# Занимательная механика

Вадим Юрьевич Панов

Кто-то называл ее Богиней, кто-то – Золотой Бабой, но все жаждали встречи с ней, стремясь прикоснуться к Тайне. В непроходимых таежных дебрях ее искали посланцы Ивана Грозного, белые атаманы и красные комиссары, агенты спецслужб и тысячи безвестных охотников за удачей. Многие века пропадали без вести авантюристы, осмелившиеся прикоснуться к тайне золотого изваяния Великой Матери, но она открывалась лишь тем, кого выбирала сама. А в начале Третьего тысячелетия случилось то, что ранее казалось невозможным – Золотая Женщина покинула свое древнее убежище и очутилась в одном из самых циничных и совсем не волшебных городов мира – в Москве…

И все это было только завязкой удивительной истории, в которой причудливо переплелись судьбы множества людей – от сыщиков экстра-класса до простых олигархов, приоткрылись многие тайны далекого и близкого прошлого, а главное, оказалось, что волшебниками не рождаются, ими становятся. Вернее, не волшебниками – Искусниками. Впрочем, обо всем по порядку…

> «Механика – математика, приложенная к законам равновесия и движения тел; наука о силе и сопротивлении ей; искусство применять силу к делу и строить машины; наука выгодного приспособления сил».

> В.И. Даль «Толковый словарь живого великорусского языка»

## Пролог

Сибирь, 1988 год

– Нет! Пожалуйста, не надо!! Не-е-ет!!!

Пронзительный вопль перешел в истошный, полный животного ужаса визг. Не в заставляющий инстинктивно сопереживать крик боли – боль еще не пришла. Не в вызывающий уважение вой яростного бессилия, не в рев полного сил бойца, терпящего поражение от более искусного соперника. А в жалкий визг насмерть перепуганной курицы, увидевшей нож повара. В презренный звук, оставляющий на душе лишь след досады и брезгливости.

Визг отразился от темной громады скал, бросился в тайгу, увяз в ветвях спящих деревьев и растворился в них, исчез, потревожив только малюсенькую часть бесконечно огромного леса.

– Семен, не надо! Прошу-у-у…!!

И захлебнулся. Визг превратился в невнятное бульканье, в хрип, в шорох осевшего на землю тела, в едва слышный шелест вошедшего в землю и вынырнувшего из нее очищенным ножа, в тихий выдох стоявших вокруг мужчин.

В запах крови.

Затем все стихло, и несколько мгновений на поляне царила полнейшая тишина. Живые не шевелились, не переговаривались, продолжали стоять смутными тенями, и лишь когда неподалеку прозвучал бубен, все они, и убийца, и свидетели, повернули на звук головы.

Словно пришли в себя.


– Здесь? – спросил Семен, пристально глядя на Григория.

– Здесь, – коротко подтвердил тот.

– Точно здесь?

– Точно.

Была мысль ответить вызывающе, бросить с законной обидой: «Раз привел, значит, здесь», но Григорий сдержался. Не положено семнадцатилетнему юнцу хамить матерому охотнику. Тем более что Семен только с виду невзрачен: плешив и узкоплеч, в тайге он настоящий вожак, и те восемь мужиков, которых он с собой взял, слушаются его беспрекословно. Почувствуют, что малец на авторитет покусился, разборки не избежать.

В тайге свои законы.

– Здесь, – еще раз произнес Григорий.

– Я не чувствую, – помолчав, протянул охотник. – Потому и спросил.

Словно извинился за проявленное недоверие.

Юноша кивнул, подумал, затем, облизнув губы, добавил:

– Мы пришли куда надо.

Что он еще мог сказать?

– Но я ее не чувствую.

Григорий понял, что имеет в виду собеседник – приближение Юмалы невозможно не заметить. Тот, кто хоть раз стоял перед Богиней, навсегда запоминает свои ощущения и способен уловить ее приближение.

– Ты ее видел?

– Восемь лет назад, – ответил Семен, не сводя глаз с Григория. – И еще пять лет назад. Но я все помню. Помню, как шла она к нам. Сейчас Юмала далеко.

– Пока далеко, – уточнил юноша. – Шаманы стали осмотрительнее. Ее ищут.

– Знаю.

Охотник отвел взгляд от проводника, оглядел небольшую поляну, на которую тот привел группу, – с одной стороны тайга, с другой поднимаются скалы, – и коротко скомандовал:

– Лагерь!

Его спутники, до поры стоявшие шагах в десяти от собеседников, принялись снимать с плеч рюкзаки.


Прямая дорога до поляны не отняла бы и трех дней, однако Григорий водил охотников по тайге все пять. В этом году шаманы держатся осторожнее прежнего – слишком много экспедиций появилось по весне на Урале – и требуют от проводников петлять, сбивая со следа возможных преследователей. Григорий старался как мог. Несколько раз он заставлял охотников возвращаться обратно, дважды делил группу на части и отправлял к условленному месту разными дорогами, а по ночам вставал каждые два часа, чтобы обойти, оглядеть окрестности, выискивая признаки чужой стоянки. Выдохся, конечно, зато был уверен, что «хвост» за собой не привел.

Охотники, которые прекрасно поняли действия юного проводника, не роптали, послушно выполняли его приказы, возвращались, петляли, тщательно следили за тем, чтобы не оставлять за собой следов. Охотники – сплошь местные, с детства впитавшие рассказы о Юмале, знали, с каким рвением искали Золотую Богиню казаки и монахи, чекисты и ученые, помнили истории об убитых шаманах, а потому с пониманием отнеслись к повышенной осторожности проводника. И услуг своих в ночной разведке не предлагали, знали, что не примет. Шаманы доверились Григорию, а вот сам он не имел права никому доверять.

Помочь юноше в его работе охотники не могли, зато освободили от всех обязанностей по лагерю, а на третий день, когда глаза Григория от хронического недосыпания стали красными, а движения – дергаными, распределили между собой его поклажу. Юноша воспринял это как должное, сам не просил, но когда предложили – не отказался. Григорий водил охотников к Юмале третье лето, по пять-шесть групп в сезон, и всякий раз на второй-третий день спутники начинали помогать уставшему пацану.

Вот и сейчас, несмотря на то что дорога осталась позади, никто из охотников не возмутился, что Григорий не участвует в разбивке лагеря. Ни косых взглядов, ни бурчания под нос – парень свое отработал, парню надо отдохнуть. Кто-то из охотников отправился за дровами, кто-то занялся провизией, а их проводник добрался до поклажи, уселся на землю, медленным, очень усталым движением снял с пояса флягу, сделал большой глоток воды и, облокотившись на рюкзак, закрыл глаза.

Дело сделано.

Накопившуюся усталость Григорий ощущал каждой своей клеточкой. Ныли ноги, слегка шумело в голове. Стоило лишь на мгновение расслабиться и принять горизонтальное положение, как тело мгновенно размякало, словно намекая: пора на боковую. Но спать, несмотря на бессонные ночи, не хотелось – чем ближе встреча с Юмалой, тем сильнее охватывало юношу радостное возбуждение.

Богиня…

Перед внутренним взором Григория возник образ Золотой Женщины. Великой Матери, перед которой склонялись все, кому довелось ее увидеть.

«А может, и русские бы склонились?»

Но к чему размышлять о несбыточном? Игра в прятки продолжалась не одну сотню лет, и реки пролитой крови насмерть сцементировали недоверие шаманов. Богиня будет открываться только своим. Это не обсуждается.

– Шоколад?

Проводник неохотно разлепил глаза.

– Будешь? – Возле него стоял Антон, самый молодой из охотников Семена, и протягивал распечатанную плитку «Бабаевского». – В нем энергии много.

– Горячего подожду, – ответил Григорий, лениво кивнув на разгоревшийся костер. – Полезнее.

– Как знаешь. – Антон присел рядом и откусил от плитки изрядный кусок. – Умаялся?

– Пройдет.

– Когда пройдет? Нам ведь еще обратно топать. Дойдешь?

– Пройдет, – повторил Григорий, вновь закрывая глаза. – Юмала все снимет.

– Неужели?

– Поверь.

В каждой группе охотников обязательно шли новички, никогда не видевшие Золотую Женщину. Как правило, они держались тише остальных, робея предстоящей встречи. И к проводнику с расспросами не лезли, даже к мальчишке, ибо проводнику доверяли шаманы, и его авторитет среди молодых охотников был очень высок. С проводником общался исключительно лидер, остальные – только в том случае, если он первым начнет разговор. Григорий привык к такому положению вещей, а потому его несколько смутило поведение собеседника.

– Ты ведь Беспалый, да? – неожиданно спросил Антон. – Гриша Беспалый. Я тебя в интернате для детей охотников видел. Ты на четыре года меня младше.

Ответил Григорий не сразу. Открыл глаза, приподнялся на локте, сделал еще глоток воды, медленно завинтил крышечку фляги и только после этого, глядя мимо Антона на подступающие к поляне деревья, кивнул:

– Да.

Вопрос ему не понравился. Порой среди охотников, которых Григорий водил к Юмале, попадались знакомцы, но они всегда делали вид, что не узнают его, всегда отводили взгляды. Здесь, в тайге, он не был Гришей Беспалым, он был проводником, точнее – Проводником, человеком шаманов, слугой Юмалы, и точка. И встречая затем тех, кого видел в походах, Григорий никогда не слышал от них напоминаний о совместном путешествии. Ни словом, ни взглядом не показывали они, что знакомы, ибо таежные дела были Тайной.

Антон же поступил вопреки всем правилам.

– Отец знает, чем ты занимаешься?

Простой на первый взгляд вопрос, но что за ним стоит? Любопытство? Или Антон что-то подозревает? С какой радости старшеклассник запомнил имя и лицо какого-то малолетки? Или ему показывали фотографии подозреваемых? Шаманы старались менять проводников как можно чаще, но найти подходящего человека не просто, вот и пришлось Григорию работать три сезона подряд. Не так уж много, конечно, но вполне достаточно, чтобы у некоторых людей появились вопросы, повод для подозрений.

Усталость ушла, радостное возбуждение схлынуло, уступив место тщательно скрываемому напряжению.

– Нет, не знает, – со всем возможным спокойствием ответил Григорий. – Он из тайги почти не вылезает. Я под ногами не путаюсь, он и рад.

– Как же ты к шаманам прибился?

– Случайно.

– Я так и думал. – Антон откусил еще шоколада. Запах сладости дразнил ноздри. – А почему они тебе поверили? Почему место тайное показали?

– Тебе-то что?

– Может, я тоже хочу как ты – проводником.

А может, и правда – хочет? Григорий вдруг подумал, что года два назад он бы поверил словам Антона, возможно, пообещал бы посодействовать. Но теперь, когда за плечами многочисленные походы, заметание следов и… кое-что еще, доверия в его душе поубавилось.

– Шаманы много не платят, – буркнул проводник, – охотником больше заработаешь.

– Мне деньги не нужны, – улыбнулся Антон. – Мне интересно. – Он доел шоколад и облизнул испачканные коричневым пальцы. – Почему же тебе поверили, Беспалый? Почему место указали?

– Здесь не тайное место, – протянул Григорий. – Где Юмала живет, только шаманы знают. Здесь она к людям выйдет.

– Зачем?

Вопрос поставил Григория в тупик. Несколько мгновений он молча смотрел на Антона, после чего пожал плечами и коротко ответил:

– Чтобы ее увидели.

Разве не понятно?

– Зачем?

– Потому что Юмала – богиня, а люди должны видеть богов.

– Зачем?

– А зачем ты сюда пришел?

Семен, как и положено опытному охотнику, подкрался к собеседникам бесшумно. Специально старался или само получилось, по привычке, теперь не важно. Главное, что он слышал последние фразы разговора и пришел Григорию на помощь.

– Я хочу ее увидеть.

– Зачем?

Роли поменялись. Теперь допрашиваемым оказался Антон, однако он справлялся с разговором не хуже Григория.

– Чтобы убедиться, что она существует.

– Слова твоего отца недостаточно?

– Я хочу увидеть сам, – упрямо ответил молодой охотник.

– Понятно… – Семен потер шею. – Знаешь, когда я первый раз шел к Юмале, я знал, что она существует. Я верил. А увидеть хотел, потому что она – Богиня. Малец все правильно тебе сказал. – Он перевел взгляд на проводника и закончил: – Пойдем, Григорий, поедим.

А когда они подходили к костру, Семен едва слышно произнес:

– Похоже, ошибся я, Гриша, крепко ошибся.

– Юмала разберется, – так же тихо отозвался проводник.


Их было шестеро. Их всегда было шестеро, испокон веков, с сотворения мира, с появления самой жизни, ибо Юмала – Мать Всего, а значит, без нее ничего не было.

Не было.

И не будет.


Условный сигнал прозвучал незадолго до полуночи. Протяжный, похожий на стон крик накрыл поляну, ударился о скалы и змеей обвился вокруг деревьев. Долгий крик, сильный. Шаманский призыв.

Поднимать охотников Григорию не пришлось, те сами догадались, что они услышали, вскочили на ноги и уставились на проводника.

– Надо идти, – коротко произнес юноша и шагнул во тьму тайги.

Без факела и без фонаря.

Последний участок пути Григорий мог пройти с закрытыми глазами. И Семен тоже. И те охотники, которым доводилось видеть Юмалу.

Они чувствовали.


Их было шестеро. Их всегда было шестеро, испокон веков, с сотворения мира, с появления самой жизни, ибо Юмала – Мать Всего, а значит, без нее ничего не было.

Не было.

И не будет.

Шестеро шаманов в красных одеждах неподвижно стояли подле укрытой в пещере Золотой Богини. Свет факелов мягко падал на темно-желтую статую, тени играли на ней, и казалось, что Мать Всего жива. Что выражение ее лица меняется. Что шевелятся обнимающие ребенка руки.

Она была живой.

И каждый вошедший в пещеру почувствовал необычайный прилив сил. Ушла усталость, вызванная долгим переходом, перестали ныть ссадины и раны, успокаивалась душа. Каждому показалось, что он очутился дома. И не просто дома, а рядом с матерью. Строгой, но заботливой. А главное – любящей. Лица охотников подобрели, на губах заиграли умиротворенные улыбки, и приготовленные подношения превратились в подарки, которые дарят от всего сердца.

Юмала притягивала. Юмала дарила свет.

Мужчины цепочкой потянулись к Золотой Женщине. Девять, еще девять, еще… Сегодня пришли четыре группы, тридцать шесть человек, но порядок в не очень большой пещере сохранялся идеальный.

Григорий отошел в сторону и прислонился к стене. Он никогда не интересовался, о чем пришедшие просили Богиню, что спрашивали – не его дело. У каждого что-то заветное: или для себя, или для семьи, или для рода. У каждого – глубоко личное дело.

К тому же здесь они расстанутся: охотники сами найдут дорогу назад, а проводникам еще предстоит сортировать подношения. Металл и украшения отправятся вместе с Богиней, а шкуры придется продавать, менять на золотой песок или камни, а потом передавать в тайгу, в потайное место. Но это потом. Завтра.

Нынешняя ночь посвящена Юмале.

Григорий провел рукой по лбу и кивнул подошедшему Игнату:

– Привет.

Старый кузнец работал проводником лет тридцать – с перерывами, конечно, не больше двух сезонов подряд – и считался самым уважаемым из тех, кто водил людей к Богине. Не как шаман, конечно, но авторитету старика могли позавидовать многие.

– Привет.

Игнат встал рядом и едва заметно кивнул на Антона.

– Ты привел?

– Ага.

– Семена человек?

– Ага. – Беспалый нахмурился. – А что случилось?

– Со мной Фрол Сургучев пришел, – негромко ответил Игнат. – Он водителем у начальника милиции работает. Все знает.

У Григория засосало под ложечкой.

– И что?

– Сам думай, – буркнул старый проводник. – Сам думай, что мне Фрол сказал.


Их было шестеро. Их всегда было шестеро, испокон веков, с сотворения мира, с появления самой жизни, ибо Юмала – Мать Всего, а значит, без нее ничего не было.

Не было.

И не будет.

И дети Юмалы обязаны заботиться о ней.

Шесть шаманов в красных одеждах стояли в глубине пещеры. Пятеро в ряд, один – выступив вперед. Перед ними замер Антон. За его спиной – Семен и Фрол, и два проводника – Игнат и Григорий. Остальные охотники давно покинули временное пристанище Золотой Женщины. Они получили все, что хотели, для чего шли. Перед шаманами стоял тот, кто хотел большего.

И неправильного.

– Ты хотел выдать Богиню чужакам, Антон.

– Археологам! Ученым!

– Чужакам.

– Они хотят узнать о ней!

– Бога не надо узнавать. В Бога надо верить.

– Бога нет.

Проводники не сдержались, переглянулись.

Кто перед ними? Человек ли? Неужели он не почувствовал тепло Юмалы? Ее дыхание? Ее любовь? Ведь даже мертвые камни оживают при ее появлении! Даже они!

Сказать ему?

Но зачем? Если он не почувствовал. Если нет у него души.

Шаман не собирался дискутировать с молодым парнем.

– Если Бога нет, что твои друзья ищут в тайге?

– Памятник истории.

– Они ищут нашу Богиню, Антон, ищут, чтобы убить.

– Бред!

– Я не могу с тобой говорить. Ты глух. Ты не слышишь мир. И для тебя нет ничего дорогого в нем.

– Я…

Шаман оборвал его небрежным взмахом руки.

– Семен. – Охотник поднял голову. – Ты допустил ошибку, тебе ее и исправлять.

Охотник взял связанного Антона за плечо, толкнул к выходу из пещеры. На поляну, где ждали решения остальные члены группы. Молодой человек все понял. Понял и закричал:

– Нет!

Огляделся с надеждой: вдруг шутка?

И задрожал.

Ибо никто не отвел взгляд. И шаманы, и проводники, и Фрол – все смотрели, как Семен уводит Антона, и молчали. Все были согласны с приговором.

– Нет!!

А Григорий размышлял над тем, что его отец проявил добросердечие: смерть от руки воина гораздо легче, чем наказание шамана.

## Пятница

Дым был главной декорацией «Веселой Обезьяны» – широко известного в трущобах Гонконга заведения старого Ли. Табачный дым, неторопливо струящийся по узким коридорам и собирающийся в облака над зрительскими местами… казалось, что каждый посетитель, переступая порог «Веселой Обезьяны», считал своим долгом раскурить сигарету или сигару, обычную или с травкой, затянуться и пустить вверх ароматное колечко, внося свою лепту в формирование тумана. Дым от курящихся у идолов благовоний… куда же в Китае без идолов? Дым от горящих светильников… Старый Ли знал, что открытый огонь прекрасно оттеняет насилие, а потому не поскупился, установил в заведении не меньше десятка бронзовых чаш, над которыми плясало пламя. В дыму горели глаза игроков и букмекеров, в дыму мелькали прелести проституток – любовь тоже неплохо уживается с насилием, в дыму двигались по небольшой арене бойцы. Дым и огонь, деньги и любовь, наркотики и азарт, а главное – насилие. В «Веселой Обезьяне» проходили лучшие в Гонконге бои без правил, не похожие на те причесанные, гламурные шоу с застрахованными участниками, что оккупировали телеэкраны, а настоящие, грязные и жестокие драки. Без фальши, без обмана. А потому, несмотря на то что Гонконг стал частью социалистического Китая, заведение продолжало исправно работать, и толпа жадно следила за происходящим на арене, подбадривая гибкую красавицу, безжалостно добивающую мощного сложения кореянку.

– Врежь ей!

– Убей!

– Держись, маньчжурская тварь! Я поставил на тебя!

И прогадал.

Перед боем шансы Сеульской Принцессы выглядели предпочтительнее, она выше соперницы на десять сантиметров, тяжелее на тридцать килограммов и имеет на десять побед больше. Ставили на нее. Но Каменная Кобра оказалась лучше. Причем, к удивлению завсегдатаев, не быстрота стала главным оружием воительницы, а сила – именно в ней она превзошла кореянку. Разницу же в весе компенсировала тяжестью удара, поставленного настолько хорошо, что уже после двух удачных «крюков» Сеульская Принцесса поплыла, а последовавший за ними апперкот отправил огромную кореянку на пол. Возможно, если бы ей дали девять секунд, Принцесса успела бы прийти в себя, но гуманностью в «Веселой Обезьяне» даже не пахло, и через полминуты Кобра, споро обработавшая поверженную соперницу ногами, была признана победительницей.

– Отличный бой! – Старый Ли закрыл дверь в раздевалку и улыбнулся: – Ты просто зверь.

– Знаю.

Кобра, ничуть не смущаясь присутствия китайца, сбросила на пол кожаные лифчик и трусики, подошла к зеркалу и принялась изучать царапины на шее и щеке – в самом начале схватки кореянка несколько раз ее достала.

– А уж господин Ван как завелся… – Владелец «Веселой Обезьяны» весело хихикнул, на мгновение превратившись в копию мартышки, украшающей вывеску заведения. – Еле уговорил его не идти к тебе сразу после боя, дать мне пару минут.

– Господин Ван здесь… – протянула Кобра, продолжая изучать повреждения. – Я думала, он до конца недели пробудет в Макао.

– Здесь, здесь. И очень тебя хочет.

Насилие и любовь идут по жизни рука об руку. Многие клиенты, заведенные жестокой схваткой, жаждали обладать победительницей. Дикой, необузданной кошкой. Еще разгоряченной. Потной. Страстной.

Господин Ван любил острые ощущения.

Ли выложил на стол стопку банкнот.

– Это твой гонорар, а это… – Рядом оказалась еще одна стопка. – Презент от господина Вана.

– На пару камней хватит, – улыбнулась Кобра, бросив быстрый взгляд на деньги.

– Даже на три, – подтвердил старик, и его взгляд машинально упал на спину девушки, точнее, на шесть крупных черных бриллиантов, вживленных в тело Кобры вдоль позвоночника, от копчика до шеи. Седьмой камень – Ли знал и о нем – прятался под волосами. Более мелкие бриллианты, но тоже черные, она вживила себе в руки, в районе запястий, несколько – с левой стороны шеи и несколько на правом виске. Блестящая россыпь мелких камней потрясающе смотрелась на смуглой коже и отчетливо показывала, почему Кобра – Каменная.

– Передайте господину Вану, что мы можем встретиться, – решила девушка.

– Хорошо, – улыбнулся старик. Он не сомневался, что получит именно такой ответ. – И еще… В воскресенье можно устроить бой с Непальской Тигрицей.

– Не могу, – качнула головой Кобра.

– Предлагают очень хорошие деньги.

– Я предупреждала, что уезжаю.

– Далеко?

Девушка передернула плечиками.

– Зовите Вана.

Но старик не унимался:

– Когда вернешься?

Кобра усмехнулась:

– Не волнуйтесь, господин Ли, вернусь.


Неожиданно сильная августовская жара придавила Мадрид раскаленным прессом, горячей вьюгой прокатилась по улицам, втекая в необорудованные кондиционерами дома, с самого утра заставляя людей мечтать о сиесте. Даже ночь не приносила вожделенной прохлады, а потому большинство мадридцев, побросав дела, устремилось подальше от пышущих жаром улиц. В горы, на побережье, к рекам – не важно, главное – вырваться из города, ставшего похожим на разогретую сковородку. Уезжали политики и бизнесмены, клерки и работяги, домохозяйки и мелкие лавочники, все, кто мог себе это позволить.

Даже не уезжали – бежали.

Украшенный шашечками «Форд» осторожно пробрался по узкой, с обеих сторон заставленной автомобилями улице, остановился напротив аптеки – искать место у тротуара было бессмысленно – и выдал длинный гудок. Водитель ехавшей следом «Хонды» зевнул и взялся за лежащую на соседнем сиденье газету – объехать остановившееся такси не представлялось возможным, и ему оставалось только ждать. Дело для Мадрида обычное.

К тому же вызвавшие такси пассажиры, судя по всему, торопились.

– Хосе! Ну что ты возишься? – Первой из аптеки вышла хрупкая женщина лет тридцати пяти – сорока на вид. Светлые волосы стянуты в пучок. Платье максимально легкое, открытое везде, где только возможно. – Давай скорее!

Она уже шагнула к машине, когда из подъезда напротив выскочила пожилая тетка и суматошно замахала руками:

– Тереза!

– Мария, добрый день!

– Тереза, милая, как хорошо, что я вас застала!

– Мария, милая, мы уже закрылись…

– У Карлоса опять разболелась спина. Тереза, умоляю, один флакон вашего чудесного бальзама. Пока вы не уехали.

Хозяйка аптеки растерянно посмотрела на таксиста:

– Мы успеем, если задержимся на пару минут?

– Думаю, да.

– Хорошо. Мария, я сейчас… – Тереза вернулась к дверям аптеки и крикнула: – Хосе! Подожди! Не закрывай! Принеси флакон…


– Ах, ах, хорошо! Сладенький, хорошо…

Предварительные ласки остались в прошлом. Невада уже ощупал девчонку, с удовольствием помял ее небольшую грудь с пухлыми розовыми сосками, и теперь его руки поддерживали бедра партнерши, не позволяя ей сползти с узенькой столешницы самолетного туалета.

– Еще, еще… сильнее…

Глаза закрыты, губы шепчут стандартный бред, волосы растрепаны, блузка и короткая юбчонка задраны, а пальцы сдавливают плечи любовника. Все как обычно. Впрочем, гораздо больше Неваду занимали его собственные ощущения, приближение финала, и он все ускорял и ускорял движения.

– Сильнее… сильнее…

Снять девчонку оказалось не трудно. Во-первых, Невада Крус нравился женщинам: высокий, худощавый, с черными волосами до плеч – романтичные девушки находили в его облике нечто демоническое и охотно сдавались после первой же атаки. Во-вторых, он умел одеваться, предпочитал костюмы классического покроя, которые носил с вызывающей элегантностью, и цветные шелковые сорочки. Вот и сейчас черная пара замечательно оттеняла темно-синюю рубашку, привлекая женские взгляды. В-третьих, Невада путешествовал первым классом и прекрасно знал, что его перемещения по самолету не остаются без внимания пассажирок экономического. Девчонкам нравится запах денег, они свято верят в историю Золушки и с радостью примеряют на себя хрустальные туфельки. Не задумываясь, что в большинстве случаев это – стеклянная китайская подделка.

Вздремнув, отобедав и приняв пару коктейлей, Крус почувствовал желание развлечься и неспешным шагом отправился в путешествие по салонам самолета. Легко нашел цель: одинокая, похожая на студентку симпатяга, глаза которой вспыхнули при появлении богатого красавца, и чуть задержался напротив ее кресла. Ровно настолько, чтобы дать понять, что он ее заметил.

Девчонка подошла, когда Невада стоял у дверей туалета и вертел в руке пачку сигарет.

– А я думала, здесь нельзя курить.

– Увы, – вздохнул он. – Стюард уже предупредил.

– Умираю без курева.

– Я тоже. – Крус улыбнулся. – Меня зовут Борис.

– Света.

– Едешь домой на каникулы?

– Наоборот, возвращаюсь на студенческую скамью. Я стажировалась в нашем посольстве.

«В нашем посольстве…» Невада отметил, что его русский, несмотря на полуторагодичное отсутствие практики, остался на высоте.

– Учишься в МГИМО?

– МГУ. Юрфак. А ты чем занимаешься?

– Зарабатываю деньги.

С одной стороны, после знаменитой сцены из знаменитого фильма заниматься любовью в самолете стало пошло. Можно сказать – обыденно. Исчез элемент новизны. Зато на пошлость легко клеить девчонок. У них все наоборот: раз показывают в кино, значит, круто и модно. И им без разницы, что места в заоблачных сортирах совсем чуть-чуть. Зато будет о чем рассказать подружкам…

Она всхлипнула и вцепилась ноготками в его плечо. Тихо выдохнула.

Он взорвался на мгновение позже. И тоже бесшумно – зачем привлекать ненужное внимание? Несколько секунд постоял, переживая ощущения, затем отодвинулся от девчонки, снял презерватив и бросил его в унитаз.

– А ты мужик, – одобрительно пробормотала девушка, поправляя лифчик.

– С тобой хорошо, – в тон ей отозвался Крус.

– Правда?

– Конечно. – Невада застегнул штаны и улыбнулся: – С тобой было очень хорошо.

– Мы увидимся?

Он не собирался встречаться с этой дурой. Но не любил расставаться плохо. Пусть улыбается на прощанье.

– А ты хочешь?

– Мне понравилось.

– Тогда без проблем.

Невада записал номер ее телефона, крепко поцеловал в губы и открыл дверь. И встретился с недовольным взглядом толстой матроны. Девчонка хихикнула.

– Шлюха, – процедила тетка.

– Завидуешь?

Невада усмехнулся и направился в свой салон.


В любом городе самое спокойное место – река.

Разумеется, с этим утверждением можно поспорить. Вспомнить деловые Дунай, Майн, Сену или Волгу, по которым то и дело проходят баржи и пассажирские суда, а на причалах и в портах стоит такой шум, что с трудом слышишь собеседника. Вот только подобные воспоминания не совсем корректны. Беспокойными и шумными реки делает город. Сами же они лишь позволяют людям пользоваться водами, оставаясь при этом величавыми и неторопливыми. Сотни лет тягучего путешествия научили реки оставаться спокойными. Из порта в порт, от причала к причалу, от истока к устью несут они свои воды, наблюдая за кипящей вокруг жизнью. И если обитатели прибрежных городов забывают о чистоплотности, превращая свою реку в помойный сток, это ничего не меняет. Мусор постепенно исчезнет, что-то утонет, что-то выплывет на берег, что-то растворится в потоке, протекут километры, и река вернет себе привычный облик.

– Хорошо здесь… Хорошо…

Стоящий на набережной старик понимал толк в реках. И в спокойствии, которое они несут. Он умел подстраиваться под неспешное течение волн и успокаиваться, отдыхать душой. Он видел вечные воды и не обращал внимания ни на стайки использованных презервативов, ни на пустые сигаретные пачки и грязные тряпки, на весь тот мусор, что плавал у набережной Москвы-реки. И даже запах, в котором ощутимо чувствовался аромат гнили, его не смущал.

Мужчина видел суть, прикасался к душе реки.

– Хорошо…

Могло показаться, что он спит стоя, и лишь редкие слова, свидетельствовавшие об окутавшей душу безмятежности, показывали, что мужчина бодрствует.

– Какая тишина…

Малюсенький тойтерьер, сидящий на парапете, громко тявкнул. Некоторое время пес терпеливо ждал любующегося рекой хозяина, но теперь или замерз, или соскучился, а потому решил напомнить о себе.

Мужчина с шумом втянул ноздрями прохладный воздух, подумал, достал из кармана платок, высморкался и только после этого обратился к спутнику:

– Извини, я задумался.

Они были странной парой. Ушастый карликовый пес и длинный старик. Собака выглядела ухоженной, аккуратной: рыжая шерстка блестит, на лапках нет и следа грязи, не жирная, но вполне упитанная. А вот старик… Нет, он не был похож на бродягу: приличная одежда, не стоптанная обувь, чистые волосы. Но, как ни странно, общее впечатление было… серым. Именно серым. Неприкаянным.

Старик вызывал жалость, ибо было отчетливо видно, что он давно и безнадежно одинок.

Пес лизнул хозяину ладонь.

– Да, конечно, я все помню.

Мужчина вытащил из лежащей у ног сумки маленькую банку собачьих консервов, вскрыл ее и аккуратно выложил содержимое на кусок газеты.

– Кушай, друг.

Пес жадно набросился на еду.

А его хозяин медленно провел рукой по волосам и вновь отвернулся к реке.

## Суббота

– Ариф, давай вместе? – Юноша игриво наклонил голову. – Когда мы вместе, всегда везет!

Большеглазый, большегубый, с аккуратно подстриженными пшеничными волосами, он был одет в тонкую трикотажную кофту, плотно облегающую подтянутый торс, и узкие джинсы, выгодно подчеркивающие упругие ягодицы. Ручки нежные, изящные, ногти покрыты бесцветным лаком, а в ухе игриво поблескивает золотая сережка.

Красавчик.

К тому же не на выданье, а с завидным кавалером.

– Ариф, ну, пожалуйста! – Юноша заломил руки и принялся дурашливо умолять друга: – Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста…

– Ладно!

Мужчина, которого красавчик назвал Арифом, положил широкую ладонь на узкие пальчики юноши, и они вместе надавили на ручку игрового автомата. Колесики завертелись, на экране зарябили яркие символы, и когда, наконец, мельтешение прекратилось, игрокам выпал небольшой выигрыш.

– Я говорил! Говорил!

Юноша захлопал в ладоши и чмокнул друга в щеку. Тот не возражал, его забавляла непосредственность спутника.

Выглядел мужчина именно так, как должен был выглядеть спутник гламурного красавчика: холеный, уверенный в себе, плотный. Не старый, лет сорока пяти, но седины в волосах уже много. Впрочем, черная с серебром шевелюра смотрелась весьма импозантно.

– Ариф, давай еще раз? Пожалуйста!

– Хорошо.

– Вот здесь! Я чувствую, мы снова выиграем! – Красавчик увлек Арифа к другому автомату. Прижался к плечу. – Мне так хорошо с тобой.

– Чуть скромнее, – едва слышно приказал Ариф. – Не надо привлекать внимание.

Мужчина оглянулся, и второй раз за последние пять минут его взгляд устремился на одного из посетителей казино – сидевшего за карточным столом молодого черноволосого парня в элегантном темно-сером костюме классического покроя и бордовой шелковой рубашке. Судя по всему, длинные волосы игрока не давали Арифу покоя.

Его юный приятель заметил взгляд, чуть надул губы, но тут же вновь заулыбался, взял ладонь мужчины в руки и прижал к груди:

– Я люблю тебя. Пусть все видят. Или ты меня стесняешься?

– Не говори ерунды. – Ариф усмехнулся. – Давай сыграем.

Сардар, стоявший в пяти шагах от любовников, скривился.

В душе скривился, разумеется, глубоко в душе, на лице же не дрогнул ни один мускул. Однако неудовольствие телохранителя вызвал не спутник Арифа – к пристрастиям хозяина Сардар давно привык и воспринимал череду красивых мальчиков как само собой разумеющееся, – а поведение щенка, еще не привыкшего к статусу друга большого человека. Дорвавшийся до бездонного кошелька Арифа мальчишка хотел тратить деньги шумно, открыто, вызывая зависть у бывших дружков, не сумевших пока обзавестись приличными любовниками и теперь злобно таращившихся на счастливчика из дальнего угла зала. Белокурый красавчик упивался своей радостью, а влюбленный Ариф во всем ему потакал и вместо того, чтобы расположиться в уютном помещении для избранных, послушно таскался с приятелем по общедоступным залам казино.

– Мы опять выиграли!!

Длинноволосый игрок бросил на любовников внимательный взгляд, но тут же вновь вернулся к картам.


Комплекс сиял, сверкал, вспыхивал огнями, навязчиво и агрессивно переливался всеми цветами радуги, создавая атмосферу локального праздника. На соседней улице ночь, темные окна домов, редкие машины, а здесь – карнавал, брызги смеха, искусственно созданное веселье. Другой мир, другая жизнь. С одной стороны – мир, в котором даже по субботам ложатся рано, потому что некуда идти, или засыпают перед телевизором. Мир, в котором молодняк накачивается дешевым пивом на грязных лавочках, а взрослые угрюмы даже в Новый год. С другой – оазис азарта, бурлящий, подобно чайнику, окруженному десятком грязных кастрюль. Казалось, темные громады спящих домов смотрят на искрящийся разноцветным фонтаном комплекс укоризненно, даже осуждающе. Казалось, залитый светом дворец отвечает им презрительными взглядами.

Два мира, две жизни.

До сих пор Ильгар не представлял, как трудно будет решиться войти внутрь. Конечно, развлекательный комплекс – это не секретный военный завод, паспорт на входе никто не требует, но охранники смотрят внимательно, цепко, уверенно вычленяют из потока посетителей нежеланных гостей. Насчет «фейс-контроля» Ильгар не волновался: одет он подобающим образом, выглядит нормально, в «черном списке» не значится. Беспокоило его другое. Вряд ли охранники запоминают всех входящих, но для этого есть видеокамеры, записывающие происходящее в комплексе, а отснятые материалы хранятся службой безопасности не менее недели.

Именно об этом он и пытался сказать разработавшему план человеку.

«Они просмотрят записи, увидят меня, и расследование на этом закончится. Я стану главным подозреваемым».

Старик ответил со спокойной уверенностью, которой так недоставало самому Ильгару:

«Я никогда не ошибаюсь. План совершенен. Тебя никто не запомнит и никто не запишет. Главное – действовать с идеальной точностью. Секунда в секунду. Выдержишь график – выполнишь дело и спокойно уйдешь».

Но старик остался в безопасном месте, он не собирался приближаться к комплексу. А Ильгару предстоит выполнить самую сложную часть плана.

«Это твой выбор».

«Да, мой. И жизнь тоже моя».

И устыдился собственной трусости. Он ведь поверил в план, который ему предложил старик. В идиотский, совершенно невозможный план. Рассказать кому – засмеют. А он поверил. А раз поверил, то надо идти до конца. Если старик действительно знает больше других, если идиотский план сработает, то и остальным его словам можно доверять.

Ильгар посмотрел на часы: в двери надо войти через тридцать секунд. Шесть шагов.

«Решайся!»

В последний раз затянулся сигаретой, бросил окурок в урну и уверенно направился к подъезду.

Он заставил себя отринуть сомнения. Он оказался в здании ровно в то время, о котором говорил разработчик плана, спокойно прошел мимо охраны и направился в бар. Его костюм был в порядке, он вел себя нормально. Его не запомнили.

А в тот самый момент, когда Ильгар открыл дверь, в одной из комнат технических служб комплекса раздалась громкая брань.


–..!

– В чем дело?

– Третья камера вырубилась.

– Дерьмо! – Начальник смены уставился на зарябивший «белым шумом» монитор. – Я ведь велел ее поменять.

– Так запасные кончились, я написал Шамилю, чтобы он купил, пометил «срочно», а он, шакал, только под вечер привез. Мы и решили, что она дотянет до завтра.

– Решили! – Начальник смены добавил пару крепких выражений, подумал и велел: – Хватай стремянку и вперед. Чтобы через пять минут все работало!

– Без штрафа?

– А это уж как получится. Если хозяева меня накажут, тебе тоже достанется.


– Знаешь, я так волновался… – Юноша отхлебнул «Маргариту», поставил бокал на стойку и улыбнулся. Немного грустно, немного застенчиво. Очень продуманно. – Твоя свадьба… Я сильно переживал.

– Боялся, что я тебя брошу?

– Это другое, – вздохнул юноша. – Мне плохо без тебя, Ариф. Когда ты рядом, я чувствую себя защищенным. Мне хорошо. Наверное, это любовь, да?

– Наверное.

– Я боялся, что твоя жена встанет между нами.

– Не встанет, – пообещал мужчина.

– Правда?

– Коленька, я тебе сто раз говорил: наши отношения не изменятся.

– Я помню. Я тебе верю.

Юноша сделал движение. Чуть потянулся, словно хотел поцеловать любовника в губы. Остановился, словно опомнившись. Виновато посмотрел на друга. Виновато, но с хитринкой, как шаловливый котенок.

Ариф понял намек: пора ехать.

Он допил коктейль, а когда ставил бокал на стойку, поймал взгляд давешнего игрока в бордовой рубашке. Взгляд, в котором можно было уловить презрение. Похоже, длинноволосый предпочитал другие игры. Ну и что? Тем не менее неприятный осадок остался: чернявый Арифу приглянулся. Узнать кто? Да черт с ним! Мало, что ли, симпатичных мальчиков вокруг?

Мужчина поднялся:

– Подожди меня здесь. Я схожу в туалет, и поедем ко мне.

– А твоя жена?

– Она в доме. А мы поедем в квартиру.

– Как скажешь.

Юноша проводил друга взглядом, лениво глотнул «Маргариту» и свысока покосился на бывших приятелей. Высокомерно усмехнулся, увидев продемонстрированный ему средний палец.

«Неудачники!»


Сардар знал свои обязанности хорошо, можно даже сказать – отлично. Умел он и группой командовать, распределяя обязанности между командой телохранителей, и в «одиночном плавании» не терялся.

В туалетную комнату Сардар вошел первым. Быстро осмотрелся: никого подозрительного, точнее говоря – вообще никого, комната оказалась пустой, открыл дверь кабинки, внимательно оглядел и ее, после чего сделал шаг назад и в сторону, пропуская хозяина к проверенному толчку.

Ариф, который во время телодвижений Сардара рассеянно разглядывал свое отражение в зеркале, прошел внутрь, закрыл за собой дверь, спустил штаны и стал медленно опускаться на унитаз. И вдруг вздрогнул, почувствовав болезненный укол в ягодицу. Хотел возмутиться:

«Что за…»

Но мысли неожиданно смешались.

«Боль!»

«Непорядок».

«Меня ударили?»

«Позвать…»

Мышцы онемели, перестали слушаться, Ариф издал короткий всхлип, или последний вздох, обмяк окончательно, продолжил движение на унитаз, вобрав в себя острие спрятанного в нем оружия, а затем повалился вбок, уткнулся в стенку и медленно сполз на идеально вымытый кафель пола.

Когда ошарашенный Сардар выломал дверь кабинки, Ариф был безнадежно мертв.

* * *

– Степка, поворачивай!

– Сама поворачивай!

– Я не буду!

– И я не буду!

Два катера, оставляя за собой пенные хвосты, стремительно мчались навстречу неизбежному столкновению. Третья модель, которой управлял самый младший из детей, четырехлетний Костя, в одиночестве накручивала «восьмерки» на безопасном расстоянии от не поделивших пруд корабликов. Костя, несмотря на возраст, понимал, что неспособен состязаться со старшими детьми в управлении игрушками, развлекался самостоятельно и не обращал никакого внимания на назревающую ссору.

– Степка! – Голос Ларисы сорвался. Чувствовалось, что девочка готова разрыдаться. – Поворачивай!

Но сама не уступала, продолжая вести катер выбранным курсом.

Остальные дети, ждавшие своей очереди поиграть с моделями, завороженно наблюдали за сближающимися катерами, ожидая развязки со смесью ужаса и любопытства. Ужаса – потому что в случае поломки моделей увлекательная игра «в кораблики» прекратится. Любопытства – потому что детей всегда интересует еще не изведанное, невиданные ситуации, а возможная гибель корабликов относилась именно к таким событиям. Опять же: Ларису и Степана наверняка накажут, а на это стоит поглядеть.

– Степка!!

Мальчик пошевелил джойстиком в самый последний момент, когда всем стоящим на берегу, не только детям, но и взрослым, уже казалось, что столкновения не избежать. Белый катер принял вправо, уступил путь ярко-красной модели Ларисы и заложил пижонский вираж за ее кормой.

– Дурак!

– Испугалась?

– Дядя Федя, скажите ему, что он дурак! – попросила девочка, не спуская глаз с несущегося по водной глади катера.

Красной модели ничего не угрожало, белый хулиган Степана накручивал бессмысленные круги в центре пруда, но Волков видел, что сын медленно подводит катер к игрушке Костика.

– Дядя Федя…

– Дядя Федя не скажет, – решительно произнесла Оксана. – И правильно сделает.

– Почему правильно? – Лариса удивленно посмотрела на мать.

– Потому что это ваша игра и вы сами должны разобраться между собой. – Оксана потрепала дочь по волосам и велела: – Все, смена закончилась, меняйтесь!

– Тетя Ксюха, я хочу красный кораблик, – заскулил кто-то из следующей троицы счастливчиков.

– Тетя Ксюха, а я хочу белый!

– Белый мой! Я его сразу забил.

Волков усмехнулся.

Но рассмешили его не требования малышни, а их обращение – «тетя Ксюха». Дети тусовки. С самого рождения они вошли в дружную компанию родителей и, разумеется, переняли клички, которыми те наградили друг друга. Так и появились: «тетя Ксюха», «дядя Петрович», «тетя Шашка»… Кстати, Рита Шашкина (когда-то Шашкина), третья бывшая Левы Корзинкина, в эти выходные тоже гостила у Стрекаловых, и «тетя Шашка» прозвучало не один раз.

Самого Волкова дети начинали звать «дядя Очкарик», но долго не выдерживали: во-первых, не удобно, на язык плохо ложится, а во-вторых, мелкие никак не могли понять, почему – Очкарик, если дядя Федя никогда в жизни не носил очки? Подрастая, они узнавали, что кличка приклеилась к Волкову из-за ума: слишком хорошо учился в школе и институте, слишком хорошо работает, поэтому – или Очкарик, или Умник, люди редко страдают богатством фантазии. Узнавать-то узнавали, но для них он уже был дядей Федей, кличка же оставалась для друзей и сослуживцев.

А очки… чтобы носить очки, недостаточно быть умным, нужно плохо видеть.

– Соскучился?

Голос Оксаны вернул Федора в реальность.

– Нет, – протянул он в ответ. – Задумался.

И привычным жестом потер пальцами переносицу.

– Настоящий мужик даже на отдыхе думает о работе, – подначила Волкова Рита.

– Откуда ты знаешь, что он о работе думал?

– Ты на рожу его посмотри, – рассмеялась «тетя Шашка». – С таким выражением только о ней, родимой, и думать. Не о женщинах же.

– О некоторых женщинах только с такой рожей и следует думать, – усмехнулся в ответ Федор.

– Очкарик, здесь же дети!

– А что я сказал?

– Не сказал, а подумал!

Рита и Оксана переглянулись и прыснули.

– Блин, девчонки, не мучайте меня, а? – жалобно попросил Федор.

– Десять минут пробыл с детьми и уже измучился?

– Мужики, они такие… Никакой выносливости.

Женщины расхохотались. Волков улыбнулся, вновь потер переносицу и нашел взглядом сына, который играл с Костиком и позабывшей обиду Ларисой в салки. Визг, смех… Степке у Стрекаловых хорошо: и места много, и друзья давным-давно знакомые, можно сказать, в колясках рядышком лежали. Впрочем, здесь почти все могли похвастаться тем, что знают друг друга с пеленок.

– Владик, ну кто же так рулит? – Рита присела на корточки и принялась помогать малышу отвести от берега застрявший катер.

– Мы с Шашкой здесь еще побудем, – сказала Оксана. – А ты, Очкарик, можешь двигать к мужикам, иначе совсем закиснешь.

– Охотно, – не стал спорить Волков. – Тем более Петрович грозился выкатить какой-то необыкновенный херес на дегустацию.

– Смотрите не надегустируйтесь до остекленения.

– Ты же нас знаешь.

– Поэтому и предупреждаю, – рассмеялась Оксана. – За ужином вы должны быть как огурцы. Ночью нажретесь.

Ужины в доме Стрекаловых длились долго, с обстоятельными беседами, дружескими сплетнями, шутками и обязательным присутствием детей. Зато потом наступало время «взрослых» разговоров под звяканье хрусталя и минимум закуски. Бывало, мужики отправлялись спать после пробуждения детей, однако Оксана относилась к их посиделкам спокойно.

– Повезло нам с тобой.

– Да уж.

Оксана потрепала Волкова по волосам и чмокнула в щеку. Как сестра. Родились в одном роддоме, с разницей в неделю, выросли в одном дворе, вместе учились. И при этом никогда, даже когда у пятнадцатилетнего Очкарика гормоны плясали джигу, он не рассматривал Ксюху как объект внимания. А все потому, что еще в первом классе не по годам серьезный малыш Илья Стрекалов, которого с пяти лет звали Петровичем, заявил, что женится на красавице Ксюхе. А слово друга в их компании всегда было законом.

– Петрович с Левой в кабинете засели.

– Знаю.

Волков еще раз посмотрел на сына, развернулся и направился к дому.


– Потрясающе, – прошептал Корзинкин, проводя пальцами по цепи. – Считай, Петрович, что ты меня в очередной раз удивил.

– Но не так, как в прошлый раз, – уточнил Стрекалов.

– Ты имеешь в виду часы?

– Угу.

– Пожалуй, – признал после паузы Лева. – Часы, насколько я понимаю, были для тебя некой вершиной. Так?

– Верно, – согласился Петрович.

– А это – заготовка. Часть чего-то большего.

– Угадал.

– Но все равно потрясает.

Конструкция, что произвела столь сильное впечатление на Корзинкина, не была особенно сложной. Две шестерни, одна побольше, снабженная рукоятью, другая поменьше, сантиметров десяти в диаметре, были установлены на штативы и связаны между собой цепью. Обычная передача, какую увидишь в любом велосипеде. Вот только сделаны были шестерни, штативы и цепь из стекла. Каждое звено отлито с необычайным тщанием, скреплено с другими тончайшими металлическими стержнями, и гибкостью стеклянная цепь не отличалась от обычной.

– Чего ты задумал? – осведомился Корзинкин. – Стеклянный велосипед?

– Его уже делали, – серьезно ответил Петрович. – Есть сведения, что Орлов…

– Граф?

– Нет, купец, основатель лучшего в России стекольного производства. – Стрекалов прищурился: – Так вот, есть сведения, что он сделал стеклянный велосипед. Целиком стеклянный – от сиденья до колес. Только шины стояли обычные.

– И на нем можно было ездить?

– Разумеется, можно. – Стрекалов провел рукой по цепи и задумчиво добавил: – Дети катались.

– Игрушка.

– Уникальная игрушка, – уточнил Илья.

Внешне Стрекалов и Корзинкин были и похожи и не похожи друг на друга. Оба невысокие, оба, несмотря на относительную молодость – даже сороковник не разменяли, разве это возраст? – растеряли почти всю шевелюру. Вот только Лева оставшиеся на висках и затылке волосы отращивал и вязал в игривый хвост, а Илья брил голову почти под «ноль». Оба не отличались худобой, но Корзинкина можно было свободно назвать «несколько полным» (злопыхатели и вовсе предпочитали термин «расплывшийся»), а вот при взгляде на плотного Стрекалова люди понимали, что он не забывает посещать спортивный зал. Лицами же друзья были абсолютно не похожи. У Левы – античной лепки, глаза чуть навыкате, нос чеканного профиля, у Ильи – круглое, непримечательное, с носом картошкой и сохранившимися с самого детства толстыми щеками. «Рожа рязанская», смеялась Оксана, однако во взгляде маленьких серо-стальных глаз Стрекалова читались глубокий ум и неукротимая решительность. Предки Ильи были деревенскими, но не деревенщиной.

– Так что же ты задумал?

– Секрет.

Они вернулись в кресла, удобно развалились на мягких подушках, пару мгновений молча смотрели друг на друга, а затем Петрович потянулся и взял со стола деревянную шкатулку:

– Будешь?

– А как же! – с энтузиазмом отозвался Корзинкин. – Побывать в гостях у олигарха и не выкурить сигару? Меня же засмеют.

– Теперь не засмеют.

Илья обрезал две длинные «Гаваны», и спустя несколько секунд к потолку устремились клубы ароматного дыма.

– Хорошо… – протянул Корзинкин. Помолчал и, внимательно глядя на Стрекалова, негромко закончил: – Жаль, что Яшка не приехал.

– Жаль, – спокойно отозвался Петрович.

В его тоне не было ни раздражения, ни досады, Илья понимал, что рано или поздно они упомянут в разговоре четвертого друга.

– Звонил?

– Я ему, – уточнил Стрекалов. – Когда приглашал.

– А он не перезвонил.

– Угу.

Лева повертел в руке тлеющую сигару.

– Мама Валя говорила, ты ему работу предлагал?

– Угу. – Илья пустил колечко дыма и разглядывал его с таким вниманием, словно именно в этой призрачной конструкции заключался Божий промысел. – В очередной раз.

– Он снова отказался?

– Сказал, что у него все в порядке.

А сейчас в голосе промелькнула обида.

Из четверки неразлучных друзей Стрекалов добился больше остальных: владелец крупной финансовой компании, миллионер, известный в стране человек, он мог очень и очень много, но… но его друзья, самые настоящие, «родом из детства», не спешили обращаться за помощью. Яшка, которому хронически не везло в жизни, уверял, что у него «все в порядке», Корзинкин, попавший когда-то в широкую черную полосу, категорически отказался от предложения Ильи пойти работать на его фирму.

«Деньги приходят и уходят, – философски заметил тогда Лева. – Сегодня я бедствую, завтра поднимусь. А рисковать нашей дружбой не хочу. Сейчас ты для меня не господин Стрекалов, президент и благодетель, а просто Петрович, и я могу в любой момент дать тебе в глаз или обругать так, как сочту нужным. И ни за какие деньги от этого не откажусь».

Стрекалов не обиделся, помог другу другим способом, поддержал. Лева пережил полосу, нашел отличную работу, затем открыл свое дело и вот уже много лет чувствовал себя весьма и весьма уверенно. И не отказывал себе в удовольствии ругать Петровича так, как считал нужным.

А вот Яша преодолеть затянувшийся кризис не мог. Но Илье в нежелании друга получать помощь виделись совсем иные, нежели у Корзинкина, причины.

– Мне кажется, он нас обвиняет, – вздохнул Стрекалов.

– В чем?

– В том, что у нас все нормально.

– В таком случае у него началась последняя стадия деградации, – проворчал Лева. – Обвинять других в собственных проблемах – это пик лузерства.

Корзинкину не понравился ход разговора, но и спорить со Стрекаловым Лева не стал: Петрович умный, Петрович в людях разбирается, и Петрович Яшку любит.

– Он считает, что мы стали людьми другого круга, – закончил Корзинкин.

– Угу, – согласился Илья.

И оба подумали об одном: настоящая дружба «кругов» не замечает.

И еще подумали: тему надо сворачивать.

– Кстати, пора бы Очкарику появиться. – Лева бросил хищный взгляд на бутылку необыкновенного хереса. – Долго мы его ждать будем?

– Не будем, – решил Петрович. – Кто знает, чего он на пруду застрял? Может, утонул.

– Разливай, – улыбнулся Корзинкин и потянулся за бокалами.


Пруд располагался к югу от дома Стрекаловых, метрах в ста, а ведущая к нему дорожка проходила через небольшую рощицу, среди деревьев которой пряталась уютная беседка с резными деревянными колоннами и зеленой восьмиугольной крышей. Идущий быстрым шагом Волков почти проскочил мимо нее, но, услышав негромкий окрик: «Федя!», немедленно остановился, развернулся и подошел к сидящей в беседке женщине:

– Да, Валентина Сергеевна?

– Торопишься?

Мама Петровича жила отдельно. Шутила, что «дом двух хозяек не терпит», и обосновалась неподалеку, в собственном коттедже. Но выходные, разумеется, проводила у сына.

Утром она занималась с детьми, руководила играми на поляне, но к пруду, сославшись на усталость, не пошла, предпочла чтение в беседке. Теперь же, судя по всему, книга ей надоела и захотелось поговорить. Волков, несмотря на то что его ждали друзья, отказываться от предложения поболтать не стал, вошел внутрь, присел на соседнюю лавку и покачал головой:

– Нет, не тороплюсь.

– Врешь.

– Никогда!

Мама Валя улыбнулась. Невысокая, полная, с морщинистым лицом и длинными, собранными в пучок на затылке, совершенно седыми волосами, она, несмотря на итальянский брючный костюм, выглядела стопроцентной русской бабушкой. Каковой, в сущности, и была. Детвора ее обожала.

– Ты редко здесь появляешься, – посетовала Мама Валя. – Я соскучилась.

– Дела, – пожал плечами Федор.

А что он еще мог сказать?

– У Левы тоже дела, но он бывает у Илюши не реже двух раз в месяц, – заметила старушка.

– Ему детей нужно развлекать.

– А тебе не нужно?

– У меня один Степан, а у Левы… – Очкарик махнул рукой: – Лева сам уже со счета сбился.

– Это верно, – улыбнулась Мама Валя. Она положила книгу на столик, внимательно посмотрела на Волкова и спросила: – Как там у тебя?

– Рутина.

– Ой ли? – недоверчиво прищурилась старушка.

– По-прежнему ловлю жуликов, – вздохнул Федор. – Но меньше их не становится.

– Тебя это беспокоит?

– Ни в коем случае! – честно ответил Очкарик. – Если все станут честными, я останусь без работы.

– Которая тебе нравится, – уточнила Валентина Сергеевна.

В свое время решение Волкова надеть погоны вызвало у друзей непонимание. Во-первых, ни в счастливом детстве, ни в романтической юности Очкарик не проявлял никакого желания стать сыщиком. Во-вторых, Федор считался прекрасным инженером, ему предлагали пойти в аспирантуру, заняться научной работой, но… Но после защиты диплома Волков пошел на службу в МВД. Причем не в техническую часть, а в розыск, и одновременно поступил в Академию. Друзья, с трудом принявшие его выбор, тем не менее ни на мгновение не усомнились в том, что замысел Федора осуществится, и не ошиблись: карьера у Волкова складывалась успешно. Тридцать шесть лет, а уже полковник, высокая должность в министерстве, а самое главное – занятие приносит удовлетворение.

– Да, работа мне нравится, – помолчав, признал Очкарик. – И вы об этом знаете.

– Хотела убедиться, что ты не изменился.

Старушка откинулась на спинку скамьи и рассмеялась.

Волков понял, что она хочет продолжить разговор, но не знает о чем. О работе? Мама Валя знала, что Очкарик не станет откровенничать, не будет рассказывать о делах, которыми занимается. О Степане? Она и так все знала. О личной жизни? Эту тему в разговоре с Волковым старались не поднимать. Тогда о чем? Взгляд Федора упал на книгу:

– Что читаете?

Старушка прекрасно поняла причину неожиданного интереса Волкова. Она машинально прикоснулась к лежащему на столе томику и ответила:

– Роман о потерянном поколении.

– Любопытно… – протянул Очкарик. – Кто автор?

– Катя Турдон.

– Не слышал.

– А про Алексея Турдона?

– Журналиста?

– Да.

Это имя мелькало в светской хронике так часто, что Федор не мог его не слышать.

– В таком случае все понятно, – усмехнулся Волков. – Сейчас модно быть писателем. Тем более когда папа…

– Муж, – поправила Очкарика Мама Валя.

Федор вспомнил, как выглядит известный телеведущий, прикинул его возраст и осведомился:

– Разница у них лет тридцать?

– Почему ты так решил?

– Будь она мужу ровесницей, вряд ли бы назвала себя Катей. – Волков кивнул на обложку.

– Ты слишком суров, – посетовала Мама Валя. Но посетовала не всерьез, защищать девушку старушка не собиралась.

– Сколько ей?

– Двадцать пять.

– Молодая и талантливая… – Очкарик ядовито улыбнулся. – В двадцать пять лет она уже столько знает о потерянном поколении, что пишет книгу. Позвольте осведомиться, что именно потеряло ее поколение? Флаерс на концерт? Клубную карту?

– Катя пишет о вашем поколении, – уточнила Мама Валя.

– О нашем поколении? Как мило. – Волков быстро подсчитал годы: – В девяностом ей было девять лет. Что она знает о потерянном поколении?

– Полагаю, ей рассказывал супруг.

– Рассказывал, – саркастически повторил Очкарик. – Что он ей рассказывал?

И поймал себя на мысли, что тема разговора его задела. Сильно задела. Обычная невозмутимость отступила, и Федор говорил весьма резко, не скрывая эмоций. Впрочем, открывать душу Маме Вале Волков не стеснялся.

– Есть люди, которые пишут исторические романы, опираясь на архивные материалы и свидетельства современников, – напомнила Валентина Сергеевна. – Обычная практика.

– При этом они вносят что-то свое.

– Писательский вымысел.

– Поэтому большее доверие у меня вызывают хроники и мемуары, – отрезал Очкарик.

Правда, не уточнил, что, бросив исторические романы, на упомянутые хроники и мемуары не перешел – времени на чтение у Волкова не оставалось.

– А вот у меня мемуары не вызывают доверия, – задумчиво произнесла Валентина Сергеевна. – В них все приукрашено. Человек слаб, ему хочется показать себя лучше, чем он есть на самом деле. Я как-то читала воспоминания одного бизнесмена… – Быстрый взгляд на Федора, тот кивнул – понял, о ком говорит старушка. – А когда спросила у Ильи его мнение о книге, он поднял меня на смех.

– Есть такое дело, – согласился Очкарик. – Но в мемуарах – дух эпохи. Автор может приукрашать себя сколько угодно, но дух этот вытравить не в силах. И суть свою он не изменит: думать не так, как привык, не сможет, и за глянцевыми буковками все равно просветится настоящее… Лицо или рыло, в разных случаях по-разному, но просветится. – Волков помолчал. – Если бы роман написал сам Турдон, это одно. Но его молодая жена… Я не понимаю, зачем вы тратите время на подобное чтиво?

– Могла бы просто поговорить с тобой?

– Со мной или с Петровичем. Или с Левой.

– И ты бы все мне рассказал?

– Вы ведь знаете, что я вас никогда не обманывал.

– Верно, не обманывал, – кивнула Мама Валя. – Просто иногда ты отказываешься отвечать на вопросы.

Очкарик молча развел руками, всем своим видом показывая, что следует думать, какие вопросы можно задавать, а какие – нет.

– Впрочем, не буду скрывать: ты прав, я не ждала от этой книги многого. – Старушка снова улыбнулась. – Мне был интересен взгляд со стороны.

– Взгляд этой девицы? – удивился Федор.

– Она имеет право на свою точку зрения, – отрезала Валентина Сергеевна. – Она постаралась ее высказать, и мне было интересно узнать, что «эта девица» думает о моих детях.

Шесть лет назад умер отец Левы, из всех родителей осталась только Мама Валя, и иногда она обо всех друзьях говорила как о своих детях.

– И что она думает? – полюбопытствовал Федор.

– Неважно. В чем-то я с Катей согласна, в чем-то нет. Но теперь мне стало интересно: ты ощущаешь себя частью потерянного поколения?

Вот тебе и поболтали.

– Непростой вопрос, – после паузы пробормотал Очкарик.

– Спасибо.

Волков подумал еще пару секунд, затем медленно начал:

– С одной стороны, ни я, ни Лева, ни Петрович не потерялись.

– Верно, – подтвердила Валентина Сергеевна.

– Но это еще не значит, что мы не из потерянного поколения.

– Тоже правильно.

– Но что есть потерянное поколение?

– Объясни ты. Если, конечно, чувствуешь себя его частью. Если согласен с такой постановкой вопроса.

«Согласен… А действительно: согласен ли?» Федору доводилось слышать это словосочетание по отношению к своим ровесникам, но, честно говоря, он никогда над ним не задумывался. Некогда было – работал.

– Потерянное… Наверное, имеется в виду то, что наша жизнь пошла не так, как было задумано?

– Разве все расписывают свою жизнь на годы вперед?

– Кто-то расписывает, – серьезно кивнул Очкарик. – Я, поступая в институт, точно знал, что буду инженером, и я хотел им быть. А в итоге?

– Ты недоволен? – с легким нажимом произнесла Мама Валя. – Ты ведь мог стать инженером. Ты мог бы работать по специальности в крупной компании. Я знаю, тебя приглашали не только в аспирантуру, но и в «Боинг».

– В «Сименс», – машинально уточнил Федор. – Но это не важно.

Его научный руководитель плотно сотрудничал с немцами еще во времена СССР и рекомендовал подающего надежды инженера в солидную компанию.

– Жил бы сейчас в Германии, хорошо зарабатывал… но ты выбрал другой путь, тот, к которому лежала твоя душа. Так?

– Так, – признал Очкарик.

– Поэтому вопрос: какова вероятность, что, если бы СССР не распался, ты бы продолжил свою расписанную на годы вперед жизнь, работал бы в НИИ или на заводе, а не стал бы сыщиком?

– Полагаю, вероятность невысока, – поразмыслив, ответил Волков.

Уж больно нравилась ему его работа. Даже не работа – занятие. Трудно назвать работой то, к чему лежит душа.

– А не получилось бы так, – продолжила старушка, – что, сохранись СССР, ты бы стал инженером, служил в НИИ или на заводе, а к сорока годам запил горькую, потому что не сделал бы то, к чему лежит твоя душа? Ведь жизнь была расписана на годы вперед. Встряска помогла тебе определиться, изменить жизнь, а не случись ее? Отказываться от синицы в руках очень трудно.

– Хотите сказать, что я один из тех, кому развал Союза принес удачу?

– Наверное, нет, – подумав, ответила Валентина Сергеевна. – Ты сильный и упорный мальчик, ты бы все равно нашел свой путь. И уж конечно бы не спился.

– Но сильных немного, – понял Федор ее мысль.

Большинство предпочитает плыть по течению.

– Мне понравилось, что вопрос о потерянном поколении привел тебя в замешательство, – улыбнулась Мама Валя. – Ты не прячешься за обстоятельствами, не ищешь виноватых на стороне, просто делаешь свое дело. Упорно. Целеустремленно. Поэтому у тебя все получается… – Она выдержала паузу и вновь улыбнулась: – Очкарик.

Мама Валя крайне редко называла Федора кличкой, и в ее устах она всегда звучала очень нежно.

В любом поколении есть победители и побежденные. Есть те, кто встанет выше сверстников, и те, которые опустятся вниз. Так было, есть и будет. В любом веке, при любом общественном строе. Внешние же обстоятельства, какими бы тяжелыми они ни были, на количество победителей и побежденных влияют не сильно, не катастрофически. Зато у неудачников появляется удобный повод поплакаться в жилетку: эх, кем бы я был, если…

Некоторое время Волков и Валентина Сергеевна молчали, а затем старушка поинтересовалась:

– Яшу давно видел?

И закрыла предыдущую тему.

– Давно, – вздохнул Очкарик.

– Зайди к нему, Федя, – попросила Мама Валя. – Он не такой твердый, как Илья или ты, не такой оптимист, как Лева. Ему нужна поддержка.

– Но он даже…

– Зайди к нему. – В голосе старушки послышался металл.

– Хорошо. – Волков знал, что обязательно выполнит просьбу Мамы Вали. – Вы ни о ком не забываете.

– Как можно забыть о детях?

– Не знаю, – улыбнулся Федор. – Не представляю.


На херес Очкарик не успел, захватил только последнюю рюмку. Друзья не обиделись, понимали, что не поговорить с Мамой Валей Федор не мог. Валентина Сергеевна осталась единственным представителем старшего поколения, ее берегли и никогда не отказывали в общении. Договорились продолжить настоящий мужской разговор ночью и пошли на ужин, который, как обычно, затянулся. Затем детей увели спать, женщины оккупировали веранду, а Илья, Федор и Лева отправились в бильярдную, покатать шары. А потом перебрались в гостиную, где все было готово к настоящему мужскому разговору: коньяк, коньяк, коньяк и сигары. Расположились в глубоких креслах, завели неспешный разговор…

А потом запиликал мобильный телефон, и Волкову сообщили, что в туалете казино найден мертвым известный предприниматель Ариф Гусейн.

* * *

Суета, поднявшаяся вокруг комплекса, не оставляла сомнений в том, что все получилось как надо.

Тараканами побежали из ставшего вдруг опасным заведения посетители. Убийство само по себе раздосадует кого угодно, но ведь это только начало: приедут менты, всех запишут в подозреваемые, начнутся неприятные расспросы… Одним словом, надо уезжать, пока в дверях стоят охранники казино, с которыми можно договориться, а не хмурые люди в форме. Кончился праздник. Во всяком случае, здесь кончился. Задвигались такси, заспешили водители, подавая авто к подъезду, и на несколько минут улица стала напоминать привокзальную площадь.

Но были и те, кто спешил не из казино, а внутрь. Ильгар заметил группу плечистых ребят в темных костюмах и догадался:

«Телохранители Арифа».

Те, что ждали на улице. Теперь они кричали, бестолково толкались и переругивались с охраной заведения – внутрь прошел только один из них. Потом на улицу явились три щеголя, здоровяк и двое хлипких, судя по всему – кто-то из службы безопасности и представители владельцев казино. Все трое – мрачные до крайности. Здоровяк возглавил переговоры с телохранителями, хлипкие не отрывают от ушей мобильные телефоны и беспрестанно курят.

«Хорошую развлекуху я вам устроил?»

Минут через десять примчались первые менты – обычные патрульные – на «Жигулях». Затем – карета «Скорой помощи».

«Поздно».

Следом за врачами появился микроавтобус с оперативной группой, а за ним посыпались машины специальных людей из специальных служб.

«Не пора ли отчаливать?»

Разработчик плана рекомендовал покинуть место преступления как можно быстрее, но перебороть искушение оказалось невозможно.

Ильгар чувствовал себя актером, сыгравшим в грандиозной постановке, и жаждал увидеть реакцию публики. Ведь как ни крути, суету в казино вызвал он. ОН! Все эти телохранители, охранники, менеджеры, врачи, менты – все бегают из-за него. Следователи будут ломать головы, размышлять… и ничего не найдут! Потому что идиотский план сработал на все сто. Безумное предложение старика оказалось изящной комбинацией, приведшей к необходимому результату. И безумие плана гарантировало его надежность.