легенды местных арабов напрямую восходят к традициям Древнего Египта. Если вы мне не верите, то попробуйте сравнить всем известный цикл "Тысяча и одна ночь" с Уэсткарским папирусом.

Я промолчал, ибо не знал, что ответить. Причина была проста: слова "Уэсткарский папирус" решительно ничего мне не говорили – я впервые слышал это название. Тем не менее на лице моем, видимо, было написано сомнение, ибо Ньюберри слегка раздраженным тоном принялся проводить параллели между Эхнатоном и царем, упоминаемым в народных преданиях. И тот и другой поклонялись единому Богу и боролись с нечестивыми жрецами.

– И чем он кончил? – прервал я собеседника. – Как завершилось царствование Эхнатона?

– Это нам не известно, – мгновенно ответил Ньюберри. – Но нам достоверно известно другое. Его бунт... – Он поерзал в седле и оглянулся на пыльную, безжизненную равнину. – Его бунт не получил продолжения.

– А как же дети?

Ньюберри нахмурился.

– Что – дети?

– Если помните, на фрагменте, показанном нам Петри, царь предстает в качестве любящего семьянина. Я думал, у него были наследники.

– Были. Два сына.

– И что с ними случилось? Почему они не продолжили дело своего отца?

Ньюберри пожал плечами.

– По данному вопросу мы тоже не располагаем достоверной информацией. По сведениям, полученным в результате раскопок Петри, первый сын правил здесь не более двух или трех лет. А после воцарения на египетском троне второго сына двор покинул Эль-Амарну и вернулся в Фивы. Это нам, по крайней мере, известно точно.

– Откуда такая уверенность?

– Дело в том, что этот царь поступил так же, как и его отец: сменил имя. Первоначально он был известен как Тутанхатон, что можно перевести как "Живой образ Солнца". Но по возвращении столицы в Фивы, где по-прежнему сохраняли сильное влияние жрецы Карнака, именоваться так было решительно невозможно. Думаю, вы догадываетесь, как он себя назвал.

– Не имею представления.

– Подумайте, Картер, подумайте.

Я покачал головой.

Ньюберри улыбнулся.

– Ну как же! Разве в таких обстоятельствах могло найтись более подходящее имя, чем Тутанхамон? Понимаете? Ведь это значит: "Живой образ Амона". Тутанхамон... – повторил мой собеседник, и улыбка его сделалась мечтательной.

Вот так мне впервые довелось услышать имя царя, оказавшего поистине колоссальное влияние на всю мою дальнейшую судьбу. Стремление узнать о нем как можно больше отодвинуло в тень все другие мои мечты и надежды и со временем стало главной целью моей жизни. Думайте что хотите, но в сопутствовавших этому обстоятельствах я усматриваю своего рода предзнаменование. Ибо как раз в тот самый момент, когда прозвучало судьбоносное имя, мы обогнули очередной скальный выступ и приблизились к створу тесного ущелья, чуть сбоку от которого я увидел вырезанное на камне изображение.

Ньюберри указал на него рукой.

– Взгляните, – едва ли не торжественно произнес он. – Здесь сохранились детали, отсутствующие на фрагменте, найденном Петри.

Даже сидя в седле на спине верблюда, я вынужден был задрать голову, чтобы рассмотреть рельеф, ибо он находился намного выше уровня моих глаз. Фараона Эхнатона я признал сразу: его своеобразный облик невозможно спутать с чьим-либо другим. Причем стиль рисунка показался мне еще более гротескным, чем на фрагменте, оставшемся в палатке Петри, а стоявшие позади царя девочки выглядели моложе и причудливее. Воздев руки, царь приветствовал благодетельные лучи солнца. Однако здесь присутствовал еще и образ взрослой женщины с царской короной на голове. Несмотря на нарушение пропорций, ее изображение едва ли можно было назвать гротескным. Напротив, необычность ее облика лишь подчеркивала его прелесть. Внешность женщины завораживала и одновременно порождала в душе странную тревогу, вызывая ощущение, что такая красота не может принадлежать нашему бренному миру. Я напряг зрение, чтобы лучше разглядеть царицу, и решил подъехать поближе. Но едва я направил верблюда к утесу, угол падения закатных лучей изменился и все фигуры окрасились кровавым багрянцем, а спустя мгновение солнце зашло за горизонт, свет его померк и рельеф скрылся во мраке.

– Надо поторопиться, – озабоченно сказал Ньюберри. – Вовсе ни к чему, чтобы ночь застигла нас в пустыне.

Однако и после этого замечания он продолжал всматриваться в темноту, словно не мог оторвать взгляд от фантастического изображения.

– Тот, кто найдет эту гробницу, совершит великое открытие... – прошептал он. – Воистину великое!

– А если нам все же повезет?.. – Я помолчал. – Что тогда? Что вы надеетесь обнаружить внутри?

– Свет, рассеявший тьму, – ответствовал Ньюберри после минутного размышления. – Разгадку тайны. Ибо на том, что судьба Эхнатона представляет собой величайшую тайну, сходятся и наука и легенды.

– Но ведь легенда утверждает, что он так и не обрел покой в своей гробнице, – напомнил я со смешком.

Ньюберри оглянулся и досадливо поморщился.

– В конце концов, кто знает, какие находки нас там ждут, – раздраженно проворчал он и, бросив последний взгляд на неразличимый во тьме каменный рельеф, тронул с места верблюда. – Это есть великая тайна. Раскрытие ее уже само по себе будет величайшей наградой.

* * *

Рано утром мы безотлагательно приступили к поискам Ньюберри вновь взял с меня слово никому ни о чем не рассказывать и, со своей стороны, сделал все возможное, дабы наш ранний отъезд остался незамеченным. Поделившись своими мечтами со мной, он категорически не желал делать их достоянием кого-либо еще. Откровенно говоря, я практически не сомневался в том, что наше отсутствие вскоре привлечет внимание и возбудит любопытство остальных участников экспедиции. Во-первых, я знал своих товарищей, Блэкдена и Фрэйзера, как людей наблюдательных, а во-вторых, полагал, что верблюд отнюдь не самое неприметное животное. Однако стоило мне указать на это мистеру Ньюберри и предложить ему привлечь молодых людей к поискам, как на его лице появилось выражение, близкое к паническому.

– Нет, ни в коем случае! – пылко возразил он. – О том, что я вам рассказал, и о связанных с этим планах не должен знать никто, кроме нас двоих.

Он вновь заговорил о своих надеждах и чаяниях, уверяя, что, дабы раскрыть тайну фараона, мы должны до поры до времени свято хранить собственные секреты. Должен признаться, я согласился с ним, причем подействовала на меня не логика его доводов, а горячая убежденность. Энтузиазм оказался заразительным, и я впервые испытал то, о чем давно мечтал: подлинное трепетное возбуждение, что сродни охотничьему азарту.

В первую очередь объектом нашего внимания стали скалы над равниной. И на сей раз, когда мы, оставив позади нильскую долину, углубились в пустыню с ее уходящими к горизонту волнистыми рыжими песками, мне показалось, что мир живых остался позади, вокруг же расстилается безбрежное, пребывающее в вечном молчании ничто. Пока мы рыскали среди оврагов и расщелин, Ньюберри рассказывал мне легенду о Сете, древнем боге злобы и тьмы, оспаривавшем власть у своего брата, бога Осириса. Борьба была долгой, жестокой и исполненной драматизма, но в итоге Сет был низвергнут и изгнан в простирающуюся за Нилом пустыню. Там он и пребывает – вечно мятущийся, жаждущий отмщения дух. Когда жгучие ветры начинали дуть из-за реки и на возделанные поля наступали пески пустыни, древние египтяне со страхом в сердце молились о том, чтобы злобный Сет не вернулся и над их миром не воцарилась тьма. А по ночам, прислушиваясь к завыванию гуляющих над бескрайними безжизненными равнинами песчаных бурь, молились еще жарче, ибо пребывали в твердой уверенности, что внимают пронзительным воплям бога-демона.

– Любопытно, – заметил я. – Надо полагать, что нынешние феллахи, пересказывающие упомянутую вами легенду, слышат в стонах ветров жалобы и сетования не находящего упокоения царя.

– Любопытно и примечательно, – с улыбкой подтвердил Ньюберри. – Живучесть такого рода мифов не может не поражать.

Могу добавить, что способность этих мифов воодушевлять самого Ньюберри удивляла, пожалуй, ничуть не меньше. Представьте же себе, какое возбуждение охватило его, когда на третий день поисков явившиеся к нам трое бедуинов завели разговор о древних захоронениях, скрытых под толщей песков. Похоже, они были наслышаны о навязчивой идее мистера Ньюберри, поскольку, стоило ему упомянуть о древней легенде, повествующей о мятущемся духе фараона, как все трое принялись уверять, что могилу именно этого царя они и имели в виду.

Мы без промедления взгромоздились на своих верблюдов и, следуя указаниям проводников, углубились в пустыню. После нескольких часов утомительной езды по пескам кочевники вывели нас к древней дороге, путь по которой занял еще не менее двух часов. Наконец мы приблизились к глубокому и очень тесному ущелью, белесые стены которого были подернуты оранжево-розовыми прожилками, а на дне громоздились кучи щебня и обломков известняка. Ньюберри соскочил с верблюда. Некоторое время он перебегал от одной груды камней к другой, внимательно рассматривая каждую, а потом разочарованно воскликнул:

– Но это же карьер! Всего-навсего карьер!

Выглядел он при этом так, что жалко было смотреть.

Ньюберри поспешил к бедуинам и заговорил с ними на повышенных тонах. Спустя некоторое время бедуины принялись дружно указывать куда-то вперед, а мой спутник достал из кармана несколько монет и нетерпеливым жестом передал их в руки одного из кочевников. Тот спешился и направился вглубь ущелья, намереваясь проводить нас дальше.

– Что они говорят? – спросил я Ньюберри, поспешно следуя вместе с ним за бедуином.

– Утверждают, насколько я мог понять, что, поддавшись искушению и став слугой Иблиса, царь совершал нечестивые жертвоприношения на этом самом месте, – с сомнением в голосе ответил мой наставник, – и что где-то здесь будто бы имеются свидетельствующие о том надписи.

– А как насчет обещанных захоронений?

Ньюберри поджал губы и указал на девять шахтных стволов, уходящих под утесы.

– Это и есть так называемые гробницы, – с горечью произнес он. – И одному Богу известно, что он нам предъявит в качестве "надписей".

Я посмотрел вперед, вослед бедуину. Тот остановился у отходившей в сторону лощины, дожидаясь нас, а когда мы подошли, кивком указал на утопающий в тени проход. Ньюберри велел ему идти первым, но кочевник поежился, покачал головой, а потом, сбивчивой скороговоркой пробормотав молитву, быстро побежал обратно.

– Ну и народ! – с презрением буркнул Ньюберри и полез в расщелину.

Едва я последовал за ним, как почувствовал невероятный холод, буквально пробравший меня до костей. Мы и до этого продвигались в полутьме, но здесь тьма казалась непроглядно черной и ледяной. Я даже поймал себя на том, что дрожу точно так же, как сбежавший бедуин.

На мой вопрос о том, чувствует ли он холод, Ньюберри, раздраженно обернувшись, переспросил:

– Чувствую что?

Ответить мне не удалось: в горле вдруг пересохло и непонятный, необъяснимый страх лишил меня дара речи.

Настигнув Ньюберри у дальнего конца расщелины, я снова спросил, не испытал ли он каких-либо странных ощущений. Но мысли моего спутника были поглощены совсем иным. Похоже, он меня даже не услышал, ибо вместо ответа указал на стену.

– Судя по всему, вот то, что мы ищем. – Голос Ньюберри прозвучал уныло.

Я проследил за его жестом и действительно увидел какую-то высеченную на камне надпись. Над ней красовалось изображение солнечного диска и двух человеческих фигур – кажется, мужской и женской. Впрочем, они были так затерты, что утверждать с уверенностью я бы не взялся.

На миг мое сердце подскочило от радости, но, присмотревшись, я озадаченно нахмурился.

– Это, кажется, по-арабски? – В тоне моем звучало нескрываемое разочарование.

Мое знакомство с арабским языком было весьма поверхностным. Я провел пальцем по высеченным буквам, потом обернулся к Ньюберри.

– Можете вы прочесть, что тут написано?

Он покачал головой.

– Боюсь, моего знания языка хватит лишь на то, чтобы понять уличного попрошайку, когда тот клянчит бакшиш.

– Может, стоит это скопировать?

Ньюберри нахмурился.

– Чего ради?

– Ну-у... Я бы рискнул предположить, что перед нами изображение Атона. Это ведь его символ? – Я указал на солнечный диск.

– Не спорю, определенное сходство присутствует, – кивнул Ньюберри. – Но надпись-то арабская, а значит, этот рельеф никакого отношения к Эхнатону не имеет. И уж всяко не приведет нас к его гробнице.

– Однако, помнится, вы сами говорили...

– Что я говорил?

– Что история Египта уходит корнями в далекое прошлое... что истоки нынешних легенд лежат в глубочайшей древности... ну и все такое.

– Боюсь, это изображение к столь глубокой древности не относится, – промолвил он, глядя на диск солнца едва ли не с укоризной. – По моему разумению, оно появилось никак не раньше чем через две тысячи лет после смерти Эхнатона. Проку от него никакого. Как и от всего этого дурацкого ущелья. – Он со злостью пнул камень. – Пора идти, Картер. Надо отсюда выбираться!

Резко повернувшись, Ньюберри поспешно двинулся по тропе в обратном направлении. Прежде чем последовать его примеру, я все же достал листок бумаги и торопливо срисовал рельеф и надпись, а покончив с копированием, почти бегом устремился за своим наставником. Возможно, кому-то покажется, что у меня не в меру разыгралось воображение, однако, сам не знаю почему, оставаться в ущелье одному мне совсем не хотелось. Даже когда мы ехали на верблюдах через пустыню, я не переставал ощущать пронизывающий холод, так испугавший меня в расщелине. А когда поднявшийся ветер принялся с завыванием кружить песок, в моей памяти всколыхнулись древние суеверия, и мне почудилось, будто вой ветра и впрямь есть не что иное, как голос Сета, пробудившегося от глубокого сна и восставшего, дабы вернуть себе власть над миром.

В лагерь мы вернулись усталыми и подавленными, а поскольку наше состояние бросалось в глаза, не было ничего удивительного в том, что Блэкден и Фрэйзер поинтересовались, где это нас носило. Я ограничился лишь рассказом о найденном карьере, но по тому, как многозначительно переглянулись мои товарищи, понял: еще немного – и тайна наша будет раскрыта.

Время шло, а поиски гробницы не приносили никаких результатов. Ньюберри все больше и больше мрачнел, переживал и нервничал. Вся наша затея начинала казаться безнадежной.

Наконец рождественские каникулы подошли к концу, и я был готов вернуться к своим обязанностям по копированию. Оказалось, однако, что у Ньюберри на мой счет имелись иные планы. Он сообщил, что переговорил с моими покровителями и те дали согласие на мой переезд в Эль-Амарну, где Петри обучит меня методике поведения раскопок.

Разумеется, я отлично понимал, какими мотивами руководствовался Ньюберри: он хотел иметь в долине своего человека, чтобы без промедления узнавать о любой примечательной находке. Но какое мне было дело до его побуждений? Петри являлся величайшим археологом своего времени, и этот выдающийся человек вознамерился поделиться со мной своими знаниями. Со мной! С простым рисовальщиком-копиистом, то есть человеком, принадлежащим к едва ли не самой низшей касте в египтологии. Еще недавно я даже мечтать не смел о подобном везении. Недолгого – всего-то несколько месяцев – пребывания в Египте оказалось достаточно, чтобы детская влюбленность в эту страну чудес переросла в подлинную любовь. Я не желал для себя иной судьбы, кроме как изучать древние реликвии и раскрывать тайны далекого прошлого. А еще недавно дерзкая цель стать когда-нибудь в будущем настоящим археологом теперь уже не казалась недосягаемой.

Мне хотелось верить, что Петри – тоже самоучка – отнесется к моей увлеченности с пониманием. Впрочем, именно на увлеченность мне и следовало уповать, поскольку учение у мистера Петри едва ли обещало стать легким. Я уже был наслышан о его эксцентричности, и в самом ближайшем будущем мне предстояло в полной мере испытать ее на себе. Долго ждать не пришлось: в первый же день моего пребывания в лагере он направил меня на строительство хижины, ибо наемные рабочие занимались исключительно раскопками и использовать их в качестве слуг было строжайше запрещено. Мебель и постельное белье тоже не входили в число разрешенных в лагере бытовых удобств. Результат моих трудов был не в большей степени достоин восхищения, чем условия, в которых мне пришлось работать впоследствии. О странствиях по пустыне в поисках сокрытых гробниц или охоте за таинственными сокровищами пришлось забыть. Вместо этого мне приходилось день-деньской кропотливо просеивать песок и осторожно разбирать каменные обломки в надежде натолкнуться на черепок или осколок статуэтки. Именно из таких скудных фрагментов, как из элементов мозаики, должна была сложиться более или менее целостная картина древней жизни. Признаться, в ту пору я видел в своем учителе прежде всего упрямого, безжалостного педанта, за что ненавидел его смертной ненавистью. Но одновременно и преклонялся перед ним, поскольку он, несомненно, был гениальным археологом и, как верно заметил Ньюберри, обладал способностью воссоздавать историю из хаоса. Обливаясь потом под палящим солнцем, я трудился не покладая рук и постепенно начинал понимать, в какой мере результаты археологических исследований зависят от скрупулезного, тщательного изучения, казалось бы, несущественных мелочей. Источником познания в первую очередь служили не сногсшибательные открытия, а долгая, многомесячная, а то и многолетняя рутинная работа, связанная с исследованием, сопоставлением и осмыслением бессчетного числа мельчайших деталей. Короче говоря, Петри учил меня тому, что составляло альфу и омегу моей будущей профессии: археолог должен быть настоящим ученым, что подразумевает бесконечное терпение.

Однако, сколь бы старательно и уважительно ни относился я к этим урокам, порой мне, честно говоря, очень не хватало Ньюберри – его безоговорочной веры в необычное и той страстной увлеченности, которая окрашивала его поиски. А вот у Петри, как я знал, подобный эмоциональный подход был не в чести. Более того, однажды утром, когда я счищал со скал грунтовые наслоения, мой новый наставник едва ли не с оттенком удовольствия в голосе сообщил, что поблизости видели каких-то французов.

– Сюда, – заявил он, широким жестом обводя долину, – я их всяко не допущу, ибо это место отведено мне, и только мне. Однако если французы действительно шныряют среди утесов, тогда... – Он помолчал, поглаживая седую бороду. – Что ж, тогда можно догадаться, что именно они рассчитывают там отыскать.

Когда в тот же день в наш лагерь прибыл Ньюберри, меня это ничуть не удивило, ибо я был уверен, что он тоже прослышал про французов, и выражение его лица только подтверждало правильность этой догадки. Да Ньюберри, собственно, и не скрывал причину своего появления: он сам сказал, что собирается нанести французам визит, и даже предложил нам к нему присоединиться. Выбрав подходящий момент, мы направились в пустыню втроем. Ньюберри выглядел рассеянным и мыслями витал где-то далеко. И вдруг он буквально застыл на месте и побледнел.

– Смотрите! – воскликнул он, вытянув руку, и мы, проследив за его жестом, увидели на песке отпечатки сапог – зрелище для пустыни весьма редкое. Мы двинулись по следу, протянувшемуся на несколько миль, и он в конце концов привел нас к мрачному, окаймленному зазубренными скалами ущелью, на дне которого чуть впереди были видны две человеческие фигуры. Когда мы осторожно приблизились к ним, загадка разъяснилась. То были Блэкден и Фрэйзер. Они вели в поводу двух мулов с притороченными к седлам лопатами.

– Чем это вы тут занимаетесь, молодые люди? – осведомился Ньюберри, с трудом сдерживая гнев, а когда Блэкден забубнил в ответ что-то невнятное, схватил его за грудки. – Я спрашиваю, чем вы тут занимаетесь?

Неожиданно Блэкден рассмеялся.

– Да ничем особенным, – сказал он, – просто ищем гробницу Эхнатона.

У Ньюберри аж перехватило дыхание.

– Вы разве не знаете, что я сам искал эту гробницу? – яростно прошипел он.

– Знаем, – невозмутимо ответствовал Блэкден, – но один человек может заметить то, что проглядел другой. Вот, например... – Он достал из кармана связку бумаг. – Мы еще раз и более тщательно осмотрели карьер в пустыне. И обнаружили нечто прошедшее милю вашего внимания: загадочные граффити, относящиеся к Среднему Царству. – Он вручил Ньюберри бумаги. – Я счел себя вправе опубликовать находку.

– Но... Но ведь карьер был обнаружен мною! – взъярился Ньюберри.

– Карьер – да, но не граффити, – возразил Блэкден. – А некоторые из них представляют несомненный интерес.

– Конечно, – добавил с улыбкой Фрэйзер, – вы были настолько... как бы поточнее выразиться... увлечены собственными поисками гробницы, что на такие мелочи, как письмена, не обращали внимания. Отныне вам не стоит беспокоиться: местоположение гробницы известно. Она найдена.

– Что-о-о?! – Ньюберри утер лоб. – Где она? Где?

– Вон там, – Фрэйзер указал рукой, – в самом конце сухого русла, которое наполняется водой лишь в сезон дождей.

Дрожа от бешенства, Ньюберри несколько секунд смотрел на него неверящим взглядом, потом лицо археолога исказила судорожная гримаса, он повернулся и побежал прочь.

– Без толку! – крикнул ему вослед Блэкден, – мы только что оттуда. К гробнице они никого не подпускают.

Но если Ньюберри и услышал его, то не подал виду: он продолжал мчаться вперед. Мы с Петри, однако, за ним не последовали.

Позднее я узнал, что Ньюберри забросил свою работу, уехал в Англию и поклялся никогда более не ступать на землю Египта. Несколькими месяцами ранее мне было бы трудно поверить, что поиски гробницы могут породить столь жаркое соперничество и превратиться в навязчивую идею, способную довести человека до отчаяния, лишить его контроля над собой и побудить к совершению самых неожиданных поступков. С течением времени, однако, я стал относиться к его чувствам с пониманием, а точнее говоря, с некоторых пор в определенной мере даже разделять их, хотя, как сказал мне как-то вечером Петри, от всей этой истории остался неприятный осадок.

– Пусть случившееся послужит вам уроком, – посоветовал он мне. – Не следует направлять все свои силы и помыслы на достижение одной-единственной цели, ибо в этом случае вы рискуете пройти мимо множества других важных и интересных вещей.

Я кивнул, признавая правоту его слов. Но уже через минуту, сунув руку в карман и нащупав там бумажку с надписью, скопированной мною в карьере, я извлек для себя еще один урок: напав на какой-либо след, держи свои соображения при себе и не спеши сообщать всем и каждому о своей находке. В Египте скрытность отнюдь не является недостатком.

* * *

Несколько дней спустя, в начале января, Петри получил разрешение на посещение вожделенной гробницы. Я сопровождал его. Нетерпеливое желание узнать наконец, какие чудеса и тайны хранит это древнее захоронение, заставляло меня буквально трепетать от возбуждения. Увы, нас постигло горькое разочарование. Гробница оказалась пустой. Более того, даже роспись на ее стенах пострадала от рук каких-то вандалов. Я в полном недоумении растерянно озирался по сторонам, отказываясь верить, что перед нами действительно предмет страстных чаяний Ньюберри. Неужели таковым окажется результат ею многолетних поисков? Что же все-таки он рассчитывал найти на самом деле? Мне смутно припомнился наш давний разговор о тайной мудрости древних, о событиях, упоминать о которых по тем или иным причинам было строжайше запрещено, о веками хранимых тайнах, со временем превратившихся в народные предания, такие как, например, легенда о не нашедшем успокоения царе.

– А как насчет мумии? – спросил я француза, знакомившего Петри с результатами раскопок. – Удалось ли вам отыскать какие-нибудь следы самого Эхнатона?

Криво ухмыльнувшись в ответ, француз жестом пригласил нас следовать за ним. Пройдя по минному темному коридору и спустившись по каменным ступеням, мы оказались в круглом, обрамленном колоннами помещении. Француз поднял факел, и моему взору предстала погребальная камера.

Увы, повсюду были видны следы разрушения и насилия. Рисунки и рельефы на стенах уничтожали намеренно: головы, лица, имена в текстах исчезли – их старательно стерли. Пол усеивали каменные обломки, как оказалось – остатки разбитого саркофага. Я поднял и поднес к свету один из них. Поразительно! У меня в руках был осколок гранита!

– Какой же силой должны были обладать те, кто разрушил все это! – не сумев сдержать изумление, воскликнул я. – Такое впечатление, будто кто-то хотел навсегда искоренить саму память о погребенном здесь человеке!

– Так оно и есть, – кивнул Петри. – Думаю, на сей счет не может быть никаких сомнений. Он повернулся к французу.

– А на чем вообще основывается ваша уверенность в том, что здесь был захоронен именно Эхнатон?

Француз ответил на своем языке. Я не уловил смысл его слов, однако достаточно оказалось и жеста, которым они сопровождались: он указал на чудом сохранившийся над дверью картуш – овал, по традиции обрамлявший имя царя.

Внимательно рассмотрев картуш, Петри пожал плечами и повернулся ко мне.

– Да, это единственное, что здесь уцелело. Надо полагать, погромщики его просто проглядели.

Я покачал головой и, обведя взглядом картину разрушения, спросил:

– Но кому могло прийти в голову прилагать такие усилия ради того, чтобы уничтожить его имя?

– Кто знает? В конце концов, он был царем-вероотступником, еретиком. А ересь по самой своей природе угрожает власти и установленному порядку.

– Полагаете, это было сделано по повелению жрецов Амона?

Петри подобрал фрагмент саркофага и принялся тщательно его изучать.

– Несомненно, – задумчиво произнес он. – Эхнатон закрыл их храм и своими реформами практически лишил жрецов могущества и власти. Так что у них имелись веские основания для ненависти к мятежному фараону. Вполне естественно, что они намеревались предать его забвению.

Помолчав, археолог подошел поближе к фигуре со стертым лицом.

– И все же... – задумчиво пробормотал он. – И все же... – Петри провел рукой по самым крупным выбоинам в штукатурке. – Удары здесь наносились с куда большей силой, чем требовалось, чтобы просто сделать изображение неузнаваемым. Ненависть и отвращение, руководившие действиями разрушителей, можно назвать поистине безграничными. Осмелюсь утверждать, что ярость тех, кто крушил гробницу, смешивалась со страхом. Такое впечатление, будто одно лишь воспоминание об Эхнатоне повергало их в ужас. И не только о нем самом. Вот, взгляните... – Петри указал на следующий рисунок. – Видите? Здесь, судя по фигурам, были изображены его дети. Их лица тоже стерты. Нечто похожее мы встречаем не только здесь, но и в других местах. Неопровержимые свидетельства тщательного искоренения всего, что связано с именем Эхнатона, его деяниями и его родом, мы находим по всему Египту.

– Неужели? – удивился я. – Но разве и он, и его потомки не принадлежали к законно царствовавшей династии?

– Принадлежали, – кивнул Петри. – Им предшествовала долгая череда великих царей, но, похоже, эта древняя династия правителей Египта пресеклась именно на двух сыновьях Эхнатона.

Я попытался вспомнить все, что рассказывал мне о них Ньюберри. Особенно о том, который изменил свое имя.

– Один из них, кажется, назвался Тутанхамоном?

– Да. – Петри посмотрел на меня с удивлением. – Вот уж не думал, что вы о нем знаете.

– Увы, но, кроме имени, мне ничего не известно.

– Вы в этом не одиноки. Сведения о нем практически отсутствуют, а о его предшественнике Сменхкара информации и того меньше. Оба правили, обе умерли, а все остальное покрыто мраком. Что ни говорите, а жрецы Амона добились своего. Вплоть до начала нашего столетия, до времени, когда здесь начали проводить раскопки, никто даже не слышал о фараоне по имени Эхнатон.

– Неужели его имя было напрочь вычеркнуто из истории государства?

– О да, – кивнул Петри. – В сохранившихся египетских текстах вы не отыщете ни единого упоминания о нем. Похоже, саму память о нем предали проклятию.

– Да, похоже, – негромко подтвердил я, в который уже раз вспомнив легенду о лишенном покоя царе, и снова посмотрел на разбитый саркофаг. – Его и вправду постигло страшное проклятие.

Завершив наконец осмотр, мы направились к выходу. После сумрака погребальной камеры солнечный свет и голубизна неба показались нам особенно яркими и доставили обоим несказанное удовольствие. Похоже, посещение гробницы оказало странное воздействие не только на меня, но и на Петри, ибо пока мы шли пешком по равнине, он хранил молчание, да и весь тот вечер пребывал в меланхолическом настроении. Позднее, когда мы сидели возле костра, он заговорил об Эхнатоне и периоде его правления, причем слова его заставили меня вновь вспомнить о Ньюберри.

– Когда я стоял там, внутри, – признался археолог, – мне казалось, что сам воздух вокруг пронизан древними чарами. Откровенно говоря, меня всегда мутило от всяких дурацких суеверий, но на сей раз трудно было отделаться от впечатления, будто рядом витают какие-то тени.

Он поворошил костер. Оранжевые искры взметнулись и угасли в ночи.

– Какие же тайны хранит эта гробница, – с неожиданным чувством воскликнул Петри, – если она до сих пор источает ауру зла и отчаяния? Ведь если кто-либо из фараонов и заслуживал доброй памяти, то в первую очередь Эхнатон. В отличие от своих воинственных предков, безмерно восхвалявших себя за пролитые ими же реки крови, он был привержен свету, истине и животворной силе солнца. И все же... – Археолог умолк и нахмурился. – Интересно... – Он поднялся на ноги и устремил взгляд к видневшейся в отдалении линии утесов. – Как объяснить то, что я испытал в его погребальной камере?

Петри надолго замолчал.

– Вопросы, вопросы... – вновь заговорил он, раздраженно пожимая плечами. – Сплошные загадки. А вот ответов, увы, почти нет. Впрочем... – Мне показалось, будто в его голосе проскользнули усталые нотки. – Боюсь, такова уж печальная особенность нашей с вами профессии.

Однако при всем грустном скепсисе этого заявления Петри отнюдь не распростился с надеждой на новые открытия. Несколько дней спустя он сообщил, что добился для меня разрешения скопировать рисунки и рельефы со стен, и по этой причине я вновь оказался в усыпальнице Эхнатона. Петри не было надобности призывать меня к внимательности и скрупулезности, но, несмотря на все старания и жажду удовлетворить собственное любопытство, я не обнаружил ничего такого, что поразило бы мое воображение. Правда, выяснилось, что настенная живопись, к счастью, пострадала не столь безнадежно, как нам показалось на первый взгляд. Самому страшному надругательству подверглась главная погребальная камера, тогда как в боковых отсеках удалось обнаружить практически не поврежденные изображения. Наиболее сильное впечатление произвела на меня трогательная сцена оплакивания царем и царицей маленькой девочки, лежавшей на погребальных дрогах, – видимо, их дочери. Древний художник так убедительно передал неизбывную скорбь царя, рыдающего над телом горячо любимого ребенка, что я словно слышал исполненные страдания вздохи и стенания. В какой-то момент мне даже почудилось, будто владыка Египта вовсе не умер и если я оглянусь, то увижу его воочию – здесь, в этой камере, за моей спиной. Я непроизвольно обернулся и, конечно же, никого не увидел. Однако обратил внимание на нечто иное. Осознав, что именно предстало моим глазам в луче фонаря, я едва не задохнулся от волнения.

Изображение солнца! Оно пряталось в углу, глубоко в тени, и я запросто мог пройти мимо этого рисунка. Он был выполнен не в стиле остальных изображений, а так, словно над ним работали в большой спешке, и мне показалось, что подобный рисунок я уже рассматривал раньше. Стоило мне сделать шаг вперед, как последние сомнения исчезли: солнце, сидящие под ним человеческие фигуры и арабские письмена были идентичны тем, что я видел в карьере. Поскольку такое совпадение никак не могло оказаться простой случайностью, я дрожащими руками принялся копировать изображение. По окончании работы, когда чертежная доска была уже отложена в сторону, мне показалось, будто участок стены в круге падавшего на нее света фонаря имеет не совсем обычный оттенок. Я максимально напряг зрение и с изумлением обнаружил, что из-под небрежно нарисованного изображения солнца проступает другое – женский портрет. Судя по стилистическим особенностям, он относился к эпохе правления Эхнатона и, скорее всего, не был уничтожен так рьяно потрудившимися в гробнице ненавистниками фараона-вероотступника только благодаря своему неприметному положению. Однако при взгляде на лицо женщины мне пришла в голову другая мысль: руку осквернителя могил могла удержать и другая причина – несравненная, потрясающая красота, которая ошеломляла, завораживала, вызывала благоговение. Ею хотелось любоваться, любоваться и любоваться... Голова жившей в глубокой древности красавицы казалась величественной орхидеей, распустившейся на стройном стебле шеи; взгляд четко очерченных, огромных глаз был холоден и горделив; губы, слегка изогнувшиеся не то в одобрительной, не то в презрительной полуулыбке, манили в немыслимые, непостижимые глубины. Собственно говоря, только губы и сохранили первозданную яркость. Несмотря на минувшие тысячелетия, они остались свежими и насыщенно красными. Того же цвета, осенило меня внезапно, что и нарисованное тут же солнце.

Догадка относительно принадлежности портрета возникла у меня почти мгновенно. Тем не менее я наклонился в поисках какой-либо надписи и довольно скоро нашел рядом с изображением полустертые мазки. Приобретенные к тому времени навыки распознавания иероглифов позволили мне – хотя и не без труда – составить из сохранившихся символов слоги, а из слогов – слово. Точнее, имя: Не-фер-ти-ти. Радуясь в душе правоте собственных предположений, я невольно улыбнулся. Да, это она – супруга Эхнатона, царица Нефертити, "Красавица грядет".

Вниз по стене тянулись линейки других иероглифов. Я позволил себе вновь улыбнуться. Не приходилось сомневаться в том, что находка чрезвычайно заинтересует Петри, ибо царица Нефертити – фигура в истории столь же таинственная, как и Эхнатон. Я сам с первого же взгляда на чудом уцелевший потрет стал пленником ее чар. Красавица, что и сулило ее имя, явилась, но практически ничего больше о ней известно не было. Древняя, незыблемая традиция требовала, чтобы владыка Египта брал в жены свою сестру, однако Эхнатон был склонен попирать традиции. Кем в действительности являлась Нефертити, откуда она приехала и как оказалась при дворе – ответов на эти вопросы египтология не давала. Одно, во всяком случае, было известно точно: она не принадлежала к царствовавшему дому. У Петри, насколько мне было известно, имелись на сей счет некоторые соображения, но, к сожалению, абсолютно бездоказательные.

Я снова схватился за свою доску. Пусть скудные познания не позволяли мне прочесть всю надпись, но скопировать ее я мог. Петри сумеет перевести текст, и кто знает, какая информация может в нем содержаться.

И действительно, кто? Даже сейчас, тридцать лет спустя, когда я сижу здесь, под теплыми лучами фиванского солнца, этот вопрос вызывает у меня озноб. Вообще-то, я по природе своей вовсе не наделен избыточным воображением и отнюдь не склонен к фантазиям, однако в извинение своего тогдашнего, юношеского легкомыслия должен сказать, что случившееся несколько мгновений спустя заставило меня твердо усвоить одну непреложную истину. Археолог, алчущий открытий, находок и познания, зачастую склонен легко забывать о том, что являющаяся предметом его вожделений гробница есть нечто больше, нежели просто вместилище древних артефактов. Прежде всего, это усыпальница – место упокоения мертвых, и хотя я, конечно, скептически отношусь к россказням о привидениях, мне почему-то кажется, что умершие порой способны удивить тех, кто дерзновенно и бесцеремонно тревожит их покой.

Именно такое впечатление вынес я из случившегося в тот день. Сначала, когда я неотрывно таращился на изображение Нефертити, мне вдруг показалось, будто царица оживает... Улыбка ее сделалась шире, глаза заблестели... Меня парализовал ужас Никогда прежде мне не доводилось встречать столь страшный взгляд. Создавалось впечатление, будто в глубине прекрасных глаз таится первозданный кошмар, а сама их обладательница при всей своей красоте вовсе не человек, но некое таинственное и опасное порождение замогильного мрака Переполненный эмоциями, я, разумеется, все же осознавал нелепость подобных фантазий и, чтобы отделаться от наваждения, заставил себя отвернуться и протереть глаза. Взглянув на портрет снова, я убедился, что это не более чем рисунок и никакой угрозы для меня в нем нет. И тем не менее... Мне показалось, что губы царицы стали чуть полнее и сочне, чем несколькими минутами раньше. Крайне заинтригованный столь странной метаморфозой, я поначалу попытался убедить себя в том, что причиной ее послужило изменение угла падения света Но даже после того, как фонарь был перемещен в прежнее положение, моя галлюцинация – или уж не знаю, что это было, – не исчезла Стыдно признаться, но даже по прошествии стольких лет я краснею при одном только воспоминании о своем следующем поступке. Как бы то ни было, изумление и любопытство мои оказались столь сильны, что я склонился к портрету, словно намереваясь тронуть поцелуем соблазнительные губы, а рука моя сама собой потянулась к стене и кончик пальца едва не коснулся щеки царицы. В то же мгновение фреска, замерцав перед моим взором, отделилась от стены, повисла в воздухе, а потом осыпалась на пол, превратившись в тончайший слой невесомой пыли. На месте портрета остался лишь голый камень.

Я так и не решился рассказать о случившемся Петри – слишком уж сильно было чувство вины. Вместо этого на протяжении нескольких недель я лез из кожи вон, силясь обнаружить нечто невероятно ценное с исторической или эстетической точки зрения и таким образом искупить свой грех. Увы, все мои чаяния оказались тщетными. Ничего хотя бы отдаленно сопоставимого со столь постыдно и нелепо уничтоженной мною находкой отыскать так и не удалось.

Правда, почти перед самым окончанием нашей работы на этом участке раскопок я все же показал Петри скопированный рисунок с арабской надписью. Изображение солнца и солнцепоклонников вызвало у него мимолетный интерес, но не более того. Как и Ньюберри, мысль о том, что арабы могли воспроизвести изображение, относящееся к эпохе Эхнатона, он находил не заслуживающей внимания.

– Несомненно, это оригинальная гипотеза, – сказал он мне, – но, увы, ни на чем не основанная. Изучите как следует имеющиеся источники, Картер, и вы увидите: это нелепое предположение развеется в пыль.

Разумеется, археолог не мог знать, какой болью отзовется в моем сердце упоминание о "пыли". В наших последующих беседах я больше не возвращался к этому вопросу, однако, несмотря на пренебрежение, с каким воспринял мои домыслы Петри, мне все равно казалось, что и рисунок, и надпись чрезвычайно важны, а быть может, представляют собой ключ к величайшей тайне.

Два последующих открытия утвердили меня в этой точке зрения. Первым из них стал перевод арабской надписи. Поначалу я боялся, что она вообще лишена смысла, ибо Петри, прилично знавший арабский, не смог прочесть скопированную мною вязь, а когда я показал свою бумагу старейшине ближайшей деревни, тот лишь хмуро пожал плечами. Возможно, это заставило бы меня махнуть на всю затею рукой, но я случайно приметил, что, вперив взгляд в срисованные каракули, старик вздрогнул и побледнел.

На следующий день, когда Петри был в отлучке, я спросил десятника, не поможет ли он мне с переводом. Сносно объяснявшийся по-английски араб охотно согласился, но, стоило ему увидеть текст, тоже побледнел и замотал головой. Правда, в отличие от деревенского старейшины десятник не мог отрицать, что узнал эти строки, и я твердо вознамерился выяснить наконец правду.

– Плохие слова, – запинаясь, пробормотал араб. – Не надо их читать, не надо знать. Это плохо.

– Почему? – настаивал я, еще более заинтригованный таким поворотом дела.

Десятник затравленно огляделся по сторонам, словно надеясь на помощь, но поскольку ожидать ее, похоже, было неоткуда, вновь покачал головой и глубоко вздохнул.

– Это проклятие, – прошептал он, указывая на скопированную мною в карьере надпись. – Проклятие Аллаха: "Изыди навеки, ибо ты проклят". Так сказано в Священном Коране.

– А на кого пало проклятие Аллаха? – не отставал я.

– Конечно на Иблиса, на падшего ангела, – дрожа и запинаясь, ответил араб. – Теперь вы видите, господин, это плохие слова и знать их ни к чему.

– А это что? – игнорируя его страхи, указал я на вторую строчку. – Тоже выдержка из Священного Корана?

Десятник нервничал так, что на него жалко было смотреть. Однако отступать я не собирался. Бедняга застонал, покачал головой и пробубнил что-то невнятное.

– Прошу прощения, – гнул свое я, – боюсь, мне не все удалось разобрать.

– Нет, – чуть ли не со слезами вымолвил мой собеседник, – это гадкий стих, злой. Вовсе не из Корана, нет, Священный Коран был написан Всемилостивейшим Аллахом, а это... – Он указал дрожащей рукой на письмена. – Это написал Иблис, отец лжи.

– И что же именно он написал, этот Иблис?

Десятник завел свою прежнюю шарманку с нытьем, вздохами и качанием головой, но посредством небольшого финансового вливания мне удалось-таки склонить его к более продуктивному сотрудничеству.

– "О Лилат помыслил ли ты? – страдальческим голосом прочел он. – Помыслил ли об иной, великой? Воистину надобно трепетать пред ликом ее, ибо велика Лилат среди богов".

– Кто она такая, эта Лилат?

Десятник пожал плечами.

– Ты наверняка знаешь.

– Это запретное знание.

На сей раз не помогли и деньги.

– Клянусь, я не знаю, господин, – уверял меня араб, с сокрушенным видом отказываясь от очередной подачки. – Она из числа величайших демонов – одна из тех, кого следует страшиться... Но сказать больше, мой господин, я не могу... Истинная правда, господин, не могу!

Я поверил ему, тем паче что весь наш разговор о каких-то там демонах вдруг показался мне невероятно смехотворным, и, отпустив десятника, я остался наедине со своими мыслями. Надо признаться, невеселыми. Получалось, что все мои надежды и чаяния пошли прахом, а непомерные амбиции завели в трясину нелепых суеверий. Иблис! Лилат! Стихи из Корана! Какое отношение мог я иметь к подобной белиберде? Ну что общего может быть у серьезного исследователя с такого рода мифами? Стыдно даже всерьез думать о подобных вещах! Я вернулся к рутинной и не воодушевляющей, но зато и не сулящей подобных разочарований работе на раскопках. Выуживая из песка черепки и обломки, я дал себе слово навсегда выбросить из головы все вздорные фантазии.

Неукоснительно следовать этому решению мне удалось в течение нескольких недель. Наверное, я твердо придерживался бы данного себе слова гораздо дольше, не помешай тому сделанная мною в последние дни нашей работы в Эль-Амарне вторая, еще более поразительная, находка. Точнее сказать, находка была не совсем моей. Жара к тому времени стояла такая изнурительная, что я занедужил и поневоле все чаще оставлял работу, чтобы хоть немного отдохнуть и освежиться в тени пальм. Во время одной из таких передышек ко мне подошел землекоп. На раскрытой ладони его вытянутой вперед руки что-то сверкнуло. Золотое кольцо! Я был настолько измотан и слаб, что в первый момент находка не вызвала у меня особого интереса. Но стоило мне приглядеться, как от плохого самочувствия не осталось и следа. Отказываясь верить глазам, я тщательно потер их, дабы проверить, не окажется ли кольцо лишь навеянным жарой мороком. Нет! Вот оно! И гравировка на нем никуда не исчезла! Здесь повторялся так хорошо знакомый мне сюжет: две согбенные человеческие фигуры под солнечным диском. Заплатив землекопу, я поспешил в свою палатку, достал копии, сделанные мною с прежде найденных изображений, и сравнил их с рисунком, выгравированным на кольце...

Из груди моей невольно вырвался вздох.

Изображения были идентичны.

Оправившись от потрясения, я поспешил на поиски рабочего, и тот проводил меня на место, где была сделана находка. Я изучил раскоп и по характеру сопутствующих деталей – кирпичной кладки, глиняных черепков и всего прочего – пришел к выводу, что кольцо, несомненно, является артефактом эпохи Эхнатона. И все же, несмотря на столь очевидные доказательства, мне было трудно в полной мере поверить им и признать их неопровержимость. А еще труднее постичь и внятно объяснить, что же все это означает.

Как могли оказаться практически идентичными рисунки, разделенные колоссальным интервалом времени – в две тысячи лет? Могло ли это оказаться простым совпадением или здесь присутствовало нечто большее? Ответить на подобные вопросы я, разумеется, тогда не мог, но сомнений в их важности и в необходимости их постановки у меня не осталось.

Правда, задаваться ими мне предстояло уже не в Эль-Амарне, ибо вскоре работы на раскопках завершились и по окончании сезона я уехал. Но то, что удалось там узнать, переменило всю мою жизнь.

Петри заложил основу моего становления как профессионального археолога, человека, способного кропотливо трудиться, терпеливо искать и, главное, смирять необузданную энергию и порывы воодушевления, способные завести неведомо куда. Кроме того, работая под его руководством, я не только усвоил азы археологической науки, но и – в этом я был совершенно уверен – столкнулся с интригующей, непостижимой загадкой. Как выяснилось позже, этой загадке суждено было преследовать меня на протяжении многих и многих лет.

* * *

После отъезда из Эль-Амарны я, признаться, опасался, что вовсе лишусь работы и буду вынужден покинуть Египет. Но мне повезло – и, надо сказать, основательно: осенью 1893 года я получил должность, позволявшую заниматься любимым делом и удовлетворять свою любознательность. Благодаря рекомендациям и поддержке моих благодетелей мне предоставили не только работу, но и возможность исследовать именно тот район страны, который интересовал меня более всего. Рассказы Петри о величии Египетского царства пробудили во мне страстное желание собственными глазами увидеть храм в Карнаке и досконально изучить окрестности древних Фив. И вот наконец я оказался там, куда столь страстно мечтал попасть и где нахожусь сейчас.

Должен сказать, что, хотя мне довелось провести в этом месте долгие годы, оно никогда не переставало возбуждать мое удивление. Здесь в отличие от любой другой части Египта время кажется остановившимся, а прошлое и настоящее – слившимися воедино. Нил, пальмы, орошаемые поля, купающиеся в лучах полуденного солнца, воспринимаются не как элементы природного ландшафта, а как застывшие, не меняющиеся с течением веков декорации. Помню, как поразила меня эта мысль в самый день прибытия в Фивы, когда, выглянув из окна поезда, я увидел возвышающуюся над далекими пальмами каменную громаду и понял, что передо мной великий храм Карнака. Нетерпение увлекло меня к нему сразу же после приезда, а пребывание в этом воистину циклопическом сооружении утвердило во мнении, что монументальное величие храма действительно способно противостоять сокрушительной силе столетий. Дворы, колоннады, галереи... Казалось, будто храм бесконечен, и я, разумеется, не мог не сравнить его непревзойденную красоту с безжизненными песками пустыни возле Эль-Амарны, находившейся в двухстах милях к северу отсюда. Здесь, в сердце грандиозного комплекса, я проникся еще большим интересом к Эхнатону и его дерзновенным реформам, ибо понял, что своей попыткой уничтожить Карнак он вознамерился сотворить то, что не под силу самому Времени. Какие мечты могли подвигнуть его к решению бросить вызов подобному устрашающему величию? Какие надежды? Какие чаяния? Или, быть может, опасения?

Мне, конечно, хотелось бы задержаться в Карнаке, познакомиться с ним поближе и проникнуть хотя бы в некоторые хранимые им тайны. Однако новые служебные обязанности требовали моего присутствия в других местах, и в тот же вечер, едва стали сгущаться сумерки, я переправился на западный берег Нила.

Плодородные, щедро удобренные илом поля вскоре сменились рыжевато-коричневыми песками, за которыми, на фоне закатного зарева, выделялся невысокий скальный хребет. Здесь, согласно верованиям древних, пролегала граница между миром живых и царством мертвых. Считалось, что как солнце заходит за горизонт, так и души умерших отравляются на запад, в неведомые дали за пределами пустыни. Именно в районе этой предполагаемой границы мне и предстояло работать, ибо там были сосредоточены памятники, представлявшие огромный научный и художественный интерес. Сказочный город мертвых – своего рода врата в иной мир – стал подлинной Меккой для археологов.

На протяжении следующих шести лет я неустанно трудился, совершенствуясь в избранном ремесле. Мне посчастливилось участвовать в раскопках величайшего из погребальных храмов фараонов. Практически полностью скрытый песками в момент моего прибытия сюда, он постепенно раскрывал свои тайны, являя миру подлинные шедевры искусства Раскопки были изнурительными, и мне не удавалось найти что-либо, способное пролить свет на загадки Эль-Амарны, но тем не менее воспоминания о проведенных там годах не вызывают у меня досады. Порой мне казалось, что, если бы в начале моего жизненного пути карты судьбы легли по-иному, из меня мог бы получиться неплохой сыщик. Не Шерлок Холмс с его интуицией и блестящими озарениями, но добросовестный детектив, тщательно собирающий, исследующий, анализирующий и сопоставляющий все улики, дабы из-под множества наслоений извлечь зерно истины. Я понимал, что для достижения заветной цели мне потребуются профессиональные навыки, глубокие познания и опыт, и успешно приобрел все это за время шестилетней работы в храме. Именно в Карнаке я узнал о Древнем Египте, его истории и его жителях больше, чем мог бы узнать в каком-либо ином месте, и наилучшим образом подготовился к величайшему и важнейшему в своей жизни предприятию.

Справедливости ради следует сказать, что и в период своего ученичества, честно и скрупулезно исполняя свои рутинные обязанности, я отнюдь не забывал о загадках, взбудораживших мое юношеское воображение. Да оно и не диво: прямо за храмом, в котором велись работы, вздымался могучий утес, а за ним простиралась укрытая от ветров, а вместе с ними, кажется, и от самого дыхания жизни Долина царей. По моему разумению, ни одно из чудес Египта не пробуждало стольких фантазий и не вызывало большего любопытства. В древние времена целые династии сменявших друг друга фараонов находили последнее пристанище в вырубленных в толще камня гробницах, и даже по прошествии тысячелетий это место внушало благоговение и трепет, как то и подобает обиталищу смерти. Попавшему туда было очень легко вообразить, будто он оказался в каком-то ином мире, а петляющие по долине, четко выделяющиеся на фоне песка и скал белесые тропы есть не что иное, как известковые прожилки неимоверно огромного окаменевшего чудовища. Всю полноту впечатлений от тишины темных, с таящимися в углах черными тенями погребальных камер, где эхо шагов могло показаться громом, от жаркого, обжигающего при каждом вдохе воздуха, а главное, от незримой ауры всепроницающей Вечности невозможно передать словами.

Однако при всей грандиозности великолепных памятников Долины царей я не обнаружил на их стенах ни единого изображения, способного сравниться с непостижимо прекрасным и одновременно устрашающим портретом Нефертити. Ее лицо то и дело возникало перед моим мысленным взором наяву или представало в снах – оно будоражило фантазию, манило, увлекая меня к неведомой цели.

Не встретил я в Долине царей и каких-либо загадочных символов, равно как и арабских надписей, подобных виденным мною в Эль-Амарне, хотя, признаться, наличие таковых заслуживало бы куда большего удивления, нежели их отсутствие. В конце концов, стражем этой Долины был отнюдь не Атон, лучезарный образ единого бога, а древние божества подземного мира. Те самые, с почитанием которых так страстно желал покончить Эхнатон.

Чаще всего на стенах гробниц попадались изображения Осириса – бога и первого владыки Египта, чью власть над долиной Нила оспаривал его брат Сет. Изучая фрески и рельефы, я вспоминал легенду, рассказанную мне Ньюберри. Бог зла дважды убивал своего брата; в первый раз он заключил его тело в саркофаг, а во второй – расчленил и разбросал части тела по всему миру. Однако сестра Осириса, великая богиня Исида, вернула его к жизни, и этот бог навеки воцарился в подземном мире. Естественно, что образ владыки царства мертвых практически всегда присутствовал в местах погребений фараонов. Легенды умалчивали о том, как именно осуществила Исида воскрешение, однако едва различимую улыбку на непроницаемом лице вечного стража царских саркофагов можно было воспринять как намек на его готовность поделиться этой тайной по крайней мере с душами царей. И опять же, размышляя об этом, я вновь и вновь вставал в тупик перед загадкой Эхнатона: что могло побудить его отречься от почитания такого бога, то есть, по существу, отказаться от перспективы вечной загробной жизни.

К сожалению, у меня не было возможности проводить раскопки в Долине, а без них ни на какие серьезные открытия не приходилось и надеяться. Оставалась лишь тоненькая тропка, способная привести меня к истине. Та самая, которую указал Ньюберри. Вспоминая пересказанную им арабскую легенду о царе, предавшемся гордыне и не обретшем упокоения, я подумал о том, что такого рода мифы вполне могли бы бытовать и в окрестностях Фив. Кроме того, не следовало упускать из виду тот факт, что уж одна-то традиция, восходящая к глубочайшей древности, благополучно сохранилась здесь до наших дней. Со времен фараонов Долина царей из века в век притягивала к себе бесчисленные орды расхитителей гробниц. Следы их варварской деятельности попадались чуть ли не на каждом шагу: полузасыпанные углубления, откуда были похищены мумии, обрывки холстов, торчавшие из песка, осколки разбитых каменных гробов... и так далее, и так далее – перечислять можно бесконечно. Грабители вывезли или уничтожили несметное количество шедевров искусства и тем самым нанесли науке неоценимый и непоправимый ущерб. Однако, имея дело с материальными свидетельствами минувших эпох, они, сами того не подозревая, могли извлечь из своих находок крупицы интересной для меня информации. К тому времени мне уже удалось сносно освоить разговорный арабский, так что душными ночами, когда назойливая мошкара все равно не позволяла заснуть, я нередко покидал свое жилище и наведывался к старейшине соседней деревни.

Разумеется, прямых ответов на большую часть моих вопросов я не получал, но это меня не удивляло, поскольку рассчитывать на немедленный результат было бы нелепо. Опыт научил меня не торопить события. Расспрашивая о тайнах древних гробниц, я чувствовал, что мои собеседники многое скрывают, однако их поведение свидетельствовало о том, что интересующие меня предания все-таки существуют, а значит, следовало лишь терпеливо ждать, внимательно слушая рассказчиков и мотая на ус все, что могло иметь хотя бы косвенное отношение к предмету моих исканий.

Бывало, потягивая кофе и вслушиваясь в длинные, витиеватые истории, которые знатоки легенд излагали по памяти, я улавливал туманные намеки на некую магическую тайну, связанную с Долиной царей и защищенную страшным проклятием. Выделить что-либо конкретное мне удавалось далеко не всегда, но эти истории будоражили мое любопытство: трудно было не задуматься о том, какие реальные факты скрываются за поэтическими наслоениями позднейшего времени.

Впрочем, пока я был занят работой в храмовом комплексе за пределами Долины, этот вопрос едва ли можно было считать актуальным.

Осенью 1899 года, к концу шестого сезона полевых работ в Фивах, в моей судьбе внезапно произошел резкий поворот. Как выяснилось, упорное стремление начинающего археолога неуклонно следовать своему призванию и в совершенстве овладеть навыками избранной профессии было замечено и высоко оценено. Я получил неожиданное предложение: занять пост главного инспектора древностей. Столь высокая честь казалась мне тем более удивительной по двум причинам. Первая из них – молодость: мне минуло всего двадцать пять лет. Вторая, намного более серьезная, причина состояла в том, что я не француз. Предубеждения Петри оказали на меня большое влияние и сформировали весьма невысокое мнение о Службе древностей. Ничего хорошего от ее чиновников я не ожидал. Однако в действительности глава Службы древностей мсье Гастон Масперо оказался человеком дельным и весьма проницательным. Более того, смею предположить, что именно благодаря тому, что он был не англичанином, а французом, ответственная должность досталась лицу столь скромного происхождения, как ваш покорный слуга.

Разумеется, я принял это лестное предложение с гордостью, волнением и благодарностью. И с огромными ожиданиями, ибо теперь мне предстояло стать ответственным за историческое наследие всего Верхнего Египта.

В том числе и за исследовательскую работу в Долине царей.

* * *

Новое назначение пробудило во мне чувство внутренней удовлетворенности и позволило почувствовать себя настоящим археологом. Однако в первые месяцы работы я не раз вспоминал преподанный мне когда-то урок: рассыпающийся в прах портрет Нефертити. А кроме того, я все больше и больше укреплялся в убеждении, что главной в моей профессии добродетелью всегда было, есть и будет терпение, терпение и еще раз терпение. Разумеется, мне хотелось как можно скорее заняться раскопками и совершить великие открытия, однако я сознавал, что прежде всего надлежит по-настоящему изучить и тщательнейшим образом описать уже найденные гробницы. Итак, уподобившись любимому моему персонажу – детективу, расследующему запутанное преступление, я начал со скрупулезного сбора свидетельств и улик.

И почти сразу удалось обнаружить нечто поразительное. Оказалось, что кто-то меня опередил: во всех недавно раскрытых гробницах обнаружились крохотные амулеты. Их оставили либо на груди лежащих в саркофагах мумий, либо возле изображений Осириса – у его ног. Сами амулеты были изготовлены недавно, но зато запечатленный на каждом из них образ заставил мое сердце забиться так сильно, что, казалось, оно готово вот-вот выскочить из груди. То были грубовато выполненные копии так хорошо запомнившегося мне сюжета: солнечный диск и две человеческие фигуры.

Вот уж загадка, так загадка! Считалось, что символу Атона не могло быть места в Фивах, в сотнях миль от Эль-Амарны. Но еще более непостижимым казалось современное происхождение амулетов. Как объяснить их появление? Зачем местным жителям, правоверным мусульманам, изготавливать и подбрасывать в могилы языческих царей языческие же символы? Однако стоило вспомнить, что граффити из Эль-Амарны, судя по арабской надписи, тоже выполнили приверженцы Мохаммеда. Параллели – и весьма определенные, – несомненно, существовали, и все же подобное совпадение не могло не удивлять.

Правда, разговор с моим десятником, Ахмедом Гиригаром, помог пролить некоторый свет на удивительную загадку.

К Ахмеду я испытывал полное доверие, ибо он давно руководил землекопами, отличался порядочностью и основательностью и лучше кого бы то ни было знал Долину царей.

И вот однажды, обнаружив на груди мумии очередной амулет, я вручил находку Гиригару.

Десятник скривился.

– Ты знаешь, что это? – спросил я.

– Знаю. – Он презрительно передернул плечами. – Это доказательство того, что глупость по-прежнему живет и процветает.

Заинтригованный, я попросил объяснений.

Десятник вновь повторил пренебрежительный жест.

– Невежественные люди верят, что в каждой найденной и вскрытой гробнице нужно оставить такой амулет, чтобы усопший царь не пробудился.

– А с чего ему пробуждаться? – не понял я.

– Это все чепуха, господин, полнейшая чепуха.

– Естественно, – не отставал я. – Но что говорят люди?

– Есть старая история. – Ахмед посмотрел вниз, на мумию. – Очень старая... Будто бы когда-то, давным-давно, нашли гробницу. Богатую, полную золота и других несметных сокровищ, но и заключавшую в себе ужасную тайну.

Гиригар сглотнул и умолк – видимо, ему стало не по себе. Но я уже не мог оставить его в покое.

– Что еще за тайна? Какая тайна?

Ахмед посмотрел на меня исподлобья и неожиданно рассмеялся.

– А вы как думаете, господин? В наших дурацких историях, едва только речь заходит о сокровищах, непременно появляется какой-нибудь демон. Тот, с которым связывают этот амулет, был когда-то фараоном. Его захоронили в гробнице. А когда усыпальницу вскрыли, он жестоко наказал тех, кто осмелился на столь дерзновенный поступок, ибо обладал властью над духами мертвых.

Десятник умолк, склонился еще ниже над мумией и продолжил:

– В конце концов милостью Аллаха тот демон был уничтожен. Гробницу, как вы понимаете, господин, снова запечатали и на долгие годы Долину оставили в покое: люди боялись, что там, где найдутся сокровища, им наверняка встретятся и демоны.

– А как же теперь?..

Ахмед взглянул на меня вопросительно.

– Выходит, теперь люди перестали бояться демонов?

– Вовсе нет, господин, – прошептал Ахмед, неожиданно сделавшись серьезным. – Демонов они боятся ничуть не меньше, чем прежде. Но... – Он поднял свечу, чтобы получше рассмотреть амулет, и слегка улыбнулся. – Разве так было не всегда? Разве во все времена страх не отступал перед жаждой наживы?

Поразмыслив над услышанным впоследствии, я помимо всего прочего счел высказывание десятника разумным предупреждением, адресованным, собственно, даже не лично мне, а любому вознамерившемуся здесь работать инспектору. Естественно, игнорировать такое предупреждение было бы неразумно. Во избежание варварских грабежей я поспешил распорядиться об установке на входах во все гробницы прочных дверей с надежными запорами. Увы, мне еще не раз пришлось вспомнить слова Ахмеда насчет подавляющей страх алчности, ибо они получали все новые и новые подтверждения. Всего через несколько месяцев после нашего разговора воры вторглись в ту самую гробницу, где он имел место. Они сорвали даже пелены с мумии. К счастью, никаких ценных предметов ни в саркофаге, ни в самой погребальной камере не оставалось, а потому нанесенный ущерб был невелик. Однако мне стало ясно, что сохранность гробниц требует дополнительных усилий. Я приказал еще лучше укрепить двери и врезать в них дополнительные замки, а также смонтировать электрическое освещение и выставить ночные караулы. Более того, для верности я сам – один и без оружия – обходил по ночам утесы, дабы убедиться, что расхитители не ведут где-либо тайные раскопки. По правде сказать, в такие моменты, когда с неба струился звездный свет, вокруг царило безмолвие и повсюду в кромешной тьме скрывались бесчисленные древние могилы, поверить в демонов было совсем нетрудно.

Должен признаться, что неослабевающий интерес к Долине царей со стороны охотников за сокровищами усопших в определенном смысле добавлял мне оптимизма. Я пробыл в районе Фив достаточно долго, чтобы научиться доверять их чутью и с уважением относиться к их пусть специфическим, но основательным познаниям в определенных вопросах. Разумеется, о том, чтобы признаться в этом коллегам по правительственной службе, не могло быть и речи – в лучшем случае меня бы просто подняли на смех.

Тем не менее в моем сознании укоренилось стойкое убеждение: покопавшись даже в самых нелепых суевериях и ободрав шелуху, можно обнаружить зернышко реального факта. Рассказ Ахмеда о том, что некогда местные жители наткнулись на нетронутое захоронение, казался вполне достоверным. Но если такая гробница нашлась в не столь уж далеком прошлом, то почему бы не отыскаться такой же и в ближайшем будущем? По крайней мере в этом аспекте логика грабителей представлялась мне вполне здравой – настолько, что я сам был готов ей следовать.

Однако мысли мои занимала не только перспектива обнаружения сокровищ. Почему в гробницах оставляют амулеты, Ахмед мне растолковал, однако он никоим образом не объяснил происхождение их символики, явно связанной с Эхнатоном. У меня неоднократно возникало искушение выбросить эту загадку из головы, посчитав изображения на амулетах либо мистификацией, либо случайным совпадением. Был все же и другой вариант, напрашивавшийся, по правде сказать, в первую очередь и, возможно, имеющий под собой наиболее веские основания. Если согласиться с тем, что арабам действительно удалось отыскать не разграбленную до них гробницу, то почему не допустить, что вместе с золотом там были найдены и символы Атона?

Разумеется, данная версия оставалась не более чем допущением. Хотя... Подтверждением этой гипотезы послужил, на мой взгляд, один впечатляющий эпизод. Читателю он может показаться тривиальным, однако я его таковым не считаю.

Однажды ночью, обходя дозором утесы над Долиной, я услышал приглушенный скребущий звук, источник которого не вызывал сомнений. Шум исходил из располагавшейся как раз подо мной теснины. Стараясь двигаться как можно тише, я начал туда спускаться и в конце концов оказался перед освещенным лишь дрожащим светом факела входом в гробницу, до того момента не отмеченную ни на одной нашей карте. Привлекший мое внимание звук доносился именно оттуда. Остановившись перед проемом, я различил шепот переговаривавшихся людей. Один голос, властный и нетерпеливый, принадлежал мужчине, другой, дрожащий от страха и срывающийся чуть ли не на визг, скорее всего – отроку или мальчишке.

Я осторожно выглянул из-за угла и на фоне наполовину заваленного щебнем и песком темного проема увидел две неясно маячившие фигуры, облаченные в черные одежды. Человек постарше, видимо, заставлял своего спутника лезть в оставшуюся дыру, но тот дрожал от страха и ни в какую не соглашался. То и дело всхлипывая, он упорно отнекивался, и мне удалось разобрать пару упоминаний о демонах и об опасности потревожить спящего мертвеца. Потом паренек повернулся и указал рукой на стену, на какое-то изображение. Глаза его при этом блеснули, и я вздрогнул, ибо никогда прежде не видел взгляда, исполненного столь всепоглощающего панического ужаса. Увы, потрясенный разыгравшейся передо мной драматической сценой, я позабыл об осторожности, и шорох посыпавшихся из-под моей подошвы камешков всполошил грабителей. Я попытался было задержать их, однако старший из двоих, видимо, был опытным вором и закоренелым преступником, поскольку он не задумываясь выхватил нож и тем самым напрочь отбил у меня желание продолжать преследование. Расхитители убежали. Оставшись в одиночестве, я испытывал двойственное чувство: с одной стороны, мне не удалось призвать их к ответу, а с другой – благодаря им я обнаружил неизвестное ранее захоронение, проникнуть в которое ночные посетители, к счастью, так и не успели. У входа в гробницу я поставил вооруженный караул и приказал Ахмеду Гиригару подготовиться к проведению раскопок.

Увы, усыпальница оказалась разграбленной еще в глубокой древности. Внутри ее нам удалось обнаружить лишь обломки погребальной утвари. Следует добавить, что мы не встретили там ничего такого, что могло бы объяснить смертельный ужас в глазах молодого воришки. Однако страх этот был так очевиден и так силен, что его никак нельзя было объяснить одной лишь боязнью темноты или замкнутого пространства. Быть может, он слышал историю, которую поведал мне Ахмед Гиригар? Не она ли пробудила в нем такой ужас? Это, разумеется, было всего лишь мое предположение, но доводы в его пользу имелись, и достаточно веские. Юноша указывал на фигуру Осириса, того самого бога, который, по понятиям древних, являлся владыкой и верховным судьей загробного мира и перед образом которого во всех других гробницах непременно оставляли амулет с изображением Атона. Забегая вперед, скажу, что через пару дней я и здесь обнаружил перед фигурой Осириса точно такой же амулет. Кто его туда положил, так и осталось секретом.

Вся эта вроде бы окончившаяся ничем история преисполнила меня оптимизма: теперь можно было почти с уверенностью сказать, что моя первоначальная гипотеза соответствовала действительности и местные жители давным-давно нашли гробницу, украшенную символикой, связанной с Атоном. Это открытие по какой-то причине оказало на них существенное воздействие – иначе как объяснить тот факт, что они, понятия не имея, кто таков Атон и даже не зная такого слова, по сей день используют его знак для защиты от злых демонов, оберегающих покой мертвецов. Меня, конечно же, забавляла мысль о том, что туземцы, похоже, уверенно причисляли к демонам и Осириса. Трудно сказать, что именно заставило их сделать такой вывод, но, во всяком случае, дух Эхнатона, судя по всему, против этого не возражал.

Конечно, я понятия не имел, чью усыпальницу потревожили местные любители наживы. Гробница отца Эхнатона – великого фараона Аменхотепа Третьего – была разграблена в незапамятные времена, но захоронения нескольких членов семьи царя-отступника среди найденных не числились. Если грабители наткнулись на одно из таких захоронений, ничто не мешало кому-либо еще наткнуться на другое. На это требовались лишь время, ресурсы и терпение, так что я имел право надеяться на великое открытие и заслуженную славу. Времени и терпения мне было не занимать. Проблему могли составить лишь ресурсы, поскольку Служба древностей обилием финансов не располагала, а собственных средств у меня, понятное дело, не было, и быть не могло. Не было, однако, и намерения смириться с возможностью крушения надежд и планов по столь прозаической причине. Я был полон энтузиазма и, как кажется, уже нашел приемлемое решение.

* * *

Сегодня полнолуние. Сидя за письменным столом и глядя в окно, я вижу горы, тронутые призрачным серебром. В такую ночь нетрудно поверить в существование духов мертвых: они бесшумно скользят по тропе, делающей изгиб у моего дома, и бледным леденящим потоком устремляются к перевалу, что ведет в Долину царей. Разумеется, у археологов не принято сознаваться в том, что их посещают подобные фантазии, но и отрицать это напрочь те из них, кто честен перед собой, не станут. Ведь что, в конце концов, движет энтузиастами изучения древности, как не вера в то, что они в известном смысле способны воскресить прошлое, даровав ему новую жизнь? Можно сказать, что эта вера роднит нас с создателями гробниц.

Сознаюсь и в другом: как бы порой ни раздражали меня наиболее идиотские сказки и небылицы, я никогда не относился с презрением к притягательной силе легенд, привлекающих в эти края столь многих людей. Да и то сказать, лишь глупец не воспользуется сказкой, если она способна принести вполне осязаемую пользу. Сейчас, глядя на серебрящиеся в мертвенном лунном сиянии исполинские сооружения храмового комплекса Карнака, я нашел способ заполучить то, в чем в первую очередь нуждался. Подвизаясь в качестве гида любознательных богачей, я давно убедился: ничто не развязывает кошелек лучше, чем тайна. Ну а Карнак, особенно осененный призрачным мерцанием, походит на обитель бесплотных духов минувшего больше, чем любое другое место на земле.

В тот вечер моим спутником в блужданиях по бесконечным дворам и коридорам храма был американец по имени Теодор Дэвис. Вышедший на отдых юрист, он впервые прибыл в Египет, надеясь поправить здесь здоровье. Однако безделье на борту плавучей гостиницы ему быстро наскучило, и любознательный от природы джентльмен пристрастился к прогулкам по Фивам. Вскоре этот низенький эксцентричный человечек с топорщащимися седыми усами и неизменной сигаретой в зубах превратился в завсегдатая Долины царей, а его общительность, доходящая порой до назойливости, и, главное, толстый кошелек стали известны многим.

Не удивительно, что проявленный столь примечательной личностью интерес к Долине не прошел мимо моего внимания. Я часто беседовал с ним, рассказывал о проводимых работах, старался лично демонстрировать ему самые свежие находки и с удовольствием отмечал, как вспыхивают порой восторгом его проницательные глаза.

– Все это великолепно! – громогласно восклицал он. – Великолепно, но мало. Наверняка земля скрывает гораздо больше чудес!

Я, разумеется, его не разочаровывал, но до той ночи в Карнаке особо и не обнадеживал. Мне казалось, что приманкой лучше размахивать перед носом подольше, дабы быть уверенным, что добыча не ускользнет.

И вот наконец в тот вечер, когда мы стояли среди массивных колонн храма, я понял, что он готов заглотнуть приманку.

– Черт возьми, Картер! – внезапно вскричал он. – Черт меня побери, если все здесь не окутано тайной!

Американец принялся так интенсивно жестикулировать, что искры от его сигареты разлетались во все стороны.

– Почему, например, этот комплекс столь огромен? – Он взглянул на меня так, словно мы находились в суде, а я был несговорчивым свидетелем. – Что вы об этом скажете? А?

– Ну-у-у... – пожав плечами, протянул я. – Мы знаем только, что храмовый комплекс посвящен Амону, величайшему из богов.

– Но вы только взгляните! – Он снова замахал руками. – Какой же это храм? Это нечто большее! Вы со мной согласны? Это... это же целый город!

Дэвис принялся расхаживать туда-сюда среди колонн и каменных обломков.

– Вы только представьте себе, – кипя энтузиазмом, продолжал он, – какой властью, каким богатством, каким могуществом обладали здешние жрецы. Откуда это взялось?

– Верно, – согласился я, стремясь удержать ход его мыслей в нужном направлении, – с Амоном и вправду связана некая тайна.

– В каком смысле?

Дэвис воззрился на меня в недоумении.

– В прямом. – Я слегка улыбнулся. – Тайна составляла самую суть его культа.

– Что вы имеете в виду?

Я уставился вперед, во тьму развалин, и намеренно тихо пояснил:

– Имя Амон можно перевести на английский язык как "сокровенный" или "потаенный". Почитатели бога награждали его и такими титулами, как "непостижимый", "неведомый", "не воплощенный в образ". Все эти определения призваны были внушить людям только одно: истинная природа Амона неведома и непостижима.

Дэвис нахмурился.

– Поподробнее, пожалуйста. Что вы имеете в виду?

– Ну, по-моему, совершенно очевидно, что жрецы Амона считали себя хранителями некой тайны, существующего с древнейших времен магического, недоступного простым смертным источника могущества и власти.

– Мистер Картер, а есть ли тому какие-либо свидетельства?

Я пожал плечами.

– У нас есть папирус, найденный лет сорок назад. В нем повествуется о том, что Исида, сестра богов Осириса и Сета, стала "Weret Hekau", что можно перевести как "Великая в магии". Считается, что она добилась этого, проникнув в тайну имени Амона, но что это за тайна, в папирусе не говорится. Другое дело, что это не единственный документ, содержащий подобные дразнящие намеки. Еще в одном папирусе, заключающем в себе гимн Амону, сказано, что бог сей "слишком велик, чтобы о нем спрашивать, слишком могуществен, чтобы его постичь", и "люди падают ниц от ужаса, боясь, что откроется его истинное имя". Видимо, люди верили, что во всей вселенной нет ничего сопоставимого с силой и мощью этого имени, и именно эту тайну оберегали, по их утверждению, жрецы Амона. Выходит, что она и стала источником великолепия всего этого места.

Я обвел рукой храмовый комплекс.

Дэвис проследил за моим жестом широко раскрытыми глазами, а потом раздраженно хмыкнул.

– Все это увлекательно, но мифы есть мифы, – посетовал он. – А как насчет надежных, достоверных фактов? Разве вы, археологи, не призваны добывать прежде всего их? Какой свет смогли пролить ваши раскопки на такого рода загадки?

– Увы, тут нам похвастаться почти нечем, – без обиняков ответил я.

– Черт побери, Картер! – Американец принялся жестикулировать еще более энергично. – Но не может же быть, чтобы среди всех этих циклопических развалин не осталось ни единого ключа к разгадке.

– Дело в том, – сказал я в ответ на его пылкую тираду, – что хотя храмовый комплекс в целом действительно огромен, но о самом внутреннем святилище того же сказать нельзя.

С этими словами я двинулся вперед, и Дэвис последовал за мной словно юный храмовый служка, жаждущий приобщения к таинствам, за хранящим древнюю мудрость жрецом. Мы прошли между полуобвалившимися опорами могучих ворот, после чего я обернулся и обратил внимание американца на только что проделанный нами путь – на уходящие в бесконечность руины с множеством ворот, дворов, колоннад и проходов.

– Это самый величественный в мире путь для прохождения процессий, – пробормотал я. – Но куда он ведет? Не сюда ли?

Следующий мой жест заставил Дэвиса недовольно поморщиться, ибо в указанном направлении он не увидел ничего, кроме щебня и песка.

– Что мы, собственно говоря, ищем? – мрачно поинтересовался мой спутник.

– Если бы только знать... – туманно отозвался я, наклонившись и зачерпнув пригоршню пыли.

– О чем вы толкуете, Картер? Это что, то самое место, где некогда стояло святилище Амона?

– Самое священное место в Египте, мистер Дэвис. Подлинная святая святых. Однако вы можете видеть... – Я разжал ладонь, и пыль развеялась по ветру, не оставив следа. – Ничего не сохранилось. До нас не дошло ни единого намека на то, каковы могли быть тайны Амона.

Некоторое время американец молча буравил меня взглядом, после чего, несколько раз глубоко затянувшись, бросил окурок на землю и тщательно втоптал его в землю каблуком.

– Ну вот что, Картер... – Дэвис прищурился, пристально глядя мне в глаза. – Давайте-ка выкладывайте все начистоту. К чему именно вы клоните?

– Мистер Дэвис, – медленно проговорил я, – вы ведь юрист. Разве судебное право не требует от обвинения предоставления столь же веских доказательств, как и от защиты?

Дэвис полез в карман за новой сигаретой.

– Продолжайте, – буркнул он, чиркнув спичкой.

– Вы спрашивали меня о том, какова была тайна, оберегаемая жрецами, – заговорил я снова, после того как огонек вспыхнул и погас. – Мы, конечно, знаем, что перед величием Амона трепетали даже фараоны, а ведь их самих провозглашали богами. Все фараоны... – Я сделал паузу. – Все. Кроме одного.

Дэвис выдохнул струю дыма.

– Полагаю, вы имеете в виду царя Эхнатона?

– Совершенно верно. – Я кивнул. – Стало быть, вы о нем знаете. Тогда вам, наверное, известно и то, что после смерти этого царя мстительные жрецы Амона постарались стереть память не только о его религии, но и о нем самом – и даже о его династии. Имя Эхнатона вместе с именами его родственников вычеркнули из всех официальных хроник и предали забвению. Но столь печальный посмертный удел этой семьи мог парадоксальным образом способствовать сохранности хотя бы некоторых из их усыпальниц.

Дэвис изогнул бровь.

– И что, вы располагаете доказательствами?

– Скажу так: я ищу подтверждения своей гипотезы и оцениваю их надежность.

– Хорошо. Но если допустить, что такие гробницы действительно остались нетронутыми и вам удастся найти хотя бы одну из них, то что именно вы рассчитываете в ней обнаружить?

Прежде чем ответить, я глубоко вздохнул. Неожиданно послышался слабый, но отчетливый вой шакала – порывы ветра далеко разносили над песками скорбные звуки.

– Что можно обнаружить в гробнице? – негромко переспросил я. – Многое. В том числе, возможно, и ключи к разгадке древних тайн – истоки могущества, перед которым преклонялись жрецы Амона и против которого восстал Эхнатон. Давно погребенные свидетельства, способные объяснить...

Я осекся, ибо шакал завыл снова, и на сей раз в его голосе чудилось нечто замогильное. Во рту у меня вдруг пересохло, и язык точно прилип к небу. Воздух вокруг задрожал, камни и паль замерцали, словно впитав в себя звездный свет, ворота позади нас заколыхались, как будто вдруг утратили плотность. Накатившая тошнота заставила меня пошатнуться и опереться о поваленную колонну. Ничего подобного этому странному, иррациональному ужасу мне не приходилось испытывать уже давно – с того дня, когда я стоял в гробнице Эхнатона перед ликом его царицы. Но странно – стоило мне вспомнить об этом, как ужас начал отступать, а шакалий вой смолк, сменившись мягким, обычным для египетской ночи шелестом пальмовых листьев и колышущихся трав.

Я обернулся к Дэвису.

– Если быть честным, я не знаю, что мы обнаружим. Да и какой смысл гадать об этом сейчас? Тайна должна оставаться тайной, пока она не раскрыта.

На сей раз американец промолчал. Он был бледен и на мое предложение закончить прогулку поспешил ответить согласием.

Обратный путь через Нил мы проделали в молчании. Судя по задумчивому и тревожному выражению лица моего спутника, он тоже пережил не совсем обычные ощущения. Лишь на другом берегу к нему вернулась обычная живость. Пока мы продвигались по полям в сторону Фиванских холмов, он с интересом расспрашивал меня о загадках, связанных с правлением Эхнатона. Я, со своей стороны, прилагал все старания к тому, чтобы не охладить, но, напротив, подогреть его энтузиазм, а потому методично перечислил имена родственников и приближенных мятежного фараона, чьи гробницы до сих пор не были найдены и, стало быть, ждали своего первооткрывателя.

– Проблема в том, – с печалью в голосе изрек я в завершение своего рассказа, – что раскопки – дело дорогостоящее. Вот если бы кто-нибудь пробрел концессию на раскопки в Долине царей и взял финансирование на себя...

Как и предполагалось, Дэвис с готовностью заглотнул наживку. При моем посредничестве он без труда получил в Службе древностей концессию на проведение работ, и я смог приступить к ним, не беспокоясь о материальной стороне дела.

У меня уже имелось представление о том, какой участок Долины сулит наилучшие перспективы, и нанятые для этой цели рабочие во главе с доказавшим свою компетентность Ахмедом Гиригаром были направлены именно туда.

В определенном смысле наши усилия были щедро вознаграждены, ибо в следующие два года я разыскал немалое число захоронений, включая гробницу деда Эхнатона, фараона Тутмоса IV. Увы, успеху в данном случае сопутствовало и немалое разочарование: все усыпальницы оказались безжалостно разграбленными. Нам не удалось найти ни золотых украшений, ни драгоценной утвари, ни каких-либо ценных с научной точки зрения артефактов. Осквернители праха не пощадили ничего – они опустошили даже гроб царя Тутмоса, сорвав и сбросив наземь многотонную кварцитовую крышку саркофага. Признаюсь, меня стали одолевать сомнения. Кроме того, спустившись в погребальную камеру на второй день после открытия гробницы, я приметил на дне саркофага какой-то поблескивающий предмет. При ближайшем рассмотрении он оказался уже известным мне амулетом. На нем было вытиснено все то же изображение: солнечный диск и две согбенные человеческие фигуры под ним. Положить туда эту вещицу могли лишь в течение нескольких последних часов. Но кто и зачем это сделал? Я терялся в догадках.

Ни показывать амулет Дэвису, ни даже рассказывать ему о находке я не стал, сочтя за благо оставить это происшествие своим личным секретом. Подстегивать американца в ту пору необходимости не было: с открытием каждой новой гробницы его энтузиазм неизменно возрастал, а пропорционально энтузиазму росла и уверенность в себе. Правда, это сказывалось на его отношении ко мне. Если первоначально Дэвис безоговорочно мирился с моим превосходством, признавая во мне человека более опытного и сведущего, то со временем он стал воспринимать Долину как свою личную вотчину. Мне же было отведено положение своего рода наемного управляющего. Пришлось напомнить ему о том, что я занимаю пост инспектора Службы древностей, а потому официально являюсь и руководителем раскопок. Дэвис против воли вынужден был согласиться с этими доводами. Чем дальше, тем чаще мы ссорились, и с каждой новой размолвкой самоуверенность и диктаторские замашки бывшего юриста проявлялись все явственнее.

И вот в разгар этого противостояния, осенью 1904 года, я узнал о намерении руководства перевести меня на должность главного инспектора в каирскую контору Службы древностей. Дэвис встретил эту новость с нескрываемой радостью. Он явно надеялся, что сумеет подчинить себе того, кто сменит меня на раскопках в Долине, – ведь с человеком новым справиться будет легче. Должен признаться, у меня имелись резоны опасаться, что его оптимизм на сей счет не лишен оснований.

На мой взгляд, такое положение вещей создавало угрозу для археологического освоения Долины в будущем, ибо интерес Дэвиса к древностям всегда носил поверхностный характер, а с моим уходом ситуация лишь усугубится. Научные знания американца не интересовали – в гораздо большей степени его привлекала перспектива отыскать в Долине сокровища, ибо он считал ее чем-то вроде своеобразного Клондайка. Алчность – плохой советчик. Страшно было даже думать о том, какие важные, ключевые находки могут остаться без внимания при подобном отношении к чрезвычайно сложному, требующему высокой квалификации делу. В общем, я чувствовал себя как человек, собственноручно откупоривший кувшин и выпустивший на волю джинна.

Ждать доказательств обоснованности моих опасений пришлось недолго.

* * *

В сложившихся обстоятельствах, наверное, не удивительно, что по мере приближения даты отъезда результаты собственной работы вызывали у меня все большую досаду. Средства поступали своевременно, и раскопки велись бесперебойно, однако ни одна из найденных гробниц не относилась к периоду царствования Эхнатона, а рельеф и размеры самой Долины не позволяли обследовать каждый ее дюйм. Тем не менее я еще не окончательно утратил надежду, и любой участок, казавшийся мне перспективным, осматривал энергично и тщательно. В последнюю неделю моего пребывания в Долине на раскопках были задействованы сразу четыре партии рабочих. Я нетерпеливо переходил от одной к другой, молясь, чтобы фортуна повернулась ко мне лицом и позволила наконец найти что-либо по-настоящему значительное. Например, усыпальницу Нефертити, фараона Сменхкара, чье царствование было сокрыто мраком тайны, или его брата, не менее загадочного правителя Египта Тутанхамона. Увы, ни гробницы, ни даже какого-либо намека на ее местонахождение не обнаруживалось, в то время как завершающая неделя моего пребывания в Фивах подходила к концу. В мой последний рабочий день подкачала и погода. Небо потемнело, и рабочие уже собрались покинуть территорию раскопок, когда вдруг мое внимание привлек чей-то громкий вопль. Поскольку раскопки уже фактически завершились, инструменты были сложены и котлованы опустели, жуткий крик особенно звучно отдавался от голых скал. Я называю его жутким, ибо он был полон воистину животного страха Предположив, что произошел какой-то несчастный случай, я со всех ног поспешил на звук. Первое, что удалось увидеть, меня несколько успокоило: все были целы. Трое арабов окружали четвертого, что-то судорожно сжимавшего в руках. Но когда этот четвертый повернулся ко мне, ни малейших сомнений в том, кто именно так страшно кричал, у меня не осталось. Бледный, с выпученными глазами, малый дрожал как в лихорадке, а при моем приближении отпрянул.

В ответ на мое настоятельное требование немедленно объяснить, что стряслось, рабочий пробормотал нечто невнятное. Только теперь я обратил внимание на то, что в его руках поблескивает золото. Я попросил показать мне находку, но землекоп снова отшатнулся, а при попытке забрать у него странный предмет заорал как сумасшедший. В тот самый момент я услышал приближающиеся шаги и, обернувшись, увидел Ахмеда.

– Бога ради, – сказал я Гиригару, – приведи его в чувство.

Араб дико зарычал на десятника, а потом пал к моим ногам, словно о чем-то умоляя. Я несколько растерялся, но уже в следующую минуту, когда все-таки забрал у рабочего его находку, позабыл обо всем на свете.

То была заключенная в золотой ободок пластинка из халцедона. Но сердце мое заставила забиться не красота и не ценность ее сами по себе, а то, что было на ней изображено. Передо мной был портрет царицы, но не Нефертити, как показалось мне поначалу, а еще более могущественной правительницы, истинной царицы цариц – Тии, супруги Аменхотепа Третьего и матери Эхнатона В эпоху великих владык не было никого, кто превзошел бы ее великолепием, и сейчас, спустя века, я взирал на ее портрет с благоговением. В том, что на гемме изображена именно она, сомневаться не приходилось: бесспорным доказательством принадлежности портрета помимо сходства служило то, что царица представала в своем излюбленном обличье – в виде сфинкса с распростертыми оперенными крыльями. Портреты Тии я видел не раз, однако никогда не встречал ничего подобного тому, что держал сейчас в руках, – ни по утонченной красоте, ни по зловещей выразительности. Изысканные черты женского лица и груди в сочетании с телом львицы производили странное – тревожащее и пугающее – впечатление. Как у настоящей жестокой хищницы, задние лапы львицы были поджаты словно для прыжка, а передние вытянуты – как бы в алчном намерении схватить добычу.

Я бросил взгляд на продолжавшего дрожать рабочего, гадая, что именно на плакетке могло привести его в подобное состояние, а потом подозвал Ахмеда и показал украшение ему. Десятник, осматривая вещицу, нахмурился: его попытка скрыть беспокойство оказалась неудачной.

– Боже мой! – воскликнул я. – Сразу видно, что вы не джентльмены. Ну разве можно так реагировать на портрет леди?

Ахмед, однако, мою шутку не поддержал.

– Говорят, – пробормотал он, – что когда нашли ту гробницу... ту самую, сокровища в которой сторожил демон, то на ее двери красовалось такое же изображение: львица с человеческой головой.

– Сфинкс, – пробормотал я, размышляя вслух. – Сфинкс, охраняющий портал, что ведет к...

Охваченный волнением, я хлопнул в ладоши, приказывая немедленно продолжить раскопки. Увы, никто не повиновался. Ахмед, смотревший на окрашенные кровавым предзакатным багрянцем горные пики, повернулся ко мне и, смущенно переминаясь с ноги на ногу, сказал:

– Уже поздно, господин, скоро стемнеет. Может быть, лучше продолжить раскопки завтра днем?

Я покачал головой.

Ты же знаешь, если мы и сегодня не обнаружим ничего достойного внимания, завтра я должен буду покинуть Долину. У меня осталась единственная возможность что-то здесь найти – сделать это нынче ночью.

Ахмед жестом указал на рабочих.

– Вы же видите, господин, сегодня эти четверо ни за что не притронутся к лопатам.

– Тогда найди мне других рабочих! – воскликнул я, теряя терпение. – И побыстрее, время не терпит!

Мгновение помедлив, Ахмед поклонился и торопливо ушел. Я проводил его взглядом и снова, еще более внимательно, присмотрелся к украшению. Мое возбуждение усилилось: мне показалось, что портрет свидетельствует в пользу высказанного как-то Петри предположения о том, что великая царица Тии по происхождению не являлась египтянкой. По его мнению, в жилах матери Эхнатона текла семитская кровь. Однако портрет, который я держал в руках, скорее наводил на мысль о нубийских корнях.

Я нахмурился, ибо с трудом мог согласиться со своим же собственным заключением. Дело в том, что великая царица Египта, то есть главная жена фараона, всегда состояла в кровном родстве со своим царственным супругом. Это был не просто обычай, а незыблемое правило, установленное жрецами Амона: они полагали, что престол достоин занимать лишь монарх с незамутненной царской кровью, являющийся, таким образом, бесспорным наследником как по мужской, так и по женской линии. Но откуда в таком случае взялась Тии? Как ей, иностранке, удалось не просто стать одной из множества наложниц, но возвыситься до положения великой царицы – первой за всю долгую историю Египта, кого изображали как равную ее богоподобному супругу? Что помогло ей обрести такое влияние на фараона Аменхотепа и взять верх над веками сохранявшимся обычаем и установлениями жрецов Амона? И... – эта мысль посетила меня неожиданно – не из того ли самого источника черпал силы для борьбы со жречеством ее сын Эхнатон? Возможно, ключ к его тайне сокрыт в песках – вот здесь, прямо под моими ногами?

Не удивительно, что возобновления раскопок я ждал с лихорадочным нетерпением. Правда, к моему разочарованию, Ахмеду удалось привести лишь десяток землекопов, да и те, судя по испуганным физиономиям, отнюдь не горели желанием приняться за дело.

– Люди очень боятся, господин, – шепнул мне десятник. – Их головы забиты всякими вздорными суевериями, и все они уже прознали о последней находке – о львице с женской головой. Им страшно: а ну как они потревожат охраняемую заклятием гробницу и во второй раз выпустят демона на волю?

– Нет там никакого демона, – заявил я нарочито громко, чтобы все меня слышали. – Демона нет, и бояться его нечего. Зато у меня есть вот это. – В руке моей появилась монета. – Это станет наградой для первого из вас, кто что-нибудь найдет.

Рабочие взялись за лопаты и кирки, однако даже в дрожащем свете факелов на их лицах были видны напряжение и страх. Должен признаться, их тревога стала понемногу передаваться и мне. Вместо того чтобы еще раз приглядеться к портрету Тии, я спрятал плакетку – как будто разглядывание ее при лунном свете сулило беду – и сам взялся за лопату. По правде сказать, это была возможность успокоить расшалившиеся нервы, ибо, как хорошо известно, напряженный физический труд способствует обузданию фантазии. Во всяком случае, мне так казалось, хотя вид моих рабочих свидетельствовал скорее о противоположном. Копали мы, отгребая песок и отбрасывая в сторону камни, около двух часов. И вдруг работу прервал новый испуганный вопль – почти в точности такой же душераздирающий, как тот, что я слышал ранее. Я разогнулся и посмотрел в том направлении, откуда он раздался.

Один из землекопов, выронив кайло, пятился, с гримасой ужаса и отвращения указывая дрожащей рукой на землю, точнее на нечто обнаруженное им в раскопе. Остальные тоже побросали инструменты и, как и их товарищ, отпрянули от уже вырытых траншей.

Еще через несколько мгновений послышался негромкий, но отчетливый стон, и один из рабочих резко развернулся.

– Стой! – крикнул я, но он уже улепетывал со всех ног.

Другие тоже поспешно выбирались из котлована, чтобы последовать его примеру.

– Останови их! – приказал я Ахмеду.

Но справиться с суеверным страхом этих людей оказалось не под силу и ему. Беглецы скрылись во тьме, оставив меня и десятника в брошенном ими раскопе.

Сердито выругавшись, я шагнул вперед – взглянуть, чем же вызвано столь паническое бегство, но поначалу, даже посветив факелом, вообще не обнаружил следов какой-либо находки. Я было подумал, что никакой гробницы здесь нет и в помине, как вдруг мне показалось, будто из песка что-то торчит. При ближайшем рассмотрении это "что-то" оказалось человеческой стопой. Стоило смести песок, и стало ясно, что мы нашли тело.

– В тех, твоих историях упоминалось о чем-либо подобном? – спросил я, подняв взгляд на Ахмеда.

– Я уже говорил вам, господин, – промолвил он после недолгого молчания, – все эти истории не более как вздорные выдумки.

Десятник заставил себя улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. Кроме того, склонившись рядом со мной над находкой, он то и дело настороженно оглядывался по сторонам, словно проверяя, не таится ли кто во мраке.

Однако, пока мы расчищали труп, ничто нас не потревожило. Когда обнажились обе ступни, а за ними и ноги, стало очевидно, что благодаря пребыванию в сухом песке труп мумифицировался естественным путем. Впрочем, процесс мумификации затронул не все тело, и в тех местах, где мышечные ткани и кожа не сохранились, белели голые кости. Итак, перед нами была наполовину мумия, наполовину скелет, и определить пол мертвеца не представлялось возможным. Правда, судя по уцелевшим кое-где клочкам великолепной ткани, при жизни это был человек высокого ранга. Последнее удивляло: в Древнем Египте даже простолюдинов не зарывали в песок, а уж состоятельного покойника непременно хоронили в подобающей сану гробнице.

Впрочем, ответ на эту загадку нашелся довольно быстро. Освободив бедра и грудь мертвеца от песка, мы увидели, что тело его неестественно изогнуто. Такая поза могла указывать на скоропостижную, насильственную смерть.

"Обратил ли на это внимание Ахмед?" – подумал я и, покосившись на десятника, заметил, что у того дрожат руки. Наконец, когда я, расчистив грудь, уже готовился перейти к шее, он выронил свою кисточку и сел прямо на песок. Выглядел араб испуганным, и в то же время чувствовалось, что он заворожен происходящим. Мимолетно встретившись с ним взглядом, я продолжил свою работу, но очень скоро тоже откинулся назад в немалом удивлении.

Причина смерти больше не вызывала сомнений. Сухой песок на века законсервировал позу умирающего, инстинктивно схватившегося руками за свое горло, в тщетной надежде зажать смертельную рану. Поняв это, я возобновил расчистку и с удвоенной энергией принялся убирать песок и камни с лица.

Ахмед вдруг испуганно охнул, а сверху, из-за пределов траншеи, до моего слуха донесся какой-то звук – хотя, быть может, мне это только почудилось. Так или иначе, но посторонний шум меня не остановил.

Лишь полностью освободив от песка лицо покойника, – руки мои к тому времени ощутимо дрожали – я оглянулся на Ахмеда и с вымученной улыбкой пробормотал:

– Бог мой, до чего может довести человека игра воображения. Вся эта чертовщина заставила нервничать не только тебя, но и меня.

Ахмед попытался улыбнуться в ответ, но его гримаса больше напоминала оскал. Глаза десятника были расширены, лицо походило на мертвенно-бледную маску, хотя, конечно, выглядело не столь устрашающе, как лежащий передо мной в траншее череп. Лишь с большим трудом мне удалось заставить себя еще раз взглянуть на результат собственных трудов, а когда я все же отважился, то – с немалым стыдом признаюсь в малодушии – меня снова пробрала дрожь. Никогда прежде мне не доводилось видеть столь страшно и отвратительно деформированного человеческого лица. Пропорции головы поражали: череп казался невероятно огромным, тогда как лицо – маленьким, как будто съежившимся. Щеки ввалились внутрь, словно на них с обеих сторон надавили гигантскими пальцами. Пергаментная кожа туго натянулась на костях, надо лбом сохранилось несколько клочков волос Ни единой особенности, способной помочь в определении пола, возраста или расовой принадлежности мертвеца не сохранилось. В общем, назвать то, что мы откопали, человеческими останками можно было лишь с большой натяжкой.

– Господин! – неожиданно вскричал Ахмед, и в голосе его явственно прозвучали визгливые нотки. – Там... какие-то звуки... – Он указал в темноту, за край раскопа. – Какой-то шум!

Я напряг слух, но вокруг царила могильная тишина. Я уже собрался было высмеять десятника, заявив, что у него галлюцинации, но тут и вправду послышался странный шаркающий звук. Он приближался.

Взглянув на меня расширенными, округлившимися глазами, Ахмед схватил один из факелов и вознамерился выбраться из котлована. Я окликнул его, призывая подождать, но он не отреагировал, и мне не оставалось ничего другого, кроме как раздраженно выругаться и поспешить за ним. Шаркающие звуки стали громче, и теперь было ясно, что их источник находится за моей спиной. Развернувшись, я повел факелом из стороны в сторону, но ничего не увидел и двинулся дальше. Вновь воцарилась тишина. Потом шаги – уже быстрые, почти бегущие – раздались вновь. Я опять развернулся, но, как оказалось, слишком поздно. Мне удалось мельком увидеть лицо напавшего на меня араба: холодные глаза и усмешку на губах... А через мгновение моя голова взорвалась болью и все вокруг погрузилось во мрак...

Трудно сказать, сколько времени я оставался без сознания. В чувство меня привел Ахмед, и, прежде чем он успел хоть что-то сказать, стало ясно, что и он подвергся нападению. Волосы его были заляпаны кровью. Человек, нанесший мне удар, исчез, оставив лишь следы на песке, но, увы, исчез не только он. Когда я, шатаясь и кряхтя, ухитрился-таки подняться на ноги, Ахмед с угрюмым видом указал в направлении раскопа. Поспешив туда, я увидел, что худшие мои опасения подтвердились. Тело исчезло, равно как и завернутая в тряпицу и отложенная мною в сторону плакетка. Обе находки пропали бесследно, а вместе с ними и мои надежды. Разочарование и огорчение были особенно глубоки из-за осознания того прискорбного факта, что теперь мне не оставалось ничего другого, как на следующий день уехать в Каир. Поначалу у меня теплилась надежда, что Ахмед узнал нападавших, но он, как и я, оказался захваченным врасплох и в ответ на мои расспросы лишь сокрушенно качал головой. Правда, десятник обещал организовать расследование и непременно отыскать как мумию, так и портрет Тии, однако я понимал, что уповать на успех не стоит. Как бы то ни было, я дал Гиригару денег и взял с него словно держать меня в курсе дела.

Поблагодарив Ахмеда за долгую службу, я уже намеревался уйти, но вдруг почувствовал, что араб явно хочет сказать мне что-то еще. Он долго не мог решиться и, лишь когда мое терпение стало истощаться, прокашлявшись, пробормотал:

– А как же гробница, господин? Я хотел сказать насчет гробницы.

Я сосредоточенно нахмурился.

– Насчет гробницы?

– Ну, помните ту историю с гробницей и демоном? Помните изображение львицы с женской головой? И что его нашли возле запертого входа. Я вам рассказывал. Но люди толковали и кое о чем еще. Будто бы там был еще и труп, причем с разорванной глоткой.

Я прищурился, долго с многозначительным видом теребил кончики усов и наконец произнес:

– Неужели?

Ахмед прокашлялся снова.

– Господин, не могли бы вы задержаться на несколько недель?

– Увы, Ахмед, не могу. Без веских доказательств не могу.

– А... мистер Дэвис?

– Что – мистер Дэвис?

– Вы расскажете мистеру Дэвису о том, что произошло ночью?

Обведя взглядом безбрежные пески и подумав о том, какие тайны они, возможно, скрывают, я посмотрел на Ахмеда и промолчал.

– Вы вернетесь, господин, – шепотом произнес он. – Милостью Аллаха вы непременно вернетесь и сможете продолжить раскопки в Долине царей.

– Будем надеяться, – отозвался я, слегка пожав плечами.

* * *

Разумеется, я сожалел о необходимости распроститься с Фивами, особенно учитывая сопутствовавшие этому обстоятельства, однако не могу не признать, что перспективы новой должности пробуждали в моей душе радостные ожидания. Работа в качестве главного инспектора и жизнь в огромном Каире сулили мне множество новых впечатлений. Мне, привычному к уединению и тишине, нарушавшейся разве что криком ястреба или доносившимся из песков воем шакала, был в диковину непрерывный шум многолюдных каирских улиц. Топот ног, гул голосов и скрип тележных осей не смолкали даже по ночам. А когда с минарета раздавался призыв муэдзина к молитве, я, глядя с плоской крыши на тающие в тумане башенки многочисленных мечетей, порой думал, что этот древний, чуть ли не как сам город, зов растворяет само время.

Но стоило мне повернуться и устремить взгляд к южному горизонту, как моему взору представал иной, несравненно более древний горизонт. Отсюда пирамиды Гизы казались почти что призрачными, невесомыми, однако имелись все основания предполагать, что им, возникшим в пустыне намного раньше Каира, суждено пережить этот город. Естественно, я не мог не гордиться тем, что именно мне поручили заботу об их охране и изучении, ведь эти пирамиды были несказанно стары уже в эпоху Эхнатона.

Кстати, ни смена работы и места жительства, ни обилие новых впечатлений ничуть не уменьшили моего интереса к этой исторической фигуре, хотя, конечно же, в новых условиях у меня не было возможности продолжить свои поиски так, как это было в Фивах. Близ Каира не велись раскопки, среди горожан не бытовали фантастические сказки, из которых я порой выуживал рациональное зерно. По существу, в моем распоряжении оставалась лишь одна исследовательская возможность: здесь, как и в Фивах, в круг моих инспекторских обязанностей входило пресечение контрабандной торговли древностями. Разумеется, учитывая размах незаконных сделок, эта задача могла показаться невыполнимой, но зато я знал, что самые дорогостоящие и редкие артефакты, в том числе и обнаруженные в Долине царей, рано или поздно появятся на базарах Каира. Именно откуда они главным образом и попадали в руки состоятельных коллекционеров из Европы. Как только другие обязанности оставляли мне на это хоть немного времени, я непременно совершал обход лавок древностей, знакомясь с торговцами и инспектируя имеющийся у них товар. Особенно я надеялся наткнуться на памятный мне портрет Тии, но, разумеется, интересовался и любыми другими артефактами, так или иначе связанными со временем правления Эхнатона. И в первую очередь, конечно же, амулетами с изображением солнечного диска и двух согбенных человеческих фигур. Поначалу, как и следовало ожидать, ничего подобного мне не попадалось, однако старания мои все равно не были напрасны. Я хорошо изучил каирский рынок антиквариата, наладил отношения с торговцами и выяснил, где реализуются самые ценные раритеты. Особый интерес в этом отношении представлял возведенный еще в средние века обширный крытый рынок Хан-эль-Халиль. С моей точки зрения, это место с его узенькими петляющими улочками, запахом пряностей, яркими шелками, носильщиками и осликами, важными купцами, скрестив ноги восседавшими возле своих товаров, медленно движущимися толпами покупателей казалось своего рода иллюстрацией к арабским сказкам и как нельзя лучше подходило для поисков старинных сокровищ.

Время, однако, шло, поиски мои ничего не давали, и надежды таяли. Месяцев через семь я пришел к выводу о бессмысленности дальнейших усилий, но тут – можно сказать, в критический момент – мне улыбнулась удача, уподобившая меня какому-нибудь Али-Бабе или Аладдину, живущему в таинственном, волшебном мире легенд. Однажды вечером, прогуливаясь вдоль рядов, где торговали всяческими безделушками, я приметил лавчонку, которую проглядел раньше – наверное, из-за ее крохотных размеров и того, что стояла она в тени высокой, обшарпанной стены. Отодвинув закрывавшую вход занавеску, я заглянул внутрь и увидел двух торговцев: сутулого старика и молодого человека, почти мальчика. Последний поднялся мне навстречу и в ответ на вопрос, нет ли в лавочке каких-либо древностей на продажу, кивком пригласил меня следовать за ним. Он поднял лампу, и в ее свете я уловил блеск металла. В глубине помещения на узорчатом каменном полу были разложены украшения, посуда и богато отделанное замысловатыми орнаментами оружие. Увы, все эти предметы относились исключительно к исламскому периоду истории Египта. Я ощутил горькое разочарование, и, видимо, оно отчетливо отразилось на моем лице, ибо старик вдруг поднялся и поспешил на помощь своему молодому подручному.

Услышав, что меня интересуют реликвии древнего периода, опытный купец, вместо того чтобы признаться, что ничем подобным не располагает, стал, как это принято на Востоке, с бесконечными подобострастными улыбками и поклонами предлагать мне все подряд. Чтобы хоть как-то от него отделаться, я, даже не надеясь на удачу, спросил, нет ли у него каких-либо изображений солнца, и вдруг увидел на его лице выражение явного облегчения. Улыбаясь еще шире, старик взял меня за руку, провел в самый дальний угол помещения и указал на лежавшие там предметы. Я отрицательно покачал головой, поскольку все они, как мне показалось, тоже принадлежали к раннему мусульманскому периоду. Купец тем не менее настойчиво предлагал мне рассмотреть товар более внимательно, и мне, чтобы соблюсти приличия, пришлось склониться пониже.

В тот же миг сердце едва не выпрыгнуло из моей груди. Я поднял на старика расширенные от удивления глаза и тут же снова уставился на камень с вырезанным на нем символом Атона – не просто солнца, а именно Атона – и двумя согбенными в поклоне фигурами. Изображение было полностью идентично тому, что я видел в карьере, когда работал под началом Ньюберри. И, хотя здесь никаких надписей не имелось, явно относилось к тому же периоду. Увидев мое волнение, старик тут же не преминул заломить несусветную цену. Сам камень мне нужен не был, но я бы охотно заплатил за информацию. Однако в ответ на вопрос, откуда попал к нему этот артефакт, старик лишь пожимал плечами и улыбался...

– Я хочу лишь узнать, как и откуда попала эта вещь к вам, – снова и снова повторял я.

Мое упорство испугало старика, и вместо прежней улыбки лицо его исказила гримаса страха Обещания хорошо заплатить за нужные сведения, сопровождаемые демонстрацией вынутых из бумажника купюр, должною действия не возымели: владелец лавчонки лишь перепугался еще пуще, принялся нести полнейшую околесицу и даже замахал руками, словно прогоняя меня прочь. Не помогло и увеличение суммы вознаграждения. В конце концов я ушел, так и не добившись своего.

Можете себе представить мой гнев и разочарование: наткнуться на столь интересную вещь – и уйти ни с чем! Не переставая проклинать тупость и непреклонность старика, я продирался сквозь толпу и в какой-то момент уже намеревался было повернуть обратно и предпринять еще одну попытку. Но едва я остановился, как почувствовал, что кто-то тянет меня за рукав. Оглянувшись, я увидел молодого подручного упрямого торговца.

– Господин хотел узнать, откуда тот камень? – спросил парнишка и после моего кивка сказал: – Он из мечети.

– Из какой мечети? Это здесь, в Каире?

Паренек ухмыльнулся.

Я полез в карман за деньгами.

– Господин должен иметь в виду: сведения, которые его интересуют, очень опасны, – промолвил он, не сводя оценивающего взгляда с банкнот.

– Чем? – спросил я.

– Плохая мечеть, господин. О ней идет дурная слава.

Я добавил несколько бумажек и отдал ему деньги.

Паренек убрал бакшиш в карман, взял меня за руку и с заговорщическим видом повел в темную боковую аллею.

– Нужная вам мечеть, господин, это мечеть аль-Хакима, – промолвил он. – Давным-давно он был халифом и правил всеми арабскими землями, но его называют злобным безумцем. Некоторые даже поговаривают, будто он служил силам тьмы и поклонялся не Аллаху, а Иблису.

– А как этот камень попал к старику?

– Мечеть заброшена, господин, так что моему дяде не составило труда вынуть камень из кладки.

– Но почему он не рассказал мне об этом сам? Что его так испугало?

Парнишка отвел глаза, а когда снова воззрился на меня, пальцы его нервно теребили висевший на шее амулет.

– Вырезать солнце на камне, составляющем стену мечети, это великий грех, равно как и вынуть камень из ее стены, – промолвил он, понизив голос. – Если кто-то узнает о дядином поступке...

– Да кто о нем может узнать? Тем паче что мечеть, как ты сам сказал, заброшена.

Паренек пожал плечами, однако я заметил, что разговор явно начинал его тяготить. Мой юный собеседник занервничал и теперь выглядел почти столь же испуганным, как его дядя.

– Прошу прощения, господин... мне надо идти... – сбивчиво бормотал он.

– Постой. Скажи, как мне найти эту мечеть аль-Хакима? Где она находится?

– За Баб-эль-Фатх, за Северными воротами, – крикнул в ответ парнишка, уже на бегу оглянувшись через плечо.

Проводив его взглядом, я задумчиво осмотрелся. Уже смеркалось, на небе начали проступать звезды, и должен признаться, что воспоминание о страхе, который внушала эта мечеть обоим торговцам, едва не заставило меня перенести визит туда на другой день. Но на завтра у меня были запланированы дела за пределами Каира.

Поинтересовавшись, где находится Баб-эль-Фатх, я выяснил, что это не так уж далеко, и ноги чуть ли не сами понесли меня через многолюдный даже в вечернее время базар на север. При мысли о том, что суеверие может оказаться заразительным даже для вполне рационального ума, на моих губах появилась смущенная улыбка.

Когда крытый рынок остался позади, толпы на улицах поредели, зато основательно прибавилось мусора и отходов. Чем дальше, тем уже и мрачнее становились улицы, а нависавшие над большинством из них балконы делали вечернюю тьму еще гуще. Из окон не просачивалось ни единого лучика света. Стих даже шум, что казалось особенно странным для Каира. И все же я не мог отделаться от ощущения, что за мной пристально наблюдают. Казалось, будто за каждым зарешеченным окошком скрываются внимательные глаза. Впечатление это усиливалось часто встречавшимся на стенах изображением глаз, смотревших с раскрытых ладоней: по местным поверьям, этот магический знак защищал от проклятия.

По мере того как улица становилась шире, глаза на стенах попадались все чаще. Вглядевшись в сумрак, я увидел впереди очертания массивных ворот – Баб-эль-Фатх. Где-то за ними должна находиться пресловутая мечеть аль-Хакима. Правда, пока мне удавалось разглядеть лишь примыкавшую к арке полуобвалившуюся стену, настолько убогую, что можно было лишь подивиться нерасторопности властей, до сих пор не распорядившихся ее снести. Даже по сравнению с остальной частью, прямо скажем, запущенной улицы этот участок поражал заброшенностью и захламленностью. И тем не менее эти руины обладали некой необъяснимой притягательной силой. Почти против воли я подошел к воротам и заглянул в проем. За ним виднелся двор, вымощенный поблескивающими под луной мраморными плитами, хотя при более близком рассмотрении оказалось, что мрамор давно растрескался, и сквозь него обильно пробиваются сорняки. Двинувшись дальше, я обнаружил громоздящиеся обломки, остатки стен и справа и слева от себя два четко вырисовывавшихся на фоне звездного неба минарета. В тот же миг сердце мое сжалось от леденящего страха: я понял, что нашел мечеть аль-Хакима.

* * *

Преодолев иррациональное чувство подавленности, я двинулся к дверному проему под ближайшим минаретом. Казалось, что каменная кладка там сохранилась лучше, а это порождало надежду на какую-нибудь заслуживающую внимания находку. Над дверью имелась арабская надпись, однако настолько затертая, что мне с трудом удалось разобрать лишь отдельные слова: «аль-Вакиль» (не иначе как имя), «это место» и уже по другую сторону от проема – «тьма».

Я призадумался. Прочесть что-либо еще было невозможно, но одно представлялось несомненным: надпись не имела решительно никакого отношения к давно умершему фараону. Впрочем, по здравому рассуждению приходилось признать, что, понадеявшись на иное, я, очевидно, предался самообману. Как, во имя Господа, имя царя, забытого задолго до распространения ислама и прихода в Египет арабов, могло стать известно мусульманскому халифу. И даже если в силу живучести легенд или еще по какой-то неведомой причине халиф прознал про древнего правителя Египта, что могло заставить его высечь еретические символы на камнях мечети и как могли эти сатанинские знаки пережить столетия?