Ширли Джон
ДЕМОНЫ

Книга I
ДЕМОНЫ

Предисловие автора

Эта книга состоит из двух частей и одновременно из двух отдельных романов. Второй роман продолжает предыдущий. Он был написан спустя значительное время после первого, но не может считаться самостоятельной книгой – «Демоны», том второй, опирается на «Демонов», том первый.

Материалы относительно тайных действий правительства и военных проектов, которые Глинет посылает Стивену в четвертой главе второй книги, полностью соответствуют действительности.

Обе части книги были написаны до событий 11 сентября 2001 года – однако это не значит, что они не связаны с этими событиями…

В данном издании том второй носит название «Подводное течение».

Словарь

ШЛАНГИ – левиафаны, массивные, но изменяющие форму по своему желанию; чаще всего более или менее напоминают гигантских слизней, не имеющих никакого подобия головы. Шкура иногда разрывается, разверзаясь дымящимися ртами. Не выказывают никакой чувствительности; могут контролироваться или управляться Зубачами.

ПАУКИ – с тремя ногами, но паукообразные по форме; разумные, но насекомоподобные по характеру деятельности; могут переноситься по воздуху, скользя на парашютах из паутины.

КРОКОДИАНЫ – могут летать благодаря рядам крошечных кожистых крыльев, недостаточно больших, чтобы поднимать их в воздух, однако поднимающих. Голова состоит из челюстей; тело напоминает женское, но с когтями на руках и ногах. Воплощенная свирепость. Могут управляться Придурками.

ТРЯПКИ – напоминают пучки засаленных тряпок, больших, как «фольксваген»; могут скручиваться так, что становятся похожи на некое морское животное – без определенной формы. Обворачивают и медленно раздавливают жертву, что зачастую сопровождается психико-метафизическим разрушением.

ЗУБАЧИ – разговорчивы; временами действуют с видимой последовательностью; отличаются словесным садизмом; телепаты. Гуманоидны, но с четырьмя рука-челюстями напоминают Крокодианов, но ротовой аппарат несколько меньше по размерам, а также наличествует верхняя часть головы; глаза человеческие. Возможно, могут выступать в роли лидеров, но этого никто не знает наверняка.

МОЛОЛЬШИКИ – ноги как у кузнечика, но огромные; голова одновременно напоминает и насекомое, и человека; закрученные вверх рога; большие перемалывающие челюсти, которые могут по выбору двигаться горизонтально, наискось или вращаться. Могут выделять значительное количество тепловой энергии.

ПРИДУРКИ – пародия на человека; не найдется двоих похожих, но все в одном стиле; шкура напоминает человеческую одежду, но составляет одно целое с телом и усеяна сочащимися язвами. Иногда их можно на некоторое время задержать предложением сыграть с ними в карты – они очень любят азартные игры. Склонны к дурацкой болтовне… Так же, как и Зубачи, при желании могут говорить по-английски или на любом другом языке Земли – или на своем собственном.

ТАРТАРАН – язык демонов.

Кто свят? Тот, кто знает о страданиях других.

Кабир

Пролог

К чему только не привыкает человек! Раньше это было банальностью, но теперь суммирует всю нашу жизнь. Теперь это означает нечто весьма значительное. Люди могут привыкнуть к ужасным лишениям, к голоду, к войне, к огромным бездушным универмагам. Некоторые привыкли к жизни в тюрьме; некоторые привыкли к жизни в одиночестве на горных вершинах. Но теперь…

Этим утром я наблюдал следующую картину: среднего возраста человек, желчного вида и с глазами навыкате, в потертом пальто, остановил свой старенький чихающий «вольво» на углу, огляделся, проверяя, нет ли поперечных машин, медленно выжал сцепление и переполз через перекресток – светофор, разумеется, давно не работал, как и повсюду на севере штата. В этот момент один из демонов превратил всю улицу в поток расплавленного асфальта; сам демон, воя, торчал посреди дороги, высовываясь по пояс из дорожного покрытия; ряды клыков в его несоразмерно огромных челюстях сверкали, с них капало. Демон был из клана Молольщиков – здоровенные ноги кузнечика, голова насекомого, но с достаточной долей человеческого, чтобы вас стошнило: загнутые вверх рога, большие перемалывающие челюсти, двигающиеся то горизонтально, то наискось, то вращающиеся вокруг черепа, как совиная голова поворачивается на плечах. Молольщик плавал в расплавленном дорожном покрытии отточенным вольным стилем, что-то напевая себе под нос.

«Вольво» начал погружаться в дымящийся асфальт. Тогда водитель просто-напросто взял свой портфель, открыл дверцу, вылез на крышу машины, используя дверную ручку как ступеньку, пробежал по крыше к капоту и спрыгнул на тротуар. Довольно удачно приземлившись, он продолжал свой путь, ни разу не оглянувшись назад, разве что несколько ускорил шаг. Он не обернулся даже тогда, когда демон, лопоча что-то на тартаране, оторвал зубами дверцу машины и запустил ею в окно банка. (Банк, разумеется, был давно закрыт, как и большинство банков в наши дни.)

Из соседнего бара вышла женщина. Она была слишком пьяна, чтобы принимать во внимание предостережения друзей, и демон, чье радужно переливающееся черно-зеленое чешуйчатое тело было по-прежнему наполовину погружено в расплавленное вязкое месиво, обрушил машину на ее голову. Я рассеянно подумал, что он, должно быть, стоит на какой-нибудь трубе там, внизу.

Я уже заворачивал за угол; большую часть всего этого я увидел, мельком поглядывая через плечо и отходя размеренным шагом. Если сразу удариться в паническое бегство, гораздо больше вероятности, что демон заметит вас и начнет преследовать, особенно если это Молольщик. Крокодианы, с другой стороны, более методичны, и если уж они выбрали вас в соседи, то будут упорно преследовать, пока не найдут и не прикончат (или, поиграв с вами, не оставят для прискорбной жизни, полной сожалений, что вас не убили) – независимо от того, будете вы бежать или нет.

Я наконец скрылся за углом. Позади раздался новый вопль, но я не стал возвращаться, чтобы посмотреть. У меня был назначен урок – я учил детей рисованию, – и следовало торопиться. Собственноручно создавая маленькие произведения искусства, дети на несколько минут поднимаются над атмосферой страха и уныния, в которую погружено в наши дни молодое поколение, хотя и само искусство чаще всего выражает страх перед демонами. А немного взмывая над поверхностью в момент самовыражения, они приподнимают вместе с собой и меня.

Поэтому я не хотел опаздывать. Или, если уж на то пошло, не хотел, чтобы от меня последовательно отрывали член за членом, или сели на меня сверху и несколько часов шептали на ухо, прежде чем предать смерти. Сердце билось несколько быстрее, пока я спешил прочь, но в целом я был в норме. Я…

Привык к этому? Полагаю, это не совсем верно. К ним невозможно привыкнуть по-настоящему. Можно только приспособиться – более или менее.

Но не всем это удается. Несомненно, сейчас люди куда чаше, чем прежде, сходят с ума. Психов с каждым днем становится все больше. Это естественный результат того, что сотни тысяч демонов во плоти и крови теперь то и дело – слишком часто – появляются среди нас. Те, что были безумны еще до преображения мира, сейчас чувствуют себя в нем более естественно.

Некоторые из тех, кого раньше считали несущими околесицу шизофрениками, ходят в наши дни с довольно раздражающим самодовольно-удовлетворенным видом.

Некоторые рассказывают про демонов анекдоты.

«Как отличить Крокодиана от Зубача? Легко. Зубачи не любят завинчивающиеся крышки – они всегда пользуются настоящими пробками, чтобы заткнуть горло после того, как откусят голову». (Это надо видеть. Зубачи держатся как настоящие аристократы.)

Вначале кое-кто говорил, что это мистификация. В первые два-три дня вторжения демонов можно было отвергать даже свидетельства телевизионной хроники, утверждая, что все это инсценировка – возможно, с применением спецэффектов, – какая-нибудь афера со стороны правительства, чтобы оправдать введение военного положения. Нередко те, кто заявлял с экрана подобные вещи, видели демонов воочию уже через несколько минут. С ними быстро разделывались – точнее, их разделывали – или заставляли смотреть, как разделываются с их близкими.

Были и такие, кто какое-то время говорил, что приход семи кланов демонов и их беспорядочное господство над нашим миром как днем, так и ночью суть исполнение пророчеств. Если комментатор был христианином, он говорил, что это начало Апокалипсиса. Евреи, сикхи, мусульмане – все указывали каждый на свои пророчества. Фундаменталистов по крайней мере было легко опровергнуть: та часть, которая касалась Второго Пришествия, так и не оправдалась. Они все ждали и ждали Судного Дня, ангела с пламенным мечом, Вознесения, воскрешения мертвых (демоны время от времени воскрешали мертвых, но не совсем таким образом, как ожидали христиане), Иисуса, грядущего во славе.

Иисус не появился. Разумеется, проповедники находили объяснение его бросающемуся в глаза отсутствию: небольшая неувязка в Священном Расписании, ничего особенного. Но затем наиболее правоверные из них были съедены заживо – член за членом, прилюдно, без различия между праведниками и грешниками. Вспоминаю, как демоны неистовствовали в Университете Орала Робертса [1]. Помню, как мы были смущены тем глумливым восторгом, который проявляли некоторые хипстеры и циники при виде этих жестоких сцен кровавых зверств – мы, оставшиеся в живых циники и хипстеры.

Люди адаптировались; у них были для этого свои способы. Некоторые снижали напряжение, давая демонам отличительные прозвища, которые позднее так и пристали к ним – такие имена, как Зубачи или Тряпки, каким-то образом делали их не столь ужасными. Другие строили на их счет теории, пытаясь выработать способы избегать контактов с ними или контролировать их, ни один из которых не работал. Какое-то время шли специальные выпуски теленовостей, делались запросы в Конгрессе, производились короткие атаки Национальной Гвардии, результатом которых явилось сорок тысяч мертвых солдат. Телепередача «Мир при кризисе» пришла к мучительному концу, когда все до последнего репортеры оказались медленно и любовно пережеваны гигантами-Молольщиками.

Были, разумеется, и такие, кто доказывал поначалу, что демоны – это пришельцы из космоса, либо пытающиеся вступить в контакт, либо вторгшиеся на нашу планету; что завоеватели напоминают демонов лишь потому, что прежние столкновения с пришельцами оставили у нас наследственную память об их внешности – внешности инопланетян, которые остались в преданиях людей под именем демонов. Наверное, всем известны подобные рассуждения. Однако у того, кто пережил столкновение хотя бы с одним представителем любого из семи кланов, не остается никаких сомнений в их сверхъестественности. Не возникает колебаний и относительно того, что это существа именно специфически демонические, что они не просто не могут быть пришельцами, но определенно принадлежат нашему миру. Откуда берется эта уверенность? Это еще одна из непостижимый вещей, которые парадоксальным образом характеризуют демонов. Лишь единожды столкнувшись с ними – вы просто знаете. Вы ощущаете их сверхъестественную природу и одновременно чувствуете, что они каким-то образом происходят из нашего мира. После нескольких таких столкновений – Столкновений, Едва Не Кончившихся Смертельным Исходом – те, кто выдвигал подобные объяснения, погрузились в молчание.

Я пишу сейчас об этом из-за теории профессора Пейменца. Следовало бы сказать – одной из теорий, поскольку у него их множество. Та, о которой я говорю, проходит у него под номером где-нибудь тысяча триста сорок седьмым. Доктор Израэль Пейменц полагает, что мы можем сообщаться с другими временами, другими эрами посредством некоего высшего, вездесущего родового сознания, объединяющего все человечество. Он полагает, что писатели, поэты и ораторы прошлого иногда «диктуют» писателям позднейших эпох через эту психическую связь, что историки будущего могут общаться – хотя и бессознательно, лишь с частичной точностью – с писателями прошлого, и именно так появляется правдоподобная научная фантастика. То есть большинство того, что мы пишем, является, неведомо для нас, чем-то вроде спиритической планшетки, только здесь получатель слышит сообщения не от мертвых, а от людей, живущих в прошлом и будущем.

Эта теория не кажется мне особенно вероятной; сомневаюсь, что он и сам верит в нее. Однако сейчас, когда я пишу об этом, будучи опустошающе беспомощным, мне становится немного легче.

Поэтому я пытаюсь верить в его теорию… И поэтому пишу все это сейчас, через одиннадцать лет от начала двадцать первого столетия, надеясь, что смогу предостеречь обитателей предыдущих веков, как можно более ранних. Предостеречь не в смысле какого-то конкретного действия или допущенной ошибки – мы до сих пор не знаем, почему пришли семь кланов. Но я мечтаю о том, что сумею как-то предупредить об их приходе, чтобы люди прошлого, возможно, заранее начали искать ответ на это почему. Демоны, разумеется, не дают ответов на наши «почему», равно как и на «как» и «зачем». Им доставляет удовольствие сообщать лишь такие вещи, которые приводят нас в замешательство.

Хотя демоны временами и разговаривают с нами, из этих разговоров, разумеется, невозможно узнать совершенно ничего. Когда президент Соединенных Штатов во главе делегации, включавшей и вице-президента, явился, чтобы встретиться с предполагаемым вождем одного из кланов (мы не знаем наверняка, был ли он вождем; их иерархия для нас загадка, если она у них вообще существует), шатавшимся по западному крылу Белого дома, у них состоялся весьма продолжительный разговор, длившийся около пятнадцати минут, который был записан и позднее анализировался. Разговор этот включает в себя пассажи наподобие нижеследующего (дается расшифровка конца разговора):

ПРЕЗИДЕНТ: Не могли бы вы объяснить, зачем… почему пришли к нам?

ВОЖДЬ-ЗУБАЧ: Твой дом там, где твое сердце! Бойскауты немного солоноваты на вкус – с привкусом алтея. Мне нравится твой галстук. Это бездельники Гуччи такое сотворили?

ПРЕЗИДЕНТ: Да-да, это они. Вы знакомы с нашими модельерами?

ЗУБАЧ: Не знаю, я еще их не убивал. Их интересно убивать? Впрочем, не важно. Где твоя жена?

ПРЕЗИДЕНТ: Моя… Она – она во Флориде.

ЗУБАЧ: С ней спит твой заместитель? Или каким местом он тебя замещает? Да ладно, ладно, я шучу. Но если серьезно – тебе больше нравится сладкое или соленое?

ПРЕЗИДЕНТ: Не будете ли вы так добры сказать мне, почему вы пришли к нам и можем ли мы что-нибудь дать вам… Может быть, заключить какое-нибудь соглашение…

ЗУБАЧ: Интересно, как ты будешь выглядеть, если вывернуть тебя наизнанку? Похожим на рождественскую елку?

ПРЕЗИДЕНТ: Мы хотели бы договориться…

ЗУБАЧ: Я почти чувствую, каков ты на вкус. Тебе как-то приснилось, что ты разбил Луну, как яйцо, и из нее вытек красный желток, и ты жарил его на горящей Земле – признайся, было, а? Было? Говори ясно и откровенно: было это или нет?

ПРЕЗИДЕНТ: Нет, не припоминаю.

ЗУБАЧ: Было. Именно это тебе и приснилось. Люди думают, что такие, как я, находят удовольствие в кровавой бойне на полях сражений, но я предпочитаю прогулки в тенистом парке. А ты?

ПРЕЗИДЕНТ: Да, разумеется. Возможно, в подобном духе…

ЗУБАЧ: Ты не хочешь продать мне свои запонки? А ты можешь дышать в облаке железных опилок? Давай выясним этот вопрос. Или лучше давай изобретем новый тип паззлов, трехмерный, а? Расчлененное человеческое тело может быть собрано обратно каким-нибудь необычным образом, который будет иметь смысл. Из кожи выйдет отличный футбольный мяч, из костей – юрта, а из мягких частей – телеведущая. Какое у вас, людей, богатое воображение! Мы стоим, пораженные благоговейным трепетом, летним днем в предместьях Буэнос-Айреса, и каждая муха поет свою ноту! Нельзя ли послать за мороженым? Для девушек, которые работают в мороженицах, и их парней в больших грузовиках? Попробуй эту часть моей ноги. Она отличается на вкус от этой части. Не хочешь попробовать? У меня есть еще пенис. Может быть, ты предпочитаешь пенис? Тебе больше нравятся соленые или сладкие? Серьезно. Выбирай на вкус! Хочешь посмотреть на мой пенис? Я его специально заказывал. Там есть специальный каталог.

При этих словах из складки в нижней части тела Зубача выдвинулся дымящийся зеленый член, и когда президент хотел попятиться, Зубач захлестнул его, как арканом, взмахом своей длинной руки, подтянул поближе и заставил встать на колени. Перед телекамерами.

Выстрелы, которыми разразилась личная охрана президента, как и следовало ожидать, не причинили Зубачу никакого вреда. И лишь вице-президент – решительный человек, уже два года тяготившийся ничегонеделанием – догадался взять у одного из телохранителей пистолет и выстрелить президенту в затылок. Для всех, в том числе и для исполненного сочувствия Конгресса на следующий день, было совершенно очевидно, что Зубач собирался в конце концов задушить президента своим непомерно раздувшимся, дымящимся зеленым пенисом. Вопрос стоял о сохранении достоинства президента и правительства. Сам вице-президент поспешил удалиться, принеся в жертву некоторое количество телохранителей, которым отдал приказ задержать демона, пока он не окажется в безопасности.

– Случившееся глубоко трагично, – сказал впоследствии вице-президент, – но такова была воля Бога. Мы должны двигаться дальше. Я должен сделать несколько заявлений… – Репортаж велся из более или менее надежно защищенного подземного бункера.

Но я должен рассказать вам о том, как все началось. Это было несколько месяцев назад. Невзирая на обычные приступы ярости, землю нашего мира устилал мокрый снег повседневности. Сверхъестественное проявляется редко, а когда это происходит, оно происходит внезапно, и по какой-то причине все оказываются застигнутыми врасплох.

1

Что до меня… В то утро, когда пришли демоны – несколько месяцев назад, – я находился в одном из высотных зданий Сан-Франциско.

Я пришел туда, чтобы повидать профессора Пейменца – а точнее, говоря начистоту, чтобы повидать его дочь под благовидным предлогом встречи с профессором. Жилье ему было предоставлено штатом Сан-Франциско – у них действовала программа по обеспечению обучающего персонала субсидированным жильем. Придя, я увидел на двери еще одно уведомление из SFSU [2] о выселении. Пейменц отказывался продолжать читать у них сравнительное религиоведение, соглашаясь только на лекции по каким-то невразумительным оккультным практикам и верованиям, и даже на эти лекции являлся редко. Поскольку его пребывание в должности так и не было оформлено надлежащим образом, его просто уволили. Однако он отказывался освободить предоставленное ему университетом помещение по той простой, но веской с его точки зрения причине, что он заслуживает его больше, нежели нанятый на это место лектор, который вел «экзистенциальные темы» на дневном телевидении.

Пейменц, с густой бородой и беспокойными глазами, в засаленной алхимической мантии, которую носил в качестве домашнего халата, заглянул через мое плечо в коридор у меня за спиной, словно ожидал кого-нибудь там увидеть. Каждый раз он проделывал это – и никогда не смотрел мне в глаза, независимо от того, насколько серьезным был наш разговор.

Он, казалось, был почти рад меня видеть. Он даже сказал: «О, привет, Айра!» Пейменц редко беспокоил себя общепринятыми любезностями.

Я увидел, что у него был профессор Шеппард – он стоял, держа в руке свою мягкую шляпу с узкими полями. Шеппард, по-видимому, собирался уходить. Может быть, именно поэтому Пейменц был так рад видеть меня – это давало ему повод избавиться от нежеланного посетителя.

Шеппард был коротеньким пятидесятилетним обтекаемой формы человечком в безупречном сером костюме и жилете, с галстуком, выбранным по сезону: бритая голова, глаза цвета алюминия, неисчезающая улыбка на сжатых бантиком губах и выдающаяся вперед челюсть.

Он надел шляпу, но медлил уходить. Стоя в точности посередине маленькой гостиной, с руками, прижатыми к бокам, в начищенных черных туфлях на маленьких, аккуратно составленных вместе ножках, Шеппард выглядел совершенно не на месте в неприбранной, заваленной всяким хламом комнате Пейменца. Он казался смонтированным из частей и раскрашенным подобно этим русским игрушкам из мягкого дерева, внутри которых содержатся все уменьшающиеся копии. Шеппард был профессором экономики, он верил в «возвращение экономике статуса философии, как это было во времена наших Отцов-Основателей и – да, во времена Маркса», но его философия каким-то образом соотносилась с «прагматическим постмодернизмом». Сегодня его галстук покрывали медные кленовые листья на ржаво-оранжевом фоне, видимо, в честь осени.

Я знал Шеппарда со времени последней конференции «Духовность и экономика», организатором которой он являлся, – он нанял меня сделать ему постер, «который бы отражал соответствующий образный ряд», и заплатил трижды за три сделанных мною варианта, каждый из которых был более неопределенным и расплывчатым, чем предыдущий. И при каждой встрече, посвященной обсуждению дизайна постера, он заводил разговор о Пейменце. «Я знаю, что вы его близкий друг. Что он поделывает? А его дочь? Как она?» Эти вопросы всегда казались мне несколько поп sequitur[3]. Теперь, узнав меня, он приветливо кивнул.

– Айра. Как вы поживаете?

– Доктор Шеппард, – сказал Пейменц прежде, чем я успел ответить, – спасибо, что заскочили; у меня гости, как видите…

Голова Шеппарда повернулась на плечах, как орудийная башня, перенося его взгляд с меня на Пейменца.

– Разумеется. Прошу прощения, что обременил вас своим присутствием; определенные вопросы обладают, может быть, некоторой срочностью. Впрочем, может быть, и нет. Я лишь хотел заронить зерно идеи, если можно так выразиться, что даже если конференция, посвященная духовной философии и экономике, по какой-либо причине не состоится на этих выходных, я все же хочу оставаться на связи – на очень близкой связи. Прошу вас, не стесняйтесь, звоните, когда захотите. – И, вручив Пейменцу свою визитку, он тронулся по направлению к двери. Меня удивило, что он двигался не так, словно катился на колесиках: он шел, как шел бы любой другой человек его размеров. Нормальная походка казалась странной в применении к нему. – Как я и обещал, я еще раз поговорю с правлением насчет вопроса о вашем жилье. Аи revoir![4]– Он открыл дверь и вышел, почти беззвучно закрыв ее за собой – плавно, как дым, выходящий из трубы.

Пейменц раздраженно швырнул его карточку на журнальный столик, заваленный другими карточками, нераспечатанными письмами, счетами.

– Что за нахальство – всегда появляться вот так, неожиданно… словно у него совсем нет расписания… и он постоянно твердит, что его конференция может не состояться, когда нет никаких причин для этого… Я никогда бы не согласился участвовать в этой его вылизанной дочиста и при этом все равно какой-то грязной конференции, если бы он не пообещал заплатить мне… Но он ведь очень хорошо знает, как мне нужны деньги.

Надеясь, что Пейменц помнит о том, что сам пригласил меня на кофе, я осмотрелся, ища, куда бы повесить кожаную куртку. Но разумеется, места для нее не было нигде. Стенной шкаф был полностью забит одеждой, которую никто не носил, и всяким хламом. Другие комнаты этого двадцатиэтажного высотного здания были в минималистско-модерновом стиле, без всяких излишеств – попытка соответствовать утилитарной, полной воздуха изгибчивой манере, позаимствованной архитекторами у И. М. Пея или Фрэнка Ллойда Райта [5]. Впрочем, Пейменц завесил стены этнически разнородной коллекцией гобеленов и ковров – персидских, китайских и юго-западных моделей от Сирса [6]. Еще он собирал старые лавовые лампы [7], и несмотря на то что у него отключили электричество, шесть ламп преспокойно продолжали работать, будучи небрежно прикручены к автомобильным аккумуляторам, с мотками изоленты вокруг наполовину обнаженных контактов. Лампы стояли на аккумуляторах, на столах, на каминных полках, их пластичные примитивные краски вспухали и опадали, беспрестанно меняя форму. (Говорили, что на прошлой неделе члены совета SFSU по кадровым вопросам, после заседания придя в полном составе на университетскую парковку, обнаружили свои машины загадочным образом обездвиженными.)

Еще полдюжины лавовых ламп были сломаны и использовались для того, чтобы предотвратить падение с полок сотен книг, которые занимали большую часть пространства, не заполненного гобеленами. Кроме лавовых ламп, здесь горели еще две свечи и тусклая аккумуляторная лампочка.

Коты бросились от меня врассыпную, прячась за стулья и забираясь на изодранные столбы для лазанья. Котов было четверо – нет, пятеро: они взяли еще одного.

В длинной лопатообразной черной с проседью бороде Пейменца виднелись оставшиеся от завтрака крошки тоста; его глаза, серые, с красными веками, занавешенные кустистыми бровями, остановились на мне лишь на какую-то долю секунды, когда он сказал:

– Этим утром было много предзнаменований, Айра. Не хочешь взглянуть?

– Вы же знаете, что я думаю о средневековых техниках, особенно о тех, в которых задействуются разлагающиеся кишки, – сказал я, высматривая Мелиссу. Я поклонник мистики и метафизики – прежде я был художественным редактором ныне усопшего издания «Видения: Журнал Духовной Жизни», – но мой интерес не простирался настолько, чтобы находить удовольствие в разглядывании гниющих внутренностей.

– Это свежий свиной пузырь, – сказал он. – Я больше не пользуюсь этой дрянью. Мелисса взяла с меня слово. Думаю, здесь и без того достаточно мерзко пахнет.

Пахло не то чтобы мерзко, но все же отчетливо: трубочным табаком, и кошачьим туалетом, и насыщенными восточными курениями, и каждый из запахов стремился возобладать над другими.

– Вижу, у вас появились новые лавовые лампы.

– Да. Вот посмотри-ка на эту: сладкая, вязкая красная жидкость с золотыми крапинками, вырастающая в лихорадочную первобытную опухоль. Дизайнер подсознательно думал о философском камне!

– Не думаю, чтобы после того, как была сделана первая из этих штук, кто-то еще заботился о дизайнерах.

– Ты прав, он был не нужен – и в этом-то вся соль! Лавовые лампы – это, на определенном уровне, чистое бессознательное отображение прото-обществом процесса превращения первобытной слизи в наших наиотдаленнейших океанических предков; на другом уровне лавовая лампа – это плерома, фундаментальная материя, дающая рождение экзистенциальному состоянию. Хэнк, который торгует в антикварной лавке, говорит, что он любит курить травку и смотреть в свои лавовые лампы, и он говорит, что видит в них девушек, совершенно явственно, во всех этих причудливых изгибах и пузырях лавы – как на рисунках Москозо [8], – но все это совершенно бессознательно… tabula rasa[9]для подсознательного… Фрейд, в конечном счете, не настолько уж дискредитировал себя, если подумать о Хэнке и его лампах…

Тут Пейменц заметил, что я не слушаю; должно быть, мой взгляд скользнул к двери спальни Мелиссы.

– О Боже правый! Вот – типичный современный юноша. Поколение MTV. Мозги, вконец испорченные блужданием по Интернету. Способность к сосредоточению не больше, чем у комара. Мелисса! Иди сюда, этот молодой человек уже устал делать вид, будто пришел для того, чтобы повидать меня! Он трепещет от страсти! – Он запахнул на груди свою вонючую алхимическую хламиду – ее сшила для него Мелисса, как мать могла бы сшить плащ Супермена для своего маленького мальчика – и, тяжело ступая, вышел в кухню, чтобы закончить свой завтрак. – Он уже нюхает воздух – учуял запах твоих феромонов! [10] – крикнул он ей по дороге.

Я поморщился; впрочем, я уже привык к тому, что профессор не принимает во внимание какие бы то ни было социальные запреты.

В комнату вошла Мелисса, в длинной черной юбке, босиком, в свободной, цыганского вида пурпурной блузке с низким вырезом. Ее кривая улыбка казалась еще более, чем обычно, съехавшей на один бок ее треугольного лица, выражая сдержанное неодобрение вульгарности отца.

– Шеппард ушел? – спросила она.

– Ушел, – ответил я. – Если только он каким-то образом не подсматривает за нами через свою визитку.

– Я бы не удивилась. У меня от него мурашки по коже, – сказала она, закрывая парадную дверь на цепочку. – Он спрашивал меня, не могу ли я иногда петь для него! Сказал, что ему нравятся мои песни.

Я подумал, что Шеппард всегда испытывал к ней какой-то нездоровый интерес, но решил не упоминать этого. Мой собственный интерес к ней, сказал я себе, тоже был… вполне земным.

Она была на несколько дюймов выше меня – высокая девушка с крошечными ножками; не знаю, как ей удавалось ходить, не теряя равновесия. У нее был высокий лоб, лишь совсем немного прикрытый блестящей черной челкой; черные крылья длинных волос падали прямо на бледные сутулые плечи и лились дальше, обтекая их. Большие зеленые глаза смотрели искренне и открыто; казалось, они сияли собственным светом. Ее подбородок был лишь совсем чуть-чуть безвольным. Каким-то образом несовершенства внешности придавали ей в моих глазах еще большую сексуальность. Я выяснил, проведя длительные скрытые наблюдения под различными углами сквозь различные виды тканей, что ее правая грудь была немного повернута вбок, в то время как другая указывала прямо вперед. На каждом маленьком белом пальчике ее маленькой белой ноги было по кольцу, а на щиколотках звенели тибетские колокольчики. Ей было тридцать лет, она работала в магазине здоровой пищи и проводила бесконечные исследования для так и не законченного magnum opus[11]своего отца под названием «Скрытая Реальность».

– Пойдем со мной в кухню, – сказала она. – Поможешь мне приготовить чай с тостами. Их теперь можно жарить на плите. Нам опять включили газ и дали воду.

– Я и так ни в коем случае не взвалил бы на тебя такую тяжелую работу, как приготовление чая с тостами!

Она нарезала горкой пшеничный хлеб, а я нашел старый медный чайник и налил в него воды из-под крана. Глядя, как он наполняется, я сказал:

– Интересно, какие загрязнители и нечистоты содержит в себе вода из этого конкретного крана? Без сомнения, какой-нибудь будущий судебный археолог проведет анализ моего тела и найдет в нем всю эту дрянь. И напишет статью: «В этом скелете содержатся следы свинца, пестицидов, тяжелых металлов…»

– Что, возможно, ляжет на его сознание таким грузом, что он ударится в меланхолию до конца своих дней. Великая Богиня! Айра, неужели ты не можешь даже чашку чая налить без того, чтобы не увидеть роковой судьбы на горизонте? Я слушал звон ее колокольчиков, а она доставала маргарин с полочки на окне кухни, которое использовалось вместо холодильника. Я вымыл несколько чашек.

– Смотрю, ты покрасила ногти на ногах серебряным лаком. – Я хотел пошутить насчет того, что они могут послужить маленькими зеркалами, которые позволят мне смотреть ей под юбку, но решил, что шутка выйдет скорее ребяческой, чем дерзкой. Порой ребячество парадоксальным образом выглядит почти что искушенностью, но это был не тот случай.

– Я хочу сказать: неужели тебе никогда не приходило в голову, – продолжала она, ища в переполненном ящике буфета нож для масла, – что подобная склонность негативно смотреть на веши сама может притягивать негативные последствия?

– Нож в банке с арахисовым маслом, там, на холодильнике. Что же до моего негативного взгляда на вещи – я верил бы, что он может притягивать негативные последствия, только если бы я был суеверным. – Я рисовал на мистические темы, иллюстрировал журналы, посвященные сверхъестественному, медитировал и молился – и был при этом завзятым скептиком. Некоторых верующих это раздражало, другие считали это приятным разнообразием. Просто я был уверен, что большинство того, что принимается людьми за сверхъестественное, является продуктом их собственного воображения. Большинство, но не все. Суфийские мастера говорили, что одно из необходимых умений, которыми должен обладать ищущий, – это способность отличать действующее на воображение суеверие от настоящего духовного контакта. – Есть же масса пессимистов, которые вполне преуспели в жизни – взять хоть этого старого чудака, который раньше снимал фильмы… его недавно показывали в новостях; он говорил, что его прошение участвовать в экспериментах по омоложению было отвергнуто из-за какого-то старого скандала… Как же его звали? У него очки в роговой оправе.

– Вуди Аллен [12] скорее всего. Однако в целом, Айра… передай мне хлеб, пожалуйста… в целом люди могут своими мыслями сами привести себя к печальной участи.

– Ну, моя участь не так уж и печальна. Я обеспечен работой на месяц или два вперед; в данный момент я играю в домашний очаг вместе с той… – Я осекся, не зная, как закончить. Мелисса искоса взглянула на меня, и я заметил, как она наклонила голову, чтобы заслонить волосами улыбку. «Я становлюсь идиотом, когда хочу выразить что-нибудь, кроме желчи», – подумал я. – Как бы то ни было, – поспешно продолжал я, – миру незачем защищаться от моих дурных вибраций, или как бы ты это ни назвала. В нем и без того столько страдания… Мы возьмем эту «Красную Розу» или – у тебя нет чего-нибудь вроде «Английского Завтрака»? Ну ладно, отлично, я тоже люблю «Красную Розу»… Я хочу сказать, в мире столько собственных негативных вибраций – стоит только посмотреть новости…

– О нет, только не это!

– Нет, серьезно, Мелисса, – за какое-то последнее десятилетие эта страна прогнила насквозь! Этого и раньше хватало, но теперь мы просто превратились во что-то наподобие Мехико-Сити. Только представь: обнаружилось, что некий пестицид был причиной родовых дефектов в Сентрал-Вэлей; было активное движение за то, чтобы его запретить. Однако если бы его запретили, люди в сельскохозяйственном бизнесе и производстве химикалий потеряли бы большие деньги на отраве, которая лежит у них в запасниках. Это повлияло бы на размеры их прибыли! И поэтому запрещение не прошло. И все просто забыли об этом, и эта дрянь до сих пор отравляет там всю экологию, и всем на это наплевать! И коррупция заходит все дальше и дальше – фэбээровцы недавно обнаружили, что те деньги, которые федеральное правительство выделило на вакцинацию и анализы крови у детей в гетто, были украдены теми самыми людьми, которые должны были их распределять. Они просто сгребли их и перевели на другие счета; они украли миллионы, предназначенные для этих детей… Причем многие из тех, кто крал эти деньги, принадлежали к той же национальности, что и те бедняки, которым они должны были помогать. Это не расизм – это просто коррупция. Жадность. Словно жизнь – это большое корыто, и мы все ищем способ протолкаться поближе и добраться до помоев, и ничто больше не имеет значения.

– Намажь, пожалуйста, Айра.

– Конечно. Или вот этот репортаж на РВS [13], про ту страну в Центральной Америке – большие шишки, которые правят страной, решили, что можно быстро сделать деньги, если превратить ее в мусорную свалку для всех других стран, в которых не хватает места. Целую страну превратить в помойку! Целиком, от границы до границы! Ребята, которые правят страной, переместились на девственные островки у побережья, а вся остальная страна работает на свалках – люди либо работают на них, сгребают большими машинами мусор и сжигают его, либо ковыряются в них. Буквально миллионы человек ковыряются в помойке в тысячи миль шириной…

– О, ты, конечно, преувеличиваешь. Вряд ли это вся страна… Дай мне голубой чайник.

– Я не преувеличиваю. Эта страна в буквальном смысле представляет собой одну гигантскую свалку – там нет ферм, нет болот, нет лесов, там осталось только несколько городов. Сплошная свалка. Баржи приходят из Северной Америки, из Мексики, из Бразилии… из соседних стран. И люди будут жить и умирать на свалке. Можешь себе представить? Это как огромная гноящаяся язва на эпидермисе планеты – и ведь она не одна! В Азии…

– Айра… – Она коснулась моей руки. Ее ногти были раскрашены попеременно в серебряный с черными крапинками и черный с серебряными. – Больной выздоравливает. Мир будет страдать, но это заставит всех увидеть, что они наделали, и он исцелится. Обязательно.

Думаю, мы оба понимали, и она, и я, что это было нечто вроде сценария, существовавшего между нами. Неписаный сценарий приводил меня к ней, и я рассказывал ей о том, что мир катится в ад по той или иной причине, а она говорила мне, что еще есть надежда, что рано или поздно все придет в порядок, что еще рано сдаваться и прощаться с жизнью. Думаю, мы оба понимали, что я приходил к ней за чем-то вроде материнского утешения – моя мать умерла, когда мне было пятнадцать лет, из-за амфетаминов, которые ей колол любовник. Думаю, мы оба понимали, что когда Мелисса говорила, что для мира еще есть надежда, в действительности это значило, что надежда есть для меня.

Мелисса всегда подыгрывает мне. Она – само великодушие. Похоже, что она не возражает против такого положения вещей.

Интересно, стала бы она возражать против того, чтобы я занялся с ней любовью?

– Еще будут тяжелые времена, – сказала она, – но мир исцелится.

– Может быть, – сказал я. – Может быть, ты права. Она убрала свою руку.

– Ты не принесешь тарелку с тостами? Я возьму чайник и чашки. – Распределение обязанностей не было случайным: самое хрупкое она брала на себя. Я осознал собственную неуклюжесть.

– Конечно. Я принесу.

Мы завтракали – Пейменц, его дочь и я. Это был своеобразный завтрак: мы поглощали стопки намазанных маргарином тостов и кроваво-красный чай, сидя за шатким столиком со стеклянной столешницей и коваными стальными ножками, на их бетонном балконе, козырьком нависавшем над окутанной туманом западной частью Сан-Франциско, под хмурым низким небом, слушая ворковавших на крыше голубей, и долетавшие со строек звуки сирен, и глухие удары, доносившиеся от «хип-хопов» на асфальтовой площади внизу, словно там проходила армия.

Я наблюдал за уличным движением на бульваре, в промежутке между поблескивавшими стеклом зданиями больничного комплекса. Сначала оно пульсировало в одном направлении, затем останавливалось и уступало место перекрестному потоку; затем первая артерия вновь возобновляла пульсацию. Легковые автомобили, и грузовики, и внедорожники, и фургоны – около двадцати процентов машин теперь работали на электричестве. Стал ли воздух чище благодаря появлению электромобилей? Не особенно – людей теперь стало гораздо больше, что предполагало большее количество машин обоих типов.

Профессор говорил о своих препирательствах с университетским отделом кадров, о своих требованиях выплатить причитающееся ему жалованье; и несмотря на данное обещание, он попросил меня взглянуть на свиные пузыри и кишки, которые разрезал и положил в коробку с искусственным льдом, чтобы потом попытаться разглядеть в них узоры, которые могли однажды стать будущим. Но я сказал __ нет, с меня будет достаточно, если Мелисса принесет свои карты Таро, поскольку карты Таро хотя бы не имеют ощутимого запаха; и он как раз говорил: «Ах, вот в этом ты совершенно не прав!» И в этот момент пропитывавший воздух туман словно бы потек вверх над площадью, а на исподе туч над нашими головами образовались влажные выпуклости, похожие на зачаточные торнадо, но они продолжали вытягиваться все дальше и дальше, образуя крупные шаровые скопления стекловидной эмульсии, словно капли конденсации на потолке парной бани, становясь все тяжелее и тяжелее. Птицы замолкли; воздух набухал ожиданием. Доктор Пейменц, Мелисса и я обнаружили, что и мы тоже смолкли, как эти птицы, в ожидании глядя на тучи, потом на город, а затем вновь на эти странной формы тучи, словно у неба выросли сосцы, сочившиеся странными выделениями. Но вот тучи над нами разбухли до отказа, и в них, казалось, началось какое-то роение…

2

– Папа? – Голос Мелиссы лишь чуть-чуть дрожал.

Он потянулся к ней и взял ее за руку, не отрывая взгляда от неба.

Капли прорвались, словно грибы-дождевики, и из них вырвались черные споры. Эти черные точки приобретали все более определенные формы – это были фигуры, которые планировали, и падали вниз, и еще издалека испускали крики, полные ухающего, предвкушающего ликования. А потом мы увидели, как из поверхности улиц внизу вырастают маленькие черные конусы, выделяя из себя не лаву, но обращенные вверх капли, плотные, как ртуть и дрожащие, которые тоже взорвались, в контрапункте с верхними, разбрасывая черные зерна, также принявшие форму и присоединившиеся к таким же фигурам наверху. И мы увидели, как некоторые из них подплывают ближе, направляясь к нашему зданию и другим домам города, по мере приближения вырастая не только в перспективе, но и в индивидуальных размерах; и один из них – с рядами кожистых крыльев, похожих на листья чертополоха, которые росли вдоль его спины, – уцепился за наш дом длинными цепкими лапами с орлиными когтями, пятью этажами ниже нас. Это было существо, которых мы позднее стали называть Крокодианами. Его тело теоретически было женским – с черно-зелеными кожистыми грудями, женскими бедрами и даже вагинальной щелью. Однако у демонов пол является только пародией на человека. Голова Крокодиана не сохраняла мнимой женственности – это были челюсти, и только челюсти, и с их помощью существо откусило кусок бетонного балкона. Несколько мгновений оно задумчиво жевало, а затем выплюнуло мокрый песок. Человек, вышедший на соседний балкон посмотреть, что означает весь этот шум на улице, успел издать лишь полувскрик, прежде чем Крокодиан прыгнул на него и отхватил часть черепа – но недостаточную, чтобы тот умер мгновенно. Было неоднократно замечено, что демоны редко разделываются со своими жертвами быстро, они всегда играют со своей пищей.

На площади под нами раздавался гулкий хохот и рыдания, повсюду была погоня.

На нашем балконе профессор принялся монотонно бубнить, с такой скоростью, что казалось, он просто истерически думает вслух, что-то вроде:

– Ведь только сегодня утром я размышлял над тем, что наука знает все и одновременно ничего; они могут утверждать, что в сердцевине атома находится ядро, что атом водорода содержит одну стабильную, позитивно заряженную частицу – назовем ее протоном, – а электроны образуют вокруг других частиц что-то вроде заряженной корпускулярно-волновой оболочки, и они будут полностью правы, и однако все, что они делают, – это снабжают феномены ярлыками; просто навешивают все новые и новые ярлыки…

Мелисса, придвинувшись ближе, ухватилась за меня, но я не был способен почувствовать удовольствие от ее прикосновения. Я уже хотел утащить ее в комнату, к возможной безопасности, когда один из демонов (это был один из почти элегантных Зубачей, и он лязгал зубами, приближаясь к нашему дому) уселся на соседнем балконе; и тогда мы окаменели, были попросту неспособны двинуться. Мы смотрели, как охваченная ужасом женщина на соседнем балконе – миссис Гуревиц, так, кажется, ее звали – пыталась ретироваться внутрь. Подтащив ее к себе, демон, в манере, типичной для Зубачей, попросту заставил ее сесть и некоторое время развлекал разговором, рассказывая ей медвяным голосом обо всем, что видел в ее уме: что она ненавидела своего грубияна-мужа, но боялась бросить его из-за денег, поскольку сама ничего не умела; и почему она ничего не умела – потому что она была, в сущности, ошибкой, совершенной ее матерью в момент неосторожности, а вовсе не настоящим человеком, который мог бы чему-нибудь научиться; совсем не такой, как ее сестра, которая была юристом – уж она-то была настоящим человеком. Женщина извивалась на стуле, в то время как демон с профессором продолжали каждый свою лекцию. Профессор говорил sotto voce[14], не обращаясь ни к кому персонально:

– Они, например, могут утверждать, что область субатомного пространства, в которой вероятность нахождения электрона наиболее велика, называется орбиталью, но это ведь просто ярлык, этикетка, которая используется для описания поведения определенных сил в определенных условиях; это описание достоверно, но оно не предлагает никакого реального понимания природы данного явления – они не знают, почему атом ведет себя подобным образом, даже если и могут описать ряд событий, приводящих к тому, что он оказывается в данном месте. Это остается для них такой же загадкой, как если бы они не изучали этого вовсе.

Я не смог бы сказать, сошел ли он с ума или просто был ошеломлен до такой степени, что поток его сознания изливался наружу потоком красноречия.

В конце концов, увидев, что к нам по воздуху направляются еще четыре демона, я начал бороться со своим оцепенением; страх настолько сковал меня, что, высвобождаясь из его тисков, я, казалось, физически вырывал нечто из собственного ума.

Наконец я обрел способность двигаться; схватив профессора и Мелиссу за руки, я потащил их к стеклянным раздвижным дверям кухни, в то время как четверо демонов подплывали все ближе и ближе; эти существа, казавшиеся воплощением аппетита, которых я позднее определил бы как принадлежащих к клану Пауков, дрейфовали в нашем направлении на парашютах из стекловидной пряжи, которую они выделяли из нижней части своих легких тел, приближаясь совершенно определенно к нашему балкону, и ни к какому другому…

Мы ввалились в кухню; я оттеснил профессора и его дочь от двери и поспешно задвинул ее за нами. Я даже запер ее, хотя это действие казалось мне смешным в своей бесполезности.

3

Паукообразные существа, подплывшие к нашему балкону, были не восьминогими, как настоящие пауки, а лишь трехногими; каждая нога была длинной, тонкой, суставчатой и мохнатой, как у некоторых пауков, – но огромной, около двух с половиной ярдов [15] длиной. Верхние части их тела, размером с бельевую корзину, были похожи на непомерно большие присоски, с единственным желтым глазом, скользившим вокруг выпуклой верхушки существа, как казалось, по собственной воле, прорезая кожу на пути к тому месту, откуда ему хотелось посмотреть. В вогнутой нижней части, там, где три ноги сходились вместе, находился сосущий ротовой аппарат; окружавшая его мембрана выделяла нечто вроде паутины, какую-то эктоплазму, имитировавшую паучью ткань. Приземлившись на балкон, первый из пауков отпустил свой парашют, и его парус поплыл прочь, опустившись на землю далеко внизу – там, где взрывались машины и бушевали языки пламени, – подобно флагу, срезанному с флагштока.

Трехногое паукообразное существо попрочнее присосалось к балкону, и одна из его ног принялась ощупывать дверной проем.

Я толкнул продолжавшего болтать профессора к входной двери и уже начал было открывать ее, но остановился, прислушиваясь к булькающим, хрипящим звукам, доносившимся с той стороны. Из коридора. Низкий довольный смешок. Рыдание. Чьи-то всхлипывания: «Пожалуйста… пожалуйста, не надо…» Потом они внезапно оборвались: «Пожа…»

Я вновь навесил цепочку. Пейменц обхватил руками Мелиссу, чье лицо сделалось таким серым, что я испугался за нее.

Выражение лица Пейменца менялось от мгновения к мгновению: только что это было восторженное изумление, затем скорбь, затем страх – страх за Мелиссу, когда он посмотрел на нее.

Я переступил порог кухни и осторожно выглянул из-за угла неработающего холодильника, который Мелисса заставила ящиками с землей и использовала для выращивания салатных грибов. Я бросил взгляд на стеклянную дверь балкона, каждую секунду ожидая увидеть, как она разлетится вдребезги. Но паукообразные существа, по-видимому, прочно обосновались на балконе, целиком заполнив его своими телами, раскинув во все стороны длинные ноги, ухватившись ими за стены снаружи, за арматуру балкона, за водосточную трубу, за дверную раму, расположившись под странными углами по отношению друг к другу. Казалось, они пребывали в состоянии какого-то апатичного ожидания. Затем внезапно откуда-то снизу, возможно, с нижнего балкона, наверх был втянут бьющийся в тенетах человек – китаец в хорошем синем костюме. «Наверное, с Восточного факультета», – мелькнула у меня мысль, до нелепости неуместная. Круглое лицо китайца дрожало от ужаса, руки были накрепко прикручены к бокам обвившейся вокруг него демонской паутиной, которой пауки подтаскивали его к себе. Двое ближайших демонов быстрыми движениями гигантских трубчатых ног поделили его между собой на две фонтанирующие кровью половины и запихали их к себе во всасывающие утробы. Их тела раздулись, обволакиваясь вокруг пищи, и начали ритмично двигаться, сжимаясь и расслабляясь, сжимаясь и расслабляясь, проталкивая его внутрь. Перед смертью он успел издать лишь один короткий полузадушенный вопль. А затем они выплюнули его кожу, как пустую кожуру от съеденной виноградины.

Спустя мгновение демон, поглотивший верхнюю половину китайца, принялся конвульсивно содрогаться; затем натужился, как рожающая женщина, и из мембраны в нижней части его тела начала выдавливаться более тонкая эктоплазма, сгущаясь в неясные образы… образы китайских детей, китайской женщины, призрачного мальчика… Что это было – члены его семьи? Его воспоминания о самом себе?

Другие пауки принялись играть с этими изделиями по мере их появления, раздирая их на части, обнюхивая их кончиками своих ног, на которых у них было что-то вроде ноздрей, рядом с цепкими когтями.

Я почувствовал, что профессор втаскивает меня обратно в гостиную. Он покачивался перед моими глазами, где-то вдалеке и одновременно очень близко. Но на самом деле качался я.

– Ты был на грани обморока, юноша, – сказал он. – Твои колени уже подгибались.

– Да. – Спустя минуту, опустившись на подлокотник софы, я спросил его: – Это ведь не сон, правда?

– Нет.

– Что мы теперь будем делать?

Пейменц вздохнул. Он сел на разложенный диван.

– Прежде всего я должен извиниться. Я… я тут начал болтать. Я был бесполезен. Бесполезен, как… как груди у… как это там говорится. Я всегда страдал этим: перед лицом бездны – которая в действительности представляет собой лишь бесконечность возможностей – я рассыпаюсь в прах. Иногда я начинаю пить. Боже правый, как мне нужно выпить… но что до того, что нам делать, – обстоятельства требуют от нас, э-э… экстренных мер. Мы должны найти… мы должны обладать… информацией; поэтому нам придется прибегнуть к немыслимому. Мелисса… – Он глубоко набрал в грудь воздуха и затем, решившись, произнес это вслух: – Вытащи из шкафа телевизор… и включи его!

Он произнес это так, как другой бы сказал: «Достань винтовки и заряди их».

Для Пейменца телевизор был гораздо более опасной вещью, чем винтовка.

Мы прицепили шнур маленького телевизора к автомобильным аккумуляторам.

– По-видимому, этот феномен имеет глобальное распространение, – говорил телеведущий, – и, по-видимому, это не подделка. Предыдущие репортажи о введенных в систему водоснабжения галлюциногенах и о вспышке отравлений, вызванных спорыньей, оказались недостоверными, как мы здесь, на KTLU, можем подтвердить. Наш собственный корреспондент Брайан Смарман был сегодня зверски убит этим феноменом. – Ведущий словно сошел с картинки из журнала; его волосы были похожи на гипсовый слепок, и подобно многим местным телеведущим, он был покрыт толстым слоем макияжа. Его голос слегка дрожал.

– Замечали ли вы, – хрипло сказал я, – что чем ближе мы к Лос-Анджелесу, куда стремятся все телеведущие, тем большими красавчиками они выглядят? Отсюда до Лос-Анджелеса еще полштата, и поэтому мы видим второсортных ведущих. Рядом с Реддингом это уже дебильного вида парни, которые откладывают деньги на презервативы…

– А замечал ли ты, – прервала Мелисса, жестом приказывая мне успокоиться, – свою склонность делать несущественные замечания каждый раз, когда нервничаешь?

Да, я действительно замечал это. Ведущий, поколебавшись, продолжал:

– Мы… – Он заглянул в свои бумаги, словно не был уверен, стоит ли читать дальше, затем продолжил: – Мы называем это «феноменом», поскольку существуют большие разногласия насчет природы этого вторжения. Атака инопланетян, захватчики из другого измерения, роботы, сконструированные враждебной нацией, и первые проявления… э-э… начинающегося Судного Дня – мы слышали все эти объяснения. Наши обозреватели, – он слегка запнулся, – по-видимому, все согласны, что… что рассматриваемые существа являются демоническими, или сверхъестественными. Однако один зоолог, имевший встречу с этими существами и оставшийся в живых – кажется, у меня здесь нет его имени, – полагает, что они могут оказаться, цитирую: «какой-нибудь незнакомой нам формой биологической жизни».

– У имбецилов от науки сегодня праздник, – буркнул профессор Пейменц.

– Ш-ш, папа, – утихомирила его Мелисса. Она держала его за руку. Мы все трое сгрудились на кровати в ее спальне, наиболее отдаленной от входной двери и от балкона; маленький спутниковый телевизор был поставлен прямо на кровать. Как я в лучшие времена мечтал оказаться в ее кровати!

– Ах да, и у нас есть еще короткое интервью с… здесь говорится просто «теоретик из штата Сан-Франциско» – с доктором Лаэртом Шеппардом.

– Шеппард! – взорвался Пейменц. – Так он теперь «теоретик», вот как! Интересно, почему они не упоминают, почему он здесь, а не в Стэнфорде – потому что его вышвырнули из Стэнфорда!

На экране возник Шеппард, выглядевший удивительно спокойным и собранным; он стоял у окна, над горизонтом за его спиной клубами поднимался дым.

– Нам необходимо рассмотреть это явление под всеми углами, под необычными углами – даже, так сказать, снизу, если в этом возникнет необходимость, – и спросить себя: может быть, это просто часть нормального порядка вещей, возвращающаяся к своему естественному состоянию? Возможно, это не первый раз, когда они приходят сюда. Может быть, они уже посещали Землю во времена динозавров, соперничая с гигантскими рептилиями? Не могло ли случиться так, что именно они ускорили скачок эволюции? Если мы поймем, в чем заключается их функция в природе, возможно, нам удастся…

– Мы потеряли этот сигнал, – пролепетал ведущий, сменяя Шеппарда на экране. – Мы… – Он замолчал, уставившись куда-то в пустоту.

– Бедняжка, – сказала Мелисса, глядя на него. – Больше всего ему хочется убежать и где-нибудь спрятаться.

– Но почему они интервьюировали Шеппарда? – спросил я. – Какое отношение имеет к этому экономист?

– Это его специальность – совать свой палец в любой интеллектуальный пирог, – проворчал Пейменц. – Он заявляет, что экономика – это естественный отбор, а естественный отбор – это экономика. У него есть какая-то небольшая степень в биологии, и этого достаточно, чтобы он мог высказываться, не боясь, что его засмеют.

– Мы… теперь мы перейдем… – Ведущий рылся в бумагах на своем столе, как будто они могли ему пригодиться. – У меня здесь где-то… – Он посмотрел мимо камеры. Его нижняя губа задрожала. На него упала чья-то тень. Он рванулся со своего места, покинув кадр, и изображение на экране растворилось в снегу.

Однако звуковой сигнал еще какое-то время продолжал работать.

– Они! – Судя по всему, это был голос того же ведущего, но он был искажен расстоянием и ужасом. -… Демоны, прямо… моя семья… прошу вас… оставайтесь… Нет!

Затем раздался голос, говоривший на каком-то языке, которого я не смог распознать. Голос был вкрадчивый, мягкий как шелк; но шелковая лента уводила в бесконечные пространства тьмы.

Профессор нырнул вперед, проехавшись животом по кровати по всей ее длине, и ткнул пальцем в кнопку встроенного в телевизор цифрового диктофона, чуть не своротив этим движением сам телевизор.

– Папа! Есть же пульт! – воскликнула Мелисса.

– Тихо, девочка!

Голос бормотал и бормотал сквозь шорох помех и снег на экране на каком-то неизвестном языке, то возвышаясь, то падая в тягостно незнакомых ударениях и ритмах.

Когда шелковый убийственный голос закончил свою проповедь, телевизор окончательно смолк; не было слышно даже шороха статических разрядов.

– Это… это было похоже на… кажется, на греческий? – предположила Мелисса.

– Да нет, не думаю, – промурлыкал профессор, вычесывая короткими толстыми пальцами крошки из бороды. – Если нам сейчас удалось сделать запись, то ее перевод будет входить в планы нашей кампании. – Он осмотрелся вокруг. – Так вот она, комната моей дочери!

– Ты бывал здесь много раз, папа, – сказала она, – врывался в любое время, чтобы сказать мне что-нибудь, что легко могло бы подождать.

– Бывал, но никогда не всматривался по-настоящему, – возразил Пейменц. – Так, как надо.

Вдоль двух стен комнаты громоздились книжные полки из неструганых досок; стойками, поддерживавшими верхние полки, служили стопки книг. В одном углу высился зиккурат старых журналов – полная подборка «Видений». Третья стена была оккупирована тщательно продуманным самодельным алтарем Софии, женского воплощения мудрости: дюжина изображений богини – индусских, греческих и других – окружала Черную Мадонну, африканизированную Деву Марию. Углы комнаты были завешаны пыльными лиловыми и зелеными шарфами, а стол у кровати был покрыт ожогами от упавших палочек благовоний. Напротив алтаря был повешен постер Джейсона Столла, популярного киноактера, которого я возненавидел с того момента, как увидел его на стене у Мелиссы. Он был молод, мускулист, с чувственными глазами, самоуверен и одет с модным минимализмом.

«Каждой женщине нужно что-нибудь в этом роде», – подумал я.

Книги, распиханные повсюду, были по большей части романами и старыми учебниками – она три года обучалась гуманитарным наукам, – а также невразумительными томами, посвященными «забытому знанию», которые давал ей читать отец.

Из коридора донесся чей-то вопль, протяжный и хриплый. Во входную дверь отчаянно забарабанили, затем стук резко оборвался.

До этого момента наши эмоции были заморожены, нависнув над нами, как остановленный кадр репортажа о цунами. Теперь пленка закрутилась вперед, и наши чувства обрушились на нас. Люди могут по-разному реагировать на один и тот же раздражитель. Но мы, все трое, чувствовали одно и то же и знали, что разделяем это чувство. Словно на нас защелкнули стальные цепи, которые до этого хранились где-то в холодильнике, и мы все трое одновременно съежились, почувствовав на себе ледяные оковы.

Мелисса заговорила посреди свернувшегося спиралью молчания:

– Папа… – Ее голос был очень тонким. – Это что-то вроде Армагеддона?

Он колебался лишь мгновение.

– Нет, не думаю.

Я посмотрел на него с удивлением. Он кивнул:

– Да-да, именно так. Я не думаю, что это Армагеддон, библейский или какой-либо еще.

– Но, – спросил я, – что нам тогда делать? Я хочу сказать, если мы не собираемся просто сидеть и ждать, пока…

Пейменц протянул руку к стопке книг, вытащил «Новую оксфордскую аннотированную библию» и привычно перелистал, ища нужное ему место. Он прочел его вслух:

– Книга Иова, глава пятая, стихи семнадцатый и восемнадцатый: «Блажен человек, которого вразумляет Бог, и потому наказания Вседержителя не отвергай. Ибо Он причиняет раны и Сам обвязывает их; Он поражает, и Его же руки врачуют».

Положив книгу на кровать, он задумчиво накрыл ее ладонью.

– Следует исходить из предположения, что все, что происходит сейчас, происходит по какой-то причине. Что бы ни происходило, у человека на это всегда есть соответствующий отклик. Вполне оправданный отклик, наряду с естественными реакциями – страх, гнев, любая эмоция. Даже во времена ужаснейшего геноцида у людей находился соответствующий отклик, хотя физическое сопротивление и было невозможно. Даже тогда, видя, как отбирают и убивают их детей, люди находили ответ, психологически уместный в этой ситуации. Порой тяжело дойти до такого состояния, где возникает подобный ответ, но это возможно. Мы найдем такой ответ, который будет согласоваться с нашей ситуацией.

– А прямо сейчас? – спросил я.

– Сейчас? Сейчас подобающим ответом будут поиски такого ответа. Что означает исследование. Знание – наш меч.

Я не поверил ни единому его слову, но был рад слышать, как он это говорит.

– Но есть и более насущные вопросы, – сказала Мелисса.

– А именно? – спросил Пейменц, переводя на нее взгляд.

– Должны ли мы попытаться помочь тем, кого убивают там, снаружи?

Мы все повернулись и посмотрели на дверь.

Мы прошли в кухню. Я взобрался на раковину и выглянул из нижнего угла кухонного окна, ожидая, что мохнатая паучья лапа проломится сквозь стекло, как только моя голова окажется в поле зрения демона, представляя, как крючковатый коготь погружается в мой глаз, докапываясь до мозга. Однако твари на балконе оставались неподвижными; возможно, они дремали.

Город внизу дрожал и шатался. Я вспомнил виденный как-то мною репортаж о бомбежке в Кабуле в 2007-м: сумрачные, затянутые дымом трещины улиц, освещенные только случайными кострами, пылающими машинами и кое-где горящими фасадами магазинов.

Подо мной метались человеческие фигуры, ища убежища. Какая-то машина, несшаяся на полном ходу, накренилась под тяжестью твари, прицепившейся к ее крыше и замолотившей по ней; машина врезалась в гидрант, вода ударила фонтаном, дверца моментально была оторвана, а водитель вытащен наружу, как сосиска из банки.

Наверху… не был ли это пассажирский самолет, под самым брюхом нависших туч? Не делал ли он крутой вираж? Неужели и там кто-то бесновался на борту?

Я спустился вниз, во рту опять пересохло. Мелисса вопросительно посмотрела на меня. Она обняла себя обеими руками, чтобы не начать заламывать их.

– Ничего хорошего, – сказал я. Что значило: все продолжается по-прежнему там, снаружи, а значит, то же продолжается и внутри, в коридоре.

Она кивнула, закусив губу.

Профессор и я вооружились бейсбольной битой и длинным куском старой трубы, оставленным за батареей каким-то водопроводчиком. Мы подошли к входной двери и приникли к ней, прислушиваясь. Из-за двери раздался звук падения и затем размеренные тяжелые удары; мне показалось, что звук доносится из квартиры напротив. Кто-то кричал, призывая Аллаха. Умоляя Аллаха. Затем – лишь размеренные удары, сопровождавшиеся теперь каким-то хлюпающим звуком.

– Нет. Пойдем, – сказал профессор. Он резко повернулся и, сопя, вернулся в спальню Мелиссы, где снова включил телевизор. Он переключал программы, пока не нашел новую передачу. Мы присоединились к нему.

– Сначала нам нужно узнать… – начал он. Но кто-то в телевизоре закончил фразу за него:

– Можно ли их убить? Мы собираемся выяснить это. Из программ, где используются съемки скрытой камерой, все знают, на что похожа реальная жизнь, когда ее показывают по телевизору. Здесь нет удачных углов съемки, впечатляющих взрывов петард, спецэффектов; нет даже хорошей резкости – изображение размыто, плохо освещено, оно выглядит дерганым и неуверенным. В половине случаев полицейский, задерживающий преступника, кажется пареньком, играющим в футбол с одним из своих приятелей. Камера то и дело уходит куда-то в сторону, и все кончается так быстро, что вы не успеваете понять, что же произошло.

Но в этой спецназовской команде была по меньшей мере дюжина человек. Демоны – я смог насчитать пять Крокодианов и одного Молольщика – сгрудились вокруг одного из маленьких школьных автобусов, в которых перевозят умственно отсталых детей; и дети были там, внутри – заторможенные дети, и дети с синдромом Дауна, и дети с глубокими патологиями – целая желтая коробка на колесах, полная детей. Спецназовцы приближались к автобусу, ведя огонь с каким-то ликующим остервенением, возможно, из-за того, что у демонов не было оружия, а может быть, потому, что очереди все же оказывали на них воздействие: пули отбрасывали их назад, сбивали с крыши автобуса. Комментатор – судя по голосу, слегка навеселе – говорил что-то насчет игры, в которую многие из нас играли в детстве – «Doom»; о том, что «Doom», возможно, был изобретен в качестве своего рода предупреждения, чтобы подготовить нас к этому…

И тут Молольщик, который только что был сбит с ног шквалом пуль, попросту поднялся и пошел вперед, навстречу потоку выстрелов; он выхватил пистолет из руки обмершего полицейского, и оружие принялось таять в его клешне, а когда человек повернулся, он взял его за горло и вылил расплавленный металл пистолета – вместе со взрывающимися патронами – ему в глотку. Остальные разбежались или были разорваны на части, как мухи в руках детей-садистов. Я не увидел у демонов никаких ран, хотя пули сыпались на них десятками.

Молольщик подскочил на своих гигантских кузнечиковых ногах обратно к автобусу, нырнул внутрь и принялся откусывать своими челюстями маленькие головы.

Мы выключили телевизор и отложили в сторону нашу трубу и нашу бейсбольную биту.

Нет. Их нельзя убить. Оружие не причиняет им ни малейшего неудобства. Возможно, если бы удалось расколошматить их на кусочки, это немного замедлило бы их, и они были бы вынуждены какое-то время восстанавливать себя, но они не могут быть убиты никакими общепринятыми средствами – еще одно доказательство того, что это существа сверхъестественные, если еще нужны какие-либо доказательства.

Одна ночь в 1986-м: мне десять лет, что-то разбудило меня, и я не могу снова заснуть. Я мечусь в постели. На дворе июнь, ни жарко, ни холодно, но простыни кажутся мне шершавыми, как наждак, а воздух над моей кроватью – горячим и тяжелым. Я чувствую, как он давит мне на веки. По-видимому, меня разбудил шум, доносившийся из гостиной. Но я не могу заснуть не из-за шума, а из-за какой-то дрожи, пронизывающей весь дом, которая исходит снизу. Это моя мать. Я чувствую ее там, внизу, как она трясется от боли, хотя – я знаю это из прошлого опыта – скорее всего она сидит, свернувшись в кресле и глядя в телевизор, и со стороны совершенно не видно, что она дрожит. Время от времени она выпрямляется резким, как удар кнута, движением, словно угорь на крючке; за год я видел это уже много раз. Однако я еще раз выбираюсь из постели и в одних трусах спускаюсь на площадку второго этажа в нашей половине поделенного пополам викторианского дома и гляжу вниз, вдоль потертых деревянных ступенек, на маму, сидящую в гостиной.

Я знаю, это все амфетамины; я убеждаю себя в этом, глядя, как она сидит в кресле совершенно неподвижно, потом одним рывком перемещается в другое положение и снова замирает. Она не отрывает глаз от телевизора, с помощью пульта переключая каналы. Новый канал. Еще, еще. Один канал на пять – десять секунд. Новый.

Внезапно она выпрямляется и рывком поворачивает голову – я подаюсь назад, но она уже заметила меня.

– А ну слазь сюда, – говорит она. Она выросла на стоянке трейлеров в Фресно [16], и, несмотря на относительно неплохое образование, легко соскальзывает к трейлерной манере выражаться. – Давай, давай, давай, слазь ко мне сюда.

Я схожу вниз, ведя рукой по перилам.

– Я проснулся. Я не мог снова за…

– Ты думаешь, я не в себе, а, детка? – говорит она, когда я спускаюсь к подножию лестницы. Я сажусь на нижнюю ступеньку, надеясь, что она позволит мне там и остаться. Как правило, она не била меня, но я боялся ее, когда она была такой. Интересно, куда подевался Ее Друг.

Просторная комната освещена только телевизором; образы мелькают на экране, заставляя тени плясать по комнате, подобно языкам бело-серого пламени. «Нарисованное пламя», – думаю я.

Я замечаю, что, не считая постеров ван Гога – мама преклонялась перед ван Гогом, – комната выглядит более пустой, чем была прежде. Чего-то не хватает. Кресло здесь, с отслоившимся на концах подлокотников винилом; телевизор вместе с тонким металлическим поддоном, на котором еще лежит пригоршня гремящих семечек: все, что осталось от марихуановой заначки Ее Друга. Другой мебели нет – не хватает дивана. Это был отличный диван, обитый коричневой кожей. Как раз в то время она начала распродавать вещи.

– Ты не ответил мне. Ты думаешь, я не в себе, да?

– Нет.

– Да. Потому что… потому что я теперь столько времени сижу дома – ты сам так сказал сестре. Когда она звонила. – Моя сестра переехала от нас; ей было четырнадцать лет, и она жила с моей теткой. Временами мне тоже хотелось уехать. – Так… Так-так-так. Мир – страшное место, Айра. Больное и опасное. Знаешь, что сейчас показывали в новостях? Я только что смотрела. Маленькую девочку приковали цепями к кровати и держали там пять лет! Ей было шесть, когда ее нашли. Вот какой это мир.

В тот момент ирония до меня не доходит. Моя мать, сама постоянно под наркотой, болтает о жестоком обращении с каким-то другим ребенком! Теперь я знаю, что это была юнговская «тень», теневая проекция.

– В Юго-Восточной Азии, в какой-то стране, люди там просто рубят друг друга на куски, прямо сотни и сотни, и прячут тела… Да, и в Камбодже тоже, не так давно… – Она рассказывает мне с преувеличенными подробностями о Полях Смерти [17]. – А знаешь, что это такое? – говорит она, переходя к вопросу без всякой паузы. – Демоны разгуливают по Земле, маскируясь под людей. И знаешь, что я тебе скажу – я сейчас видела… Как это… что видят космонавты? С орбиты, когда пролетают над ночной стороной Земли – они видят молнии каждые несколько секунд! Молнии постоянно долбают в Землю где-нибудь, каждые несколько секунд. Знаешь, что это такое?

Я киваю, но ее уже понесло. За последние несколько месяцев я очень хорошо научился не смотреть ей в лицо, когда она была под кайфом. Оно становилось таким кукольным – глаза как стеклянные диски, вроде этих плоских камешков, которые вставляют в чучела животных вместо глаз, кожа выглядит натянутой и блестит как полированное дерево, а рот щелкает, как у куклы.

– Эти вспышки, которые они видят с орбиты, – это, конечно, молнии, только и всего, и ничего больше, – говорит она. – Я не сошла с ума. Я не говорю, что это что-то другое. Но я скажу тебе, на что это похоже. Это похоже, как если бы космонавты видели вспышку каждый раз, когда кто-нибудь делает что-нибудь жестокое, какую-нибудь большую жестокость. Какое-нибудь зверство. Это должно было бы быть так, если бы существовала какая-нибудь долбаная справедливость: должна была бы быть какая-нибудь вспышка или еще что-нибудь, что можно видеть из космоса. Может быть, так и есть – может быть, каждая вспышка молнии приходится на какое-нибудь зверство, учиненное где-нибудь на Земле. Должно быть так. Думаешь, я не в себе? Думаешь, думаешь. Иди обратно в кровать. Давай, вали. Мне надо… давай, давай, тащи свою задницу наверх, вали, вали отсюда…

Я вспомнил эту ночь, вспомнил, как слушал бессвязную болтовню своей матери, когда профессор включил телепроповедника. Тот разглагольствовал без остановки. Он использовал все свое искусство. Его лицо было кукольным, глаза похожи на стеклянные диски. Он распинался вовсю, но без своей обычной самоуверенности. Это был преподобный Спенсер. Я видел его прежде: обычно самоуверенность из него так и перла.

Но этой ночью преподобный Спенсер выглядел напуганным.

– До него наконец дошло, – сказал профессор.

– Что? – спросил я. Я сидел на краю кровати, прихлебывая токайское. Снаружи все было спокойно… Наступило какое-то временное затишье…

– Та скорлупа, которую он выстроил вокруг себя, чтобы скрыть то, что знает в своем сердце, оказалась содрана происходящим сейчас в мире, – сказал профессор.

– Я хочу есть, – сказала Мелисса; ее голос звучал приглушенно сквозь подушку, которой она накрыла свою голову. Она лежала на кровати позади нас, изогнувшись буквой «S». – Только если я поем, меня вырвет.

Пейменц, не глядя, протянул руку и похлопал ее по плечу.

Я медленно проговорил:

– Вы хотите сказать, Израэль… что сейчас до него дошло, что если это Судный День, то он будет среди первых, кого швырнут в его излюбленное огненное озеро?

По телевизору в короткой вставке сообщили, что в настоящий момент множество взбудораженных телепроповедников раздают свои деньги на благотворительные цели.

Профессор кивнул. Он слушал телепроповедника одним ухом, но его мысли были где-то далеко.

Внезапно профессор выключил телевизор, встал и направился к двери своей спальни, служившей ему также кабинетом. Я слышал, как он снял с полки книгу и принялся переворачивать страницы.

На протяжении этой долгой оцепенелой ночи мы спали лишь урывками.

Мне приснился смеющийся человек в мантии с капюшоном, лицо которого было сыплющимся, струящимся песком – песком, временами принимавшим отчетливую форму совершенно обычного человеческого лица, а временами перевоплощавшегося в морду шимпанзе.

Он смеялся, но смех его был печален; его голос отдавался эхом в гимнастическом зале нашей школы, где мы вдвоем сидели на скамейках для зрителей – он и я. Эхо моего голоса присоединилось к его, когда я внезапно заговорил. «Ты смеешься, но на самом деле ты грустный, как в песнях про клоунов, которым на самом деле хочется плакать», – сказал я.

«Да, – ответил он и внезапно всхлипнул. – Я был тем, кто приносил людям сны. И что произошло с миром? Кто заляпал своими красками весь мой холст? Где теперь мое искусство? Где теперь мое искусство, я спрашиваю тебя?»

Хлынувшие слезы размыли его голову, и она скатилась с шеи, рассыпавшись потоком песка, запорошив деревянные скамейки.

4

Незадолго до рассвета, когда Мелисса ненадолго задремала, я нашел альбом и пастельные мелки, которые когда-то подарил ей; она к ним так и не притронулась, так что это сделал я. Это помогло мне чем-то занять мысли на протяжении напряженных, изматывающих часов этой ночи. Я пытался рисовать все что угодно, кроме демонов, но отказ от этого не приносил мне успокоения. Тогда я попытался нарисовать демона, которого впоследствии назвали Крокодианом, и обнаружил, что набрасываю вокруг него что-то вроде барельефного узора или моррисовского орнамента [18], заключая его внутри.

– Не самая плохая тема для эксперимента, – заметил профессор, заглядывая через мое плечо; он говорил несколько неразборчиво. От него пахло водкой. – Ты бессознательно – если это можно назвать бессознательным – заключаешь их в некий узор, пытаешься придать им некий художественный смысл. А кто знает, к чему может привести подобный процесс…

Но я вскорости отложил альбом: меня раздражали и выводили из себя его дилетантские критические замечания; к тому же, возможно, я боялся, что он цепляется за соломинки, предполагая, что в моем рисовании может оказаться какой-то смысл. Ничто больше не имело смысла, кроме глубокой ямы, чтобы в ней спрятаться.

Первое Затишье началось около девяти утра. Пока длились Затишья, демоны, казалось, куда-то исчезали или впадали в своего рода спячку. Однако они не спали по-настоящему – те из них, кто оставался на виду, скорее выглядели так, словно во что-то вслушивались.

Затишье было глобальным. Возбужденные толпы и волны паникующих беженцев замерли по местам, когда атаки демонов на время прекратились. Беженцы соображали, в какую сторону им кидаться. Соображали, что должно последовать: ангелы? Михаил с пылающим мечом? Мир присел и расслабился, переводя дыхание и утирая со лба пот.

Пока длилось первое Затишье, было время для споров ученых мужей по телевизору. Снова начались утомительно знакомые разглагольствования, отрицающие очевидное, с их «анархистами в резиновых костюмах и бронежилетах, вооруженными кибертехникой», с их «массовыми галлюцинациями и накачанными наркотиками людьми, нападающими на граждан, некоторые из них в костюмах и гриме», с их «отравленной террористами водой» и «технологиями по управлению сознанием в сочетании с бомбежками».

Затем последовало неизбежное контрпредположение: демоны – это указание на то, что настало время для полного смирения и покорности Иисусу (или Аллаху, или разгневанным духам предков, или Яхве, или… Господу Сатане). Длинные очереди выстроились перед церквями, синагогами, буддистскими храмами, а также перед Церковью Сатаны и Первой Церковью Межзвездного Контакта – последняя представляла собой организацию, объединявшую землян с представителями внеземных рас и управлявшуюся медиумами. Это был настоящий разгул метафизического смятения.

Лишь Пейменц и еще несколько человек сохраняли трезвую голову.

– Мы пойдем в Совет Глобальной Взаимозависимости, – сказал мне Пейменц. – Нам необходима цель. Пусть это будет нашей первой целью.

– А что это такое? – спросил я, жуя кусок хлеба с джемом в его спальне. – Этот совет… как его там? – Большая часть моего внимания была обращена на звуки, доносившиеся от водосточной трубы на наружной стене, очень похожие на клацанье огромных когтей.

– СГВ – Совет Глобальной Взаимозависимости. Пока что он не представляет собой ничего особенного – лишь отблеск в глазу Менделя, в сравнении с теми планами, которые он строит. Но там есть люди, с которыми в любом случае стоит наладить контакт; я собирался туда еще вчера утром. Видишь ли, случилось так, что в тот самый день, когда явились демоны, около семидесяти представителей от двадцати стран собрались в городе на некую конференцию, которую проводит Совет. Собственно, это та самая конференция, о которой говорил Шеппард. Теперь она, конечно, вряд ли состоится, однако – большинство участников уже здесь, и может быть, даже До сих пор в центре… А Шеппард… – Его голос стих. Он посмотрел на меня, но не сказал ничего. По-видимому, ему пришла в голову та же мысль, что и мне: разве Шеппард не предполагал, что конференция может не состояться?

Пейменц, встряхнувшись, продолжал:

– Пока что этот совет – одни разговоры, но в нем задействованы люди, участвующие и в других проектах.

Он отхлебнул чаю. Я заметил, как его взгляд скользнул к бутылке водки, опасно прислоненной к одной из стопок Мелиссиных журналов, но он тут же решительно отвел глаза. Мелисса спала – и вскидывалась во сне. Она засыпала минут на пять, затем что-то невыразимое вырывало ее из сновидения, и она приподнималась на кровати, а затем медленно оседала обратно.

– В каких проектах? – спросил я.

– М-м?

– Вы сказали, что эти люди участвуют и в других проектах.

– В проектах… Ну, собственно говоря, это началось в середине последнего столетия. Хотя, возможно, и гораздо раньше… Самыми заметными из них были формирование Лиги Наций и затем – Организации Объединенных Наций. Потом миротворческие акции ООН – действия НАТО в Косово, глобальная миротворческая операция в Восточном Тиморе. Медленное продвижение к действительно глобальному обществу с действительно глобальной полицией, с едиными законами о правах человека… Все это совсем не было настолько спонтанно, как могло показаться. Все это было запланировано, настолько, насколько это возможно. Они не знали, что индонезийцы поступят так, как они поступили в Тиморе, – но они знали, что им делать, если подобная ситуация возникнет. И они сделали это. Этот Совет – еще одно начинание тех же самых проектировщиков. Я был одним из их многочисленных консультантов. Это нечто, находящееся еще в зачаточной стадии, еще неоформленное и экспериментальное. Все еще может пойти совсем не туда – или обернуться чем-то совершенно чудесным… Во всяком случае, мальчик мой, именно так я бы сказал о нем несколько дней назад. Сейчас же все соображения касательно будущего подлежат переопределению. Проблематичным является само существование будущего. Все наши устоявшиеся воззрения рухнули. Но тем не менее сходить надо. Давай, разбуди мою несчастную дочь, и пойдем в Совет все вместе.

Было уже поздно. Небо нависало пеленой дыма и тумана; казалось, что мир накрыт сланцевой плитой.

Мы ехали в моем переоборудованном «шеви» – он был переделан в электромобиль около десяти лет назад и, по-видимому, так и не примирился с переменой. Его корпус был немного тяжеловат для электромотора, и он с натугой выдавал какие-нибудь сорок километров в час. Я вел машину, профессор сидел рядом со мной, а Мелисса была на заднем сиденье, наклонившись вперед между нами.

Из-за угла на полной скорости вывернул горящий мусоровоз – он представился мне левиафаном, взметающимся из-под поверхности мусорного моря, пылающим китом из металла и резины, бьющимся в океаническом прибое полуразложившегося хлама какой-нибудь исполинской свалки. Свободным пируэтом на двух колесах он оказался на середине нашей улицы, за ним тянулся шлейф горящего мусора; за рулем сидел чернокожий с бутылкой в руке, он смеялся и рыдал – мне пришлось вырулить на широкий тротуар, чтобы избежать столкновения. Вскоре мусоровоз скрылся из виду позади нас.

– Наша машина не годится для таких дел, – сказал я, уворачиваясь от очередной банды пьяных хулиганов, бесновавшихся перед магазином, громя тележки, полные упаковок с голографическими плейерами. – Тут нужен какой-нибудь из этих внедорожников, работающих на водороде – а, черт!

Последний возглас вырвался у меня, когда какой-то араб с искаженным от ярости лицом швырнул на капот нашего автомобиля мальчишку-подростка. Он, пятясь, выволок его из своего полуразгромленного питейного заведения, впившись жесткими пальцами ему в загривок. Мне пришлось ударить по тормозам, чтобы не протащить их за собой по улице. Мелисса вопила из окна: «Прекратите, прекратите, отпустите его!» Разъяренный араб, видя, как хулиганы разоряют его лавку, в конце концов поймал одного из них, и его лицо было – о Да – демоническим, когда он колотил парня головой об капот нашей машины. Он был разгневан – но был ли он одержим? Нет.

Нет, никто из них не был одержим. Не вполне. Фактов одержимости не было.

Я уже упоминал об этом? Скажу еще раз. Это весьма важно.

Оба – парнишка, молотящий в воздухе руками, и избивающий его араб – наконец скатились с капота.

– Помоги ему! – прокричала Мелисса. Я посмотрел на Пейменца.

– Нет, – сказал он. – Поехали дальше. Нам необходимо добраться до места.

Проезжая дальше мимо группы ребятишек, швыряющихся кирпичами в окна магазина, я вспомнил «НАСКК», компьютерную игру-«стрелялку», которой я когда-то увлекался. В игре «НАСКК» некое бактериологическое оружие, некий вирус, поражавший человеческий мозг, превратил большую часть населения в зомбированных убийц. Зомби контролировались Владыками-Террористами. Необходимо было, перехитрив Владык-Террористов, пройти через дымящиеся руины города к убежищу на той стороне, убивая по дороге пораженных психотическим вирусом вооруженных топорами зомби при помощи оружия, которое ты подбирал по дороге. Это была в высшей степени реалистичная трехмерная игра, где каждый противник обладал отчетливой, детально проработанной индивидуальностью и одновременно был нереален, являя в своем облике мучительно знакомые черты какого-то полузабытого кошмара.

– Кто это, – рассеянно вспомнил я вслух, двигаясь зигзагами по почти пустой улице (дымящиеся руины с одной стороны, раздавленные пластиковые коробки, горой вываливающиеся из окон магазина, с другой), – кто это говорил, что некоторые видеоигры обладают качествами бардо? Э. Дж. Голд [19], кажется…

– Опять ты делаешь нервозные, не относящиеся к делу замечания, – сказала Мелисса. Мы ехали сквозь сгущающиеся сумерки, ее голос от страха звучал сдавленно.

– Пусть говорит все что угодно, если это поможет ему проехать, – сказал Пейменц.

Я вел машину также, как говорил, – в состоянии какого-то транса. Как я устал!

– Помните Голда? Это был один из коренных доморощенных калифорнийских гуру прошлого века. Он использовал игру «Quake», чтобы вызывать у своих последователей нечто вроде параноидально-обостренной осознанности; он учил их думать о состояниях бардо, ждущих нас после смерти, как о компьютерных играх, запущенных неким таинственным программистом. Что-то вроде: «Изучи правила этого бардо, и ты найдешь выход, пройдешь тест для выхода в следующий мир… на следующий уровень…»

Каковы были правила этой игры? Может быть, это тоже посмертный мир, бардо?

Но это было не так. Демоны там или не демоны – здесь была жизнь во всей своей грубой непритязательности, со своими блеклыми панорамами и зернистым контрастом. И однако, в этом новом мире, извергающемся вокруг нас, также существовали правила, которые нам необходимо было выяснить, правила, словно бы исходящие от некоего таинственного программиста. И это всегда было так – просто теперь эта истина оказалась выпуклой, неприкрытой, требующей, чтобы ее заметили: «Ты участвуешь в игре, правил которой не понимаешь! Отыщи эти правила! Быстрее!»

Затем перед нами потянулись улицы, выглядевшие нетронутыми, которые отличало лишь отсутствие человеческой деятельности. Нам не встретилось ни одной машины; все по-прежнему сидели в укрытии.

Впрочем, не доезжая двух кварталов до центра, мы увидели нечто большое, черное, источавшее дым из отверстий шишковатой головы, свернувшееся прямо посреди разбитого стеклянного куба газовой заправки. Мы лишь мельком увидели его, дремлющего в Затишье; спустя мгновение мы уже оставили его далеко позади – проехав эти последние два квартала на максимальной скорости, которую могли выжать из своей воющей машины – и наконец оказались перед зданием центра около парка Йерба Буэна. Когда мы подъезжали, над зданием как раз заходил на посадку вертолет. Я с восхищением смотрел, как он опускается на вертолетную площадку на крыше, легким, профессионально плавным движением. Вертолет был для меня в тот момент воплощением цивилизации: цивилизации нетронутой, уверенной в себе, почти элегантной. Это зрелище было настолько утешающим!

– Наверное, это Мендель, – сказал Пейменц, наблюдая за вертолетом.

– Осторожнее, черт побери, Айра! – вскрикнула Мелисса. Я ударил по тормозам и вывернул руль, чудом избежав столкновения с задним бампером белого лимузина, медленно подтягивавшегося впереди нас к полицейскому барьеру.

Я сидел, тяжело дыша и по-прежнему не убирая ноги с тормоза, глядя на затемненные стекла лимузина. Профессор, мягко протянув руку, вместо меня подвел машину к стоянке; он повернул ключ и выключил зажигание.

Здание центра было современной планировки – из тех, при взгляде на которые невольно представляешь, как они выглядели на чертежной доске, – но в целом оно напоминало слегка облагороженный гигантский бункер: бетонные блоки со скошенной кромкой, широкие окна с матовыми, покрытыми морозным узором стеклами и скопления угловатых крашеных балок. Вокруг здания за цементными барьерами суетились полицейские, многие из них нетвердо держались на ногах; возможно, они были пьяны. Другие, казалось, были рады, что у них есть занятие, доступное их пониманию: контроль потока посетителей, хотя никакого потока не было.

К нам подошел полицейский с покрытым красными пятнами лицом, его рот был открыт, он тяжело дышал.

– Эй… эй, вы – давайте поворачивайте.

– Все в порядке, офицер, – произнес высокий – очень высокий – негр, вылезавший из лимузина. На нем был серый костюм-тройка, сшитый настолько искусно, что благодаря ему человек, в котором было, наверное, больше семи футов роста, выглядел почти обыкновенно. Его движения несколько напоминали богомола, но на лице отражался спокойный разум, а каждое его слово дышало простотой и властностью. Очевидно, полицейский знал, кто это такой, потому что тут же удалился без дальнейших разговоров.

– Доктор Ньерца, – проговорил Пейменц.

– Профессор Пейменц, – отвечал Ньерца, кивая ему. – Давно не видел вас, сэр. – Он говорил с мягким экваториальным акцентом.

Они обменялись рукопожатиями. Мне показалось, что Ньерца слегка улыбался, оглядывая Пейменца, но это была не снисходительная улыбка, а просто выражение приязни.

– Я постарел, как видите, – сказал Пейменц, делая нам с Мелиссой знак выходить из машины. – А вот вы по-прежнему – нет, не тот студент, конечно, что когда-то учился у меня; ваша зрелость очевидна, – но по-прежнему выглядите как мальчишка.

– Как мальчишка? С моими-то семью футами и четырьмя дюймами [20]? Мне это нравится, сэр! Это, видимо, ваша дочь? д этот молодой человек…

– Его зовут Айра. Он здесь в качестве моего ассистента.

Я пребывал в оцепенении. Я был счастлив быть его ассистентом. Он мог бы сказать: «Это моя дрессированная обезьяна, сегодня мы будем учить ее ездить по проволоке на трехколесном велосипеде», и я бы даже глазом не моргнул. Может быть, именно это он и сказал.

– Вы выглядите таким усталым, – сказал Ньерца. – Эмоции, которые мы все испытываем, действуют очень опустошающе, не правда ли? Наверху нас ждут закуски. Машину оставьте здесь, я распоряжусь, чтобы кто-нибудь переставил ее в безопасное место. Сюда, прошу вас.

Мы долго шли подлинному коридору. Мы прошли мимо стеклянной двери, за которой я увидел огромную аудиторию, где несколько групп людей раздраженно спорили с человеком на кафедре, выказывая вопиющее неуважение к протоколу. Я не мог разобрать всего, что они говорили, – до меня доносились лишь какие-то куски и обрывки фраз: «… Исламский Фронт заявляет… результаты молитв – да кто мы такие, чтобы говорить, что они не… Пусть каждый ищет своего спасения… возможно, жертвоприношение… коллективное бессознательное… масса живых существ… Мы просто глупцы… Послушайте, давайте соблюдать тишину… Истерика не поможет…»

– Стол накрыт в малом конференц-зале, – говорил Ньерца. – Но я должен вас предостеречь: мы должны будем пройти мимо Зубача. Я только что из университета, где наблюдал за еще одним. Он там вместе со Шлангом.

– Мне кажется, это не очень-то похоже на научные термины, – сказала Мелисса. Ее голос звучал так, словно она заговорила лишь для того, чтобы удостовериться, что еще может что-то произнести.

Ньерца, казалось, действительно был удивлен, услышав, что она заговорила.

– Нет, разумеется – это просто жаргонные словечки, которые уже возникли для обозначения демонов. В донесениях пока что говорится о шести видах, но одно из этих созданий как-то упомянуло, что их должно быть семь. «Семь кланов», так он сказал.

– Вы называете их созданиями, – вмешался Пейменц. – Является ли это оценкой с вашей стороны? Кроме обозначения существ, созданных Господом, слово «создание» также подразумевает…

– … существо, находящееся в рамках традиционной биологии, или, возможно, внеземного происхождения. Следовательно, я употребил это слово неверно. По моему мнению, это воплощенные духи – в данном случае, злые духи.

– Демоны.

– Именно. Итак – предупреждаю, сейчас мы будем проходить мимо Зубача и Шланга, они в этой комнате. Если Затишье внезапно кончится, они могут напасть…

Перед комнатой находились шестеро молодых солдат Национальной Гвардии: трое негров, двое испанцев и один сухопарый кавказец со скошенным подбородком. Судя по всему, они спорили, следует ли им принять возможную смерть, когда кончится Затишье, или спасаться бегством.

Просторный конференц-зал был пуст, не считая видеоэкранов, занимавших одну из стен, и большого овального стола. Окон не было, лампы под потолком бросали на все вокруг тусклый отблеск. Было странно, что стол не проламывался под тяжестью существа, занимавшего большую часть его поверхности. Огромный демон был из клана Шлангов, так же как и тот, которого мы видели посреди газовой заправки; он напоминал вытащенного из воды кита-вожака, но его тело было даже еще более бесформенным. Демон лежал, свернувшись кольцами, как кобра, а на одном из колец расположился Зубач, используя тело более крупного и несообразительного демона в качестве мягкого кресла.

Зубач своей расцветкой напоминал красно-черного муравья; его голова была в точности такой же красной – почти как цветной винил, – а тело в точности таким же черным. Голова сидела на длинной тонкой муравьиной шее, но была снабжена человеческими челюстями, которые, впрочем, были для нее чрезмерно велики, они скрежетали и громко клацали в промежутках между фразами подобно некоему экзотическому металлическому ударному инструменту – и человеческими были также его глаза: это были ярко-голубые глаза кинозвезды. Его членистые руки были слишком длинны, и рук было четыре, и они были кожисто-черными. Когда мы заглянули в комнату, Зубач лениво поднял голову и вдруг заговорил. Он говорил с нами долго и обстоятельно; при его первых словах Ньерца отступил на шаг назад. Мы стояли в проеме двери и слушали то, что говорил нам демон. На его руках не было пальцев, только когти – невероятно цепкие когти, которыми он изящно помахивал в воздухе, как балинезийский [21] танцор пальцами, подчеркивая свои слова. У него был огромный фаллос, бронированный широкими шипастыми чешуями. Помимо этого, я не мог разглядеть нижнюю часть его тела.

– Надо было взять диктофон. Это первый случай, когда он заговорил, – вполголоса сказал Ньерца Пейменцу.

– Я запомню каждое слово, – сказал я и сам понял, насколько хриплым и севшим прозвучал мой голос.

– У Аиры фотографическая память, – буркнул Пейменц. Демон рокотал:

– Я в восторге от того, что вижу вас! Глядя на вас, я чувствую этот восторг как фиолетовое пламя, обнимающее мое небо, – и я замираю, поскольку узнаю это чувство. Его голос звучал ленивым мурлыканьем, но каждое слово оставалось, отпечатанное, как на неоновом рекламном щите, на проекционном экране внутри моего черепа.

– О радость возвращения домой! Как долго мы ждали, позабытые дети в позабытой детской, рыдая и жаждая вернуться к тем, кто оставил нас вызревать во тьме внешней, чьи патентованные полимеризованные члены заронили семя в почву промежуточного пространства! О мой драгоценнейшие, как же мы жаждали ощутить вкус вашего света, той искорки, которую каждый из вас носит в себе и которой каждый из вас чудовищно отвергает нам подобных; о, как вы лелеете свои маленькие искорки – ее упавшие искорки – ее, не ваши, дорогие мои, но для вас ведь кто нашел, тот и хозяин! – и на какое-то мгновение, когда мы возвращаемся к истоку нашего потока, и извлекаем коренья, и пожинаем плоды, и пожираем урожай одним сладостным глотком, или самое большее двумя, мы ощущаем вкус этой искорки, и тогда эта искорка находится в нас. О, лишь на мгновение! – прежде чем она угаснет… прежде чем она угаснет, схлопнется, как короткий жалобный всхлип. И прежде чем исчезнуть, эта искорка вашего внутреннего света согревает бесконечный холод наших внутренностей; на какое-то мгновение сосущая пустота рассасывается, и мы можем представить себе, что мы тоже творения, а не отбросы творения, и наше путешествие достигает цели; а затем искорка гаснет, исчезает, и мы должны вновь искать себе нового кусочка. И – как там поется в песенке?

Пока он молчал, размышляя, прежде чем процитировать нечто вроде стихотворения, я подумал: «Это глупо; я должен бежать, скрываться, и единственная причина, по которой я не делаю этого, это то, что Мелисса здесь и смотрит на меня. А она не побежит со мной; она намного храбрее меня!»

Существо, казалось, некоторое время смаковало всхлипы, доносившиеся со стороны одного из солдат Национальной Гвардии; затем, театрально откашлявшись, оно продолжило:

– Вот, послушайте:

Ее глаза – прожектора,
А зубы – иглы шприца;
Рой блестящих скарабеев вслед за ней струится.
Меня шатало взад-вперед над бездной пустоты,
Куда под тяжестью одной лишь мысли рухнул ты…

– Очень хорошо, как вы считаете? Но слушайте дальше…

Где все смеется, вздымаясь вверх, – и падает на дно,
В чернильнице моей белым-белым-белым-бело.
Не я прошел через туннель; туннель прошел через меня;
И смерть не остановит то, что мы ее не ждали -
Ей нравится вот так прийти, не рассуждая…
Я помню смерть, о да – я торговался с ней:
С самодовольным торгашом, что продает покой.
И хоть с тех пор я делал вид, что мы с ней незнакомы,
Но знаешь, то, что не произошло – еще произойдет…
Я больше не дразню акул и не хожу по краю;
Я отступил от пустоты, что за чертой мерцает,
Но, просыпаясь утром,
Я вижу, как смеется тень,
И знаю, что она мне подарила новый день…

Рот демона расколол его голову чуть ли не пополам, изобразив нечто вроде улыбки. Мне показалось, что, говоря, демон смотрел на Мелиссу… мне показалось… но он уже продолжал:

– Ну, что скажете? Один из ваших второстепенных поэтов? Почти частушки, по правде сказать, – но мне нравится! Поскольку страх смерти – это самое нежное из чувств, питаемых вами к таким, как мы, вашим покинутым отпрыскам. У нас нет других элегий, кроме вашего страха, вашего предчувствия грядущей темноты, и мы смакуем их, движимые чувством, и только чувством. Как вы похожи на рыб, что плавают в море и не ведают о нем, вы, рыбьи поплавки, покачивающиеся на волнах в море страдания! Волны страдания накатывают на нас – для меня это все равно что аромат готовящегося кушанья; о, как мы подражали вам в нашем каменном мире, готовя еду на кострах, когда у нас была такая возможность, и назначая себе вождей и королей, и устраивая пышные карнавалы – о, если бы вы только могли видеть карнавалы нашего мира; если бы вы знали, какие вы у нас знаменитости!

– В чем состоит ваша миссия здесь? – внезапно спросил Пейменц. – Что привело вас сюда? Ответь ясно!

Но демон попросту игнорировал его, продолжая свою речь:

– Но теперь вы наконец признаете нас, вы, такие надменные, пока мы не выдавили из вас ее искорку; и на это мгновение мы становимся более истинными, и – как это говорится – «Что вижу я в пыльном зеркале? Не человеческое существо, но человеческую ошибку»… И вот мы наконец исправляем эту ошибку, мы возвращаем вам то, что вы полагали уродливым наростом, чтобы вновь сделать вас целыми, чтобы воссоединиться, чтобы обогреться этими одиночными искорками, пока великая искра, пока язык пламени, который уже не угаснет, не разверзнется перед нами. Мы обратим свои лица вверх, к нашей искре… Больше мы не будем заместителями в вашем мире, но станем частью вас, так же как и вы станете частью нас.

При этих последних словах голос демона зазвучал гулко, так что самые стены отозвались на него дрожью, и существо поднялось на ноги.

– Частью нас, частью нас; бесконечное одиночество приходит к концу; змея, держащая во рту свой хвост, наконец глотает! Она глотает и глотает, и этому не будет конца!

И тут Шланг, внезапно придя в возбуждение, принялся разматываться; в его скользкой черной коже открылись поры, из которых начало сочиться нечто, напоминавшее нефть и одновременно отстой, образующийся в резервуаре со сточными водами. А затем я увидел, что эти поры представляли собой нечто другое: это были рты маленьких девочек, розовые и хорошенькие, с зубками и язычками, до сих пор скрывавшимися внутри, а теперь высунувшимися наружу и пускавшими черные ручейки… а затем вместо черной жижи начал сочиться пар, пар, шипящий и пахнущий морскими глубинами, наполнивший комнату сгущающимся облаком горячего тумана.

Один из гвардейцев вскрикнул и дважды выстрелил в Зубача из своего пистолета. Рот демона разверзся в карикатурной ухмылке; он повернулся к бессвязно лепечущему солдату. Одновременно с его движением нечто размытое выхлестнуло из тела Шланга, арканом захватив молодого солдата и рывком подтащив его по воздуху к Зубачу – носом к безносому лицу. Солдат вопил не переставая. Зубач проговорил:

– Смотри – это магия! Это же твои пули! Посмотри-ка на них!

Я едва успел увидеть их: две выпущенные солдатом пули глядели на него, плавая в глазах Зубача, по-мультяшному заменив ему зрачки. Зубач сделал движение – слишком быстрое, чтобы за ним уследить. В следующее мгновение солдат был уже без головы.

Другие гвардейцы открыли огонь, а Ньерца потащил нас с профессором прочь от демонов, прочь от этой затянувшейся дымом комнаты. Мне показалось, что я услышал, как Зубач кричит нам вслед:

– Мелис-с-с-са-а-а!

Потом мы бежали вдоль по коридору. Бросив взгляд назад, я увидел одного из солдат – того, сухопарого, почти лишенного подбородка; его рот кривился, как у маленького мальчика, пытающегося не заплакать, ему отчаянно хотелось побежать вслед за нами, но целая жизнь героических фантазий удерживала его, заставляя нерешительно колебаться в этом грязном тумане, клубами выплывавшем из комнаты в коридор. Наконец он ринулся в комнату и немедленно был убит. Спустя какую-то долю секунды почти вся кровь, что была в его теле, словно выплеснутая из ведра из-за кулис, окатила стену коридора напротив двери. Я слышал его последний крик: он звал маму, хотя это слово и не прозвучало; это было эхо миллионов и миллионов криков боли, длившейся на протяжении тысячелетий. И я ощутил себя взрослым, который видит маленького ребенка, захваченного разгорающимся в комнате пожаром; и взрослый, не будучи безрассуден, выбирает между собой и ребенком и бежит к выходу, зная, что ребенку суждено погибнуть.

Вскоре все гвардейцы были уже мертвы, поскольку Затишье пришло к концу. Потом Зубач со Шлангом перешли в аудиторию и успели перебить добрую треть участников конференции, прежде чем остальным удалось убежать туда, где те не могли их достать – на настоящий момент.

Мы находились в конференц-зале в подвальном этаже здания. Демоны могли материализоваться и здесь, однако почему-то не материализовались. Здесь было устроено нечто вроде кафетерия – на большом военном складном столе были разложены закуски, – но никто из нас не мог есть, только профессор выпил немного вина.

Ньерца что-то утомленно толковал про какие-то принципы и закономерности – выясненные к настоящему моменту закономерности географического распределения мест, в которых появились демоны.

– Это совершенно не случайно, о нет, совершенно не случайно! Места их появления были приурочены к территориям определенных городов, расходясь от них в стороны подобно трещинам, расползающимся от ударного кратера на Луне – они образуют цепочки, которые исходят из определенного Центра… вы можете припомнить промышленные аварии, случившиеся за последний год?

Ньерца с Пейменцем сидели рядом с запертой на засов дверью этого унылого бетонного помещения – холодного, с серыми стенами, с пересекающимися под потолком трубами, – точнее, Ньерца стоял, опершись на стену, поскольку большинство стульев было для него слишком мало, а Пейменц сидел, скрестив ноги, на пластмассовом стуле, совершенно закрыв его своим грузным туловищем, так что он казался парящим в воздухе; в одной руке у него был графин, в другой – пластиковый стаканчик, и он пил и разговаривал, нервически дергая коленом. В свете флюоресцентных ламп его лицо было болезненно-бледным. На страже у двери стоял коренастый чернокожий полицейский; он с завистью поглядывал на стоявшие на столе винные бутылки, пожевывая губу. Ньерца закурил овальную сигарету. Полицейский собрался было сказать что-то на этот счет, но затем я увидел, как он пожал плечами. Демоны громили город – а он будет разоряться из-за курения в неположенном месте?

Мы с Мелиссой тоже сидели на пластмассовых стульях. Я обнимал ее одной рукой; она сидела, прижавшись ко мне. Это была скорее потребность во взаимном утешении, нежели что-либо интимное.

Мне хотелось кое-что сказать ей.

«Если конец действительно близок, мы должны быть где-нибудь далеко отсюда – заниматься любовью, и наслаждаться друг другом, и, может быть, благодарить Господа за все то хорошее, что мы видели в своей жизни. Испытывая благодарность друг к другу и радуясь тому, насколько хороши эти наши последние мгновения вместе…»

Но я знал, что скорее всего не скажу этого. А если и скажу, то это не пойдет мне на пользу.

Внезапно она вмешалась в разговор, и Ньерца с Пейменцем удивленно поглядели на нее.

– Эти стихи, которые он читал…

– Да-да, ты не знаешь, кто их написал? Это могло бы дать нам какой-то ключ, – отозвался Пейменц.

– Знаю. Вообще-то это слова песни. Ее написала я. – Ты!

– Да. Это песня, которую я написала два года назад, когда играла с этой фолк-группой, с «Потерянными». – Она пристально разглядывала свои руки, лежавшие на коленях. – Я написала ее, находясь в депрессии; я была почти такой же ненормальной, как Айра. Демон просто посмотрел на меня и начал ее декламировать – песню, которую я написала… написала, думая о том, как умерла мама, и о том, что смерть не заботится о том, чтобы прийти… Ну, в уместное время, что она просто пришла и забрала мою маму, и я… – Она покачала головой, глядя прямо перед собой, и повторила: – Эта тварь прочла мою песню!

5

Они принесли из кафетерия в подвал два складных столика, составили их вместе и расстелили склеенные скотчем распечатки на пластиковой поверхности.

– Прошу извинить эту поспешную презентацию, – произнес Ньерца, разглаживая распечатки огромными ладонями. Мы сгрудились вокруг столиков – профессор, Мелисса, Ньерца и я.

Я заметил, что Ньерца часто посматривает на Мелиссу. Внезапно он начал проявлять к ней большой интерес. Она стояла рядом с ним, казалось, притянутая какой-то силой. Она подняла к нему голову; ее ноздри трепетали; ее губы были полураскрыты; она придвинулась на полдюйма ближе к нему.

Ну конечно. Куда уж мне тягаться с огромным черным интеллектуалом-воротилой из Центральной Африки!

На распечатках, скрепленных вместе клейкой лентой, чтобы совместить изображения, была карта Соединенных Штатов. Семь городов были подписаны черными буквами: Нью-Йорк; Портленд; Орегон; Сан-Франциско; Чикаго; Майами; Детройт. Каждый город окружали концентрические светло-красные круги, словно он был эпицентром некоей распространяющейся кольцевыми волнами силы: каждый город был центром мишени. Круги перекрывали друг друга. Карту испещряли цепочки желтых точек, тянущиеся от каждого из городов почти по прямой – совсем как линии разломов, распространяющиеся от центра лунного метеоритного кратера. Метеорит врезается в Луну, образуется кратер, и от кратера во все стороны расходятся линии разломов. Но действительные Центры мишеней находились немного в стороне отточек, обозначавших города.

– Желтые точки, – сказал Пейменц.

– Да, – подтвердил Ньерца. – Демоны. Это места, где они появились. У нас здесь есть… – Он вытащил из портфеля еще одну длинную распечатку, напоминавшую отпечатанную на лазерном принтере ленту, и развернул ее поверх карты. – Сан-Франциско. Как вы видите, эпицентр точек приходится вот сюда – на промышленный район к юго-востоку от города, с той стороны бухты.

– Там, где была авария! – выпалил я. – Геркулес!

– Именно. Небольшой городок под названием Геркулес, несколько лет назад чуть не стертый с лица земли при промышленной аварии. Нечто очень похожее, насколько я понимаю, случилось в прошлом столетии в Бхопале. Возможно, там погиб кто-нибудь из ваших друзей или родственников?

– Никого. Но у меня есть друзья, чьи родственники погибли там. – Я подумал о Джерри Ингрэме, чей брат погиб при аварии в Геркулесе. Я помню, как Джерри говорил об этом: «Его прихлопнуло, как какую-нибудь букашку пестицидом… Вся его семья была уничтожена, как букашки, и жена, и ребенок… Как букашки…» Он был одним из моих очень немногих настоящих друзей, Джерри. Он был писателем. После случившегося он начал употреблять наркотики – я слышал, что сейчас он где-то в Лос-Анджелесе. Если его еще не убили демоны – его собственные или наши.

– А знаете, – произнес я, глядя на распечатки, – это очень похоже на один мой рисунок. Я никому его не показывал, кроме Мелиссы. Я тогда взял карту Геркулеса… и окружающей территории… и…

Мелисса раскрыла рот.

– Боже мой, ну конечно, так и есть! Как странно – это настолько… это действительно похоже на тот рисунок…

– Кажется, он есть у меня в моем наладоннике… его можно будет подключить к вашему принтеру… – Я осекся, внезапно почувствовав себя глупо. – Не знаю, насколько это существенно…

Пейменц посмотрел на меня.

– Существенно? Все линии сходятся сейчас в одной точке! Интуитивное прозрение и катастрофические совпадения, мой мальчик, становятся обычным делом. – Он повернулся к Ньерце. – Теперь очевидно, Ньерца, что интуиция – наш единственный проводник при сложившейся ситуации. И, возможно, еще эрудиция… Что, кстати, напомнило мне… – Он принялся рыться в своих многочисленных карманах и наконец извлек кассету с записью, сделанной нами, когда демон вещал по телевизору на своем собственном языке. – Если бы вы прогнали это через свои лучшие переводческие программы… Попробуйте шумерские аналоги.

В соседней комнате стоял ряд компьютеров. Электричество тогда еще работало, и для них не составило никакого труда перекачать содержимое моего наладонника к себе в систему. Я прошелся по своим сохраненным файлам, ища в первую очередь рисунки. На экране промелькнул набросок портрета мага А. О. Спейра, рисунок беременного ангела, рожающего демона…

– Интересно, – высказался Ньерца, увидев его… Изображение планет, выстроившихся вряд, и существа размером с планету, состоящего из электрических энергий, перепрыгивающего с одной планеты на другую; набросок Мелиссы, загорающей нагишом на крыше дома…

Этот рисунок я постарался пролистнуть насколько можно быстрее, однако Пейменц все же заметил: «Поразительная точность». И прикрыл рукой рот, скрывая улыбку, которую мы все равно бы не увидели под его бородой.

И вот наконец тот самый рисунок: отсканированная карта территории Геркулеса, включая нефтеперегонный завод. И, наложенная поверх нее, частично использующая в качестве своих элементов городские улицы, частично дорисованная от руки…

– Пентаграмма! – с удивлением проговорил Ньерца. – Перевернутая пентаграмма.

– Да, рогами вверх, – пробормотал Пейменц. – Постоянно эти совпадения… синхронизации более многозначительны, чем когда-либо… окружение чувствительно… очень чувствительно…

Я развел руками, пытаясь припомнить, как у меня родилась эта идея.

– У меня было… что-то вроде видения, я увидел область аварии как какой-то… алтарь, что ли – жертвенник с нарисованной на нем пентаграммой. Видите, по краям кровь? У меня было такое чувство, что люди, погибшие там, были принесены в жертву… Только я не знаю кому.

– Маммону? – предположила Мелисса.

– Наверное, все же не в буквальном смысле Маммону, – буркнул Пейменц. – Эх, если бы этот сукин сын Шеппард был здесь!

Ньерца застучал по клавишам, и вскоре мой рисунок был наложен поверх карты Геркулеса с отмеченными на ней местами появления демонов.

Они полностью совпадали с пентаграммой.

Мы провели ночь в помещениях, расположенных в подвале центра. Для нас принесли армейские койки, и мы с Мелиссой легли рядом, почти мгновенно погрузившись в сон. Мелисса, лежавшая, свернувшись калачиком под зеленым одеялом, спиной ко мне, успела только пробормотать:

– У тебя проблемы, знаешь об этом, подлый ты негодяй? Этот рисунок, где я загораю на крыше… там есть даже родимое пятно у меня на заднице – на моей голой заднице, которую ты по идее не должен был иметь возможности видеть… Не иначе, ты подсматривал за мной, когда я загорала!

– Как-то раз я искал тебя и нашел спящей на крыше… Это было чистой случайностью… Я сразу же ушел.

– Сразу же… Так я и поверила. И потом нарисовал все с такими подробностями… Черт побери, ты…

– Я же не виноват, что у меня фотографическая память… Но она уже посапывала носом; я заснул через несколько мгновений.

Ньерца и Пейменц устроили совещание с коллегами по Интернету и телефону, хотя некоторые из линий не работали. А электричество то включалось, то выключалось. На следующее утро мы сидели в маленькой комнате, где лежали распечатки, поедая нечто неестественно желтое, пересохшее, клейкое и соленое – как нам сказали, это называлось восстановленным омлетом.

– Мы тут поработали над разработкой теории, – сказал Ньерца, изгибаясь над своей тарелкой, как басовый ключ.

– Ночью? – спросила Мелисса. – Вам ведь тоже нужно отдыхать, разве не так, доктор Ньерца?

Он отвечал на это проявление заботы скромной улыбкой. Я отвел взгляд и заскрипел зубами.

– Я поспал несколько часов, благодарю вас, – ответил он. – Как бы то ни было, наша теория такова, что эта промышленная авария в Геркулесе не была случайной – ее параметры были тщательно высчитаны. Вот здесь, в Детройте, несколько лет назад тоже была авария. В Майами аварий не было, но вместо этого было то, что, кажется, назвали «раковыми коридорами», распространяющимися от промышленных территорий – вот здесь… Доктор Мендель полагает…

– Я полагаю, что это также не было случайностью, – произнес приземистый, коренастый лысый человек, говоривший с акцентом, похожим на голландский. Войдя в комнату, он стянул с себя пальто и швырнул его на стул, который упал под тяжестью. Пришедший даже не взглянул в ту сторону. Он принес с собой пакет – что-то длинное и узкое, завернутое в коричневую бумагу. Мне пришел на ум меч в ножнах, но я тут же сказал себе: «Какая глупость, это не может быть меч». Он положил пакет на стол.

Ньерца представил нас доктору Менделю. У того было лишенное возраста лицо, в котором проглядывало что-то восточное, словно он был на четверть азиатом, а частично – кем? – голландцем? Немцем? Мне показалось, что ему было около пятидесяти, но об этом было трудно судить. Его глаза были бездонно-черными. На нем был помятый серый костюм и простые кроссовки; он пересек комнату, чтобы пожать нам руки, его движения были удивительно пружинистыми. Он выглядел усталым, однако казалось, что его подпитывал некий неисчерпаемый источник внутренней энергии. Во всем, что он делал, присутствовала не поддающаяся объяснению упругость.

– Да, – сказал он, глядя на распечатки. – Я полагаю, что ни один из этих случаев не является случайностью. Некоторые из них произошли прежде других, однако каждый был тщательно выверен. Некоторые породили более значительные пульсации, некоторые менее; то есть для некоторых случаев требовались внезапные и обильные человеческие жертвы, ограниченные небольшим пространством; для других предпочтительнее оказались медленные смерти или просто длительные страдания. Это планировалось на протяжении сорока лет – может быть, даже дольше. Возможно, на самом деле начало этому положил еще Бхопал. Ведь демоны появились и в других странах тоже. Но мы сосредоточились на этой стране, выбрав ее чем-то вроде испытательного полигона для нашего расследования.

– Кем планировалось? – спросила Мелисса.

– Вот в этом-то и вопрос. Я предпочел бы подождать, прежде чем высказывать свои предположения принародно… Требуется больше информации.

«Кто этот человек? – подумал я. – И к чему он клонит всеми этими разговорами?»

Его окружал странный запах – не то чтобы неприятный, скорее экзотический. Может быть, благовония?

– Если они были не случайными… эти промышленные катастрофы, – медленно начал я, – и если… если демоны являются их побочным продуктом, прошу вас, расскажите нам, что вы об этом думаете. Выскажите ваши предположения. Кто это запланировал? И каким образом? Это было что-то вроде ритуала?

Я говорил все быстрее и быстрее, с растущим возбуждением, питаемым надеждой. Настоящей надеждой – поскольку если у того, что происходило вокруг, было какое-то объяснение, то, значит, могло найтись и решение. Если было объяснение, то это означало, что вселенная и сама наша жизнь не были безумием, бессмыслицей, где первый попавшийся бог хаоса мог напустить на нас своих демонов. Это означало надежду на то, что во всем этом все же есть скрытый смысл.

– Я хочу сказать – если кто-то планировал это, значит, существуют какие-то законы, какие-то…

Мендель остановил меня, подняв руку, поскольку в этот момент в комнату кто-то вошел. Я понял: что он не хотел, чтобы эти вещи обсуждались в присутствии нового посетителя.

Пейменц положил несколько распечаток лицевой стороной вниз поверх тех, что лежали на столе, так чтобы их не было видно.

Посетитель оказался профессором Лаэртом Шеппардом, который выглядел в точности таким же, каким я его видел в последний раз, хотя в его глазах было что-то, заставлявшее вспомнить о свече как раз после того, как ее задули, – мерцание, угасающее до состояния пепла. Он подошел к столу, возле которого мы стояли, взглянул на него и тут же отвел взгляд. – Джентльмены, – произнес он. Он посмотрел на Мелиссу, растрепанную, как беспризорник, и как мне показалось, в его взгляде промелькнуло замаскированное желание. – Мелисса, я рад видеть, что вы… э-э…

– Жива, вы хотели сказать, – закончила она.

– Именно так. – Он повернулся к Менделю всем корпусом, точно наводя орудийную башню, и проговорил: – Не буду тянуть. Я пришел, чтобы просить вас принять участие в нашем проекте по умиротворению.

– И что это означает конкретно, Шеппард? – пророкотал Пейменц. – И кем конкретно предложен этот проект?

– На вопрос «кто?» отвечаю: Комитет Социальной Экономики, – невозмутимо ответил Шеппард.

– А кто это? – спросила Мелисса.

– Ну как же, дорогая моя, – ответил Шеппард, почти не глядя на нее, – это комитет, состоящий из экономистов и бизнесменов, уже давно озабоченных судьбами мира.

– Это пользующийся большим влиянием исследовательский центр, в который входят люди, занимающие высокое положение в международных корпорациях, и консервативные ученые-теоретики. «Новые Правые» [22] и тому подобное, – нетерпеливо пояснил Пейменц.

Мендель кивнул, прибавив:

– Я надеюсь, что это «умиротворение» означает не то, что я думаю… Демонов невозможно умиротворить.

– Мы не знаем, можно их умиротворить или нет, – возразил Шеппард, склоняясь в коротком натянутом поклоне в сторону Менделя. – Мы исходим из гипотезы, что это возможно. Им можно выделить какую-то территорию, обеспечить им определенное… э-э… содержание, и если это будет предложено им, так сказать, в старинном духе, в виде обряда жертвоприношения, мы можем надеяться, что нам удастся вновь пробудить то, что умиротворяло подобные сущности в Древние времена.

Я посмотрел на Мелиссу. На Пейменца. Он утомленно кивнул мне. Я спросил Шеппарда:

– Вы что, имеете в виду – приводить к демонам людей… предлагать их им в жертву? Встать перед ними на колени? Содействовать убийству человеческих существ?

– Располагаете ли вы лучшим методом, молодой человек, который бы позволил хотя бы ненадолго приостановить их?

– Об этом рано говорить – но думается мне, нам всем будет лучше умереть, чем делать что-либо подобное. У нас ведь есть еще и души, о которых следует подумать.

– Юноша прав, – произнес Мендель, кивая. – Он смотрит прямо в корень. Шеппард, это немыслимо.

– В любом случае, комитет уже работает в этом направлении. – С этими словами Шеппард повернулся и вышел из комнаты.

– Подозреваю, – сказал Мендель, – что нам следовало убить его на месте.

Но никто из нас не пошел вслед за Шеппардом.

Я бессильно сидел на пластмассовом стуле, разглядывая опутывавшие потолок пыльные металлические трубы, пересекавшиеся друг с другом, как автомагистрали. Я уже начинал ощущать настоящий голод по открытому небу. Ньерца и Мендель подошли ко мне, неся стулья, бутылку вина и пластиковые стаканчики, и уселись рядом. Я выпрямился, переводя взгляд с одного на другого и чувствуя себя под их взглядами как зверюшка, к которой два зоолога собираются прикрепить радиодатчик.

– Э-э… да, джентльмены? Мендель проговорил:

– Когда вы говорили о происхождении этого рисунка – того самого, в котором обнаружилось столь поразительное соответствие с появлениями демонов в этом районе, – мне кажется, вы упомянули, что у вас было относительно него какое-то видение?

– Да.

– Когда вы говорите «видение», Айра, – спросил Ньерца, – вы имеете в виду именно… Как бы вы могли описать?

Я подумал.

– Нет, это не как у Иезекииля. Я хочу сказать – я видел это как художник, не более того. Но это было настолько мощное визуальное вдохновение, что… я считаю это видением. Оно не было похоже на то, как если бы я слышал голос с небес, говорящий: «Что ты гонишь меня?» [23]

– Вот именно, – сказал Мендель, кивнув. Он посмотрел на Ньерцу. – Ну и пусть. Плюс синхронизации.

– Мы должны сделать скачок, – сказал Ньерца. – То, что принесли нам эти юноша и девушка, не могло быть принесено случайно. Их высшие «я» работают в соответствии с высшим планом.

– Я… я тоже хочу сделать скачок, – произнес я. Они оба посмотрели на меня, подняв брови. (Брови Ньерцы располагались на пару футов выше Менделевских.) – Израэль… профессор Пейменц говорил о некоей организации. Насколько я понял, вы оба принадлежите к ней. Я так понимаю, что это политическая организация. Какая-то прогрессивная организация, но – вы оба, похоже, вовлечены в нечто… э-э… эзотерическое? Я имею в виду в том смысле, что есть три круга – экзотерический, мезотерический и эзотерический. – Мне показалось, что Мендель подавил улыбку, и я поспешно добавил: – Я не хочу сказать, что я глубоко разбираюсь в таких вещах. Но у меня есть некоторое представление о них. Прежде всего я помогал профессору в издании его книги, работал в… ну, это, конечно, всего лишь журнал, но все же…

– Нет, почему же, «Видения» временами стояли на верном пути, – сказал Мендель. – Я тоже вносил туда свою лепту, под псевдонимом.

– Под каким псевдонимом? – спросил я удивленно. Он улыбнулся и покачал головой.

– Некоторые вещи вы уже знаете… Я расскажу вам лишь ненамного больше; кое о чем вы, возможно, догадывались или где-нибудь слышали, кое-что окажется для вас новым, но если вы поверите мне, это послужит вам подтверждением. В древние времена, задолго до рождения Христа, некоторые люди боролись за то, чтобы стать осознающими – они стремились осознавать, то есть не отождествлять себя с тем, что буддисты называют сансарой: с ложным «я», с тенями на стене пещеры… и некоторые из них действительно стали осознающими, более или менее в одно и то же время. Кое-кто из них жил в стране, которую мы теперь называем Египтом, кое-кто в Индии, кое-кто в Китае, кое-кто в тех местах, которые сейчас зовутся Непалом, некоторые в Африке, один в Северной Америке – и еще несколько других. Вы уже достаточно знаете, чтобы понимать, что существуют разные степени осознанности, пробужденное™ и внимательности, осознания самого себя и тонких аспектов своего окружения, а также осознания космоса как он есть. Вы сами ощущали в небольшой степени такую осознанность – почти каждый когда-либо испытывал это чувство: в определенные моменты жизни ты гораздо более пробужден, чем в другие, все вокруг становится более живым, жизнь больше сосредоточивается на настоящем моменте, усиливается чувство связи со всем миром. У большинства людей это ощущение быстро проходит, и они забывают его. Но есть те, кто знает, что его можно воспитывать в себе, поддерживать, очищать и поднимать до очень высокого уровня. Когда в этой практике достигается определенный уровень, человек переходит некий рубеж и становится поистине осознающим – настолько, насколько это возможно для смертного человека, пока он воплощен, – и когда это происходит, человек начинает психически ощущать существование других истинно осознающих людей, хотя они могут находиться в тысячах миль от него. И вот, когда эти люди начали отдавать себе отчет в существовании друг друга, они собрались вместе и сформировали… обычно это называют тайным обществом или орденом. Одно из его названий – Осознающий Круг Человечества, или Круг Осознающих.

– Мендель, – прервал Ньерца, – вы уверены? Он еще не заслужил такой инициации.

– Верно, но это ведь только слова, дорогой коллега; к тому же в наших чрезвычайных обстоятельствах, возможно, каждый, чья душа плодородна, должен получить инициацию того уровня, на какой он способен. Нам сейчас необходима любая помощь, какую мы только можем получить. Кроме того, не забывайте, нам были указания насчет этих двоих молодых людей… и к тому же он друг Чаши…

– Да, да, верно; продолжайте, пожалуйста.

– Итак. Круг Осознающих продолжал свое существование в различных формах. Порой его члены гибли от рук врагов – демонических сил, скрывавшихся под различными личинами. Мы, насколько могли, продолжали делать свое дело. Мы разработали… это было нечто вроде плана, принципиальной схемы. Мы создали ложи – низшие ордена, хотя это понимали далеко не все из членов. Так, например, появились масонские ложи, и рыцари-тамплиеры, и изначальный орден розенкрейцеров, и некоторые восточные общины… но лишь немногие из членов этих лож – даже среди прошедших высочайшее посвящение – знали о существовании Круга, о действительных причинах образования ложи. Поистине тайным обществом являлся Круг Осознающих, при котором другие, более известные ложи были как бы спутниками. И эти низшие ложи использовались для содействия таким событиям, как, например, подписание Великой хартии вольностей, Ренессанс, Просвещение, разработка идеи республики. Работа Лао-цзы. Будда тоже был одним из наших людей. Христос действительно был воплощением Бога – хотя его учение, разумеется, было замутнено и неверно интерпретировано. Томас Джефферсон был одним из нас. Некоторые другие, кого вы должны знать. Но большей частью мы держались в тени. Мы экспериментировали; некоторые наши эксперименты проваливались. Так, например, мы ввели в употребление ЛСД – при этом совершенно не собираясь делать ЛСД уличным наркотиком и не имея в виду всего того, к чему это привело… Как видите, у нас тоже бывали ошибки. Однако мы все же надеемся, что нам удастся привести человечество к всемирному единству, к некоему демократическому союзу – образованию Соединенных Штатов Земли.

– Что совершенно не значит, что этот союз будут контролировать США, – поспешил добавить Ньерца. – Он будет управляться представителями от всех наций. И при этом обладать гораздо большим могуществом, чем ООН.

Мендель, кивнув, продолжал:

– Двигаясь неуклюже, по многу раз начиная заново, мы медленно ведем человечество, как нам хотелось бы верить, к отношениям терпимости, социальной справедливости, уважения к правам человека и – да, к окончанию войн. И в конце концов к такому состоянию, при котором будет наиболее велика вероятность достижения Осознанности для большинства людей. А следовательно – к состоянию служения Высшему, тому, что люди часто называют Богом… Ну а теперь выпейте-ка стаканчик этого шабли – оно достойно сожаления, но поможет вам проглотить все это. Что ж, мы ответили на ваши вопросы, а сейчас нас ждет работа. Благослови вас Бог, юноша, и молитесь за всех нас.

Теперь, когда я пишу все это, мне приходит в голову, что если бы кто-нибудь другой рассказал мне то, что рассказал тогда Мендель, в какой-нибудь другой момент, то скрывающийся во мне скептик – скептик, загораживающий человека, который в глубине души жаждет уверовать, – ответил бы ему вежливым кивком, но внутренне подверг бы сомнению каждое слово. Несмотря на мое сотрудничество с журналом «Видения» и мою внутреннюю уверенность, что духовный мир действительно существует в каком-то роде, я почти всегда скептически относился к тому, что люди именовали проявлениями этого мира в мире нашей повседневности. Осознающий Круг Человечества? Еще одно якобы древнее, якобы тайное общество? Если бы я имел дело с кем-нибудь другим, я решил бы, что этот человек пытается приобщить меня к какому-то культу или одержим какой-нибудь манией и втянул в свою манию других – таких, как Ньерца, – что порой случается с харизматическими безумцами.

Но сейчас, когда он рассказывал о Круге Осознающих – подразумевая, что и сам играет в нем определенную роль, – я почувствовал в себе некий отклик. Истинность его слов звучала в самом его тоне; во мне вдруг возникло понимание, резонанс с его словами, каким-то образом сводивший на нет все мои сомнения – хотя другие люди делали прежде в моем присутствии подобные этому и даже еще более убедительные заявления о своих связях с эзотерическим миром, и этим другим я не верил. Здесь, однако, было нечто реальное, и именно сила его существа, присутствие в нем той самой осознанности, о которой он говорил, явилось для меня подтверждением. Я чувствовал это в воздухе, как человек чувствует мощное электрическое поле вокруг гидроэлектростанции. Я ощутил это лишь тогда, когда он сам разрешил мне. И тем не менее это было чем-то вполне реальным.

Позже я отвел Пейменца в сторону.

– Послушайте… То, что сказал мне Мендель – насчет Круга Осознающих…

– Да, я слышал.

– Они… они берут учеников?

– Тебе бы не рассказали об этом, если бы не рассматривали тебя в качестве серьезного кандидата.

– А… а вы, доктор Пейменц? Пейменц тяжело вздохнул.

– Когда-то Ньерца был моим учеником. Сейчас я – его ученик. Какое-то время я был по-настоящему осознающим. Или близким к тому. Но я… я пал. Я заново повторил падение Адамово. Я… я не хочу говорить о том, как это произошло. Виной всему моя собственная слабость. Полное осознание – это бремя, равно как и своего рода помазание на царство. Сейчас я… борюсь за то, чтобы вернуться к такому осознанию, каким обладают они – Ньерца и Мендель. И предупреждаю тебя, пробуждение – истинное пробуждение – не менее болезненно, чем рождение на свет. И некоторые умирают при родах.

Больше он не пожелал говорить на эту тему.

Той ночью, пробудившись от кошмара (мне снилось, что Крокодиан забрался в начальную школу и неистовствует в ней), я обнаружил, что Мелиссы нет на ее койке. Я встал и двинулся вдоль по тускло освещенному коридору – лампочки горели через одну, да и те постоянно мигали. Из боковой комнаты донесся крик, и я решил, что демон утащил ее туда, чтобы замучить до смерти. Я заглянул внутрь, уже открыв рот, чтобы позвать на помощь, и увидел обнаженного Ньерцу, вздымавшегося над лежащей на койке Мелиссой, и это кричал он, а ее обращенное к нему лицо походило на лик Мадонны. Я поспешил прочь, чувствуя себя уничтоженным и надеясь лишь, что они меня не заметили. Никто не имеет права вторгаться в чужое наслаждение.

6

Я бы поставил что угодно на то, что Мендель – который несколько лет назад бок о бок с Ньерцей участвовал в спасении десятков тысяч африканских беженцев от племенного геноцида, который выглядел неколебимым и сосредоточенным перед лицом безжалостного нашествия неисчислимых полчищ неуязвимых с виду сверхъестественных хищников, – что этот человек не может быть поколеблен, не может быть Устрашен. Однако на следующее утро, когда он принес нам отчет переводческих программ и результаты обработки данных по промышленным авариям, он выглядел бледным и лишенным присутствия духа.

До его прихода мы сидели в ожидании вокруг столиков в кафетерии, прихлебывая отвратительный кофе.

Мне до смерти осточертело это место, но я боялся уходить отсюда, поскольку здесь мы иногда получали вести из внешнего мира: очевидно, демоны двигались фронтом по окружающим землям, и те, кто выжил и остался в тылу этой волны, на какое-то время оказались в безопасности – до следующего рейда демонов по этой территории. Люди уже начали адаптироваться, вырабатывать стратегии выживания, сохранения какого-то подобия жизни рядом с демонами, за их спиной, и пока длились Затишья, находя утешение в правительственных заявлениях о ведущихся исследованиях, об экспериментальных переселениях людей в менее опасные области – которые вскоре тоже начинали кишеть демонами.

Происходили стычки и порою даже перестрелки между потоками беженцев и людьми, расположившимися в местах, которые могли более-менее считаться убежищем; потом были созданы лагеря для беженцев.

Фрагментарная связь доносила до нас обвиняющие репортажи (из тех мест, где еще оставались неповрежденные кабели), что экспериментальные правительственные бригады предпринимают попытки приносить демонам жертвы, как и предлагал Шеппард, используя для этого приговоренных к пожизненному заключению преступников, добровольцев, а также людей с неопределенным статусом – и даже, согласно некоторым репортажам, бездомных детей. Демоны, по слухам, жертвы принимали, но не давали ничего взамен. Были официальные опровержения, отрицавшие что-либо подобное. Как бы то ни было, бойня продолжалась; культы возникали и распадались; отряды гражданской милиции формировались и распадались; солдаты Национальной Гвардии бродили повсюду, как фанатически организованными отрядами, так и анархическими кучками.

Сидя в нашей подземной берлоге, я прихлебывал мерзкий кофе, время от времени искоса поглядывая то на Ньерцу, то на Мелиссу. Хотя они и не держались за руки, я подумал, ощутив болезненный укол: «Они любовники. Она принадлежит ему».

И я сказал себе: «Он великий человек; он заслуживает ее. Я – не заслуживаю». Это не помогло.

Именно в этот момент вошел Мендель, неся стопку распечаток. Он положил их дрожащими руками перед Пейменцем, который тоже был удивлен состоянием Менделя.

– Вы вполне хорошо себя чувствуете, монсиньор Мендель? – спросил Пейменц. Это был первый и последний раз, когда я слышал, чтобы его назвали монсиньором, и это было для меня новостью.

– Я… я видел кое-что… небольшое персональное предвидение… как все закончится для меня в этом воплощении, и это… это не та вещь, которую мне хотелось бы обсуждать. Но у нас и без того достаточно предметов для разговора: речь демона, которую вы записали с телевизора, оказалась на языке, связанном одновременно с протошумерским и с древнейшим языком, который ассоциируется с Египтом. – Он заглянул в свои заметки и продолжал: – Она переводится, в той мере, в какой вообще переводима, следующим образом: «Наконец настало время долгожданного пиршества; овцы приведены к… – возможный перевод -… храму, и бойня… – дальше неясно. – Сколь щедро текут… – возможный перевод -… канавы, они текут нефритами и алмазами. Круг смыкается; круг, для которого этот мир был создан… – непереводимо, -… держитесь моего… – непереводимо. – Наш пост подошел к концу… Сколь поразительны их притязания, как эти… – неразборчиво, -… выкатывают глаза, как они… – возможный перевод -… блеют и пытаются встать на задние ноги, подобно людям… Сколь немногочисленны люди – или, иначе, «истинное человечество», – и сколь… – возможный перевод -… преходящи… Придите же, соратники и собратья, и…» – дальше непереводимо.

Мендель отложил текст в сторону, медленно и глубоко вздохнул и посмотрел на остальных.

– Этот разговор о круге, который смыкается – очевидно, все это было заранее предопределено, спланировано…

Ньерца заметно вздрогнул.

– Возможно, это просто… демоническое высокомерие.

– Могло быть и так, что они заранее знали, что кто-нибудь переведет это, и хотели деморализовать нас, – сказал Пейменц.

– Может быть, – сказал Мендель. – Но глубоко в Душе я чувствую ужас, какого не чувствовал прежде…

– Как там было у Диккенса? – сказала Мелисса. – Что-то вроде: «Тени ли это того, что будет, – или того, что может случиться, если пути к будущему не будут изменены…» [24]

Мендель ласково улыбнулся ей.

– А знаете, моя милая, я верю, что иногда нечто говорит вашими устами – нечто драгоценное.

Мелисса посмотрела на него с неподдельным удивлением.

– Ну конечно – Диккенс, – промолвила она. Пейменц, взглянув на Менделя, покачал головой.

– Не стоит пока что об этом говорить. Ладно, а что там насчет промышленных аварий?

Мендель кивнул:

– Похоже, что не так давно около двух или трех тысяч человек, как мужчин, так и женщин, связанных с промышленностью, – в особенности химической и нефтяной промышленностью, – попросту… исчезли. Собственно, они пропали вечером накануне вторжения демонов. И, друзья мои, каждый из них был руководителем или ведущим специалистом, связанным с компанией, ответственной либо за серьезную промышленную аварию, либо за значительный «раковый коридор»; на территориях, прилегающих к фабрикам каждой из этих компаний, были зарегистрированы многочисленные случаи смертей и тяжелых заболеваний, которые неизменно покрывались, или «заминались» – так, кажется, это называется? – этими, как их… вращающимися докторами?

– Спин-докторами [25], – пробормотал я. – Скажите, а Круг Осознающих… есть ли такие, кто… кто обладает осознанием или какими-то силами, эзотерическими силами… и противостоит Кругу?

– Да. Вполне можно быть осознающим и при этом… ущербным; осознавать не обязательно значит быть хорошим человеком, – сказал Мендель. – Существует лишь очень немного таких людей – какая-то горсточка. Но ведь и в Круге всего двадцать три человека – всего лишь двадцать три хороших осознающих человека во всем мире.

– Двадцать три человека!

– Закрой рот, Айра, – сказал Пейменц. – Ты выглядишь нелепо.

– Но… откуда вы можете знать, что их всего двадцать три?

– Мы знаем, – просто сказал Мендель. – Что же до этих ущербных – темных магов, – то они могут манипулировать сотнями других, используя определенные способности, которые приходят к подобным людям, когда они становятся частично осознающими, – телепатию, контроль психики и тому подобное. Понимаете ли, у них свои цели, но они не то чтобы специально противостоят нам. Мы им безразличны – до тех пор, пока не встаем у них на пути. Они хотят сделаться богами. Они верят, что могут править каждый своей собственной вселенной, собственным космосом и использовать его для собственного удовольствия, если станут достаточно могущественными.

Пейменц печально проговорил:

– Некоторые люди представляют собой апофеоз себялюбия, а называют это экзальтацией.

Мендель кивнул.

– Что же до… – Он осекся, посмотрел на потолок и нахмурился. Поежившись, он застегнул верхние пуговицы своей рубашки, хотя было вполне тепло.

– Как-то там наши коты, папа? – внезапно произнесла Мелисса.

«Несколько неуместно, но вполне в духе Мелиссы», – подумал я. Вот за такие вопросы я и любил ее, хоть и не мог бы сказать почему.

Ньерца посмотрел на нее, подняв брови.

– Коты? – переспросил он. Она ответила ему сердитым взглядом, зная, о чем он думает.

– Да. Коты. Я понимаю – мир пожирают заживо, люди гибнут, а я беспокоюсь о котах. Такая уж я. Мне необходимо знать, что с ними все в порядке.

– У них есть вода и сухой корм, дорогая, – сказал Пейменц, похлопав ее по руке.

Мендель, хмурясь, вновь посмотрел на потолок, затем в направлении конференц-зала, где мы видели демонов. Ньерца, тихо хмыкнув, сказал:

– Что ж, это так по-американски – беспокоиться о котах в подобную минуту.

Я посмотрел на Ньерцу и с внезапной вспышкой злорадного торжества подумал: «Очевидно, быть „пробужденным" не обязательно значит быть человеком постоянно сострадательным, чутким. Совершенным. И это не избавляет от похоти».

Ньерца посмотрел на меня. У меня появилось неприятное ощущение, что он прочел мои мысли. Я отвел взгляд.

– Вы полностью правы, – сказал Мендель, мягко улыбаясь мне. Мендель! Не Ньерца. – Мы несовершенны, даже когда… даже в этом случае.

Мелисса взглянула на Менделя, затем на меня.

– Но Айра ведь ничего не сказал… или сказал? Внезапно Мендель поднял голову и, казалось, понюхал воздух. Он взглянул на Ньерцу и оба посмотрели на потолок. Затем в коридор.

– Отсрочка подходит к концу, – сказал Мендель.

– Вот как? – Пейменц побледнел под своей бородой. – Меня всегда удивляло…

– О чем вы все говорите? – спросила Мелисса, повысив голос, но осеклась; она стиснула руки так, что костяшки побелели.

Я инстинктивно потянулся к ней и взял за руку; она позволила мне это. Ее ладонь раскрылась в моей, как цветок. Она посмотрела на Ньерцу, потом на меня.

– Мы можем пойти куда-нибудь… и поговорить, Айра? И тут начались вопли сверху. Комната сотряслась; трубы задребезжали от подземного грохота; штукатурка брызнула, а затем хлынула дождем, как мука с сита.

Ньерца, крича, кинулся к охранникам-полицейским.

Вытаскивая на ходу пистолеты, полицейские поспешили в коридор, который под небольшим уклоном вел к лестнице на верхний этаж.

Мендель выскользнул из нашей комнаты в соседнюю, где спал этой ночью – чтобы спрятаться?

Потом по комнате прокатилась волна зловония, словно от какого-то гигантского пресмыкающегося; запах, наполненный осязаемой вонью, которая, казалось, оседала внутри ноздрей и в полости рта вязкой массой – словно гнилостный осадок, остающийся на пальцах после того, как потрогал змею.

Ньерца, стоя в дверях, пытался загнать нас обратно в комнату, когда что-то скатилось по наклонному полу коридора, остановившись у самых наших ног, какой-то покрытый шерстью шар: это была оторванная голова одного из охранников. Затем, несколькими секундами позже, скатилась еще одна, ударившись в первую с деревянным стуком. Кто-то завопил – думаю, это был я, а не Мелисса, – а потом демоны, которых мы видели в конференц-зале наверху, оказались перед нами: Зубач и позади него огромная изогнутая туша Шланга.

Помню, что я подумал: «Стоило только всему начать приобретать какой-то смысл, и вот хаос вновь приходит за мной».

Я потянул Мелиссу назад – ее ослабевшие колени подгибались, затрудняя мне задачу; мне очень хотелось, чтобы Мендель был здесь, чтобы он все объяснил, вновь сделал вещи осмысленными.

И тут, словно я вызвал его каким-то заклинанием, в комнату вошел Мендель. Вначале он показался мне символом нелепости – он переоделся, в его руке сверкал серебристый меч. Он снял пиджак; поверх его рубашки была какая-то накидка, одновременно бывшая чем-то вроде знамени – это был плащ, какой в старину носили рыцари поверх лат. Спереди и сзади на нем был изображен красный христианский крест на белом фоне.

– Крестоносец! – ликующе воскликнул Зубач, громко скрежетнув зубами.

Шланг был слишком велик для нашей комнаты, но каким-то образом все же просочился внутрь, как лава, вслед за Зубачом, который стоял в элегантной позе, поигрывая своими гениталиями, как цепочкой для ключей.

– Потрясающе! Да еще и с мечом! Мне почти жаль, что ты не можешь убить меня, как святой – как там его звали? – святой Кто-то там.

Вопрос был адресован Пейменцу, который бормотал что-то, что могло быть заклинанием, а могло быть молитвой, на языке, похожем на древнееврейский.

– Его звали святой Георгий, – сказал Мендель и кинулся к Зубачу, крича: – За святого Георгия! За Царя Иисуса! За Царя!

Я услышал, как Зубач пробормотал:

– Ох, ради Христа!

Затем просвистел меч, рассекая демона до самого паха; это был могучий удар, достойный тех, что описывались в артуровских сагах – вот только рана тут же закрылась вслед за мечом. Заживляя рану, демон печально, почти разочарованно улыбнулся. Он схватил Менделя за запястье и сжал, дробя кости, заставив его упасть на колени от боли.

– Бегите, идиоты! – крикнул Мендель, в то время как Зубач свободной рукой отнял у него рукоять меча и небрежно вытащил клинок из собственного брюха, словно из ножен.

Пейменц шагнул к демонам, возвышая голос, читавший заклинания, и поднимая руку. Зубач расхохотался ему в лицо; потом, не обращая на него внимания, он с мечом в руке повернулся к Менделю и принялся потрошить его, как цыпленка. Пейменц заговорил еще громче и подошел к Зубачу уже вплотную, когда Мелисса вскрикнула: «Папа, нет!» – и я напрягся изо всех сил, чтобы удержать ее, когда она рванулась к нему.

Ньерца, сделав шаг, ударил Пейменца по затылку, так что у того подогнулись колени.

– Вы должны позаботиться о девушке и Золоте в Чаше, Израэль! – крикнул Пейменцу Ньерца, оттаскивая его на несколько шагов назад. Потом он поднял Пейменца и толкнул его в сторону – как раз в тот момент, когда левиафанский хвост дымящегося, сочащегося черной слизью Шланга, поднявшись, обрушился на него. Ньерца увернулся, получив скользящий удар, от которого волчком отлетел прочь от демона и врезался в стену, оглушенный, но невредимый.

Зубач разрубил Менделя пополам; кровь хлынула на пол, разливаясь озером. Тело Менделя содрогалось, но его глаза были пусты – он был мертв или в шоке. Зубач, казалось, что-то искал у него во внутренностях – руками, мечом, ртом, все более и более отчаянно роясь в его хлюпающих останках.

– Где она? Где?!

Его полный ярости голос отдавался у меня в голове.

– Искорка! Где она?!

Потом он принялся бушевать; он говорил на языке, который мы назвали тартараном – языке демонов. Однако основной смысл был ясен: гнев, ни к чему не приведшие поиски, обманутый голод. Зубач отступил назад от тела и испустил рев. И тут, словно Зубач поручил ему выразить свое разочарование, Шланг поднял хвост и обрушил его на тело Менделя, так что кости бело-розовыми концами прорвали кожу, а зубы брызнули из раздробленной челюсти.

Мелисса покачнулась, ее рот раскрылся. Она зарыдала. Мне хотелось последовать ее примеру.

Зубач сделал шаг в нашем направлении. Пейменц заслонил нас с Мелиссой своим телом. Ньерца поднялся на ноги.

Внезапно Мендель опять оказался рядом, невредимый и, по всей видимости, живой, такой, каким мы видели его в последний раз. Но я каким-то образом знал: то, что я вижу, – не его тело.

– Вот искорка, которую ты ищешь, – произнес он, хотя рот его не раскрывался.

Зубач повернулся к нему и полоснул по нему загнутыми когтями, прошедшими сквозь Менделя, как сквозь голограмму. Мендель слегка улыбнулся.

– Ты не причинишь мне вреда таким образом, – сказал он. – То, что ты зовешь «моей искоркой», – это пламя, и оно пылает в мире Всех Солнц, где ты не сможешь до него добраться.

Мендель повернулся к Ньерце.

– Используйте Золото как щит, – сказал он ему.

А потом Мендель исчез. Это не было похоже на то, как если бы он угас, – скорее это напоминало ускользнувшее воспоминание.

Зубач проревел:

– Одна искорка ускользнула, но эти остались, взывая к тому, кто их унаследует! Так получите же мою страховку – только одна выплата! Живите вечно у меня внутри и не задерживайте плату! Наша организация осуществляет полный комплекс обслуживания!

С этими словами он шагнул к нам.

– Должен быть какой-то выход! – сказал я, отступая назад и таща за собой Мелиссу.

Ньерца покачал головой.

– Они будут преследовать нас. Единственный выход – это прорываться насквозь.

С этими словами он взял Мелиссу за запястье, вытащив ее перед собой.

И толкнул навстречу демонам.

Я что-то закричал – уж не знаю что – и побежал вслед за ней, чтобы оттащить ее, в то время как Зубач распахнул свою огромную пасть, намереваясь откусить ей голову; потом я почувствовал, что Пейменц и Ньерца держат меня, схватив каждый за одну руку. Мелисса закрыла лицо руками…

Зубач шагнул к ней…

А затем возникло сияние. Нет – сверкание, вспышка прямо перед Мелиссой, исходившая из области ее грудины. Теперь я видел это сверкание – медленно вращающийся шар, состоящий из искр, каждая длиной в мою руку, который, появившись, начал разрастаться, пока не достиг величины бушеля [26]; огромный вращающийся шар, искрящийся золотым, и фиолетовым, и электрически-голубым, с преобладанием золота; он издавал резкий звук, настолько высокий, что его едва можно было слышать, и однако отдававшийся у меня во всех сочленениях. Медленно поворачиваясь, сфера, состоявшая из немеркнущих искр, висела в воздухе между Мелиссой, пребывавшей в трансе, и Зубачом…

Который протянул к ней руку…

И тут же отпрянул. Демон всхлипывал настолько жалостно, что мне захотелось сказать: «Ну, ну, будет…»

Вращающийся искрящийся шар двинулся к демону, увлекая за собой Мелиссу, двигавшуюся словно во сне. Зубач, завопив что-то на своем языке, принялся взбираться, цепляясь когтями, по дымящемуся черному туловищу Шланга, словно ища у того защиты, а затем слез с другой стороны от Мелиссы. Спотыкаясь, мы последовали за ней; огромный вздрагивающий, дымящийся, покрытый многочисленными ртами, черный, как у угря, бок Шланга по-прежнему загораживал нам проход, но тут Шланг растекся на две половины – нечто вроде макроскопического митоза [27], – одна половина отвалилась направо, другая налево, как Красное море в истории с Моисеем. Между трепещущими половинами тела чудовища раскрылся свободный проход, и мы поспешили туда, сквозь их маслянистую вонь, по наклонному коридору, мимо обезглавленных тел и вверх по лестнице. Обернувшись, я увидел, как Шланг вновь стекается воедино за нашими спинами; он собрался было последовать за нами, но Зубач крикнул ему что-то на тартаране, и он остался сзади.

– Сюда, – сказал Ньерца. – Нам нужно попасть к вертолету.

Я посмотрел на Мелиссу: раскаленный шар исчез, вернувшись в ее тело. Она глядела в пространство, слушая со слезами на глазах то, что шептал ей Пейменц.

– Хорошо, – сказал я. – Вертолет. Отлично. Я совсем не прочь. Разумеется. Давайте пойдем к вертолету.

Пейменц, держа Мелиссу в объятиях, сидел на заднем сиденье вертолета; я уселся спереди, сразу за пилотским креслом. Пилотом был суровый сутулый седовласый негр в полувоенной форме без знаков различия по имени Мимбала, о котором Ньерца сказал, что он когда-то был начальником штаба армии в какой-то африканской стране. Мимбала запустил мотор и, оставив его работать вхолостую, сам отошел в сторону посовещаться с сухопарым белым из ФАА [28] – тот пытался выработать какую-то стратегию для безопасного полета среди плавающих по воздуху Пауков и мечущихся Крокодианов. Мы видели их с крыши – все небо было усеяно их черными точками, как когда-то самолетами. Лопасти нашего вертолета вращались настолько лениво, что я мог бы повиснуть на них и прокатиться по кругу, как ребенок на карусели; и у меня было мгновенное побуждение именно так и поступить – сделать что-нибудь бессмысленное, учинить какую-нибудь шалость, что угодно, лишь бы отделаться от этой черноты, сгущавшейся в наших сердцах, как сила тяготения наваливается на астронавта, который начинает понимать, что его шаттл никогда не выйдет на орбиту. Подобно этому астронавту мне отчаянно хотелось в небеса.

Больше для того, чтобы найти своему уму какое-нибудь занятие, я принялся расспрашивать Ньерцу.

– Скажите, эта штука, которая вышла из нее – которая отпугнула демонов и спасла нас, – это и было то Золото в Чаше, о котором говорил Мендель?

– Да. Необходимо человеческое существо, чтобы служить Чашей, хранилищем – на какое-то время. Мы поместили его в Мелиссу.

– Это и есть… вы это и делали с ней прошлой ночью? – спросил я, наклонившись вперед так, чтобы Мелисса не услышала, и понижая голос, насколько это было возможно в гудении работавшего на холостых оборотах мотора и шуме лопастей.

Нахмурившись, он озадаченно посмотрел на меня.

– Нет. Это было… просто то, что бывает между мужчиной и женщиной. Это произошло, можно сказать, спонтанно.

– Не ритуал?

– Нет. Совершенно естественная вещь.

Он выглянул из окна и сделал знак пилоту. Мимбала поднял руку ладонью вперед, что означало: «Подождите еще минуточку». Ньерца, вздохнув, снова повернулся ко мне.

– Мне будет не хватать физического присутствия Менделя подле меня. Чаша… Золото… это и есть то, что демоны называют искорками – сила существования многих жизней, объединенная сейчас ради единой цели. Они медитируют вместе, и это объединяет их. Они… в некоторых культурах их называют бодхисаттвами – пробужденными, которые вернулись, чтобы помогать нам. Когда мы поняли, что надвигается катастрофа – хотя и не знали, какую форму она примет, – мы посоветовались с этими существами, с этими Возвышенными Мастерами, и попросили их помощи в наиболее могущественном виде: в виде Золота в Чаше. Однако для того чтобы сохранять с ним связь, требовалось держать его в одном месте и под защитой. Несколько лет назад Мелисса была избрана, чтобы стать носителем, Чашей.

– Она знала об этом?

– Она ничего не знала. Мне неловко об этом говорить, но это было сделано без ее ведома, пока она спала. Но ее отец все знал и помогал. Это не причинило ей вреда и было совершенно безболезненно.

– Несколько лет назад…

Я вспомнил это. Мелисса была в депрессии, ходила мрачная, углубившись в тяжелые раздумья. Писала безрадостные стихи вроде тех, которыми дразнил ее демон. А потом она переменилась – чуть ли не за одну ночь. Стала более сбалансированной, более уверенной в себе, оптимистичной.

– Это… Золото… оно теперь овладело ею?

– Нисколько. Просто она носит его в себе, внутри себя. Но некоторое влияние на нее оно, без сомнения, оказало. Его излучение должно было ощущаться, хотя оно и старалось держаться в тайне, глубоко внутри. Возможно, демон пытался извлечь из нее Золото, когда цитировал ее песню – песню из тех времен, когда ею правило, можно сказать, тихое отчаяние – именно та вещь, которая в некоторых людях открывает дверь демоническому.

Я подумал, что должен испытывать гнев из-за того, что Мелиссу использовали подобным образом. Но с другой стороны, Золото, по всей видимости, только помогло ей; кроме того, сегодня оно спасло жизнь нам всем.

– И что, демоны не могут причинить ей никакого вреда, пока Золото находится в ней?

– Со временем они, разумеется, могут создать собственную темную сферу и настичь ее – уничтожить Чашу, чтобы уничтожить Золото, – используя собственные слитые воедино темные сущности, чтобы добраться до нее. Или они могут использовать других людей, чтобы напасть на нее. Но это, как вы понимаете, требует времени. Сколько именно времени – мы можем только предполагать. Месяц или, возможно, полтора месяца – так говорил мне Мендель… Ага, вот и Мимбала!

Мимбала наконец вернулся к вертолету и принялся щелкать переключателями и двигать рычагами; машина затряслась, лопасти завертелись все быстрее и быстрее, мир вокруг накренился, и мы косо взмыли в воздух.

Мы здесь одни, я и Мелисса, в промозглой, темной квартире профессора – наедине с беспокойными котами и потухшими лавовыми лампами. Впрочем, Мелисса никогда не бывает одна, даже когда я выхожу в соседнюю комнату. Золото всегда с ней, хотя и невидимое. Оно молчаливо и прозрачно; и в то же время оно поет и сверкает.

Вчера я закончил писать предшествующие строки. Да, действительно – к чему только не привыкает человек! Мы здесь уже несколько недель, с тех пор как пилот высадил нас на крыше этого здания.

– Там есть консервы и вода, в задней кладовой; они там навалены от пола до потолка, – прокричал нам Пейменц сквозь шум мотора. – Как видите, мои предсказания заставили сделать запасы; хорошо, что хоть я принимал их всерьез! Можете теперь петь осанну, восхваляя мое предвидение! – Он ухмыльнулся; он пытался облегчить нам расставание.

– Папа, останься с нами! – крикнула Мелисса. – Или возьми нас с собой!

Рев мотора усилился.

– Нужно принять меры… Сюда они не придут… Я должен лететь с Ньерцей… События определяются… сочетанием различных… очевидные… – Что-то очевидное. Может быть, «последствия»? – Мы хотим попробовать найти, где… – Дальнейшего я не расслышал. Они оторвались от земли, а он все кричал: – Мы свяжемся с вами при первой возможности! Айра, ты в безопасности, пока рядом с ней!

Не очень лестно для моего мужского тщеславия, но так оно и есть: Мелисса обеспечивает мою безопасность.

Я не выхожу наружу, потому что меня могут убить; Мелисса не выходит наружу, потому что не хочет видеть, как убивают других. Кроме того, ее может захватить шайка каких-нибудь хулиганов – использовать и убить, как они поступили со многими другими.

Пауки покинули балкон уже некоторое время назад. Но столбы черного дыма по-прежнему то здесь, то там перечеркивают заоконную панораму города.

Порой приходит уныние, подобно волку, рыщущему за границей света возле костра, и тогда я подбрасываю в огонь любое топливо, какое могу найти.

Первые несколько дней мы в основном спали – она в своей комнате, я в гостиной на диване, где мог присматривать за входной дверью и делать вид, что занят важным делом: охраняю ее. Мы избывали дремотой всеподавляющее эмоциональное истощение, впитывая в себя в беспокойных снах и оцепенелом, подавленном бодрствовании все, что мы видели. Появление демонов, поездка по городу, Зубач, внезапная вспышка секса, перестройка всех наших понятий, жестокое убийство Менделя и его триумф, откровение Золота в Чаше… Золото, живой водоворот пылающего духа, обладавший Мелиссой, однако не овладевавший ею; Золото, которое словно бы пело где-то на заднем плане, неслышимое, но ощущаемое теми органами наших чувств, которые обычно находятся в дремлющем состоянии.

К чему только не привыкает человек… Люди умудрились наладить режим даже в Дахау; они находят способы выживать психологически – что гораздо труднее, чем выжить физически.

В Камбодже, во времена Красных Кхмеров, люди сумели адаптироваться к навязанному им безумному проекту антиинтеллектуальной аграрной утопии – утопии, основанной на массовых убийствах и разрушении идеалов и здравого смысла. Множество людей, после того как на их глазах забили, как скот, тех, кого они любили, были вывезены из городов на фермы; их заставляли работать по четырнадцать часов в сутки, семь дней в неделю, триста шестьдесят пять дней в году; забыть свою древнюю культуру, свою музыку, свои традиции, все до последнего из их верований; носить черные пижамы и ничего больше; быть рабами бредовой программы преобразования общества. И они адаптировались; они выжили.

В мир вторглись демоны – и люди вновь находят способы приспособиться, привыкнуть к этому ужасу.

Не хуже ли это, говоря по чести, чем Поля Смерти?

Но часто я ощущал тоску по обыденности, царившей до прихода демонов, по той самой банальности существования, на которую прежде временами сетовал. По бессмысленной, детской вездесущности масс-медиа и потребительской психологии; по желанной суете, вызванной необходимостью иметь дело с дорожным движением, и постельным бельем, и счетами за телефон. Каким облегчением может быть настоящая обыденность…

Мы проводили время как могли, заключив соглашение, во имя сохранения здравого рассудка, оставить телевизор с аккумулятором в стенном шкафу и слушать новости по радио не чаще одного раза в день. Через две недели Мелисса попросила меня слушать одного, без нее. Она проводила время в медитациях, зачастую бормоча что-то на языке, которого не могла знать, а также читая и лихорадочно что-то строча в своем дневнике.

Она побуждала меня рисовать, используя любые материалы, какие могли найтись под рукой. Я ощущал скованность, мое искусство свернулось клубком у меня внутри, и мне не хотелось выпускать его наружу, давать ему выражение. Однако она мягко подталкивала меня и подолгу размышляла над моими рисунками, выполненными пером и чернилами – совершенно не подходящими для рисования пером и чернилами.

Иногда, когда я рисовал, мне казалось, что я вижу внутренним взором пентаграмму, распростертую над городом, которого я не мог узнать. Я воспроизвел город в виде упрощенной карты, на которой линии улиц переплетались с герметическими символами и мифологическими фигурами.

Однажды ночью мы сидели по разные стороны гостиной при свете ламп, работавших на батарейках, пытаясь не слышать доносившихся снаружи криков, стрельбы, сирен и, откуда-то издалека, мощного хряска, означавшего скорее всего падение самолета. Некоторые ночи были хуже других, и эта была как раз из плохих ночей.

Она попросила меня почитать ей – все что угодно, на мой выбор. Сознательно или бессознательно я выбрал суфийского поэта Руми. Читая, я время от времени поднимал на нее глаза. Она сидела, свернувшись клубочком, в мягком кресле; во впадинах ее тела угнездились двое котов; на ней было темно-лиловое сари. Ее босые ноги лежали на подлокотнике, одной рукой она теребила серебряное кольцо на большом пальце ноги, глаза скрывала волна волос. У меня заныло сердце.

Любящий ставит на карту все, и самого себя -

Круг вокруг нуля! Он отрезает

И выбрасывает все это прочь.

Это за пределами всех религий.

Любящие не требуют от Бога доказательств

Или писаний; они не стучатся в дверь,

Чтобы спросить, та ли это улица.

Они просто бегут…

Почувствовав, что она смотрит на меня, я поднял глаза, и наши взгляды встретились. Ее взгляд показался мне открытым, как никогда раньше. Я обнаружил, что откладываю книгу в сторону и иду к ней через комнату, наклоняюсь, чтобы поцеловать ее. Она подняла голову, отвечая на поцелуй, и подвинулась в просторном кресле, чтобы я мог втиснуться рядом с ней; коты раздраженно попрыгали на пол и ушмыгнули прочь. Мелисса осторожно передвинулась на мои колени, и я обнял ее. Мы поцеловались более глубоко. Мои руки скользнули к ее бедрам, и она позволила им начать исследования вверх от этого места…

Внезапно я остановился и опустил взгляд на свои руки. Словно бы какая-то холодная костлявая длань схватила меня за запястье, удерживая его, хотя я ничего не видел. Ничего – если не считать голубовато-золотого искрения, пульсирующего мерцания, никогда не заявлявшего о себе до этих пор. Действительно ли я видел его? Скорее я каким-то образом ощутил его и соответствующим образом подстроил часть своего мозга, отвечавшую за визуальное восприятие.

Она тоже почувствовала это и, слегка побледнев, подняла на меня глаза.

– Они…

– Они не хотят, чтобы я делал это. Я не… пока они там, это может только… кто-то вроде… – Мне было больно произносить это. -… Кто-то вроде Ньерцы… – Я убрал руку с ее бедра, и невидимая хватка исчезла с моего запястья. Это было так… законно. Так неизбежно. Мы не пытались спорить.

Она положила голову мне на плечо.

– Для этого еще придет время.

– Не знаю, смогу ли я когда-нибудь стать…

– Это тоже возможно, но я другое имела в виду. Они не всегда будут со мной. Во всяком случае, не таким образом, как сейчас.

– Если мы останемся живы.

– Да. Если мы останемся живы.

– Но тогда ты будешь принадлежать Ньерце. Мгновение помолчав, она сказала:

– Нет, не думаю. Он… великий человек. Но хотя он и знает, что это неправильно, для него трудно думать о женщине как о равной ему. Даже когда мы близки, я не нахожусь рядом с ним. И еще… у меня было такое чувство, когда он… когда он был во мне, – что он говорит с ними… словно я для него – что-то вроде телефонной будки. Впрочем, мне было все равно. Это для меня большая честь, но…

– А они – они говорят с тобой? Внутри?

– Нет. То есть – и да и нет. Они скрывают свой свет, чтобы меня не ослепило. Иногда мне кажется, что я чувствую… такое ощущение, словно бы они что-то говорят… но слов я не слышу.

– Говорят?

– Я не знаю, как выразить это словами.

Больше мы той ночью не разговаривали, и вскоре она отправилась спать. Я не делал других попыток. Однако время от времени она брала меня за руку, или я брал ее, и мы просто держались за руки, а порой она прижималась ко мне, и я обнимал ее, и мы тихо стояли, обнявшись, посреди комнаты.

Полиция в нашем районе действует до сих пор, хотя и словно бы украдкой. Большей частью они гоняются за бандами хулиганов и пытаются разгонять демонстрации, поскольку демонстрациям всегда сопутствуют смерти – или следуют за ними.

Процессии демонстрантов извиваются по улицам, их участники лязгают крышками от мусорных баков, гремят пустыми бутылками, что-то поют, многие из них обнажены и причудливой ярко раскрашены специальными красками для тела. Как это началось, по-видимому, никто не знает наверняка. Демонстрации углубляются в районы, где рыщут демоны, словно заигрывая с ними, призывая их. Очевидно – по крайней мере так я слышал по радио, – подобным образом предлагая себя в совокупности, участвующие индивиды рассчитывают, что у них будет больше шансов остаться в живых: выбирай любого из нас, только не меня.

Я наблюдал в бинокль (один окуляр был совсем мутным), как одна из таких спонтанных демонстраций, состоящих из полубезумных людей, с лязгом, и грохотом, и песнопениями с эллиптическим ритмом вылилась на площадь перед зданием, где находилась наша квартира. Я видел, как откуда-то с неба на них спланировала Тряпка, словно оторвавшийся от ветки мокрый осенний лист; вскоре она уже катилась по земле как перекати-поле – но катилась не куда попало. Она искала жертву и нашла ее, навалившись на одного из демонстрантов. Демоны, в просторечии называемые Тряпками, похожи на ворсистые, покрытые пятнами серые с синим махровые полотенца, смятые в комок около десяти футов [29] в диаметре, способный частично разворачиваться, захватывая свою жертву.

Тряпка, подскакивая, погналась за низеньким толстым человечком – возможно, выбрав из стада наиболее легкую добычу, – в то время как остальные демонстранты расступились, давая место охоте; пораженная благоговейным ужасом толпа глазела, как подскоки демона превратились в наскоки, как он сбил человека с ног и навалился на него сверху, словно морское чудовище, обволакивающее своим телом рыбу. Руки и ноги жертвы торчали с противоположных концов из-под мятого ворсистого шара. Демон принялся крушить тело, выжимая сок, и из него под невообразимым психическим давлением начало выдавливаться также и нечто другое – видимая простым глазом эмиссия его ментальной батареи, нечто вроде электрически-голубого потока образов, ключевых моментов его психологии, контурно обрисованных в воздухе. Это было похоже на те призрачные образы, что выделялись на моих глазах из тела жертвы Пауков, – но здесь это скорее напоминало захваченное на экране движение светового пера: намеченные быстрыми светящимися голубыми контурами образы – жертва со своими родителями; мать, колошматящая его вешалкой для одежды; священник, заставляющий его опуститься на колени сперва перед алтарем, а затем перед ним самим; отдающаяся ему девушка; вручаемый ему диплом об окончании колледжа; автокатастрофа, в которой девушка погибала. Затем световые карикатуры растаяли в воздухе, а вопли человека стали более приглушенными. Толпа маршировала мимо пирующего демона, грохоча, и лязгая, и распевая какую-то ритмическую песнь, которую я не мог толком разобрать; и тут на них с неба ринулся Крокодиан.

Я отвернулся, чувствуя тошноту и внезапный приступ клаустрофобии. Но тут мое внимание привлекло кое-что другое, замеченное краем глаза.

Я вновь вернулся к ограждению балкона и взглянул вниз: Далеко-далеко внизу притормаживал неопределенного вида автобус. Из автобуса вышли люди с пистолетами и направились ко входу в наше здание.

– О нет, – сказал я.

Кажется, я сказал именно это. Я вернулся в комнату.

Не иначе, это люди Шеппарда. Черные маги послали смертных, нечувствительных к силе Золота, чтобы забрать Мелиссу.

У меня не было никакого способа их остановить, но возможно, я мог направить их по ложному следу.

Я побежал вниз по ступенькам, успев добраться до площадки второго этажа, прежде чем солдаты ворвались на лестницу и окружили меня. К моему виску был приставлен пистолет, мне вывернули руку за спину.

– Давай-ка посмотрим на твой пропуск, – прорычал кто-то мне в ухо.

– У меня нет пропуска. – Я сказал им, что вышел из квартиры Пейменца, и тут же пожалел, что не прикусил язык. Я подумал, что не следовало им этого говорить.

Но оказалось, что это было как раз то, что надо. Они тут же отпустили меня.

Я вышел в вестибюль и увидел, что входная дверь окружена полукругом солдат. Ни одно из других зданий, стоявших рядом, не охранялось. Солдаты казались почти расслабленными, проверяя пропуску какой-то нервной старушки. Возможно, они были рады, что находятся здесь. Демоны боялись этого здания – ведь здесь было Золото. По окрестностям уже ходили слухи, что демоны не нападают на наш дом, поскольку боятся Мелиссы.

Взбираясь вверх по ступенькам – лифт, разумеется, не работал, – я понял, что солдат послали сюда благодаря контактам Ньерцы в правительстве, специально, чтобы охранять здание от угрозы людей Шеппарда. Автобус, виденный мною, привез солдат нам на помощь; они прибыли защищать Мелиссу, а не угрожать ей.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Университет Орала Робертса (Oral Roberts University) основан в 1963 г. евангелистом-пятидесятником Оралом Робертсом (р. в 1918 г.) в городе Талса (Tulsa) на северо-востоке штата Оклахома.

Вернуться

2

SFSU (San Francisco State University) – Государственный университет Сан-Франциско.

Вернуться

3

непоследовательными, не относящимися к делу (лат)

Вернуться

4

До свидания! (фр)

Вернуться

5

Иео Минг Пэй (Ieoh Ming Pei, p. в 1917 г.) – выдающийся американский архитектор японского происхождения, автор многих знаменитых проектов, в т. ч. корпуса Гран Лувр в Луврском музее. Стремился к достижению гармонии архитектуры с природой, базируясь на традициях японской культуры. (Явная ошибка, Ieoh Ming Pei – американский архитектор китайского происхождения, . прим. Paco)

Фрэнк Ллойд Райт (Frank Lloyd Wright, 1869-1959) – крупнейший архитектор в истории США. Выдвинул принцип органичной архитектуры, сформулировал идею непрерывности архитектурного пространства, ввел прием так называемого свободного плана.

Вернуться

6

«Сирс, Роубак и Комп.» (Sears, Roebuck and Co.) – компания широкого профиля; владеет сетью одноименных универмагов («Sears and Roebuck»).

Вернуться

7

Лавовые лампы (lava lamps) были созданы в 1963 г. Крэйвеном Уолкером из компании «Крестворт». Представляют собой светильники с переметающимися в жидкости разноцветными масляными пузырями, медленно изменяющими форму.

Вернуться

8

Виктор Москозо (Victor Moscoso) – художник, автор психоделических постеров; делал постеры для таких групп, как «Big Brother and Holding Company» и «The Doors». Принимал участие в выставке Художественного Музея Сан-Франциско с февраля 1966 по ноябрь 1968 г.

Вернуться

9

чистая доска (для писания) (лат).

Вернуться

10

Феромоны – ароматические соединения, содержащиеся в половых гормонах.

Вернуться

11

главного произведения (лат).

Вернуться

12

Вуди Аллен (Allen, Woody, p. в 1935 г., наст, имя Стюарт Конигсберг) – американский кинорежиссер, сценарист, актер. Его типаж – нескладный интеллектуал, неудачливый в любви, не ладящий с техникой, постоянная жертва своего страха перед большим городом.

Вернуться

13

PBS (Public Broadcasting Service) – частный некоммерческий телеканал с центром в Александрии, штат Виргиния.

Вернуться

14

вполголоса (ит).

Вернуться

15

2,5 ярда = 2,28 м.

Вернуться

16

Город в штате Калифорния.

Вернуться

17

Поля Смерти – мемориал в Чоеунг Ек в Камбодже, где Красными Кхмерами было убито около 17 000 человек.

Вернуться

18

Вильям Моррис (William Morris, 1834-1896) – знаменитый английский поэт, художник, дизайнер и общественный деятель. Был тесно связан с движениями возрождения готики и Прерафаэлитским братством. Известен, в частности, дизайном мебели.

Вернуться

19

Э. Дж. Голд (Е. J. Gold) – американский мистик, автор «Новой американской Книги мертвых» (The New American Book of the Dead).

Вернуться

20

7 футов 4 дюйма = 2 м 23 см.

Вернуться

21

Бали – остров в Индонезии, в составе Малых Зондских островов. 

Вернуться

22

«Новые Правые» (New Right) – идеологическое течение, основу которого составили ультраправые организации США и другие организации, выступающие за создание широкого популистского движения («новой политической коалиции»), невмешательство государства в экономику и сокращение ассигнований на социальные программы, конституционное закрепление традиционных моральных устоев – запрет порнографии и абортов, введение обязательной молитвы в школе, и т. п.

Вернуться

23

Слова, услышанные Савлом, гонителем христиан, после чего он переменил имя на Павла и стал апостолом Христа (Деян. 9:4).

Вернуться

24

Ч. Диккенс. «Рождественские рассказы».

Вернуться

25

Игра слов: англ. «spin doctor» – спин-доктор, специалист по контактам с прессой, представляющий информацию в духе, выгодном представляемому им предприятию; «to spin» – крутиться, вращаться.

Вернуться

26

Бушель – мера емкости равная 36, 3 л; также сосуд такой емкости.

Вернуться

27

Вид деления клетки, при котором материнская клетка делится на две дочерние.

Вернуться

28

ФАА – Федеральное авиационное агентство.

Вернуться

29

10 футов = 3, 05 м.

Вернуться