Сергей Арбенин
Дети погибели

Многие события, описанные в романе, могут показаться невероятными. Но автор в основном строго придерживался фактов, зафиксированных в документальной и исторической литературе.

В исключительных случаях, когда этого требовали этические или творческие соображения, автор изменил фамилии или должности действующих лиц.

Когда Я был с ними в мире, Я соблюдал их во имя Твоё; тех, которых Ты дал Мне,

Я сохранил, и никто из них не погиб, кроме сына погибели.

ИОАНН. 17:12.

Конец этой войны увидят только мертвые.

Приписывается ПЛАТОНУ.

ПРОЩЁНОЕ ВОСКРЕСЕНЬЕ.
СУДНЫЙ ДЕНЬ

(Эпилог вместо пролога)

ПЕТЕРБУРГ.

1 марта 1881 года.

На улицах – толчея. Извозчики в синих кафтанах, с белыми номерами на спинах, были отменно вежливы, и готовы не только выслушивать и прощать чужие грехи, но и охотно каяться в собственных. Торговки несли связки бубликов с маком, валдайских баранок. И улыбались приветливо.

Даже в дымных кабаках, за столами с самоварами, с плошками, доверху наполненными мелко наколотым сахаром, не слышалось грубой брани.

На Марсовом поле с утра собрался народ поглазеть на невиданное зрелище: американских лихих пастухов. Заморские пастухи были в кожаных штанах, в сапожках со шпорами и в громадных шляпах, надетых, ввиду морозца, прямо на войлочные шапки. От лошадей шёл пар, американские пастухи мёрзли и с остервенением крутили над головами арканы, которые назывались тоже диковинно – лассо.

Были смех, оживление, но не слышалось ни единого бранного слова.

Даже проститутки – и те выглядели нарядно и скромно. Правда, если верить Ломброзо, их можно было узнать даже в приличном обществе по слегка выдвинутой вперёд нижней челюсти. Но в этот день казалось, что у гулявших, глазевших по сторонам питерцев не было ломброзианских челюстей. И все, как и должно было быть, просили прощения за грехи, большие, малые, и совсем маленькие. Друг у друга просили, но как бы одновременно – и у Бога.

В церквах с утра было столпотворение, и к кладбищенским воротам стояли вереницы извозчиков.

И все друг друга простили, даже мёртвые живых, и живые – мёртвых. И больше того: казалось, что наконец-то и живые простили живых…

* * *

И вдруг – всё опрокинулось.

Опрокинулись лошади. Упал, сбитый с козел, ординарец. Раскинув руки, опрокидывался с ломавшей ноги лошади конвойный казак. И ещё – какой-то разносчик с корзиной. Корзина перевернулась, из неё поползли окровавленные куски мяса…

Белый дым.

Протяжно и страшно ржали лошади. Это ржание пробивалось даже сквозь вату, которая, казалось Рысакову, намертво забила ему уши. Он стоял, пошатываясь и поводя вокруг себя невидящими глазами. Он видел раскрытый, кричащий рот кучера, но не слышал крика и думал, что кучер – просто немой, только об этом Рысакову не сказала «Блондинка», Соня Перовская. Это тот самый лейб-кучер, лейб-гвардии кучер… Как бишь его? Фрол. Фрол Сергеев. А рядом с кучером, согнувшись, сидел ординарец, и почему-то закрывал лицо красными мокрыми руками, и тоже кричал – сквозь пальцы.

Потом Рысаков увидел снег и снова подумал о вате, забившей уши. Вата была такой же серой, мокрой и рыхлой. И, наверное, с такими же пятнами крови, пропитавшими снег.

Дым рассеивался, качаясь. И сам Рысаков качался, не понимая ещё, что это качают его люди, насевшие сзади, облепившие с боков. И голоса, наконец, стали пробиваться сквозь вату всё отчетливее, всё злее.

Сначала что-то несуразное: «Якин! Якин!» Потом разобралось. Голос, привыкший к повелительным интонациям, голос, знакомый половине России, на этот раз дрожал:

– Кулебякин! Ты цел? Кулебякин!..

«Кулебякин, – вспомнил Рысаков, – командир конвоя, лейб-гвардии Терского казачьего эскадрона».

И, наконец, – многоголосое:

– Царя убили! Царя! Вот этот и убил, с узелком. Я и думаю, куды это господин с узелком-то? Неужто на канал, в прачечную?

– А кто такой?

– Да вот этот!

– Гляди, гляди, как бы не убёг…

– А в узелке у него, говорю, она самая и есть.

– Бонба?

– Ну!

– Скубент, наверное… А вот я ему сейчас…

И сейчас же сердитый, но какой-то плаксивый голос вмешался:

– Отставить! Держать крепче! Вон Государь!

«А, тот самый капитан Кох! – догадался Рысаков. – Это он полтора года назад спас императора от пуль Соловьёва».

Тёмная фигура государя в долгополой шинели вышла из разбитой, осевшей назад кареты, появилась сквозь оседающий дым. Фигура тоже качалась. И казалась она Рысакову не просто высокой, – невероятно высокой, до самого неба.

Какой-то человек в порванном мундире бросился к государю. И, пригнутый к земле беспощадным кулаком, бившим его в шею, Рысаков расслышал что-то вроде:

– Государь! Вы не ранены? Слава Богу!..

И опять:

– Государь! Благоволите сесть в мои санки!..

«А! Государь!» – подумал Рысаков и приподнял голову, вывернул шею, чтобы увидеть его – того «злобного старикашку», о котором ему столько рассказывали, того самого, которого он, Рысаков, почему-то должен был казнить. И тут же понял, что снова может слышать, – и с удивлением услышал сплошной дикий рёв, в котором смешались ржание, стоны раненых, крики сбегавшейся отовсюду толпы.

– Я-то не ранен… – хриплый, слегка дрожащий голос («А! Государь!»). – А вот он…

Император указывал на кого-то, кого Рысаков не мог видеть. Но мог слышать. Невероятно, но сквозь адский рёв, перекрывавший все звуки, Рысаков услыхал тонкое, жалобное поскуливание. И, невероятным усилием справившись с десятком державших его рук, колотивших по шее, по плечам, по спине, глянул одним глазом из-под мокрых волос. Силился увидеть: кого же он, Рысаков, убил? Дуру-прачку, не вовремя вышедшую полоскать бельё с барок-прачечных? Конвойного в черкеске, лежавшего, корчась, ближе к «канаве», как называли Екатерининский канал? И что там за мясо ползёт, извиваясь? Ожившее мясо из опрокинутой корзины?..

– Государь… Благоволите немедленно… во дворец…

– Подожди… Надо взглянуть… Там раненые… И он – может быть, ещё жив?

«Кто? Кто этот «он »? – мучительно подумал Рысаков. И, выкрикнув «хэк!», страшным усилием повернул зажатую многими руками, пригнутую к земле голову.

И, наконец, увидел его.

Это – тот мальчик, который ещё две минуты назад был жив и здоров: мальчик из мясной лавки: он с какой-то корзиной перебегал дорогу перед вынесшимся из-за угла царским кортежем.

«Так вот кого я казнил!» – поразился вдруг Рысаков, и почему-то почувствовал облегчение и, сразу успокоившись, покорился неистово тормошившим, рвавшим его рукам.

– Это ты? Ты бросил бомбу? – хриплый дрожащий голос государя над головой.

– Да. Я, – сказал Рысаков, – я бросил, да. Я это сделал.

– Кто таков? – сумрачно, но с каким-то странным интересом спросил государь.

– Я… мещанин… мещанин Глазов! Вятской губернии… – Рысаков выплюнул что-то, мешавшее ему говорить, – оказалось, сгусток крови, – и вспомнил, что хотел назваться студентом.

– Хо-рош… – сказал государь.

Постоял, слегка покачиваясь на нетвёрдых ногах, отмахнулся от настойчивого полковничьего «Государь! Благоволите…» и сказал:

– Чего же ты хотел от меня, безбожник?

Не дождался ответа, и только тогда позволил себя повернуть. Полковник (Рысаков догадался – полицмейстер Дворжицкий) неловко тянул государя за рукав шинели, а государь бессознательно её поправлял, – одёргивал лацканы обеими руками.

– Слава Богу! Всё обошлось! Слава Богу!.. – торопился полковник.

Государь снова дёрнул себя за воротник, а потом, повернувшись, как-то неожиданно и странно погрозил Рысакову пальцем. Словно нашкодившему гимназисту. И Рысакову внезапно стало больно в груди. Он с трудом сделал глубокий вдох. Боль прошла, будто комок в горле.

И тогда Рысаков стал совсем спокоен. Далёким угловым зрением он уже видел Котика-Гриневицкого: Котик должен был бросать вторым. Котик подбирался боком, перебежками, на ходу вынимая из-за спины что-то, чего ещё никто вокруг не видел. Какой-то жандарм стоял к Котику спиной; обернись он, – и Котика схватят. Но жандарм вытягивался во фрунт, выкатив глаза на государя.

И все глядели.

И повисла на единое мгновение мёртвая тишина.

– Значит, слава Богу? – усмехнулся углом разбитого рта Рысаков, глядя в спину государя. – А слава ли ещё Богу-то?..

Царь повернулся было к нему… И в ту же минуту всё понял. Он, может быть, единственный, кроме Рысакова, увидел подбиравшуюся от набережной крадущуюся фигуру. Лицо Гриневицкого было белым, но спокойным, как лицо мраморного микельанджеловского Давида. Котик не боялся, нет. Ничья смерть не сможет его остановить – ни смерть Бога, ни даже его собственная.

Они мельком взглянули друг на друга – Гриневицкий и Рысаков; полковник раскрыл было рот, но язык его не послушался, и побелевшие губы вымолвили всё то же: «Благоволите…»

Слава Богу. Мёртвому Богу.

Он, Рысаков, сделал это. Он сделал главное, чего не смогли бы сделать ни Гриневицкий, ни Михайлов, ни даже Желябов; никто из их «Великого Комитета».

Он Бога убил. Бога-мальчика. Маленького Бога России.

И он знал: теперь ни государя, ни Россию уже ничто не спасёт.

Внезапно перед заплывшими глазами стоявшего на коленях Рысакова появилась страшная окровавленная рожа. И она выкрикнула, дёргая половинкой лица:

– А, так вот ты, сицилист, интеллигент проклятый! Ты! Ну, я тебя чичас приложу…

Он размахнулся кулаком в рукавице, – и словно свинец ударил Рысакова в ухо. Рысаков внезапно поплыл, но не вперёд, не вбок, не назад, – вниз. Всё ниже и ниже, в белую ледяную вату, в какую-то бездну, в которой не было ни единого огонька, а только чёрное небо и обжигающий ветер.

Навсегда.

* * *

Между царём, застывшим в оцепенении, и Гриневицкий оставалось несколько шагов, и никого вокруг, и никого – между ними. Никого, кроме раненых и убитых. И ещё – опрокинутой корзины мяса, словно приготовленного для заклания.

– А вы? Вы не ранены?.. – успел спросить государь у своего убийцы.

Но Котик не ответил. Он швырнул свёрток к ногам императора.

Второй взрыв грохнул так сильно, что покатились над Екатерининским раскаты, и с уродливых голых крон Михайловского сада поднялись стаи ворон. Но их неистового карканья не было слышно: словно вороны вдруг онемели.

И всё. Кромешная тьма.

Хотя нет: тьма была белой: это качался дым, которым заволокло на этот раз всё вокруг. И множество людей корчились на лазаретного цвета снегу, пытаясь вернуться туда, в прошлое, каким бы оно ни было. Но вокруг было только будущее: сгущающаяся тьма.

Маленький Бог, совсем недавно родившийся Бог России – умер. И погиб весь созданный для него мир.

* * *

Государь сидел, откинувшись на руки. На нём почти полностью сгорела шинель, – казалось, только воротник и остался, который он одёргивал на себе секунду назад. Вместо ног – кровавая каша; пульсирующие фонтанчики крови. Почерневшие клочья мундира, белые кости раздробленной ноги. И громадная чёрная яма, вырытая взрывом в мёрзлом снегу; яма, доставшая рельсы не используемой зимою конки.

Как заворожённый, государь смотрел на свою полуоторванную изуродованную ногу, будто пытаясь осознать, почему же она не повинуется ему, почему она стала внезапно чужой, не принадлежащей ему частью тела.

Но и это был ещё не конец.

* * *

Полицмейстер Дворжицкий склонился над царём, бестолково тормоша его и силясь помочь, хотя помочь было невозможно.

Вопили раненые – кого-то посекло стеклом разбитого газового фонаря, кого-то – осколками булыжника.

Нелепо и неуместно торчал из чёрной ямы завитый кольцом рельс.

Государь вдруг поднял голову и посмотрел мимо полковника Дворжицкого. И снова всё понял, уже во второй раз. Полковник, перепачканный собственной кровью и кровью императора, что-то закричал.

Крик упал в вату и заглох.

– Помоги… – внезапно, тихо и явственно произнёс государь.

Дворжицкий зачем-то подал ему платок.

– Холодно… – прошептал государь. – Очень холодно…

В дыму появилась третья фигура. Согнувшись, к государю подбирался ещё один метальщик. Он тоже двигался боком, скрываясь позади тех, кто оставался в живых, кого не смяло, а лишь контузило взрывом. Это был Тимофей Михайлов. В руке он держал портфель и на ходу вытаскивал из него что-то…

Рысаков, на секунду приподнявшись из тьмы и льда, тоже увидел его. Когда до поверженного Государя оставалось несколько шагов, Михайлов побежал…

Но больше Рысаков ничего не увидел. Снова здоровенный кулак в рукавице припечатал его в разбитое лицо, и голос, полный жуткой ненависти, прошипел в окровавленное ухо:

– На царя, значить, замахнулся, а? Крамолу, значить, замыслил, а?.. Ах ты, мать-перемать!..

И снова в лицо, и снова…

– Я… не… – силился, выплевывая сгустки крови и осколки зубов, выговорить Рысаков, но ему не давали.

– Ты, ты, жидовин проклятый, иродюга!

А Рысаков, которому вдруг стало холодно и страшно, хотел лишь вымолвить, что он не того убил, кого требовалось, и ещё – хотел в последний свой миг покаяться в грехе своём нечеловеческом.

Прощёное воскресенье… Судный день.

* * *

– Слыхали? Говорят, на Малой Садовой царя убили!

– Да нет! Не на Малой! На Итальянской!

– На Инженерной, – верно говорю!..

Серый прохожий – в сером сюртуке, с жидкими, пегими, почти серыми волосами, – приостановился. Он хотел, но не мог возразить. Не на Малой Садовой, хотя в подкопе под нею и лежат пуды динамита, и не под Каменным мостом, под которым на дне в гуттаперчевых подушках преют ещё семь пудов… А впрочем…

– Они простят нас, добрые люди, – вполголоса сказал он мальчику, которого держал за руку, – голую, без рукавички.

– А Бог? Бог простит? – так же тихо спросил его маленький спутник.

Проводник его не ответил; лишь ещё больше ссутулился и нахмурил гигантский мраморный лоб.

– Мне холодно, – прошептал мальчик. – Очень пальчики озябли. Больно!..

Спутник только крепче сжал его ручку.

– Потерпи. Ведь мы сейчас идём на праздник. На праздник к самому Христу.

– А долго еще идти?

– Нет. Совсем недолго.

* * *

А на тротуаре орали:

– Кого? Кого убили?

– Царя, тебе говорят! Да куды ты прёшь со своей бочкой?

Возчик-водовоз (белая бочка – вода из Невы; у этого бочка зелёная, – с водой из Фонтанки, значит) почесал голову, сказал недоверчиво:

– Не… Царя вить так просто не можно убить. Уж сколь раз покушались, злодии! И обратно Бог милует.

Человек в сером едва заметно покачал головой, взглянул на мальчика, который семенил рядом. Ещё крепче сжал его холодную, – нет, ледяную, мёртвую – ручку.

Нет, теперь Бог никого не помилует. Да теперь и миловать-то некому.

И просить прощения за свои и чужие грехи – действительно, у кого?

* * *

«Из лиц, смертельно раненных:

крестьянин Николай Максимов Захаров, 14 лет, мальчик из мясной лавки. Доставлен в бессознательном состоянии, с прободающею раною черепа в левой височной области, с повреждением средней мозговой артерии и ткани мозга; разорванные ранки пальцев правой ручной кисти и кровоподтёки левого предплечья и нижних конечностей. В продолжение 40 часов раненый находился в полном бессознательном состоянии, по временам появлялись судороги верхних конечностей. Умер 3 марта 1881 г. в 12 часов пополудни».

(«Дневник событий с 1 марта по 1 сентября 1881 г.» – СПб, 1882).

Книга первая
ДЕТИ ПОГИБЕЛИ

ШАРЛОТТА

(Записки из подполья)

МОСКВА, КРЕМЛЬ.

Сентябрь 1934 года.

(Эхо 30-х годов ХХ века).

Сталин смотрел, слегка прищурившись, склонив голову набок. Перед ним сидел Морозов, который, несмотря на свои восемьдесят лет, вовсе не казался дряхлым стариком. Бывший член Исполкома «Народной воли», сторонник террора, «шлиссельбургский сиделец» с 23-летним стажем, а ныне – уважаемый учёный, народный академик вошёл в кабинет суетливой походкой, слегка поклонился, покраснел и сел на самый дальний от вождя стул.

Морозов лишь изредка осмеливался бросать на Сталина косые взгляды. Он всё ещё не мог опомниться от стремительности событий: вечерний звонок домой, в бывшее фамильное имение Морозовых, а теперь научный центр Борок; присланный из Москвы автомобиль; бешеная езда по ночным пустынным дорогам; Москва, Красная площадь, и – святая святых: Кремль. Громадные гулкие коридоры, часовые, застывшие истуканами, и совсем незнакомый проводник: человечек в затрапезном костюме, лысоватый, в очках…

Человечек шёл быстро, так быстро, что Морозов не успевал оглядеться. Перед ним вдруг открылись, словно сами собой, громадные двери; внутри, в большом кабинете, за столом сидел он, вождь мирового пролетариата, чьё имя известно всей планете.

Морозов сел за длинный стол, в торце, на пружинный стул. Ошалело огляделся: да, почти всё так, как он себе представлял. И вот он, совсем близкий, и в то же время недосягаемый, Иосиф Виссарионович Сталин. Стояла глухая тишина, хотя было уже утро и огромный город за портьерами окон, за зубчатыми стенами Кремля, медленно просыпался.

Наконец Иосиф Виссарионович прервал паузу и спросил ровным голосом:

– Как ваше здоровье, Николай Александрович?

Морозов нервно кашлянул.

– Спасибо, Иосиф Виссарионович… В мои годы, сами понимаете, – грех жаловаться…

Сталин улыбнулся, взял трубку и постучал по идеально чистой пепельнице. И внезапно, без перехода, всё тем же ровным голосом спросил:

– Что вам известно о лигерах, Николай Александрович?

Морозов по-юношески привскочил от неожиданности, покраснел и тут же снова сел.

Сталин продолжал спокойно смотреть на него.

– О лигерах… – Морозов сглотнул, собираясь с мыслями и не зная, как обратиться к Сталину: по имени-отчеству, или просто на «вы». Наконец справился с этой нелегкой задачей, а заодно и с волнением. – О лигерах? Так называли, если мне не изменяет память, членов бутафорской «Тайной антисоциалистической лиги», ТАСЛ, организованной осенью 1880 года…

Сталин молчал, ждал продолжения.

– В эту лигу морганатическая супруга Александра Второго наспех собрала близких друзей, чтобы противостоять народовольцам… В лигу вошли сенаторы, министры и совсем посторонние люди… Писатель Салтыков-Щедрин сказал…

– Я знаю, Николай Александрович, – мягко перебил Сталин. – Щедрин назвал их «взволнованными лоботрясами»… Но так ли это было на самом деле?

Морозов внезапно вспотел, почувствовал головокружение и сделал над собой усилие, чтобы не выдать волнение.

– Отчасти так. Лигеры, насколько мне известно, ничего не сделали, чтобы остановить террор. Да и не могли сделать. А затем лига исчезла, и вместо неё появилась «Священная лига», которая уже при императоре Александре Третьем пыталась договориться с «Народной волей» об условиях прекращения террора.

Сталин кивнул.

– Это нам тоже известно. Но вы лично, – что вы знаете об этой организации?

Морозов пожал плечами:

– Извините, Иосиф Виссарионович… – и внезапно для себя выпалил: – Видимо, я не знаю ничего!

Сталин поднялся из-за стола, подошёл к Морозову и положил перед ним несколько листков бумаги.

– Почитайте вот это.

Морозов перевёл обескураженный взгляд с вождя, стоявшего в полуметре от него, на бумаги. А когда снова поднял глаза, – Сталина в кабинете уже не было.

Николай Александрович украдкой оглянулся. Ему стало не по себе. Но потом он увидел портьеры позади рабочего стола Сталина и догадался, что за ними скрывается дверь.

Он ещё раз покосился по сторонам и уткнулся в бумаги, подслеповато приподнимая очки, чтобы лучше разобрать машинописный текст.

* * *

Сталин появился так же неожиданно, как и исчез. Неслышно по мягкому ковру приблизился к Морозову. Тот вздрогнул, вскочил.

– Прочли, Николай Александрович? – спросил Сталин.

– Да, товарищ Сталин.

– И каково же ваше мнение об этом?

Морозов помедлил немного, справляясь с сумбуром в голове. И твёрдо, насколько мог, произнёс:

– По-моему, это фальшивка, товарищ Сталин.

Вождь пытливо взглянул в глаза Морозова. Молча отошёл, возвращаясь к своему рабочему столу.

Морозов счёл необходимым пояснить свою мысль:

– Я никогда не слышал, чтобы в число лигеров входили такие известные лица. И не слышал, чтобы лига хотя бы раз провела какую-то тайную операцию против «Народной воли ».

Сталин пососал нераскуренную трубку.

– Вы могли быть не в курсе, – сказал он спокойно, хотя грузинский акцент в голосе слегка усилился. – А вот Кравчинский, думаю, знал больше.

Морозов заволновался; почудилось, что заскрипели старческие суставы.

– Я встречался с Сергеем Кравчинским в Женеве, во время своей первой эмиграции. Мы были с ним очень откровенны. Он рассказал бы мне…

Морозов замолк. Он вспомнил, что Кравчинский тогда, в Женеве, действительно вёл себя как-то странно. Сталин вздохнул и сказал:

– Прошло больше пятидесяти лет. Разве вы не могли что-то запамятовать? – снова пососал трубку и сам себе ответил: – Конечно, могли. Этот документ обнаружен слючайно работниками НКВД, на квартире, при обыске…

Он снова пытливо посмотрел на седого, как лунь, человека, стоявшего перед ним навытяжку, отсидевшего четверть века в царских застенках, входившего в пятёрку самых влиятельных членов Исполкома «Народной воли ». Усмехнулся в усы.

– Хорошо, – сказал он. – Я попрошу вас, Николай Александрович, изложить своё мнение об этих документах письменно. И максимально коротко. Пройдите в приёмную, вам дадут бумагу.

Морозов понял, что встреча закончена. Судорожно поклонился.

– Спасибо, товарищ Сталин, – сказал он зачем-то, и снова залился мальчишеским румянцем. – То есть, извините, я хотел сказать, до свиданья…

– Всего хорошего, – кивнул Сталин, не глядя на Морозова.

Морозов вышел из кабинета на негнущихся ногах.

* * *

ЛЕНИНГРАД. СМОЛЬНЫЙ. Кабинет Кирова.

Сентябрь 1934 года.

– Ну что, нашли что-нибудь? – Сергей Миронович Киров, глава ленинградской парторганизации, глядел на начальника ленинградского НКВД Медведя. Филипп Медведь покашливал в огромный кулак, но даже сквозь кулак Киров ощущал кислый запах перегара.

– Нет, Сергей Миронович, не нашли пока, – сипло ответил Медведь. – Все архивы перекопали, где ещё искать? Да и знать бы, что именно…

– Бумаги, – пожал плечами Киров. – Бумаги тайного архива лигеров.

Медведь прокашлялся, прикрывая рот ладонью.

– Я про таких и не слыхивал.

Киров вздохнул. Он сам не понимал, почему вдруг в Кремле вспомнили о лигерах.

– Была такая организация, – пояснил он. – Когда народовольцы решили царя убить, царские прихвостни свой «интернационал» организовали. Чтобы народовольцам помешать.

Медведь удивлённо открыл глаза:

– Так это же когда было!

– Давно, – согласился Киров, постукивая карандашом по папке с докладами НКВД.

– Да они все уже в могилках лежат, – сказал Медведь.

– А может, и не все: вон, народовольцы-то, живут себе! Фигнер, Морозов, Фроленко, другие… По двадцать лет в царских казематах просидели, – и хоть бы что! Может, и лигеры до сих пор живы… Кто знает?

Киров наклонился ближе к Медведю, через стол:

– А только оттуда, – он со значением показал кивком головы вверх, – требуют: разыскать архив этой самой лиги во что бы то ни стало. Дело нешуточное, видать.

Медведь помолчал, соображая. Соображал он, после вчерашнего, явно туго. А может, ещё и сегодня к рюмке успел приложиться.

– Вот товарищ Запорожец, – сказал Медведь, – предлагает все особняки, по списку этих самых лигеров, проверить. От чердаков до подвалов. Там в списке-то всего тринадцать человек, что ли.

– Твой заместитель дело говорит, – заметил Киров. – Хотя эти лигеры вряд ли свои тайны у себя дома хранили. Я думаю, что все бумаги они с собой за границу вывезли. Те, которых в восемнадцатом году недостреляли. Кстати, о недострелянных. Почему до сих пор не провели работу среди потенциальных врагов? Недобитых воронцовых-дашковых и их потомков? Почему старую интеллигенцию не перетрясли? – Киров перевёл дух. Пристукнул кулаком по столу: – Короче: найди мне хоть одного лигера, понятно? Трёх дней хватит?

Медведь неуверенно кивнул. Глаза его при этом стали смотреть в разные стороны.

Киров втянул носом воздух, поморщился. И внезапно грохнул кулаком по столу.

– От тебя за версту разит! Ты хотя бы к первому секретарю на приём можешь трезвым прийти?

Медведь сильно закашлялся. Начал было что-то про именины у тёщи говорить, сбился, замолчал. Съёжился.

Киров сказал ещё строже:

– А то гляди у меня. Распустились, вижу. Сами стали как лигеры: закопались, законопатились, и не поймёшь, чем заняты. То ли троцкистов отслеживаете, то ли первых попавшихся в камеры суёте. А там, понятно, любой мать родную оговорит. Нет?

Киров грозно смотрел на Медведя. Тот молчал.

– Молчишь? Ну, посмотрим, как заговоришь, как нагрянет к нам товарищ Ягода.

Медведь встрепенулся:

– А что? Есть сведения, что товарищ Ягода приезжает?

Киров усмехнулся, помолчал.

– Иди уж. Потрясите старичков, которые этих лигеров знали. Детей, прислугу – всех!

– Трясём… Бестолочь одна. Одни из ума выжили, другие давно по этапу ушли.

– Значит, в лагеря отправляйте людей: мне вас, что ли, учить?! – повысил голос Киров. – Мне с вашими литерами валандаться некогда, своих забот хватает. И учти, Филипп, в последний раз предупреждаю. Питер в Кремле всегда на особом контроле. Колыбель революции! – Киров, словно что-то вспомнив, понизил голос: – Впрочем, и контрреволюции тоже… Всё!

Медведь тут же поднялся.

Глядя ему в спину, Киров спросил:

– А ты с каких пор курьеров женского пола ко мне стал присылать? Или мужики за мной не так хорошо доглядывают?

Медведь живо обернулся:

– А что? Лидочка-то… Лидия Никаноровна… Не понравилась?

Киров нахмурился было – и вдруг рассмеялся.

– Да у меня в обкоме своих Лидочек хватает! Понял? И покосился на личного секретаря Зинаиду, работницу не только видимого, но и невидимого фронта.

Зинаида, умница, сделала вид, что не расслышала.

* * *

Запорожец, расстегнув толстовку, грёб вёслами, Медведь сидел впереди, на носу маленького прогулочного ялика. После рабочего дня, в неформальной обстановке спецдачи Ленинградского УНКВД, решили покататься на ялике; катались нечасто, только в случае, если нужно было уединиться. Охрана возилась на берегу с костром, варила уху; голоса охранников доносились до лодки.

Запорожец свернул в протоку, проплыл ещё немного и ткнул лодку в нависшие над водой кусты.

– Распоясался, я гляжу, Мироныч-то наш, – оглянувшись, тихо сказал Запорожец.

Медведь шумно вздохнул.

– Ну… – ответил хмуро. – Ещё один любимчик партии. После съезда-то, гляди, как воспарил! Как же! Будто бы за него голосов было подано больше, чем за товарища Сталина!..

Запорожец задумчиво глядел на Медведя.

– Лигера требует найти… – добавил Медведь и выругался.

Запорожец криво усмехнулся:

– Так-таки и «требует»? Н-да… Вот оно как теперь стало. О-ох, грехи наши тяжкие… Было ГПУ – и вдруг не стало. Влили нас в июле в состав НКВД, как водку в пиво…

Медведь покосился на Запорожца.

Запорожец понял взгляд, вытянул из-под ног ящик с бутылками пива. Вынул две бутылки, приставил горлышками друг к другу и лихо – фокусник! – открыл разом обе. Только пробки в разные стороны полетели.

Медведь взял бутылку, проворчал:

– Мастак ты пробки выбивать.

Запорожец подмигнул, приложился. Вытер ладонью пену с подбородка. Проговорил:

– И не только пробки, товарищ начальник управления безопасности!..

Медведь выдул бутылку, швырнул её в кусты. Обернулся к Запорожцу, довольно отрыгнул.

– А что? Лигера, что ли, нашёл?

– А вот и нашёл!

Медведь потянулся за второй бутылкой. Пробку сдёрнул зубами, снова приложился. Оторвавшись на секунду, сказал:

– Врёшь!

– Не вру.

Медведь допил вторую бутылку, швырнул в кусты, вздохнул с облегчением. Глаза его засияли, лицо приняло обычное человеческое выражение.

– Тогда покажи!

– Лигера?

– Лигера.

Запорожец тоже допил бутылку, и вдруг расхохотался.

– А вот и не покажу! Узнаешь – спать перестанешь!

Медведь сплюнул в воду:

– Да я и так с июля не сплю.

Оба замолчали.

– Наш Ягода-Иегуда приезжает… – наконец сказал Медведь.

Запорожец хитро сощурился:

– Откуда знаешь государственный секрет?

– Мироныч выдал.

– Ми-ро-ныч? – деланно удивился Запорожец. – Ну, совсем распоясался.

Медведь без улыбки ответил:

– Это точно… Даже Лидку мою прогнал.

Запорожец хлопнул себя ладонями по коленям:

– Неужто не понравилась?

Медведь только вяло отмахнулся.

– Ладно. Вот приедет наш нарком, он с ними разберётся…

– С кем? – Медведь, полоскавший руку в воде, поднял голову.

Запорожец помолчал.

– Ну, думаю, затевается что-то покруче «промпартии»…

* * *

БОРОК. Научный центр Академии наук СССР.

Сентябрь 1934 года.

Морозов добрался до дома лишь к обеду. Дорогу размыло утренним проливным дождём, машина застряла в грязи. Пришлось повозиться: Морозов сел за руль, шофёр и хмурый сопровождающий из НКВД толкали «эмку» сзади.

«Наука и техника всё совершенствуются, – думал мельком Морозов, – а дороги…»

Едва стащив грязные ботинки и сунув ноги в домашние тёплые тапочки, Морозов кинулся в мезонин, служивший ему и рабочим кабинетом, и местом для размышлений. Нынче мезонин с большими окнами к радужным мыслям не располагал. День был хмурым, в мезонине стоял густой полумрак.

Морозов начал ходить вокруг стола и, по привычке, ходьба постепенно превращалась в лёгкий бег.

«Да, наука и техника всё совершенствуются… И средства связи тоже… А вот весточку послать – нельзя!»

Николай Александрович прогнал кухарку, сунувшуюся в мезонин с самоваром, схватился за седую шевелюру. И всё бегал и бегал вокруг стола. Как сообщить о том, что произошло? Никак! Хоть голубя почтового посылай, хоть сам беги. Но и то и другое исключено: голубь не долетит, а если и долетит – так не туда; самому идти – остановят ещё на выезде из Борка. Дескать, куда собрались, да не нужно ли охрану вперёд послать?

Обложили. Почти как тогда, пятьдесят лет назад…

Тут Николай Александрович вздрогнул, воровато оглянулся по сторонам, словно кто-то мог подсмотреть его крамольные мысли. Нет! Сейчас другое время, и люди другие. Совсем другие люди! Светлое время, светлые люди. Всё бурлит, науки, искусства… да…

Морозов наконец (и очень некстати) вспомнил эту горестную фразу Руссо: «Науки и искусства всё совершенствуются, а человек становится всё хуже и хуже». Чёрт! С такими мыслями запросто куда не следует вляпаешься!

Тут же пришла на ум ещё одна крылатая фраза – на этот раз изречение Иосифа Виссарионовича по поводу «Народной воли». Конечно, сказал он как-то, народовольцы – герои, «но если мы будем воспитывать на их примере молодёжь, мы воспитаем не революционеров, а террористов!».

Морозов тут же вспомнил сумрачный гигантский кабинет в Кремле, запах прокуренных рук и усов, странный, непонятный взгляд чёрных непроницаемых глаз… Взгляд василиска…

Николай Александрович вздрогнул, остановился и почти упал в кресло. Надо что-то придумать. Но что?

Он искоса посмотрел на телефон.

Н-да. Средства связи совершенствуются, но чем совершенней они становятся, тем больше возможностей их контролировать…

Лигерам, этим почти забытым персонажам, то ли друзьям, то ли врагам, снова грозит опасность. И об этом надо предупредить… Подсказать… Намекнуть…

Но как? Как, чёрт возьми?!

Николай Александрович уставился в пространство и замер.

Выхода не было.

Да, другого выхода не было.

Он в молодости часто упускал возможности, которые подбрасывала ему судьба. Потом, выйдя из крепости уже почти стариком, Морозов с жадностью хватался за всё новое, пытался наверстать упущенное. Он даже на аэроплане летал, когда ещё не знали слова «авиация»! Одним из первых в России, ещё в той, императорской, царской России.

Правда, в качестве пассажира… И было ему в ту пору… Ох! Почти шестьдесят лет!.. Быстро же годы бегут. И как быстро одна эпоха сменяет другую…

Морозов снова вздрогнул и непроизвольно вздохнул. Он – вечный пассажир. Был пассажиром в «Народной воле», остаётся пассажиром и теперь, в Академии наук. «Настоящие» академики посмеиваются за его спиной над его званием – «народный академик». Ну и пусть посмеиваются! Трофим Лысенко, создатель ветвистой пшеницы, тоже народный академик. А Мичурин?.. Э-э, нет, голубчики, научные открытия вовсе необязательно совершаются в учёных кабинетах! Часто эти открытия делают поэты, алхимики, астрологи, самоучки! Пифагор, например! Мистик, нумеролог! А сейчас о нём знают только как о математике! Великом, нужно заметить, математике! Ведь открытие – это озарение. Огонь! А если в душе нет огня, учись в академиях хоть сто лет, толстенные фолианты напиши, – их всё равно читать никто не будет…

Нету выхода. Здесь, в Борке, хуже, чем в царской крепости: следят за каждым шагом.

Морозов тоскливым взглядом обвёл стены, уставленные книжными шкафами… И внезапно замер.

Да, пожалуй… Ведь это самое обычное дело! Академики любят дарить народу свои библиотеки… И в Борке есть по крайней мере два человека, которые знавали ещё его отца. Верные люди. Хотя… нынче никому верить нельзя…

* * *

СМОЛЬНЫЙ. Кабинет Кирова.

Ноябрь 1934 года.

Человечек, сидевший перед Сергеем Мироновичем, производил впечатление какого-то древнего старичка-лесовичка. Длинная белая борода, огромная белая шевелюра, шустрые глазки за линзами очков.

– Лукавин, – сказал лесовичок.

– Что? – не понял Киров.

– Это фамилия моя, Сергей Миронович… Многие, знаете, смысл фамилии по инерции на личность переводят… Но в данном случае, уверяю вас, это совсем не так.

– Хорошо. Я не буду делать выводы из вашей фамилии, – уголком губ усмехнулся Киров. – Мне доложили, что вы… (Киров заглянул в бумагу) служили в архиве при Наркомпросе, а потом по возрасту попросились в библиотеку…

– Да-с, именно. Архивы у нас, знаете ли, вместилища тайн… – Лукавин бросил быстрый говорящий взгляд на Кирова. – Разных тайн. А мне ведь карьера не нужна, и тайнами я, извините, сыт по горло: служил архивариусом еще до революции. Ну, вот и попросился в самую что ни есть заурядную библиотеку. Однако…

Он развёл руками, оглянулся на секретаршу и понизил голос:

– Оказывается, и в библиотеках стало небезопасно…

– Что вы имеете в виду? – сурово спросил Киров. – Чистки вредных книг, изъятие троцкистской и прочей макулатуры?

– Это, конечно, тоже… Но вот недавно, буквально месяц назад… Сергей Миронович! – Лукавин тоже принял строгий вид и прижал руки к впалой груди. – Могу ли я попросить э-э… вашего сотрудника… оставить нас на минуту наедине?

Киров поглядел на секретаршу. Фыркнул:

– Сотрудница Зинаида Ивановна! Видите, человек волнуется. А может быть, у него действительно есть что сказать мне наедине, по-мужски…

Он подмигнул Зинаиде Ивановне. Та мгновенно поднялась, собрав какие-то бумаги, и вышла с каменным лицом.

«Всё равно донесёт!» – с тоской подумал Лукавин, проводив взглядом божественную фигуру «сотрудника»; фигуру не портили даже гимнастёрка и унылая тёмная юбка.

«Да… – подумал Киров, тоже машинально проводив секретаршу взглядом. – С Зининой жопой можно далеко-о пойти…»

– Я, видите ли, работаю в библиотеке в районе Сенной. До недавних пор в библиотеке – хотя она и небольшая – работали три человека. Но однажды за ними пришли.

Лукавин грустно посмотрел на Кирова. Вздохнул:

– Теперь я работаю один.

– И что же? – Киров слегка развалился в кресле. – Вам нужны новые работники? Так вы не по адресу обратились, товарищ… э-э… Лукавин.

– Нет… Пришёл-то я по адресу, и, кстати, долго добивался встречи с вами. То, что людей забрали, – не знаю, что с ними стало, – не главное. А главное, что в нашу совершенно ничтожную, скажу я вам, библиотеку несколько дней назад привезли вдруг подарок, да какой! От самого народного академика Николая Морозова. Больше двух тысяч книг, вы подумайте! Сгрузили с грузовика и уехали!

Киров, не показывая вида, что заинтересовался, молча ждал продолжения.

– Ну, книги, как положено, в связках, в ящиках. Особо востребованную литературу – труды Маркса, Энгельса, Ленина, товарища Сталина – я, конечно же, сразу выставил на полки. Потом там были научно-популярные труды, – их я тоже выставил: люди у нас очень наукой интересуются. Ну, и художественная литература, конечно…

– Постойте-ка, – Киров понизил голос. – Вы мне про Горького тоже будете рассказывать?

– Нет! Кроме Горького, классиков советской и русской литературы, в ящиках лежали и другие бумаги. Я, как старый архивариус, не утерпел: заглянул. Знаете, о чём в них написано?

Лукавин поднялся, обошёл стол и, приблизившись к самому уху Сергея Мироновича, что-то прошептал. Лицо Кирова внезапно изменилось.

– Где эти ящики сейчас? – тихо спросил он.

Лукавин прошептал:

– В подвале. В мои годы, сами понимаете, нелегко переносить такие тяжести… Так я понемножку, частями. Перетаскал, ящики поставил там же. Подвал недавно был осушен, так что всё должно сохраниться. Несколько лет, я думаю, точно.

Киров молча смотрел на «лесовика». Лукавин отвечал ему тем же неморгающим взглядом.

– Кто ещё об этом знает? – спросил Киров.

– Никто. Говорю же, таскал в одиночку, вечерами, а то и по ночам… У меня, знаете, комнатка в этом же доме. В коммунальной квартире…

Киров внезапно встал.

– Так… – он подумал, прошёлся по кабинету. – Надо выставить охрану у подвала. Другой выход из него есть?

– Есть, но он основательно завален всяким хламом. И потом, Сергей Миронович… Извините меня, ради Бога, но я бы не стал привлекать ко всему этому внимания. Дарственная на библиотеку у меня есть, акт сдачи-приёма тоже: книги привезли из Борка сотрудники НКВД… Правда, сотрудник-то был один, – внезапно оборвал себя Лукавин. – И дарственную он сунул как-то так, походя. А акт – копия, там и почерка не разобрать… Разгружали машину этот товарищ из НКВД и водитель. Ну, и я, по мере сил…

– Почему? Почему вы всё это мне рассказываете? – не понимая, спросил Киров.

Лукавин тяжело вздохнул. Воровато оглянулся, достал из кармана жилетки в несколько раз сложенную бумажку. И сунул Кирову прямо под нос.

Киров прочёл. Привстал. Снова прочёл.

Перевёл глаза на Лукавина.

– Дорогой товарищ, – вкрадчиво спросил. – А вы не провокатор, а? Вот посадят вас в одно тесное холодное место, да и расшифруют, кто вы и откуда. «Архивариус»!

– Так я и думал, – не поверите, – вздохнул Лукавин. – Я и сам, знаете, долго верить не хотел… Сомневался… Но бумажка эта покоя не давала. Она, между прочим, оказалась в первом же ящике, с книгами классиков. У стенки, книгами заложена…

Киров опустился в кресло и внимательно посмотрел на Лукавина.

– Да, я понимаю. Вас проверяли перед тем как сюда впустить. И бумагу вашу про собственноручную записку Ленина вы хорошо придумали… Вот что. Всё это – важнейшая государственная тайна. Думаю, вас не трогают потому, что пока не знают, какие вы секреты у себя в библиотеке спрятали. Поэтому в ваших же интересах – молчать. Если вдруг спросят о подвале – вы знать ничего не знаете. А ящики лучше… ликвидировать.

– Попробую, – Лукавин насупился.

Киров черкнул на бумажке-пропуске.

– На выходе из Смольного вас не остановят. А уж дальше… Дальше – извернитесь как-нибудь… В коридоре меня поймайте, что ли. Да, Зинаиду я предупрежу. И – молчок! Всем, кто бы ни спрашивал, хотя бы сам товарищ Ягода!

Лукавин вздохнул, опустил плечи и вышел. Киров подождал мгновение и поднял телефонную трубку:

– Товарища Сталина, пожалуйста.

* * *

МОСКВА. КРЕМЛЬ. КАБИНЕТ СТАЛИНА.

Ноябрь 1934 года.

Нарком Ягода и его заместитель Ежов стояли перед Сталиным по-солдатски, навытяжку.

– Ну, нашли вы так называемые архивы этих таинственных лигеров? – медленно, растягивая слова, спросил Сталин.

За его неторопливостью почти всегда следовала гроза.

– Ищем, товарищ Сталин, – ответил Ягода.

– Где ищете?

– Везде. Начали с архивов, сейчас работаем со спецконтингентом.

Сталин помолчал.

– Тот человек… Вышеградский, у которого нашли эти бумаги… Где он?

– Здесь, на Лубянке.

– Где протоколы допросов?

Ягода ринулся вперёд и развернул перед вождём папочку с грифом НКВД.

Сталин кивнул, бегло пробежал глазами несколько страниц. Взглянул на Ягоду.

– А ведь он не враг, товарищ Ягода.

Ягода открыл было рот и тут же закрыл.

– Вижу, вам нечего ответить. Вы только и умеете, что спрашивать. На допросах. А кто же у вас проводит беседы?

– Беседы? – изумился Ягода.

– Именно. Простые человеческие беседы… С такими людьми, как этот Вышеградский, нужно говорить иначе. Ведь ещё в точности не известно, кто такие лигеры…

Сталин поднял голову.

– Есть сведения, что они существовали со времён Александра I. Они и предупреждали его об опасности возможного бунта будущих декабристов. А спустя десятилетия они пытались бороться с террористами из «Народной воли». Что это значит?

Сталин поднял прокуренный палец.

– Можно подумать, что они защищали только царей.

Пауза затянулась, и Ягода робко спросил:

– А кого же ещё?

– Русский народ, – угрюмо бросил вождь. И поднялся: – Возможно, что и архива как такового нет. Бумаги уничтожались или хранились у каждого лигера в отдельности… Пока Александр III не начал с ними беспощадную борьбу… А теперь ответьте мне, товарищ Ягода: эти лигеры – или как они там себя называют, – они враги Советской власти?

Ягода беззвучно раскрывал рот. Ежов внезапно выгнул грудь и выпалил:

– Их можно использовать на благо Советской власти. И на этом этапе, считаю, товарищ Сталин, они могут быть полезными!

Он так взмок, что на плечах гимнастёрки появились тёмные пятна.

– Хорошо, – удовлетворённо ответил вождь, внимательно посмотрев на Ежова. – Задействуйте всю разведывательную сеть за границей. Кто-то из тех, прежних лигеров должен остаться в живых. Но военной разведке об этом пока знать не обязательно.

Он отвернулся, потом как-то боком, искоса, поглядел на Ягоду:

– И поосторожнее с вашими допросами, товарищ Ягода. Поручите лучше это тонкое дело товарищу Артузову. Он сможет, я думаю. Да, и архив – этот мифический архив – больше не нужно искать.

Когда они вышли, Сталин задумчиво потеребил усы.

– Если архив нам понадобится, мы его рано или поздно найдём. Если же нет – пусть лежит там, где лежит… Могила – вещь молчаливая!

Усмехнулся в усы и поднял телефонную трубку:

– Поправки к уголовному кодексу уже готовы? А наш всероссийский дедушка успел их подписать? Да-да, те, об ускоренном производстве дел о террористах… Зачем мне их смотреть? Вы думаете, я их не видел?.. Кстати, насчёт Ягоды…

Нет, Сталин вовсе не собирался «вычистить» из органов заодно и Ягоду. Зачем же так сурово? Старый партиец товарищ Ягода будет назначен Генеральным секретарём госбезопасности! Пусть полетает ещё птичка, пусть почирикает. А вот потом…

И Сталин сжал кулаки.

* * *

СМОЛЬНЫЙ.

1 декабря 1934 года.

Уже подъезжая к Смольному, Киров решил: «архивариус» не тот, за кого себя выдаёт. Пора обрадовать Ягоду и местных мастеров сыска – Медведя и Запорожца. Некстати вспомнив Запорожца, Киров нахмурился. Заместитель Медведя как раз уехал отдыхать в санаторий НКВД. Нервишки подлечить. Или… Спрятаться? Уж на это они мастера…

Киров вышел из машины, прошёл мимо вставшей навытяжку охраны, поднялся по лестнице и двинулся по коридору. Охранник следовал за ним. Кстати, запоздало подумал Киров – охранник, кажется, из новеньких. Как его фамилия? Сергеев, что ли?

Киров повернул к двери своей приёмной: оттуда уже доносились голоса, Кирова дожидались посетители. И вдруг, вместо размеренных шагов охранника, Сергей Миронович услышал за спиной суетливый топот.

Он хотел оглянуться. Но не успел. Страшно, раскатисто грохнул выстрел. И в момент выстрела Киров, ещё остававшийся в сознании долю секунды, внезапно всё понял.

– Так во-от в чём дело… – протянул Киров, дёрнулся всем телом, и замер, вытянувшись на полу. Из-под затылка быстро натекала алая кровь.

Нет, «архивариус» был тут ни при чём. И жаль, что он попадёт в лапы Медведя… Потом Киров расслышал хлопок второго выстрела и умер до того, как сбежались люди.

* * *

– Я дам тебе по морде! – Сталин уже отвык от таких слов, и выговорил их не слишком умело. Но эти слова, как и следовало ожидать, произвели эффект.

Медведь, докладывавший об убийстве по телефону, на том конце провода судорожно вздохнул и залепетал:

– Убийца уже схвачен, товарищ Сталин! Это некто Николаев, безработный… Судя по всему, психически ненормальный! Он выслеживал товарища Кирова…

– А это не вы выслеживали товарища Кирова? – оборвав Медведя, спросил чей-то новый голос.

Медведь потерял дар речи. Он узнал голос Ягоды, который, видимо, стоял у параллельного аппарата вождя.

* * *

Едва Сталин вышел из вагона личного поезда, доставившего его со свитой в Ленинград, взгляд его упёрся в представительную фигуру Медведя. Вождь сделал шаг к нему и молча, с размаху, влепил пощёчину. Медведь покачнулся, закрыл лицо ладонью, и даже промямлил что-то совсем несуразное, вроде: «Харя-то не казенная!» Хотя харя была именно казённой.

Только что вернувшийся из Кисловодска Запорожец спрятался за спину Медведя. Ягода, скрывая ухмылку, стоял чуть позади Сталина.

Сталин тяжёлым взглядом окинул собравшихся, одёрнул шинель и двинулся к поджидавшему кортежу правительственных машин.

* * *

Спустя несколько недель Медведь и Запорожец, отстраненные от дел, уносились в поезде всё дальше от Питера.

– Да ты не горюй, Филипп, – говорил Запорожец, размешивая ложечкой чай. – Могло ведь обернуться и хуже. Могли не просто отстранить, понизить, перевести, или, скажем, посадить… Могли… Ну, как обычно…

Он не договорил: поёжился. «Как обычно » могло быть и как обычно – пуля в затылок. И не так, как обычно: бесконечные допросы, пытки. Месяц, два, три, шесть… И только потом – пуля. Или совсем не обычно: допросы, суд, Колыма, и – пуля, которую ждёшь, как избавления от адской жизни.

– Могло, – проворчал Медведь, подливая в чай водку из припасённой четвертушки. – И будет.

– Да когда ещё что будет! Перевод, понижение, – это ещё не всё! Нас же, считай, наградили! Год-два – это тебе не «десятка» без права переписки…

Медведь сумрачно поглядел на него.

– То-то и оно, что не «десятка», – непонятно буркнул он.

– Попадём в «Лензолото» – а это, брат Филя, такая контора, что если как следует развернуться, обогатиться можно! – продолжал Запорожец, сделав вид, что не заметил реплики Медведева.

– Можно, – повторил Медведь и, морщась, глотнул дышащего паром чая.

Запорожец крякнул, покосился на дверь, за которой прохаживался часовой, и начал глядеть в окно. За окном было всё то же: тянулись белые равнины, проскакивали заметённые снегом жидкие перелески.

Медведь снова глотнул чаю и угрюмо сказал:

– Обманули тебя, Ваня. Мы с тобой в этом поезде только до Москвы и доедем, а дальше, может, обычный этапный телятник повезёт…

– Что? – встрепенулся Запорожец.

– То самое… Не «Лензолото» тебе светит, а «Дальстрой». А мне – Беломорканал.

И замолчал надолго.

«Ничего, Филя, ты и на канале хорошо устроишься, – подумал Запорожец. – Там Раппопорт тебе непыльную работёнку найдёт. А я и в «Дальстрое» не пропаду… Ого, да я такое знаю! Нет, я ИМ нужен. И буду нужен!»

Записочка, переданная Кирову накануне убийства безвестным лигером-библиотекарем, не была подшита к делу. Запорожец позаботился, чтобы она сохранилась в целости и сохранности. Кто знает, может быть, эта записочка ещё пригодится… Запорожец слегка улыбнулся. Что ж, у вождя мирового пролетариата есть чему поучиться. Например, сохранять копии документов, даже если эти документы в данный момент кажутся неважными. Впрочем, что касается записочки… О! Это козырь. Козырь против всех них! И, может быть, именно ему, Запорожцу, удастся вывести скрытых троцкистов на чистую воду и обелить своё запятнанное имя. Хотя бы в глазах потомков…

«Потомков… До них еще жить да жить…»

С этой неутешительной мыслью он разделся до тёплых офицерских кальсон и лёг на постель, кутаясь в жидкое казённое одеяло.

Он задремал под перестук колёс. Ему снилось что-то страшное: доктора со шприцами и скальпелями склонялись над ним, а неподалёку, на кушетке, лежал прикрытый окровавленной простынёй бездыханный Филипп Медведь.

* * *

Но действительность была страшнее сна. В этот самый момент Иосиф Виссарионович внимательно читал и перечитывал ту самую записку, найденную у Кирова. В записке было написано: «Вас хотят убить. Покушение произойдёт в ближайшее время». И подпись: «Лигер Торо».

До Запорожца копию с записки – примитивно, под копирку, – успела снять вездесущая красавица и секретный агент Зинаида Ивановна.

Перечитав записку в очередной раз, вождь взял трубку, пососал мундштук. Глядя куда-то в пространство за задёрнутыми портьерами окнами, он вдруг усмехнулся.

– Всякому овощу своё врэмя!.. – подумал он вслух и добавил: – Хорошие пословицы есть в русском языке…

Открыл стол, достал папку безо всяких надписей, вложил в неё записку. Взял ручку со стола и написал печатными буквами, крупно: «Лига». Потом спрятал папку в стол. И задумался над богатством идиом русского языка.

И еще он думал о том, что от этой бумажки лет через сто, может быть, будут зависеть судьбы целых народов.

* * *

ЛЕНИНГРАД.

Декабрь 1934 года.

Теперь Лукавину не оставалось ничего другого, как бежать. Это он понимал и сам, без дополнительных указаний.

Лукавин стоял у ободранного зеркала над рукомойником. Срезал ножницами бороду, лохмы. Натёр лицо мылом и принялся сбривать остаток бороды и усов, вполголоса чертыхаясь про себя: ругал тупые советские бритвенные лезвия «Балтика». Впрочем, голоса можно было не понижать: у соседей снова был скандал, пока ещё в первой стадии, – плакали дети, кричала жена Серафима. Муж молчал. Вскоре начнётся второй этап. А потом и третий: муж начнёт учить Серафиму уму-разуму. Лупил он жену молча, и она сама при этом тоже почему-то молчала. Так что на третьем этапе ругаться Лукавину приходилось про себя.

К ночи он, переодетый, бритый наголо, одетый в толстовку, белые войлочные унты и полушубок, мог спокойно выйти на ленинградские улицы. Правда, была опасность наткнуться на патруль – патрули ввели после убийства Кирова, – ну, да Бог даст… Да и идти тут недалече.

Дождался, пока жильцы утихомирятся. Наконец соседи захрапели, закончив баталию по всем правилам. В конце Серафима или убегала с детьми ночевать к соседям, или била мужа чугунной сковородой по голове. От этой процедуры он мгновенно успокаивался, падал и погружался в богатырский сон до утра. С утра ничего не помнил и уходил на работу, мрачно почёсывая очередную шишку на голове.

Лукавин выглянул на лестницу. В конце коридора горел свет. Всё было тихо.

«Опять эта Варвара Семёновна свет не выключила!» – по привычке подумал Лукавин.

Он отпер дверь в подъезд и внезапно ощутил, как прелая противная овчина закрыла ему рот. Кто-то схватил его за руки, согнув в три погибели, и молча потащил вниз по лестнице. Краем глаза Лукавин заметил, что нападавшие были в форме НКВД. Только форма-то была поддельной, – Лукавин в этих тонкостях хорошо разбирался.

Вышли из подъезда, во вьюжную ночь.

Миновали пару проходных дворов, завели в третий. Отвели в самый конец, в тупик, заваленный тряпьём и мусором. Один за другим прогремели два выстрела.

Лукавин повалился лицом в мусор.

Потом его тело завалили тем же мусором.

– А всё же лучше было подальше отвести, – сказал один.

– Найдут – не сразу узнают, – ответил второй. – А узнают – так всё равно не поймут ничего…

* * *

Сталин лично прочитал допросы Николаева, его близких, друзей, – короче, сеть НКВД была мелкоячеистой, и в неё попали люди, даже никогда не видевшие Николаева, а только слышавшие его фамилию.

В списке посетителей Кирова Николаев значился. Этот список тоже перетрясли. Нескольких посетителей так и не нашли.

А некоторых, по личному указанию Сталина, и не искали.

Остальные, попавшие в сеть – общим счётом 116 человек, – тоже исчезли. Но уже согласно судебному решению. Ибо, как шутил в кругу своих приближённых великий советский прокурор Вышинский, перефразируя латинскую мудрость, закон у нас не столько «лекс», сколько «дура».

Кстати, в число расстрелянных попала и Зинаида Ивановна, чьи роскошные формы, вопреки мнению Кирова, увели её совсем недалеко: до расстрельной стенки в подвале ленинградского УНКВД.

Часть первая
ГОРОД БЕСОВ

Глава 1

ПЕТЕРБУРГ.

9 января 1879 года.

Из крепости Леона Мирского везли в закрытой карете. Поняв, что поглазеть на уличную толчею не удастся, Мирский прикрыл глаза и откинулся на сиденье. Жандармский офицер (в знаках различия Мирский, к стыду своему, разбирался слабо) сидел рядом, – строгий, подтянутый, очень красивый в своей голубой шинели. Куда везут? Два рядовых жандарма, сидевшие напротив, глядели прямо перед собой истуканами. Офицер загадочно молчал. Обещали выпустить. А ну как увезут подальше, за Охту, – да и расстреляют?..

Мирский улыбнулся этой шальной мысли, которая, однако, его вскоре начала беспокоить. Расстрелять – не расстреляют, но, может быть, у ЭТИХ изменились планы?

Мирский слегка поёрзал, вслушиваясь. Он пытался определить, в каком направлении движется карета. И не смог. Пока не услышал звонка конки и зычные разноголосые крики: «А вот баранки валдайские! А вот шинель почти новая!» Значит, не на Гороховую. А куда же?..

Карета вскоре свернула, крики затихли.

«Так, – подумал Мирский. – Тут как раз дорога к Цепному мосту».

И опять усмехнулся: наверное, сейчас-то и начнется главное: разговор об условии. Ведь Мирского освобождали «с условием»! Неужто агентом назначат? И жалованье дадут. Тридцать рублей в год, плюс за каждую голову нигилиста – по червонцу. Или заставят доносы безграмотных филёров переписывать?..

Мирский не успел додумать эту интересную мысль. Обостренным слухом уловил: карета простучала по мосту. Ну, значит, приехали? Мирский завозился и хотел вопросительно посмотреть на офицера, но не успел. Вместо того чтобы притормозить, кучер погнал дальше. Ещё полчаса стремительной езды, несколько поворотов, и карета, прогромыхав по булыжнику, остановилась. Офицер открыл дверцу, выскочил первым. Глаза резануло белым: карета проехала под аркой и оказалась в обычном петербургском дворике. Квадрат хмурого неба вверху, карнизы с белыми полосками снега, бесконечно высокие глухие стены, – штукатурка местами облупилась. И весь двор засыпан свежим снегом. Снег был рыхлым, – он ещё падал крупными хлопьями.

Мирский спрыгнул в снег, похожий на вату. И в недоумении стал озираться.

Офицер между тем шагнул к двери чёрного хода, открыл её ключом и сказал:

– Пожалуйте сюда.

Мирский поправил очки, шапку. Вошел в двери и стал подниматься по узкой лестнице. На площадке офицер его догнал.

– Позвольте, – предупредительно сказал он, открывая еще одну дверь.

В полутьме Мирский разглядел узкий проход с лежанкой: проход был перегорожен обыкновенной ситцевой занавеской. За занавеской слабо сияло белое окно.

– Прошу, – жандарм действовал как заведённый, снова слегка подтолкнул Мирского.

Мирский шагнул за занавеску и оказался в неуютной, плохо меблированной комнате. У самого окна, за большим тумбовым письменным столом сидел какой-то немолодой человек. Лицо его трудно было разглядеть, – мешал контровой свет из окна.

– Что ж, господин Мирский, прошу садиться.

Сидевший у окна кивнул жандарму; тот сразу же удалился: негромко скрипнула дверь.

– Ну, поговорим об условии?

– О каком условии? – озираясь, машинально спросил Мирский.

– Да о том самом, голубчик. Или вы полагаете, вас за ясный взор и красивые кудри освободить решили? – мягко и прочувствованно проговорил незнакомец. – Что-то вы расстроились, я вижу. Даже вот стула никак найти не можете…

Мирский тут же обнаружил возле себя стул и, вспыхнув, сел.

Он видел тёмный силуэт человека в штатском, кажется, лысоватого, с великолепными бакенбардами. Окно затянуто льдом, и света совсем мало. Голос… Да, этот голос Мирский уже слышал. Там, в крепости. Только тогда голос был жёстким, командирским.

– Завтра вы выходите на свободу, – сказал незнакомец. – Что вы сделаете прежде всего? Видимо, пойдёте к старым знакомым.

– Это к кому же? – с некоторым вызовом спросил Мирский.

– Да к вашим революционным социалистам-подпольщикам. К господину Михайлову, например, или господину Тихомирову… Они тут, все тут, в Петербурге, не беспокойтесь.

Мирский молчал. Он чувствовал растерянность, и еще – тоску, и предчувствие чего-то плохого. Как тогда, на юге, перед арестом…

Незнакомец медленно положил на стол револьвер. Мирский едва со стула не свалился от неожиданности. В голове мелькнуло: уж не сон ли это? Пригляделся. Револьвер хороший, «смит-вессон». Такие сейчас в «Центральном депо оружия», что на Невском, продают.

– Что это? – выдавил, наконец, Мирский, не выдержав затянувшейся паузы.

– Револьвер, как видите, – тихо проговорил незнакомец. В темноте не видно было – улыбается ли он, шутит ли?

– Зачем?

– Как зачем? Из него стреляют-с, – совсем вкрадчиво сообщил незнакомец и вдруг шумно выдохнул: даже пыль взметнулась со стола.

– И кто же… и в кого будет стрелять? – спросил Мирский, приходя в себя, и понимая, что сейчас многое, очень многое решится. Не только в его ближайшем, – но, возможно, и в самом далёком будущем.

– Вы, – кратко ответил незнакомец. Мирский сглотнул.

– Да в кого же? Или это, так сказать, государственный секрет?

– Никаких секретов от вас, голубчик, у нас нет, – в голосе почувствовалась ядовитая усмешка. – Стрелять надо в самого главного врага революционеров – командира Отдельного корпуса жандармов и начальника Третьего Отделения Собственной Его Величества канцелярии. То есть, в генерал-адъютанта Александра Романовича Дрентельна.

Мирский мигнул. Глаза у него стали размером почти с очковые линзы. Он забылся настолько, что потянулся было к револьверу, но, тут же опомнившись, отдёрнул руку.

– Но это ведь невозможно. После убийства шефа жандармского корпуса Мезенцева… Да меня жандармы разорвут на части!

– А уж это наша забота. Не разорвут, не беспокойтесь. Вы человек с головой, и, насколько я понял, решительный. Сделаете дело, – и исчезнете. Паспорт ваши друзья из подполья вам сделают, а наших жандармов и не в меру ретивых полицейских мы поначалу попридержим.

Мирский раскрыл рот, помотал головой, отчего давно не мытые кудри растрепались, приоткрыв высокий лоб. Потом выдавил:

– Нет. Невозможно.

– Очень-таки возможно, как любят выражаться в Одессе. Кстати, в Одессе, насколько мне известно, у вас тоже друзья «по общему делу» имеются… Так вот. Не только возможно покуситься на Дрентельна, но даже необходимо. Это подтолкнёт Государя к мысли, что корпус жандармов не способен защитить не только Его Величество, но и своего собственного командира. И далее последует то, что нужно: роспуск корпуса, закрытие Третьего Отделения.

– Не понимаю. Зачем это нужно? Кому?

– Да и понимать не надо. Главное – чувствовать выгоду. А выгода у вас прямая. Вы – на свободе, да ещё и с планом нового решительного удара по ненавистным эксплуататорам. Или как бишь их… План покушения предельно прост и, на мой взгляд, легко выполним. Вы верхом догоняете карету Дрентельна на ходу, стреляете, убиваете главного жандарма через заднее окошко, и, воспользовавшись суматохой, скачете к Лиговскому. Там бросаете коня и быстро растворяетесь в толпе. Время выбрано подходящее, – народу на Лиговском будет много.

– Время… народу… – тупо повторил Мирский. Потом встрепенулся: – А конь? Вы мне дадите коня?

– Не-ет… – Тут в голосе явно почувствовалась улыбка. – Коня вы достанете сами. И знаете, где? В городском общественном татерсале. Да-да, в том самом, где проживал ваш «революционный рысак» Варвар. Вы будете учиться кататься верхом, как почтенный гражданин; для этого обычно позволяются верховые прогулки по городским паркам. Вот во время одной из таких прогулок и произойдёт покушение.

Мирский хотел было возразить, но незнакомец его прервал довольно бесцеремонно:

– Бросьте. Ваши товарищи вам прекрасно поверят. И даже посочувствуют, когда вы, выйдя из крепости, расскажете, как жестоко обращался с вами шеф жандармов. Они вас поддержат, может быть даже, револьвер будут давать. Но вы не возьмёте. Скажете вашим, так сказать, комбатантам, что револьвер у вас уже есть. Револьвер, кстати, чист, недавно куплен в Нижнем. Так вот. Вы скажете, что купили оружие почти сразу же после выхода из крепости. Потому что ещё во время сиденья в так называемых «застенках» непременно решили убить главного жандарма Российской империи. Только запомните: показать револьвер можно, а вот в руки кому-то давать – ни-ни! Особенно вашему главному знатоку оружия господину Морозову. Хорошенько запомните это, прошу вас. Это важно. Револьвер пристрелян, снаряжен, готов к действию. Скажете, что уже стреляли из него, тренировались, ну, хоть на Чёрной речке, или за Никольской мануфактурой.

– Глупости, – сказал Мирский дрогнувшим голосом. – Мне не поверят. Они не дураки вовсе. Да и откуда у меня деньги на револьвер?

– А что же-с? – ехидно, по-чиновничьи, спросил незнакомец. – Неужто у вас и денег нет-с?

Мирский сглотнул, промолчал. Деньги у него были: их еще в декабре передал ему караульный в пачке табаку, сказав, что, мол, это – «привет от невесты, с воли».

– А потом? – спросил Мирский. – Потом что?

– Когда – потом? – насторожился незнакомец.

– Ну, когда я уеду из столицы, скроюсь в Киеве или Одессе… Что потом?

– Вот уж не знаю, голубчик. Бегите куда-нибудь ещё дальше, хоть за границу, за Чёрное море, с контрабандистами. А вот уже потом, – он сделал особое ударение на последнем слове, – потом-то поберегитесь. Полиция и жандармы на вас настоящую охоту начнут.

– А моя невеста? Что будет с нею?

Незнакомец шумно вздохнул:

– Вы же прекрасно знаете, сударь: ваша невеста вне подозрений. Скроетесь в Швейцарии, – выпишете туда же невесту. Эту самую мадмуазель Кестельман. Или Шатобриан, как иногда она предпочитает себя именовать.

Мирский долгим взглядом посмотрел на тускло сиявший в ледяном свете револьвер.

– А что если я… откажусь? Снова крепость?

Незнакомец медленно покачал головой. И кратко ответил:

– Нет-с. Убивец.

Он помолчал.

– Кстати, Убивец вам и знак подаст, на улице, во время верховой прогулки. Как знак подаст, – значит, нужно стрелять.

– Так его… выпустили, значит? – прошептал Мирский, втягивая голову в плечи.

– Н-нет… Пока. Но в нужный час выпустят. Вы его сразу увидите, не беспокойтесь. Такую личность трудненько будет не приметить…

Он качнул головой:

– Да и зачем вам отказываться, сударь? Мы вас не доносы писать просим, не тайны ваши выдавать… Например, о том, где ваша подпольная типография расположена, или давно ли господа революционеры с динамитом опыты начали делать…

Мирский вздрогнул: об «опытах с динамитом» он знал только понаслышке.

– Мы вам настоящее, героическое дело предлагаем! Вот так-с!

И незнакомец улыбнулся так широко, что бакенбарды разъехались в стороны.

Мирский понял, что свидание окончено. Он сгорбился, начал подниматься со стула, и не выдержал, почти выкрикнул:

– Да почему же непременно я должен это сделать?..

Бакенбарды ответили почти сердито:

– Не беспокойтесь. Дойдёт очередь и до других.

Незнакомец ещё хотел что-то добавить, но передумал.

Мирский положил револьвер в карман. Пальто тяжело обвисло, и Мирскому стало страшно. Очень страшно.

Из-за занавески показался офицер, легонько тронул Мирского за рукав.

– Прошу за мной.

Мирский машинально двинулся следом за жандармом, забыв попрощаться с таинственным незнакомцем.

* * *

ПЕТЕРБУРГ.

Ноябрь 1878 года (за два месяца до описываемых событий).

СПб жандармское управление.

(Набережная Фонтанки, 16).

– За что мучаете, кровопивцы?! – страшный голос прокатился по всем коридорам обширного здания Петербургского жандармского управления; эхо достигло камер арестованных, отозвалось на лестницах и заглохло, увязло в мягких обивках приемных департаментов. А потом стало тихо: только звякали ножные кандалы. Звякали, приближаясь. Да ещё слышались сдавленные выкрики жандармов:

– Упирается, сволочь… Подмогни-ка!..

Начальник управления полковник Комаров ждал. Он нарочно велел привести к нему этого человека, и вот теперь свидание должно было состояться.

* * *

На днях в квартал Тверской части из ночлежки на Сенной привезли странного типа. Задержали во время облавы, – уж больно подозрительной показалась личность. Чёрная борода лопатой, волосы копной, сто лет немытые. И – в очочках. Маленьких, кругленьких, интеллигентских. Никаких документов. На вопрос – как зовут? – ответил:

– Убивцем!

Помощник квартального даже подскочил:

– Как-как?

– Убивец я, – так же спокойно и твёрдо ответил лохматый детина.

– И кого же ты убил?

– А много разного народишку порешил…

Помощник взглянул на его руки – громадные, красные, как варёные раки, и слегка поёжился.

– И сейчас тоже кого-то хочешь убить?

– Знамо, – кивнул Убивец.

– Кого же, если не секрет?

– А царя.

Тут началось замешательство. Приехал товарищ прокурора Терентьев – молодой, хваткий, делавший стремительную карьеру. Заперся с Убивцем наедине. Стал спрашивать.

– Так за что же ты хочешь Государя убить?

– А за всё.

– За что же именно? Что он тебе плохого сделал?

– Что сделал? – Убивец как бы в недоумении расставлял свои красные клешни. Думал. Потом с поразительной убедительностью отвечал:

– Он царь? Царь. Вот за это, значит, и того.

Больше от Убивца ни Терентьев, ни другие чины ничего добиться не могли. Отправили, было, беднягу на Фонтанку, а он там набросился на кошку: ногой её, проходя коридором, поддел (а руки связаны были!), зубами хвать, – и придушил! Кошка повизжала, поцарапалась, но недолго. Убивец ее выпустил, стал аккуратно шерсть выплевывать. А на морде – набухающие кровью следы кошачьих когтей… Тогда и отправили его сначала в лечебницу, а потом в крепость, в одиночку. Заковали в кандалы, да ещё и на цепь посадили. Между прочим, в лечебнице доктор его спросил: зачем он, дескать, кошку-то невинную растерзал? И получил спокойный ответ:

– Так зима же. Холодно. Уши мёрзнут. А у меня шапки нет…

Когда Комаров это выслушал, он лишь кивнул: «Что ж, это по крайней мере логично…» – и распорядился выдать арестанту тёплую каторжанскую шапку. А потом захотел познакомиться с ним поближе.

Дня через два Комарову донесли: Убивец, доктора говорят, полностью невменяем. Сумасшествием страдает врождённым. Нашли и родителей его – в Чернигове. Отец – спившийся мелкопоместный дворянчик по фамилии Старушкин, мамаша неизвестного роду, кажется, из бывших крепостных. При опросе мамаша плакала и уверяла, что сынок её, Илья, «сызмальства умоврежен». Еще в приходской школе отличился: сорвал с груди учителя Закона Божьего образок и стал топтать его ногами. При этом кричал, что Бога «малевать нельзя, что он невидим. А образа рисуют пьяные дьячки-богомазы, и дают пьяным же мужикам. А мужики их продают на торгу ».

Из дому Илья сбежал, едва ему стукнуло четырнадцать. А братик его, близнец, Петруша, в ту же ночь тоже убёг, перед тем лампадку загасив. И с тех пор оба дома не появляются. Слухи доносились – бродили по Руси, босячили, а потом и вовсе попали в острог. Тем опрос и закончился.

Узнав о Петруше, Комаров тотчас распорядился искать его по городским ночлежкам и притонам.

Однако самое поразительное донесение поступило позже. По ночам Убивец, которого, как уже сказано было, посадили в одиночку и приковали цепями к стене, оглашает крепость страшным рыком:

– Передайте царю – мол, Убивец к нему идет! Да скорее скажите, мучители!..

Этого рыка боялись не только стражники, но и заключённые. Иные выдумали греметь чашками и кружками в двери, чтобы заглушить страшный голос.

* * *

СПб ЖАНДАРМСКОЕ УПРАВЛЕНИЕ.

Январь 1879 года.

И вот Убивец пришёл.

Его держали двое здоровенных жандармов за цепи, прикованные к рукам. К ногам Убивца тоже были прикованы две чугунные гири, – и босые ноги казались такого же цвета, как и чугун. Позади Убивца наготове стояли ещё два жандарма.

Убивец поднял на Комарова остекленевшие глаза, тряхнул сизым чубом.

– Так это ты, значит, царя хочешь убить? – спросил Комаров.

Убивец долго не отвечал, потом расплылся в дикой улыбке, оскалив белые, крепкие зубы. И внятно ответил:

– Я. А то кто же?

Комаров подал знак жандармам; они ослабили цепи; руки Убивца опустились. Он снова взглянул на Комарова. На этот раз во взгляде появился какой-то интерес.

– Садись, Илья, – ласково сказал Комаров.

– Это на что?

– На стул, – недопоняв, ответил Комаров.

– Не… этого нам без надобностей. Мы и постоять завсегда могём. На что мне, спрашиваю, садиться? Рази токмо беседы для?

Комаров нахмурился. Витиеватый язык выдавал в Убивце вовсе не такого уж простачка. По крайности, простачок был явно начитан. А может быть, и нарочно хитрил. С такого станется…

– Нет уж, садись, Илья, – сказал Комаров и усмехнулся. – А то вдруг разговор у нас и вправду выйдет долгим…

Илья сел. Комаров сам подал ему стакан чаю с наколотым сахаром и будничным голосом спросил:

– А что, Илюша, братец твой, Петруша, тоже в городе?

– А где ж ему быть, – отозвался Убивец, наливая чай в блюдце и шумно прихлёбывая. Кусок сахару он совал в чай и откусывал, блаженно жмурясь.

– А позвать ты его можешь?

– Позвать-то завсегда могём. Только зачем?

– А вот поговорим сейчас, и поймёшь – зачем.

Илюша разгрыз сахар и сказал:

– Ежели позвать Петрушу надоть – тогда вели мне в каморе фортку отпереть.

– Зачем? – удивился Комаров.

– А я в фортку свистну – Петруша и прибежит…

* * *

Разговор и впрямь вышел долгим. Сначала – при жандармах. Потом недоумевающих жандармов удалили из кабинета. И наедине разговор продолжался так долго, что караульные за дверью забеспокоились. Начали заглядывать. Увидели: Убивец мирно сидит, закинув обе ноги на стол, вместе с гирями. А Комаров расхаживает у окна, покуривая папироску.

Комаров сказал:

– Ну что, хорошо поговорили, Илюша?

– Хорошо, Ляксандр Владимирыч!

– Ну и ладно. Возвращайся в крепость и жди теперь. Насчет этой «фортки» я распоряжусь. Понял? – И Комаров позвал жандармов.

Убивца вернули в крепость, в одиночку с решётчатой дверью. И мимо этой страшной камеры по очереди, как будто невзначай, то и дело водили арестованных. Особенно часто – Леона Мирского.

* * *

ЭХО

(Записки из подполья)

ПАВЛОВСК.

13 марта 1857 года.

(за 22 года до описываемых событий).

– Я не дурак, совсем не дурак! Я правильно всё делаю, а только папенька меня ещё не может на войну брать!

Эти слова раздались из комнаты, где играли великие князья и княгини.

Гувернантки, бонны и гувернёры не сразу догадались узнать, что случилось: мальчики ведь всегда так дерзки и самоуверенны в их возрастах.

Взрослые вошли в комнату. Увидели такую сцену. Вокруг наследника, Николеньки, бегают младшие, разгорячённые, злые; показывают на Николеньку пальцами и кричат:

– Он дурак! Смотрите, – какой он дурак!

И младший, Александр, кричал особенно зло:

– Дурак! Дурак… Совсем дурак!

Цесаревич Николенька оглядел всех невидящими, полными слёз глазами. И выбежал из дверей на улицу, в яркий сине-белый мартовский сад.

Стали разбираться – и вот что выяснилось.

* * *

Мальчики всегда играют в войну и в государей. Во время одной из таких игр (семья гостила в Павловске у бабушки, «старшей» императрицы, вдовы Николая I) цесаревич Николенька, старший сын августейшего монарха Александра II, возьми да и заяви:

– Папке сейчас трудно! Очень трудно. Ему там, на войне в Крыму, вот как трудно: и из ружей стреляют, и из пушек!

Восточная война уже закончилась; но вся страна жила свежими воспоминаниями о её позорном исходе.

– А ты бы взял, да и помог бы папке! – сказал средний великий князь, Александр, подшучивая.

– Да, я помог бы! Только разве меня, такого маленького, на войну возьмут?

– А ты прикажи приказ – и возьмут! – подначивал Александр. – Ты же цесаревич!

Хотя цесаревичу исполнилось только четырнадцать, его будущее предназначение было всем известно; и детей воспитывали в духе избранности Николеньки. Вот и теперь Николенька приосанился:

– А вот возьму – и прикажу!

– Да как же тебя, дурака такого, на войну-то возьмут! – злобно расхохотался Александр. – Ты же у нас старшенький, по престолонаследию! А старших на войну не берут! Берегут их!

– И вообсе, – глубокомысленно заметила младшая, любимица императора, Мария, сидевшая на полу, – сталсый долзен дома сидеть, на тлоне.

– И вообще, – подхватил Александр, – по престолонаследию на случай войны царь у нас не царь! – Александр уперевшись руками в бока, громко захохотал.

И, видя, наконец, что достиг цели, закричал:

– Разыграли дурака на четыре кулака!.. Ну, не дурак ли?

И даже начал показывать пальцем.

* * *

После этого случая почти всех бонн и гувернанток в течение короткого времени сменили. В августейшей семье, узнав о происшествии, решили свернуть всё к обычной детской шалости, хотя и довольно злобной. Сам император во время семейного чая поманил Александра-младшего к себе, посадил на колено и, указывая на Николеньку, смотревшего букой, строго спросил:

– Кто он?

– Брат мой, – буркнул, ёрзая, Александр.

– А ещё кто? – спросил Александр Николаевич.

– Цесаревич! Наследник престола!

– А ещё? – требовательно продолжил император, не обращая внимания на протестующие жесты августейшей супруги Марии Александровны.

– Повелитель своих подданных! – почти выкрикнул Саша, соскакивая с колена; в глазах его стояли слёзы.

– Вот именно, – спокойно подытожил Александр Николаевич. – Повелитель. И твой, Саша – тоже!

* * *

Николенька родился в октябре 1843 г. И рос образованным, добрым – настоящим будущим правителем России. Но приблизительно в восемнадцать лет внезапно начал болеть, хиреть. Доктора обследовали его; поставили диагноз – скоротечный туберкулез позвоночника. Императрица с ума сходила от горя: боялась, что Николенька, гордость семьи, вырастет горбуном… Но Николенька не вырос. Он внезапно скончался летом 1865 г. во Франции, куда семья приехала на коронацию Луи-Бонапарта, не дожив и до двадцати двух лет.

Откуда взялась эта болезнь и почему так странно вдруг себя проявила – доктора расходились во мнении. Но соглашались, что болезнь могла начаться после сильного ушиба позвоночника. Например, во время гимнастических упражнений или падения с коня…

И эту загадку несостоявшийся император так и унёс с собой во французскую землю.

* * *

ПЕТЕРБУРГ.

Март 1879 года.

Лев Саввич Маков, министр внутренних дел, ощущая привычную робость, ожидал государя. Государь скоро должен был выйти из малой домовой церкви, где он молился ежевечерне. Флигель-адъютант, уже сообщивший государю о чрезвычайном происшествии, шепнул:

– Сердит.

Наконец государь вышел. От него пахло бы ладаном, если бы лицо не выражало что-то злобное и презрительное, – это было то самое выражение, которое всё чаще появлялось у него при неприятных известиях.

– Государь… Только что на Лебяжьем канале на генерала Дрентельна совершено покушение… – проговорил Лев Саввич.

Голубые, от природы навыкат, глаза императора взглянули куда-то поверх головы Макова. Потом, казалось, выкатились еще больше, взглянули прямо, дико и грозно. И внезапно этот страшный взгляд погас.

– Что? – глуховатым голосом переспросил он. – Александр Романович? Ранен? Убит?

– Жив, и даже ни единой царапины, слава Богу, – ответил Лев Саввич.

Ему внезапно захотелось пить: в горле стало шершаво.

Император истово перекрестился.

– Как это произошло?

– Стреляли в окно кареты, на ходу. Преступник догнал экипаж верхом на коне…

– Что?.. – голос стал грозным и громким. – Опять этот ваш «революционный рысак»?.. До каких пор?..

Он оглянулся на адъютанта, на кавалеров свиты, которые выходили из церкви, перешёптываясь. Потом кивнул Макову:

– В кабинет, – и зашагал первым: высокий, прямой, с гордо поднятой головой.

В кабинете государь расположился в своем любимом кожаном кресле. Но разговор не был продолжен: вмешался Дрентельн, который буквально ворвался в дверь, преодолев не очень активное сопротивление флигель-офицеров.

– Государь!

Маков машинально отступил в сторону, бросил взгляд на государя, и сейчас же понял, что лучше бы этого не делал. На лице императора было такое выражение, с каким, вероятно, его предок Пётр Первый собственноручно рубил головы бунташных стрельцов.

– Государь! – повторил Дрентельн; он был красен и ничуть не испуган. Скорее, разозлён до предела. – Наша полиция – это просто банда дураков!

Его Величество, Александр Николаевич, помедлил, – и вдруг расхохотался неестественным раздельным смехом. Маков, побагровев, метнул на Дрентельна ненавидящий взгляд.

– Я видел, кто стрелял! – продолжал Дрентельн, оттесняя Макова. – Я узнал его! Это тот самый Леон Мирский, против которого полиция не нашла-де веских улик! И выпустила из-под ареста! Я же сам его допрашивал! Да у него на лице написано: не-го-дяй!

«Да уж, это однозначно улика!» – подумал Маков, отступая ещё дальше в тень. Полиция – ведь это его, Макова, банда. Банда дураков, как, в общем-то, верно заметил Дрентельн. Маков невольно втянул голову в плечи. Но, господа, если быть до конца справедливым, то сама Охранка вкупе с жандармским управлением – это банда заговорщиков, шпионов и подлецов!.. Маков не додумал. Дрентельн уже грохотал на весь кабинет:

– И тут, изволите видеть, недавно выпущенный из централа Мирский преспокойно гарцует в центре столицы и, дождавшись моей кареты, бросает коня вдогонку в галоп!

Государь качал головой. Взгляд его снова туманился, в глазах читалась отрешённость.

– Догоняет! Вытаскивает огромный револьвер – и начинает палить! Стекло, конечно, вдребезги. Кони на дыбы! Мирский, однако, удерживается в седле и, поняв, что замысел не удался, мчится в противоположную сторону!

Дрентельн перевел дух.

– Мало того, что негодяя выпустили, – его выпустили тому два месяца назад, 10 января! И после освобождения Мирский, естественно, тут же бесследно «пропал». Хотя я не удивлюсь, если вскоре выяснится, что он недели две учился управлять верхом, делал выезды в город… Это просто какой-то абсюрд!

«Я тоже не удивлюсь… Не удивлюсь, если окажется, что Мирский стрелял холостыми патронами, набитыми какой-нибудь дрянью», – подумал мрачно Маков. Но тут он заметил, что взгляды присутствующих обратились на него. Лев Саввич кашлянул.

– Виноват, – сказал он, глядя куда-то вбок. – Я крепостями не заведую. Как и петербургской полицией. И выпустить арестанта из крепости – это скорее уж в вашей компетенции, Александр Романович.

Дрентельн стремительно развернулся к Макову.

– Не беспокойтесь, Лев Саввич. Вы его не выпускали. Вы только улик не нашли.

– А вы нашли? – спросил Маков.

Государь укоризненно покачал головой:

– Господа, я в курсе ваших давних разногласий. И, как вы знаете, была проведена некоторая реформа по разделению полномочий полиции и жандармского корпуса… Но сейчас разговор о другом. Кто выпустил этого Мирского? Градоначальник Зуров? Или, по причине введённого в столице военного положения, временный генерал-губернатор?

Дрентельн пожал плечами и ответил:

– Допрашивать, – да, я его допрашивал. Но приказа выпустить не отдавал. Таких, как этот недоучившийся студент, не выпускать надо, – пороть и высылать за Уральские горы, как совершенно верно отметил в своей записке князь Оболенский.

Император дико посмотрел на Дрентельна. Со словом «пороть» у него были слишком неприятные ассоциации: Трепов, выпоротый арестант Боголюбов, эта полусумасшедшая баба Засулич…

– Так кто же выпустил? – грозно повторил он. – Если в городе объявлено военное положение, – понятно, кто крепостью заведует. Или непонятно?

Генералы молчали.

Государь внезапно взмахнул рукой:

– Господа, попрошу вас, не ломайте передо мною комедию…

Генералы переглянулись.

– Однако, Ваше Величество, это ещё не конец истории! – внезапно вскричал Дрентельн. – Я, не растерявшись, тут же велел своему кучеру догнать мерзавца! Мы промчались до угла Лиговского, – и что же? Дикая картина. Стоит городовой и держит под уздцы этого самого скакуна. А Мирского и след простыл! Я выскакиваю из кареты. Городовому: где он? И этот идиот, представьте, браво докладывает: «Не извольте беспокоиться! Конь ихний поскользнулся, а господин не ушиблись даже!» Тут уж я не стерпел – кричу: «Где он?!» И городовой спокойно отвечает: «Попросили посторожить коня, а сами пошли в ближайший кабак поправить здоровье…» А? А?

Дрентельн стремительно повернулся на каблуках, словно только что заметил Макова.

– Лев Саввич! Я к вам обращаюсь. Когда вы научите городовых отличать нигилистическую мразь от господ??

Лицо Макова снова пошло красными пятнами. Он повернулся вполоборота к Государю и выдавил:

– Тогда же, когда вы, Александр Романович, научите тому же самому своих агентов! – выпалил он. И, взглянув на государя, добавил: – Виноват, Ваше Величество. Но излишне говорить, что положение сейчас между разными полицейскими службами таково, что правая рука не ведает, что творит левая…

Государь побледнел.

– Александр Романович, – тихо сказал он, – вы же знаете, что городская полиция – в ведении градоначальника Зурова. Лев Саввич! Однако ваши циркуляры и для городовых пишутся!

Стремительно поднялся, – казалось, вот-вот головой достанет потолок, – и неожиданно спокойно произнес:

– Немедленно приступайте к своим обязанностям. Вечером, после чая, жду вас для доклада.

«Надо бы отыскать этого городового и допросить…» – подумал Маков. Вслух ответил:

– Я уже распорядился. Вокзалы и пристани перекрыты. Карточка Мирского имеется у младших чинов полиции… О розыске лиц, могущих способствовать задержанию преступника, приказ отдан.

– Со своей стороны… – начал было Дрентельн.

– Бог вас сегодня оборонил, Александр Романович. – Государь вяло взмахнул рукой. – Надеюсь, жандармы также проявят усердие в поимке преступника.

– Можете не сомневаться, Ваше Величество, – железным голосом отчеканил Дрентельн. Поклонился и, окатив Макова ледяным взглядом, вышел из кабинета первым, громко стуча каблуками.

* * *

На лестнице Дрентельн догнал Макова. Спокойным, мирным голосом, словно бы и не было между ними никакой перепалки, сказал:

– А ведь я знаю, кто Мирского выпустил, Лев Саввич. Генерал Гурко самолично, наш генерал-губернатор. Но – доносить на него Государю? На героя войны, прозванного солдатами, как писала пресса, «Генералом „Вперёд!”»?.. Нет уж, увольте… Пусть сами разбираются.

Дрентельн неожиданно подмигнул Макову и шепнул, чтобы не слышали адъютанты:

– Не обижайтесь на меня, Лев Саввич. Войдите в положение: только что из-под обстрела, сгоряча сказал лишнего…

Маков снял с головы уже надетую было фуражку, платочком промокнул лоб. Буркнул:

– Понимаю. Бывает.

А про себя подумал: «Вот врёт!»

* * *

Всё вышло так, как и предсказывал незнакомец на конспиративной полицейской квартире. Предложение Мирского совершить покушение на шефа жандармов было встречено сочувственно, а Морозовым и Михайловым – даже восторженно. Ему предложили оружие, но он отказался, заявив, что уже купил себе револьвер.

– Однако вы даром времени не теряли, – удивлённо проговорил Михайлов.

А Морозов, считавший себя лучшим среди народовольцев знатоком оружия, сказал:

– Не покажете ли мне ваш револьвер?

– Зачем? – хмуро отозвался Мирский. При этом голос его не дрогнул.

– Ну, я бы взглянул… Возможно, у него есть дефект, или патроны нужны особые…

– Я купил с патронами, – соврал Мирский. И, чтобы перевести разговор, обратился к Михайлову: – А вот что мне сейчас действительно необходимо, Саша, так это – чистый паспорт.

Михайлов кивнул.

– Понимаю. Наша «небесная канцелярия» завтра же изготовит.

– Запишусь в татерсал, – сказал Мирский. – Надо подучиться верховой езде…

И он изложил товарищам-«комбатантам» свой план покушения.

– Рискованно! Но лихо! – воскликнул Михайлов. – Главное, совершенно неожиданно!

– Н-да… – согласился Морозов, поправляя очки на мальчишески юном лице. – Пожалуй, наша жандармерия такой наглости от нас не ожидает…

Спустя несколько дней Мирский записался в общественный татерсал, начал обучаться верховой езде, выезжал в окрестности Петербурга. Помнится, встретил группу курсисток, которые возвращались с пикника: они с таким восторгом глядели на него! А потом, всего через несколько дней, во время одной из прогулок по набережной Фонтанки, увидел в толпе страшное тёмное лицо в очочках, борода – лопатой.

Убивец!

Убивец кивнул Мирскому, улыбнулся. И внезапно выкрикнул, рванув на груди грязную рубаху:

– Кровопийца на Лебяжьем канале катается! Ох, нынче кровушка прольётся на Лебяжьем-то!

Народ от него шарахнулся; кто-то расхохотался, кто-то засвистел. А Мирский, похолодев, понял: это и есть тот самый знак, сигнал, означавший, что пора действовать.

Глава 2
ЭХО

(Записки из подполья)

ПЕТЕРБУРГ.

1879 год.

Я – лигер Эхо. Теперь я могу сознаться в этом, потому что события, в которых я участвовал и которые перевернули Россию, уже стали преданием. Я, Эхо, теперь могу рассказать о времени, когда предательство стало службой, убийство – идеалом, насилие – смыслом жизни. И, как бы ни тяжела показалась потомкам эта правда, – они должны её знать. Хотя… Правда шершавая, – сказал однажды Лев Толстой, – ершом. В горло не лезет…

Если жива ещё Россия, если только она ещё жива. Залитая кровью страна раз и навсегда победившего терроризма.

Я – лигер Эхо. Под этим именем меня знали лишь четверо, и все они, скорее всего, давным-давно спят вечным сном, и даже могил их уже никто не найдёт. И никто во Вселенной, кроме меня, не знает, откуда взялось мое имя, что означает, и кого за собою скрывает.

Никто не выдаст меня потомкам.

Я сделаю это сам.

* * *

Я стал лигером в студёную декабрьскую ночь 1876 года, в канун новогоднего праздника, когда весь город сиял новогодней иллюминацией, а в богатых домах дети водили хороводы вокруг ёлочек.

В ту ночь, возвращаясь от знакомых, во дворе одного из домов Московской части, за поленницей я увидел скрюченного мальчика, покрытого инеем. У него не было ни шапки, ни рукавиц, на ножках – какие-то дырявые старые башмачки. Он прижал лицо к коленкам, руки спрятал на груди… – и остался таким навсегда. Тогда-то я и подумал, что он попал к Христу на ёлку.

Но это – слабое утешение. Взрослые гибнут – жалко. А уж дети…

Дети – вообще странный народ. Они нам снятся и мерещатся…

Когда-то давно, в той, другой, довоенной жизни, в Приморском парке на берегу Финского залива, императрица Мария Александровна гуляла с шестилетним Сашей.

Саша вдруг спросил:

– Мама, а ведь правда, я был хорошим малышом?

– Что означает «был»? – удивленно сказала государыня. – Ты и сейчас хороший малыш. Очень-очень хороший!

– Нет. Папенька сказали, что я теперь уже не малыш.

Он приостановился, подумал, и добавил очень серьезно:

– Маменька, не называйте меня больше малышом. Да, это правда: я был когда-то малышом. Но теперь больше никогда им не буду.

* * *

Вот это «больше никогда им не буду» и резануло меня, когда я слушал рассказ, переданный будто бы Елене Штакеншнейдер Екатериной Долгоруковой-Юрьевской, тогда еще не венчанной женой государя.

Государь, мне показалось, словно провидел своё будущее. Он знал, что детство заканчивается навсегда.

Я, лигер Эхо, тоже ведь был когда-то малышом. И больше никогда, никогда им не буду.

* * *

Я вынес замёрзшего мальчика из-за поленницы, пошёл через двор. У ворот остановился и начал колотить в них ногой. Мальчик был холодным, как снег, который падал ему на лицо. И чтобы снег не попадал на него, я повернул его боком – затвердевшее, каменное тельце.

Прибежал дворник. Он сослепу думал, что лезут воры, и давал свисток.

С той стороны ворот подскочил городовой.

Были шум, вопросы, возгласы. Потом городовой подогнал извозчика и велел увезти мальчика. И я сел с ним, и держал его головку у себя на коленях.

Потом был заспанный человек с бритым лицом, в мятом белом халате, и два других – тоже в халатах, но с мясницкими клеёнчатыми фартуками.

Мальчика велели, не раздевая, отнести в покойницкую. Я никому его не отдал, я сам понёс его между больничными бараками, следом за сторожем, за его фонарём, скудно освещавшим дорожку и чёрные ветки, торчавшие из сугробов. Я внёс его в подвал, в котором на жестяных, со стоками, столах лежали мёртвые. Уложил мальчика на свободный стол, а чтобы он не увидел этого ужасного места, не испугался, – я пальцами и своим дыханием оттаял ему веки и навсегда закрыл ему глаза.

Потом я вышел, подождал, пока сторож, ворча, закрывал покойницкую на громадный ржавый замок, позёвывая и ругая позёмку.

Потом я пошёл за сторожем назад по переметённой тропинке, а когда вышел из больничных ворот, – понял, что другого пути у меня нет.

* * *

ПЕТЕРБУРГ.

Март 1879 года.

КОНСПИРАТИВНАЯ КВАРТИРА Исполкома «Народной воли».

(Троицкий пер., 11).

– Ну, рассказывай! – глаза Дворника сияли, и сам он так и лучился, как будто бы Мирский действительно совершил невероятный подвиг.

Мирский отхлебнул чаю и пожал плечами.

– Да что ж тут рассказывать… Провалил я дело.

Дворник (он же – Александр Михайлов) неожиданно прихлопнул ладонью по столу и рассмеялся:

– Э, нет! Не провалил! Конечно, тот факт, что Дрентельн остался живёхонек – это минус! Зато какой конфуз всей империи! В шефа жандармов, охранителя государственных устоев, стреляют прямо на улице и спокойно уходят от погони! Представляешь, что сейчас творится в Зимнем?

Мирский снова пожал плечами. Ничего там особенного не творится. Государь либо чаёвничает с детьми, либо удалился в «секретные» покои Катьки Долгорукой. А вот в здании у Цепного моста… Или – ещё точнее – в Аничковой дворце, где проживает семья цесаревича Александра…

Мирский вздрогнул и как-то уныло, нехотя ответил:

– Представляю.

Михайлов ничего не заметил. Он потирал руки от удовольствия.

– Надо немедленно выпустить прокламацию. Привлечём Морозова, – у него хороший слог, и опыт есть.

Мирский поднял на Дворника глаза, слегка усмехнулся:

– Зачем же Морозова? Он опять про «метод Вильгельма Телля» напишет. Ни один простой человек его не поймёт.

– А кого же тогда? Тигрыча сейчас нет, придётся Морозову. Да мы отредактируем!

– Ага, – сказал Мирский устало и процитировал, скривив губы: – «Кинжал правосудия, по методу Шарлотты Корде и Вильгельма Телля, на этот раз прошёл в считанных миллиметрах от тела главного царского сатрапа Дрентельна…»

Михайлов, как бы очнувшись, отодвинул подстаканник и внимательно посмотрел на собеседника.

– Ты просто устал, Леон. Я понимаю. Тебе нужно отдохнуть.

Мирский нехотя кивнул.

– Ляжешь здесь, на кушетке, а я пойду к Морозову. Надо всех наших оповестить. А завтра соберёмся здесь и подумаем, как тебе из Питера уехать. Думаю, заграничный вариант был бы лучше всего, но сейчас мы слишком ограничены в средствах. Наши «народники» после каждого террористического акта поднимают вопрос об общей кассе партии… А переход через границу в Германию, сам понимаешь, дороговато обходится… Но ты не волнуйся. Отдыхай. Завтра всё решим.

– Хорошо, – согласился Мирский и неожиданно для себя самого зевнул.

Михайлов поднялся из-за стола.

– Ты ведь захочешь перед отъездом встретиться с невестой? – полувопросительно сказал он.

Мирский подумал – и кивнул. Он действительно устал. Устал играть в эту странную игру. Убивец. Бакенбарды. Звон разбитого стекла…

– Ну, это мы устроим, – по-мальчишески улыбнулся Дворник. – Кстати, ты, должно быть, не слышал, пока на карантине сидел… В Москве убит некто Рейнштейн, рабочий.

Мирский непонимающе моргнул.

– Только работал этот «рабочий» на Охранку. Дело сделано чисто. Наши договорились встретиться с ним в нумере гостиницы «Мильгрен». Он ждал; предполагалось, что речь будет идти о ближайших наших планах… И дождался! Тело провокатора нашли только через неделю, когда уже смердеть стало… А на груди у Рейнштейна – записка: «Смерть иудам-предателям!»

Михайлов даже засветился от удовольствия.

– Представляешь? Московский обер-полицмейстер Арапов сейчас же арестовал двух поляков, один из них – владелец гостиницы. Допрашивает теперь… А наших-то, Попко со Шмеманом, в Москве давно уже нет!

Михайлов сиял, потирал руки и, волнуясь, ходил по комнате. А Мирский с трудом подавлял в себе тошноту и отвращение.

– И как же узнали, что этот Рейнштейн – провокатор? – спросил он.

– А так и узнали, – загадочно ухмыльнулся Михайлов. – Проследили, как он со своими шефами встречался, ещё здесь, в Петербурге. А потом подтверждение пришло… У нас ведь и в Охранке сочувствующие имеются.

Мирского передёрнуло. Он уже всё понял. Рейнштейна им просто отдали, пожертвовали им. И даже пальцем на него указали: вот он, иуда, господа социалисты-революционеры!

Михайлов заметил, спросил встревожено:

– Да ты в порядке ли? Побледнел как…

– Д-да… Нехорошо мне что-то…

Михайлов заторопился:

– Прости, заболтал я тебя. Отдыхай. Ты молодец, – с этой мыслью и спи!

Когда Михайлов ушёл, Мирский упал на кушетку.

Дураки! Они ничего не понимают! Ведь вовсе не они «дело делают»! Их руками «дело» это самое делают, – только те, другие. И они пострашнее нелегалов, играющих в героев и воображающих, что борются с Охранкой и самодержавием, освобождают русский народ. А о нас, – подумал Мирский, – что будут говорить потомки о нас? «Люди с кристальной душой, чистые сердцем, готовые на самопожертвование»…

Ну да, чистые сердцем. Только руки-то – в крови. И в невинной крови! В крови тех, кто нечаянно попался под руку: солдат, жандармов, свитских… Да мало ли постороннего народу погибает во время перестрелок! В прошлом году отстреливались при аресте Ковальский, Коленкина. Дубровин открыл пальбу, когда к нему пришли обыск делать. Нынче в Киеве на конспиративной квартире отстреливались братья Ивичевичи… Теперь вот жандармы и полиция хватают всех подряд, гребут мелкоячеистым неводом. Невинных людей сажают, высылают, определяют под надзор. А сколько юных душ, поверивших во вселенскую справедливость, загублено по одиночкам, каторгам и ссылкам?

Мирского внезапно вырвало. Он свесил голову с кушетки вниз. Отплёвывался на ковёр. Сил встать не было. Он вытирал губы обшлагом рукава и смаргивал слёзы. Нет, надо бежать из этого города. Города бесов. Бежать как можно скорее и как можно дальше…

* * *

ПЕТЕРБУРГ. МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ.

14 марта 1879 года.

Лев Саввич сидел за своим необъятным письменным столом и размышлял. Вошёл адъютант по почтово-телеграфному ведомству, что-то доложил, – Маков его не слышал. Адъютант оставил на столе новую кипу бумаг и неслышно удалился, тихо прикрыв двери. Потом заглянул правитель канцелярии. И тоже выложил на стол изрядную кипу бумаг. Потом кто-то из ветеринарного управления. Потом – из статистического…

Большая часть бумаг – Маков знал, – гроша ломаного не стоит. Без них не просто можно было бы обойтись, наоборот: их отсутствие отразилось бы на работе министерства только положительным образом! Нет, это просто «Министерство внутренних и чрезвычайных реформ»! И ведь действительно. «Крестьянский вопрос», то есть реформа, – проводит МВД. Подавление бунтов после «решения вопроса» – тоже.

Министерство внутренних дел давно превратилось во что-то вроде «пожарной команды» в масштабах всего государства. Чума в Ветлянке Астраханской губернии, – МВД организует карантин, проводит врачебное обследование, изолирует больных и как бы заодно уж подавляет мятежные поползновения запуганных «чёрной смертью» крестьян. Массовый падёж скота в Вологодской губернии – и снова МВД высылает команды, вводит карантин, изолирует и подавляет. За порядок в империи – опять с МВД спрашивают, хотя МВД – это только большая канцелярия с разнородными отделами. Если здесь что-то и движется – так только бумаги. У министра МВД три товарища! Ни у одного министра в империи стольких заместителей нет! Да ещё «Совет Министерства», который может хоть дни и ночи напролёт заседать, – результатом станет только очередная филькина грамота и головная боль…

Реформировать МВД пытались много раз, и каждый раз реформа заканчивалась очередной несуразицей: в состав министерства добавлялись совершенно лишние управления, департаменты, отделы, что только увеличивало (додумались – статистику сюда же) хаос. Зато при градоначальнике, при полицейских департаментах и канцеляриях возникали новые сыскные отделы и тайные отделения.

И пусть. Пусть хаос. Но только внутри. А снаружи чтобы всё выглядело дельно, быстро, эффективно. И, конечно, министр должен быть доверенным лицом Государя. Иначе долго на своём обширном поприще не усидит…

Но сейчас главным было другое. Что-то затевалось, что-то происходило вокруг. Словно плелась невидимая паутина. Крепкая, – не разорвать. И кто её плетёт, – вот вопрос. Списочек-то больно уж обширным получается…

Лев Саввич знал многое, очень многое. Но не всё. И то, чего он не знал, его начинало пугать.

* * *

Городового, упустившего террориста, стрелявшего в шефа жандармов, нашли в тот же день. Он явился в министерство под вечер, ещё румяный после уличного дежурства. Браво вошёл, браво доложился.

– Как? – не поняв, переспросил Маков.

– Кадило, – повторил городовой, тараща глаза. Пояснил смущенно: – Фамилие, значит, у нас такое.

– Ну, хорошо, что хоть не Паникадило, – пошутил Маков.

Взглянул на городового и понял: этот никаких шуток не понимает.

– Из духовного звания, что ли? – уточнил он.

– Никак нет. Из крестьян мы, Грязовецкого уезда Вологодской губернии…

– A-a… То-то ты на «о» нажимаешь… Давно служишь?

– Городовым? Уже третьи месяц как. А до того…

Маков взмахом руки остановил его.

– Садись, Кадило. И учти: рассказывай только правду. А после того как выйдешь из этого кабинета – сразу же всё забудь. Понял?

– Дык… Ваше высокопревосходительство… Об чем рассказывать-то?

– О том, как ты нигилиста, стрелявшего в генерала Дрентельна, в кабак отпустил. Поправить здоровье…

Кадило неслышно присел на краешек кресла, словно ноги, наконец, не удержали.

– Дык… Меня в околотке уже спрашивали. Всё записали.

Городовой покраснел, как мальчишка, – вот-вот слёзы брызнут из выкаченных голубых глаз. Маков поморщился:

– Да читал я, читал твой рапорт…

– Рапорт не мой, дозвольте доложить. Я рассказывал, – писарь писал.

– Хорошо, – устало сказал Маков. – Теперь расскажи мне сам всё, снова, и не так, как рассказывал для писаря.

– Как же-с? – ещё более выкатил глаза Кадило.

– Ну… – Маков пошевелил в воздухе пальцами. – Скажем, так, как будто ты рассказываешь об этом своему товарищу-городовому.

И городовой, волнуясь и подбирая слова, рассказал. Почти слово в слово то, что было написано в рапорте.

Лев Саввич вздохнул. Действительно, чего ещё было ждать от этого малограмотного парня, который, наверное, всё ещё посылает часть жалованья в родную деревню.

– Коня этого куда дели? – спросил Маков.

– Коня? – переспросил Кадило. – Это на котором преступник прискакал? Известно-с. Отвели, как положено, в татерсал. Конь оттудова оказался, даже номерок с адресом – хозяин оченно обрадовался.

– А преступника ты хорошо рассмотрел?

– А как же! Одет не как нигилист. А как господин, справно, – барышни на него оглядывались. Придержи, – говорят мне, подскакавши, – коня. А то конь взбрыкнул, говорят, так они в седле не удержались. Пойду, говорит, здоровье поправлю. И ушли-с.

– Куда? – спросил Маков, хотя этот вопрос городовому уже задавали, наверное, раз десять.

– Не могу знать. А только они сразу же за угол свернули, и я их больше не видел.

Маков достал из стола карточку, показал городовому.

– Посмотри. Этот ли?

Городовой, прижав шапку к животу, привстал и согнулся, чтобы рассмотреть получше.

– Похож… Только одёжа другая.

– «Похож»! – фыркнул Лев Саввич. – Да они для тебя, я думаю, все на одно лицо!

– Как же-с… – взволновался Кадило. – Нет-с, мы нигилистов всегда отличить можем. Нас учили.

– Знаю-знаю… – отмахнулся Лев Саввич. – «Учили». По газетным карикатурам. Если девка стриженая – значит, нигилистка. Если господин в штанах, заправленных в сапоги, – значит, тоже нигилист… Пальто непромокаемое – опять «нигилист»…

Городовой не понял, но переспросить побоялся.

– Ладно, – сказал Маков. – Можешь идти…

И тут же вспомнил то, что крутилось у него в голове, но никак не давалось. Карета!

– Постой-ка! – негромко позвал он.

Кадило, успевший только надеть шапку и отдать честь, замер.

– Сядь. Вот ещё что… Да сними ты шапку!

Кадило сорвал шапку с кокардой, начал мять её в руках. Присел на краешек: наверное, совсем сробел – побледнел даже.

– Вот что. Когда генерал Дрентельн… Ты его знаешь?

– Нет-с. Только нынче познакомились.

Маков невольно улыбнулся. Хорошее знакомство! Но тут же продолжал сурово:

– Дрентельн, догонявший преступника, сразу к тебе подъехал?

– Точно так. Сразу же, как госпо… то есть, извиняюсь, террорист, ушли-с.

– В карете подъехал? – как-то странно уточнил Маков.

– Так точно. В той самой, стало быть. Дырку я ещё хорошо разглядел и стёклышки: окошко, должно, выстрелами разнесло.

Маков привстал, пристально глядя на городового.

– Ты её, карету эту, хорошо разглядел?

Кадило раскрыл рот, усиленно вытаращил глаза, – вспоминал, что ли.

– Ну, ладно, – сказал Маков. – Спрошу по-другому: ты эту карету сможешь узнать, если опять увидишь?

– Как же не узнать! – обрадовано сказал городовой и привскочил. – Карету я завсегда узнаю! Стеклышки выбиты, одно колесо порченое…

Маков спросил с интересом:

– Это как – порченое?

– А скоро менять, значит, придётся. Ободок там отстал, и ступица…

– Ишь ты… – Маков удивился. – Так ты в каретах разбираешься, значит?

– Как же не так! – взволновался городовой. – Я ж у папаши моего сызмальства подручным был! А он в каретной мастерской работал!

– Вот как. Прекрасно. Значит, ты по одному колесу карету узнать сможешь? Даже если стеклышки новые вставят? И сиденья сменят? А то и карету перекрасят?

– Да как же не узнать! Узнаю! По ступице, по осям!.. – радостно подтвердил городовой.

Маков улыбнулся про себя, пряча усмешку в усах.

– Хорошо. Подожди пока за дверью. Тебе скажут, что делать.

Когда Кадило вышел, Маков вызвал чиновника по особым поручениям Филиппова. Это был, пожалуй, единственный человек во всём министерстве, которому Маков полностью доверял.

Филиппов пришёл, и Маков сразу приступил к делу.

– Ну, Филиппов, будет у тебя нынче работёнка.

– Слушаю, Лев Саввич.

– И хорошо, брат, слушай. Там за дверью ожидает городовой Кадило, который сегодня днём террориста упустил.

– Наслышан-с. Пристав Второй Московской части Надеждин характеризует его просто: дурак, но очень исполнительный. И околоточный Никифоров приблизительно так же выразился.

Лев Саввич кивнул.

– Дурак-то дурак, но в каретах хорошо разбирается. Понимаешь?

– Не совсем, Лев Саввич, – слегка пожал плечами Филиппов. – Каретником, что ли, раньше работал?

– Мне нет нужды знать, кем он работал, – повысил голос Маков, но тут же вернулся к прежнему доверительному тону. – Мне нужно отыскать карету Дрентельна, в которой наш геройский генерал сегодня выезжал. И не только отыскать эту карету, но и внимательнейшим образом осмотреть. Негласно!

Лев Саввич поднял указательный палец.

Филиппов закатил глаза к потолку.

– Трудненько будет, если негласно… Ведь нужно предлог придумать. Делом-то сыскной департамент Отделения занимается…

– И что? – усмехнулся Маков. – Думаешь, они про эту карету когда-нибудь вспомнят?

Филиппов кашлянул:

– Пожалуй, не вспомнят. Другими делами заняты по горло. Террориста ловят.

Маков подумал: «А вот в этом-то я как раз и сильно сомневаюсь», – но вслух сказал:

– Видимо, так. Ты вот что, Филиппов… Бери этого Кадило, и приступай. Как найдёте карету – сообщишь. Я сам хочу её осмотреть.

Филиппов опять кашлянул:

– Позволю себе заметить, Лев Саввич… Найти-то её мы, может быть, и найдём… Но вот вам показать, – подозрительно уж очень. Не лучше ли официально, через канцелярию Отделения, запросить?

Маков вздохнул. Сказал совсем просто:

– Конечно, так было бы лучше. – Подумал, опять вздохнул. – Но так – нельзя.

Он вспомнил взгляд Дрентельна в кабинете у государя. В этом взгляде, кроме презрения, было ещё что-то. Насмешка. И не просто насмешка, а как бы выражение: «А я кое-что знаю, чего тебе, Маков, никогда не узнать!»

– А что, если карета его собственная? – уже дойдя до дверей, спросил Филиппов.

Маков поразмыслил. Крякнул.

– Ну, не мне тебя учить, как…

И замолчал, не продолжил: чуть не сорвалось с языка «…как в чужой дом проникать», – да вовремя вспомнил, что и такое уже бывало.

* * *

МИНИСТЕРСТВО ВНУТРЕННИХ ДЕЛ.

15 марта 1879 года.

Маков поднял усталые, красные, с набрякшими веками, глаза: Филиппов, как всегда, вошёл без стука и почти неслышно. Не вошёл, – а словно просочился в кабинет.

– Добрый день, Лев Саввич, – сказал он.

– Добрый, Николай Игнатьевич, – сказал Маков, жестом приглашая садиться. – Ну? Не тяни ты, ради Бога.

– Карета исчезла, Лев Саввич, – доложил Филиппов, усевшись.

Маков онемел на секунду.

– Как? – не понял он.

– Мне удалось побывать в каретном дворе жандармского управления, – туда её отправили якобы для починки. Так вот, во дворе её нет. Я был с нашим знатным каретником, Кадилой. Между прочим, напрасно пристав Надеждин его в дураки записал. Малый оказался очень даже смышлёным.

– Смышлёным, – механически повторил Маков. И почувствовал раздражение. – При чем тут Кадило? О деле говори.

– Я и говорю: карета исчезла со двора. Я поспрашивал сторожей – кто-то слышал, что карету на продажу отправили. А куда – неизвестно. Знакомый жандарм подтвердил: карету, ввиду сложности ремонта и несчастливой судьбы, Дрентельн лично распорядился продать.

– Вот, значит, как… – Маков потёр глаза обеими руками. – Важнейшую улику – и продать. М-да…

Он не стал договаривать вслух, додумал про себя: «Быстро, быстро работают».

Рассеянно полистал рапорт. Пристав Московской части сообщал, что полицейская засада у дома девицы Кестельман, невесты Мирского, была снята по приказу Кириллова, начальника сыскной полиции при III Отделении. Кестельман значилась в списках агентов тайной полиции и, судя по всему, перестаралась, разыгрывая томную романтичную особу, любительницу французских романов и поклонницу Шарлотты Корде. Скорее всего, жандармы сами расставили свои ловушки – и ждут не дождутся, когда Мирский, как последний болван, побежит к своей мнимой невесте поплакать на её бледной, с запахом уксуса, груди.

Гм! Но что же с каретой?

Маков строго посмотрел на Филиппова, который сидел, не шевелясь. Это Филиппов умел – быть незаметным, и при этом – незаменимым.

– Вот что, Николай Игнатьевич. Бери-ка снова нашего смышлёного Кадилу и пройдись по всем каретным дворам и мастерским. Ну, Кадило, скорее всего, в курсе, как за это дело приняться. Поищи карету. Может, ещё не продали, и сиденья заменить не успели.

– Сиденья? – переспросил Филиппов удивлённо.

– Ну да, сиденья, – снова раздражаясь, повторил Маков. – Преступник стрелял в карету сквозь заднее окно, но в Дрентельна не попал. Должны же были остаться следы от пуль внутри кареты?

– Ах, во-от в чём вопрос, – протянул загадочно Филиппов. – Так я прямо сейчас и займусь?

– Прямо сейчас. Да, переоденьтесь, хоть в мелкого чиновника какого-нибудь, что ли. А Кадилу – ну, скажем, в мастерового или фабричного. И чтоб ни одно «гороховое пальто» вас не вычислило… Ясно вам теперь?

– Ясно, – кивнул Филиппов, поднимаясь. – Только каретных дворов-то в Питере…

– Господи, да вы начните поиски с ближайших дворов к жандармскому управлению! – раздражённо прервал Маков.

Филиппов слегка покраснел: мог бы и сам догадаться. «Ясно, по крайней мере, что именно теперь искать надо! » – подумал Филиппов, выходя.

* * *

Маков засиделся допоздна. Накинув шинель, вышел в приёмную, кивнул дежурному адъютанту и пошёл вниз. Спросил на ходу:

– Как погода?

– Премерзкая, ваше высокопревосходительство; снег с дождём.

У самого выхода адъютант заметил:

– Вас какой-то мастеровой видеть хотел.

– Что за мастеровой? – удивился Маков, оглядывая вестибюль.

– Да он там, на улице… Часа три как дожидается.

– Впусти.

Вошёл действительно мастеровой. Одежда на нём обледенела и стояла колом, и шапка, которую он мял в руках, хрустела и позванивала падавшими на гранитный пол ледышками.

Маков вгляделся. И поразился: перед ним стоял Кадило. Но до чего же, однако, одежда меняет человека!

– Ты что, Кадило? – спросил Маков.

Кадило переступил с ноги на ногу, вытащил из кармана чёрный комочек, протянул.

– Вот, ваше высокопревосходительство… Внутри каретного сиденья нашёл.

Маков взял, разглядел. Это был туго свитый обгоревший тряпичный пыж.

Лев Саввич оглянулся на адъютанта, спрятал пыж в карман шинели.

– Где же нашёл?

– Сиденья токмо и остались; в каретной мастерской на Обводном. А карету уже продали-с.

– Так, – Маков всё силился что-то понять, и не мог. Наконец вспомнил:

– Где же Филиппов?

– Их высокоблагородие со мной были в мастерской. Хозяина отвлекали, покуда я сиденья рассматривал. А потом, как мы вышли, вдруг – карета к нам подскочила. И какие-то знакомцы его высокоблагородия их в карету-то и позвали.

– Постой, постой, – нахмурился Маков.

Посмотрел на адъютанта, перешёптывавшегося с начальником караула, на швейцара, и вдруг решил:

– Пойдём-ка со мной. Да не сюда – на улицу.

На улице действительно было скверно: лил дождь и мгновенно превращался в лёд. Прохожих почти не было, и только тускло сияли газовые фонари.

Карета Макова дожидалась у подъезда. Ротмистр из отдельного жандармского эскадрона распахнул дверцу. Маков влез в карету, выглянул:

– Кадило! Садись.

Кадило неуверенно потоптался, и под удивлённый взгляд ротмистра заскочил внутрь.

– Домой! – скомандовал Маков.

Дверца захлопнулась, ротмистр сел на облучок рядом с кучером; поехали.

– Так что же, – вполголоса спросил Маков, – Филиппова увезли?

– Увезли-с, – тихо ответил Кадило. Он съежился на противоположном сиденье, в самом углу. – Крикнули что-то, влезай, мол: по имени-отчеству назвали. Он и влез. А карета возьми и поскачи. А уже темнело. И грязь там, возле каретной, каша изо льда. Так я один и остался. А Филиппов, перед тем как в карету-то сесть, успел мне шепнуть: беги, мол, в министерство, дождись Льва Саввича, и передай, что нашёл.

Маков помолчал. Карета плавно покачивалась на рессорах, в мутных окошках проплывали светлячки фонарей.

– Ты где живешь? – спросил Лев Саввич.

– На Васильевском, ваше высокопревосходительство. У чухонки Мяге комнату снимаю.

Голос Кадило стал смущённым.

Маков кивнул.

– Я тебя высажу у Николаевского моста. Утром придёшь прямо ко мне.

* * *

Но утром Макову было уже не до Кадило. Из Московской полицейской части сообщили: найдено тело убитого и ограбленного человека. Тело лежало на пустынном берегу Обводного канала, в кустарнике. Прибывшие на место прокурор судебной палаты и судебный следователь опознали в убитом чиновника при департаменте полиции МВД Филиппова.

Глава 3

ПЕТЕРБУРГ. СМОЛЕНСКОЕ КЛАДБИЩЕ.

Март 1879 года.

Во время панихиды, когда Маков, чувствовавший себя неуютно среди нескольких сослуживцев Филиппова, вышел из церкви подышать свежим воздухом, кто-то тронул его сзади за локоть. Лев Саввич обернулся. Перед ним стоял невысокий, с большой лысиной человек, одетый в чёрное пальто, с чёрной шляпой в руке, – и оттого похожий на гробовщика.

– Лев Саввич! – голос был глухим, замогильным, – Маков даже слегка вздрогнул. – Прошу прощения, Бога ради… Но другого случая увидеть вас наедине у меня, скорее всего, не будет…

– Кто вы такой, милостивый сдарь? – почти сердито спросил Маков.

– Я работаю… работал с господином Филипповым. Иногда выполнял его поручения.

– Поручения? Какого рода?

– Всякого. Чаще всего довольно деликатного-с.

Маков молча смотрел на лысого господина, пытаясь припомнить: не встречалось ли ему это желтоватое бритое лицо раньше.

– Я, видите ли, телеграфист. При Главном жандармском Управлении…

Маков насторожился. Даже слегка покосился по сторонам: не видит ли кто. Но вокруг было пусто, в церкви еще пели покойный тропарь. Чуть поодаль начиналось кладбище, торчали потемневшие кресты среди тёмных хилых сосенок, на оградках, утопавших в рыхлом снегу, висели чёрные высохшие венки с выцветшими лентами.

– Пойдёмте, – кратко сказал Маков и зашагал, не оборачиваясь, по первой попавшейся дорожке между могил и склепов.

Странный телеграфист торопливо шёл следом. Говорил глухим голосом в спину Макова:

– Я служил еще при Николае Павловиче. Знаком с телеграфными аппаратами Якоби, Морзе, Юза… Почти сорок лет беспорочно… Имею два ордена… В Турецкую войну состоял при генерале Дрентельне в тыловом штабе по снабжению…

Тропка закончилась. Маков оказался в тупике, где снег уже никто не чистил. Остановился перед старым полуобвалившимся склепом, повернулся.

– Так вы, сударь, выходит, многое знаете, – сказал Маков.

– О! Действительно, много. Я даже записи веду. Ко мне на службе-с хорошо относятся. К начальству вхож, разговоры слышу…

– Что же вы слышали?

Незнакомец надел наконец шляпу на посиневшую, озябшую лысину и произнёс совсем просто:

– Покушение на генерал-адъютанта Дрентельна было инсценировано.

Маков молчал. Незнакомец понял его молчание по-своему, заторопился:

– Вот, я нарочно взял сегодня с собой некоторые документы… Тут копии донесений, телеграмм, мои личные записи о беседах с разными чинами Третьего отделения. Мне кажется, это как раз то, что вы ищете…

Он совсем смешался и начал совать в руку Макова туго перевязанный бечёвкой свёрток.

Маков посмотрел на свёрток, но не взял. Сделал полшага к телеграфисту и прошипел ему в самое лицо:

– А откуда вам известно, сударь, что именно я ищу?

Телеграфист попятился.

– Господина Филиппова убили… – пролепетал он. – И я знаю, кто убил. И знаю, за что… И кто отдал команду убить – тоже знаю.

Телеграфист быстро огляделся по сторонам, снова повернулся к Макову.

Лев Саввич пристально поглядел ему в глаза.

– Фамилия?

– Моя-с? – телеграфист чуть не подпрыгнул от неожиданности. – Акинфиев. Иван Петров. Из дворян-с.

– И с генералом Дрентельном, значит, вы давно знакомы?

– Точно так-с. Только раньше, осмелюсь сказать, шапочно, когда они ещё Измайловским полком командовали.

– Измайловским, значит… Ну, так вот что я вам скажу, любезный: подите прочь.

Телеграфист на секунду онемел. Потом отшатнулся, выговорил побелевшими губами:

– Да-да, я понимаю-с… Время такое… Никому верить нельзя…

– Вы – провокатор, – перебил его Маков. – Ни с каким Акинфиевым Филиппов не работал. А с кем он работал – я вам не скажу. Понятно вам?

– Понятно… – прошептал Акинфиев. Съежился, начал неловко и торопливо засовывать свёрток в карман пальто. Свёрток почему-то никак не хотел умещаться в кармане. – Простите, Бога ради… Я ведь от чистого сердца… Душа болит от всего, что замышляют эти.

Он потоптался, развернулся, и сделал несколько неровных шагов, – сапоги утопали в снегу выше щиколотки. И вдруг обернулся.

– Господин Филиппов, земля ему пухом, работал с Петенькой.

Он как-то жалко улыбнулся и неровной, подпрыгивающей походкой устремился между оградок к тропинке. Маков негромко сказал:

– Постойте.

Телеграфист замер.

– Петенька – это вы?

– Я-с… Сынок у меня был – Петенька. Погиб на Кавказе, в стычке с горцами. Подпоручика только, по выходе из Инженерного училища, успел получить…

– Хорошо, – проговорил Маков, всё еще сомневаясь. – Дайте мне эти ваши бумаги. И учтите: я шуток не люблю.

* * *

Бумаги Петеньки, которые Маков просмотрел вечером в своём домашнем кабинете, оказались такими, что, будь в них правды даже только десятая часть – и этой части хватило бы, чтобы взорвать всю Россию. И куда могли повести ниточки дальше? Страшно подумать.

И ещё одна мысль не давала покоя: почему эти бумаги Петенька не передал Филиппову? Господи, – Маков перекрестился. Вот времечко: никому нельзя верить. Ни-ко-му.

А потом похолодел от другой мысли: ведь Филиппова сначала допросили перед тем, как убить. Что именно они успели выпытать у Филиппова? Знал ли он, что везут его убивать? Если знал, – то, конечно, мог рассказать о многом…

Маков долго не мог уснуть в эту ночь.

* * *

Утром Макова ждала еще одна неприятная новость: в МВД поступила записка из жандармского СПб Управления с уведомлением о том, что дело об убийстве Филиппова должно быть передано из ведения судебного следствия в Третье отделение «ввиду явно политического характера преступления». Бумага была подписана полковником Комаровым и завизирована Дрентельном. Никаких обоснований того, что убийство совершено по политическим мотивам, не указывалось.

Маков, читая записку, багровел.

«Политические мотивы! Именно политические! Рыльце, видно, сильно в пушку! Ну да мы еще посмотрим…»

Маков приказал составить подробное изложение мотивов, опровергающих политический характер убийства и доказывающих, что Филиппов был убит грабителями.

Начальник департамента полиции Извеков стоял навытяжку, а Маков, расхаживая по кабинету, говорил:

– Копии протоколов свидетельских показаний. Копию первичного досмотра. Всех свидетелей перечислите поимённо, с указанием адресов. Опись украденного у Филиппова имущества. Характер ранения, – он ведь ножом зарезан, как мне сказали? Обычным ножом, с каким на Обводном каждый второй бродяга ходит. Всё это приложите к записке. Снеситесь с полицией при градоначальнике, затребуйте все сведения об убийстве. А также с судебным следователем. И, сделайте одолжение, Иван Иванович, – составьте записку как можно скорее.

– На высочайшее имя?

– Да. С копией для министерства юстиции, графу Палену – лично.

Извеков удивлённо приподнял брови, но промолчал.

– Вероятно, Лев Саввич, раньше сегодняшнего вечера не успеем… А то и до утра…

– До утра? Утром уже поздно будет! – повысил голос Маков. – Если сегодня в полиции появятся жандармские ищейки, – они вытащат все бумаги, – и потом их уже не разыщешь!

– Немедленно распоряжусь, ваше высокопревосходительство! – официально ответил Извеков.

Глядя ему в спину, Маков подумал: «Нет, этот не выдаст… Разве что… купят?»

Дежурный адъютант доложил: в приемной дожидается городовой по фамилии Кадило.

– Ах, да!.. Совсем из памяти выпало… Пусть войдёт.

Маков ещё не решил, что делать с этим каретником. Но, едва вспомнив это слово – «каретник», – тут же и понял, что нужно сделать.

Кадило был свеж, румян и бодр, как и положено петербургскому городовому.

– Ну, как служба, Кадило? – спросил Маков.

– Служу царю и Отечеству!

– Молодец!

– Рад стараться! – гаркнул Кадило так, что стакан на подносе звякнул о графин.

Маков показал ему жестом: садись, мол. Кадило снова присел на самый краешек кресла, да так осторожно, словно боялся провалиться в мягкую бездонную обивку.

– Значит, вот что… Опиши-ка мне ещё раз ту карету, в которой Филиппова увезли.

– Каретка, значит, так себе, видно, что нанятая. Дверка ободрана… – Кадило замолчал, морща лоб. – Темно было, ваше высокопревосходительство. Да я и не очень смотрел: слышу, вроде знакомцы господина Филиппова, приглашают к ним в карету присесть.

– Та-ак… – Маков встал, опершись руками о стол. – Значит, эту карету ты уже отличить не сможешь?

Кадило помялся.

– Должно быть, не смогу. Обычная городская, чиновники для выезда нанимают…

– Чиновники-то – те с кучером нанимают. А тут что за кучер был?

Лицо Кадило внезапно просветлело:

– А ведь и правда! Кучером-то был не простой извозчик! Я их, извозчиков, навидался! Сидят на облучке – кулём, руки между колен. Когда седока ждут – завсегда так сидят. Так, извиняюсь, легше нижнему, значит, месту, и спина не затекает. А тот сидел прямо, даже не смотрел, кого в карету сажают. Должно, из военных…

– Из военных. А не из жандармов?

Маков снова сел, побарабанил пальцами по столу.

– М-да… – сказал. – Значит, в этом деле ты мне не помощник…

Кадило стоял прямо, – подскочил ещё одновременно с Маковым, извиняющимся голосом пролепетал:

– Ну… Разве ещё что… В карете женщина была. Духами дамскими больно уж несло.

Маков внимательно посмотрел на Кадило, думая уже о чём-то другом. Снова поднялся:

– Женщина, говоришь? Не из панельных ли девиц?

– Не могу знать! А только духи не простые, не те…

– Вот как. А! Ты же проституток, как и извозчиков, много перевидал… Ладно, Кадило, ступай на службу. Квартальному скажешь: вызывали в министерство показания сверять. Пропуск у дежурного подпишешь, – покажешь квартальному. И вот что… О том, что было здесь… – Маков взглянул в лицо Кадило, – …и когда вы с Филипповым по каретным дворам ходили – никому ни слова. Понял? Это государственная тайна. Даже своей вдовушке… Чухонке, как бишь её… Ни гу-гу. Понял ли?

– Понял, ни гу-гу! – зардевшись, но браво ответил Кадило. – Не извольте беспокоиться, а дальше меня не выйдет.

Маков обошёл вокруг стола, подал серый канцелярский конверт.

– Это – за службу. Купишь новую шинель, сапоги… Конфект чухонке своей…

– Рад стараться! – ещё громче гаркнул Кадило, и ловко спрятал конверт – Маков даже не заметил куда.

* * *

Пока бумаги будут ходить в Зимний и обратно, Маков должен был сделать ещё одно необходимое дело.

Он вызвал правителя канцелярии, но получил известие, что правитель прихворнул. Пришлось иметь дело с его заместителем Зайцевым.

– Необходимо произвести выемку всех бумаг господина Филиппова, – сказал Лев Саввич Зайцеву.

Зайцев, смуглый от природы, с лицом, словно высеченным из древнего камня, молча кивнул.

– Выемку произвести по всей форме, в присутствии прокурора судебной палаты.

Зайцев снова кивнул. В руках у него была планшетка с карандашом, но он ничего не записывал.

– Прокурор… Лучше, если это будет Воробьёв. Я напишу записку сенатору Евреинову, попрошу об одолжении. А пока вот что. У Филиппова был свой несгораемый шкап…

Споткнувшись на слове «был», Маков хмуро взглянул на Зайцева. Зайцев в ответ слегка поклонился, при этом лицо его выражало нечто, отдалённо напоминающее административный восторг. Однако, учитывая резкость черт, восторг был скорее похож на отвращение.

«Гм! – подумал Маков. – Вот странный тип. То ли из мордвы, то ли из черемисов… А дослужился до статского. Молчалив, как Будда. Тем и ценен…»

Зайцев между тем разогнулся и, так сказать, разомкнул свои каменные уста.

– Ключ от шкапа господин Филиппов всегда носил при себе.

– Я знаю. А второй экземпляр?

– А второй… – Зайцев как бы нарочито обиделся: – А где второй?.. Об этом, боюсь, никто не знал. Возможно, только ваше высокопревосходительство.

«Дерзит! – вспыхнул Маков и угрюмо посмотрел на Зайцева. – Однако и хитрец же человек был Филиппов…» Вслух сказал, пересилив гнев:

– Да, я знаю. Возможно, сейчас этот ключ уже у судебного следователя… Если не в Охранке. Приобщён к уликам; но у меня есть слепок ключа. Потрудитесь, Иван Сергеевич, до этого шкапа пока никого не допускать. Даже если прискачет сам Дрентельн или градоначальник Зуров со своими горцами.

– Потружусь, ваше высокопревосходительство, – ответил Зайцев. – Вот только…

Маков поднял на него глаза.

– Вот только сюда уже приходили, – сказал Зайцев.

– Кто? – насторожился Маков.

– Подполковник Кириллов. Из столичной жандармской сыскной полиции. Показал запрос прокурора Особого присутствия и попросил, чтобы его провели к столу Филиппова.

– Что же вы мне сразу не сказали? – побагровел Маков. – Когда это было?

– Как раз когда вы на похороны Филиппова уехали… А Кириллов ничего не трогал. Только конторку осмотрел, шкапы и стол. Я наблюдал.

– Он взял что-нибудь?

– Нет.

В голосе Зайцева Лев Саввич уловил неуверенность.

– Взял?!

– Не могу знать! – выпрямился Зайцев, выпячивая грудь: вспомнил, видно, старорежимные порядки.

– Как это «не можете знать»?

– Кириллов только посмотрел бумаги, лежавшие на столе. Сказал, что это непорядок: бумаги государственной важности, а лежат в открытую, на виду…

Маков секунду смотрел в бесстрастное тёмное лицо Зайцева.

– Как вас прикажете понимать? Так взял он что-то или нет?

– Если и взял, то я… – с каменным лицом проговорил Зайцев. – Я не видел… С Кирилловым ещё жандармский офицер был, адъютант. Он Кириллова загораживал…

Маков приподнялся, сверля Зайцева взглядом.

– Ступайте, – проговорил ледяным тоном.

Зайцев помедлил. Потом развернулся, как солдат на плацу, и вышел деловой походкой.

«Странный тип, однако! И подозрительный, – подумал Маков. – И почему я его раньше не замечал?»

Затем он вызвал Павла Севастьянова. Это был главный, а может быть, и единственный доверенный помощник Филиппова. Но с Севастьяновым была ещё большая странность: Маков даже не помнил его в лицо.

Когда Севастьянов тихо вошёл… Нет, просочился в кабинет; Маков даже вздрогнул: именно такую манеру входить имел и Филиппов.

Севастьянов был молодой, почти юный человек с нежным ангельским лицом. Волосы у него были светлые, почти белые, и слегка завивались на концах. Пожалуй, не на ангела он был похож, – а на лубочного героя-простачка, любимого простонародьем Иванушку-дурачка.

Глаза у Севастьянова были прозрачными, ледянисто голубыми. Усики – почти незаметными на глаз. А румянец… Ну, прямо как у деревенской девушки.

– Садитесь, Павел… э-э…

– Александрович, – подсказал Севастьянов. И присел не в кресло для гостей, – а за стол для заседаний, вполоборота к Макову.

«Ну, уж нет, голубчик! Фокусов я твоих не потерплю», – подумал Маков и резковато сказал:

– Нет, не сюда садитесь, Павел Александрович. Вот сюда.

Севастьянов тут же пересел и добавил совсем простодушно:

– Называйте меня просто Пашей, ваше высокопревосходительство.

– Хорошо… Паша. К сожалению, взаимной любезностью ответить вам не могу, – ответил Маков довольно ядовито. – Так вот. Расскажите мне обо всём, что вы выполняли в последнее время по заданиям Николая Игнатьевича Филиппова. Только о том, чего нет в официальных рапортах Филиппова.

– Всё рассказать? – задумчиво проговорил Севастьянов. – Так долго же, ваше высокопревосходительство, рассказывать придётся…

– Это ничего. Я потерплю, – мрачно ответил Маков.

* * *

ПЕТЕРБУРГ. ПЕТРОПАВЛОВСКАЯ КРЕПОСТЬ, АЛЕКСЕЕВСКИЙ РАВЕЛИН.

Март 1879 года.

«Секретный государственный узник нумер 5» сидел на кровати, оперевшись о край руками. Дверь камеры была распахнута, а в дверях на табуреточке приютился солдат из крепостной охранной команды с гармошкой в руках.

– Хорошо! Молодец! А «Камаринского» можешь?

– Рад стараться! – ответил страж, оправил седые, вразлёт, усы и начал играть. Играл он, действительно, лихо. Пятый нумер даже в ладоши захлопал.

– Хватит, хватит… А то услышат ещё, влетит тебе.

– Никак нет, не влетит! В этот час у нас полное увольнение. Начальник караула, – «музыкант» понизил голос и оглянулся в мрачный сводчатый коридор, – в дежурной части в штосе играет.

– С кем? – удивился узник.

– А с барышнями, – просто ответил солдат.

Узник опять расхохотался, потом погрозил пальцем:

– Ох, распустил я вас! Дойдет до Ганецкого, а то и до генерала Гурко, – он тут наведёт порядки!

– Небось, не наведёт, – солдат вдруг насторожился: вдали раздался окрик часового и загремел замок.

Гармонист быстро поднялся, подхватил под мышку гармонь, другой рукой взял табуреточку и выбежал. Поставив табурет, сказал:

– Должно, и вправду, накликал…

И стал торопливо закрывать дверь.

Только щёлкнул замок, – раздался зычный голос:

– Что здесь такое? Что, чёрт возьми, у тебя в руках?

– Гармония, изволите видеть…

– Изволю! Ты что же это, государственных преступников игрой на гармони развлекаешь, а? Фамилия!

– Гудков!

– Так… Марш к начальнику караула. Скажи: Комаров приказал взять тебя под стражу до особого распоряжения. Понял?

– Так точно, ваше высокоблагородь!

– Да табуретку, дурак, прихвати!.. Распустили вас, скотов…

Дверь снова открылась. Полковник Комаров, одетый в статское – дорогое пальто, белое кашне, цилиндр в руке, – стоял в проходе, глядя на узника. Тот сидел в прежней позе, только взгляд стал другим – горящим, как у волка.

– Ну что, Нечаев, скучаете? – сказал Комаров, входя.

Он закрыл за собой дверь, прошёл к столу, сел на привинченный к полу стул.

– Нет, не скучаю, – каким-то неестественно весёлым голосом ответил Нечаев. – Видите, – мне тут «Камаринского» играют.

– Ну-ну. А почему «Камаринского»?

– А так… сердце-вещун. Вещует.

Комаров хмыкнул. Шумно вздохнул.

– Ну-с, а у нас есть новости.

– Так что же вы про «Камаринского» спрашиваете? – подскочил узник.

– Сидите, Нечаев! – довольно строго прикрикнул Комаров. – Новости есть, но не настолько важные, чтобы вскакивать… Из Вольского уезда Саратовской губернии секретное донесение поступило. Некто Соколов, живший в нигилистической «коммуне» под видом то ли мастерового, то ли офени, выехал в Петербург. И будто бы, согласно агентурным данным, собирается покушаться на жизнь Его Величества.

Нечаев сжал бледные узкие кулаки.

– Давно бы так… И когда?

– Про это бы и хотелось узнать. Да вы его, Соколова-то, знаете?

– Нет. Это кличка. Но я узнаю.

– Узнайте, сделайте одолжение. Да поскорей.

– Поскорей! – повторил Нечаев. – Это вам надо торопиться, а не мне! Мне-то здесь торопиться некуда!

– Ну, знаете что…

– Что?

Комаров натужно кашлянул.

– Соколов этот в наши планы никак не входит. Он тут такого может наворотить – вообще все планы рухнут.

Нечаев как-то весело пристукнул ладонями:

– А вы ему динамиту подбросьте! Это такая идея… Хотите – даже кусочек могу лично вам одолжить… Ну, немного – фунтов пять…

Комаров взопрел в своем пальто:

– И откуда же у вас тут, Нечаев, динамит? В крепости-то, а?

– А я из-за границы привёз, – просто ответил Нечаев. – Я ведь там с серьёзными людьми встречался, и учился даже! Вся Европа только бомбами с динамитом тогда и бредила! А уж после Орсиниевых взрывов…

Комаров сердито побарабанил пальцами:

– Покажите!

Нечаев деловито – будто только того и ждал – вынул из-под матраца тряпочку с глинистым на вид составом.

– Что это? – буркнул Комаров. – Глина какая-то…

Нечаев неожиданно поднёс к лицу Комарова тряпочку:

– Да эта тряпка экспресс с рельсов собьёт! Да вы на войне-то бывали?

Нечаев остановился в видимом волнении.

– И вы, видимо, бывали, – не удержавшись, съязвил Комаров, не сводя глаз с куска динамита.

– Не бывал, – согласился Нечаева. – Но видел, как в Швейцарии тоннели в скалах делают! Всунут в дырочку горсточку вот такого же динамита, вставят запал – и бац! Скала в клочья!

– Ладно-с, – Комаров поднялся. – Идею вашу о динамите я подброшу. Только уж туннели тут, в крепости, не устраивайте.

– Постараюсь, – без улыбки сказал Нечаев. – И вы уж постарайтесь, чтобы ваши делом занялись.

– Нечаев! – грозно окрикнул Комаров, поднимаясь.

– Что-с? – издевательски привстал Нечаев.

Комаров побагровел:

– Не забывайтесь!

Нечаев тихо засмеялся. Махнул рукой.

– Дайте-ка мне лучше бумаги и карандаш. Вы же принесли?

Комаров насупился.

– Сами найдёте. У вас тут, я вижу, целый эскадрон помощников.

– Ладно, найду, – легко согласился Нечаев. – Напишу записку Дворнику, спрошу об этом Соколове…

– Хорошо.

Комаров повернулся и пошёл к выходу. Уже открыл дверь, когда Нечаев его окликнул:

– Ваше высокоблагородь!

Комаров неохотно повернул голову. Смотрел бирюком.

– Смерть царским сатрапам! – вдруг выкрикнул громко Нечаев, так, что в соседних камерах услышали: задвигались, завозились; кто-то восторженно стукнул кулаком в стену.

* * *

Комаров, выйдя во двор, остановился. Смотритель равелина, жандармский подполковник Филимонов ожидал его, кинулся навстречу.

Комаров взглянул на Филимонова загадочно и строго.

– Послушайте, подполковник… Под любым предлогом на некоторое время удалите Нечаева из его камеры. И произведите там тщательнейший обыск.

Он остановился, как бы задумавшись.

– На предмет? – спросил Филимонов.

– На предмет ди-на-ми-та, – отчётливо, по слогам выговорил Комаров.

Филимонов отшатнулся.

– Что-с? – выговорил он запрыгавшими от волнения губами.

– Именно это! – Комаров со значением поднял палец. – Надо проверить и другие камеры. Но так, чтобы ни заключённые, ни охранная команда об этом не знали. Устройте санитарные мероприятия, что ли… Да! Санитарный день для уничтожения вшей, тараканов и крыс!.. И проверьте каждую щель, даже в нужники загляните! Вы знаете, как выглядит динамит? Я пришлю штабс-капитана Суходеева, он знаком с динамитом. Кстати, он приведёт и поисковую команду. Потому что искать придётся не только в камерах…

Филимонов окончательно растерялся.

– Что-с? – едва слышно повторил он.

– А то-с! – рявкнул Комаров. – Вы что, плохо слышите? Надо обследовать весь равелин и остров. Что такое минные галереи, вы тоже не знаете?..

Филимонов, трясясь, словно в ознобе, спросил:

– Прикажете землю-с вскопать?..

Комаров внимательно посмотрел на него. Сухо ответил:

– Суходеев сам всё сделает. Вам копать не придётся. И, само собою: чтобы никто больше, ни один человек об этом не знал. В особенности нечаевские прислужники, а также комендант Ганецкий. Вам ясно?

Филимонов дико глядел на Комарова, разводил руками:

– Да как же это прикажете всё сделать-то? И обыск, и обследовать, и чтоб без крепостной команды?..

– Команда будет жандармская, так что в помощниках у вас нужды не будет. А когда это сделать?.. – Комаров подумал. – Ночью. Да, думаю, ночью будет лучше всего.

Глава 4

ПЕТЕРБУРГ.

Март 1879 года.

Околоточный Никифоров, глядя в зеркальце, подщипывал свои усики специальными щипчиками. Взглянув мельком на вошедшего дежурного, сказал:

– Чего тебе?

– Городовой Кадило согласно вашему приказанию явился! – объявил дежурный.

Никифоров крякнул. Промолчал и продолжал своё занятие. Он недавно увидел в модном французском журнале фотографические снимки: оказывается, в Европе давно уже стали входить в моду «гусарские усики» времён 40-х годов. Никифорову понравилось; он начал выщипывать и подвивать усы. Это увлекательное занятие стало его hobby: в каждую свободную минуту он доставал складное зеркальце и щипчики и принимался за усики, добиваясь полного сходства с теми, которые были изображены в журнале.

– Ладно, – буркнул он. – Пусть войдёт.

Кадило вошёл, отдал честь и замер посреди комнаты. Истукан истуканом. Выпученные глаза, круглые щёки.

Никифоров спросил:

– Как идёт служба, Кадило?

– Рад стараться! – гаркнул Кадило, тараща глаза.

Никифоров ещё раз критически оглядел свои усики, спрятал зеркальце и повернулся к городовому.

– Вижу, что рад стараться!

Околоточный поднялся, вышел из-за стола. Обошёл вокруг Кадило, остановился прямо перед ним и сказал:

– Экая же, брат, скотская у тебя рожа!

Кадило ещё больше вытаращил глаза и промолчал.

– Заважничал? – спросил Никифоров, бесцеремонно оглядывая румяные щёки и нелепые, торчавшие щёточкой рыжеватые усы городового. Кадило между тем, не отрываясь, глядел на усики Никифорова. Усики казались искусственными, словно бы наклеенными или нарисованными дамской тушью.

– Заважничал, – подытожил околоточный, закончив осмотр. – Экая скотина!

Никифоров вздохнул, вернулся за стол. Сел, поправил посеребрённые гомбочки, свисавшие с плеча на оранжевых витых снурках.

– А ведь тебя, Кадило, опять вызывают.

Кадило ещё больше выкатил грудь вперёд.

– А знаешь, куда? – спросил Никифоров.

– Не могу знать!

– Естественно, не можешь, – хмыкнул околоточный. – Где ж тебе знать, что твою идиотскую физиономию уже не только в министерстве хотят лицезреть, но и в жандармском управлении… Полюбоваться, так сказать.

Никифоров ногтем мизинца почесал набриллиантиненый пробор на голове.

– Н-да. Интересно, и чем же ты так всем вдруг приглянулся? А, Кадило?

– Чего изволите? – заученно гаркнул городовой.

– Скоти-ина… – почти ласково заметил Никифоров и отчего-то вздохнул. Хотя ясно – отчего: ведь не его, Никифорова, чуть не ежедневно вызывают к начальству. Да ещё к какому начальству! Говорят, однажды даже сам министр довёз этого идиота до его квартиры на Васильевском. Никифоров потом специально справлялся: ехать было далеко, в чухонский квартал, зимой утопавший в снегу, а летом – в грязи. Не странно ли, однако?

Никифоров пригладил усики и снова вздохнул.

– Ладно, Кадило. Где Санкт-Петербургское жандармское управление – знаешь? Или тебе провожатого дать?

– Знаю, ваше высокоблагородие! – неожиданно ответил Кадило.

«Во как! – удивился про себя Никифоров. – Однако…»

Нахмурился. Вслух сказал:

– Ну, так марш туда бегом! Велели: срочно. Доложишься дежурному: мол, вызывали. А там, верно, тебя проводят, куда надо.

Кадило молча развернулся и вышел, чеканя шаг.

«Од-на-ко! – снова подумал Никифоров и нахмурился. – Зря я его скотиной назвал… Ещё нажалуется, сволочь! Эх, служба!..»

Но через секунду он уже забыл об этом, доставая из стола свои любимые щипчики и зеркальце.

* * *

На заседании кабинета министров, которое вёл цесаревич Александр Александрович, Маков был невнимателен. Изучал лица министров, думал о своём. Не с кем, не с кем посоветоваться. Не на кого опереться… Даже Валуев – председатель кабинета – «с ними»: не может Валуев не знать, что в действительности происходит. Значит, уже никому верить нельзя. Валуев хитрая и умная лиса, старый служака. Человек иногда дельный, а иной раз просто…

Маков вздохнул, перевёл взгляд.

Цесаревич, плотно сбитый, осанистый, глядел исподлобья. Заседание было обычным, по текущим вопросам. Великий князь Константин Николаевич неделикатно зевал, прикрывая рот таким жестом, словно делал присутствующим одолжение. Либерал, строитель нового российского флота, – а попробуй подступись… Разве анонимное письмо написать? Маков стал обдумывать, как воспримет великий князь Константин Николаевич подобное послание. Потом внезапно понял: никак не воспримет. Потому что и читать не станет. Брезглив не в меру… А даже если и прочитают ему? Умоет ручки. Как Пилат Понтийский. Хотя речь-то – о жизни брата идёт. Родная кровь всё же. Про Константина говорили ещё – завидует брату. Сам, дескать, метил на престол… Но Маков этим разговорам не очень-то верил. При дворе, известно, людям делать нечего – одними сплетнями и развлекаются.

Маков взглянул на бывшего министра просвещения, а ныне – обер-прокурора Синода графа Толстого. Толстой, едва возвышавшийся над столом своей огромной головой – будто карлик – с превеликим вниманием слушал Валуева. Валуев, видимо, ему истины какие-то несказанные открывал… Нет, Толстой если в чём и замечен, – так только в христопродавстве. Ему впору лавку открывать. С вывеской: «Продам Спасителя по сходной цене». Он ведь единственный из всего высшего света, кто Кате Долгоруковой ручку целует и на свои вечера приглашает. И это при живой императрице! Газеты писали: пока Толстой заведовал просвещением в империи, несколько тысяч гимназистов покончили с собой… И когда Государь, наконец, с видимой неохотой перевёл Толстого в обер-прокуроры, по России пошла гулять крылатая фраза: «Александр Второй освободил страну дважды: от крепостного права и от министра просвещения Толстого…»

Да-с. Министры у нас – как на подбор. Вот Милютин. Либерал. Из шайки Константина. Абаза – оттуда же. Ишь, перешёптываются: опять либеральный заговор готовят. Реформы очередные. Скажем, об отмене смертной казни… И того не понимают, что каждая их реформа – палка о двух концах. А Россию торопить нельзя, никак нельзя. Это вам не орловский рысак. Это мерин невероятной силы, но и неповоротливый донельзя.

Маков с трудом высидел заседание, вернулся в министерство и велел секретарю принести святая святых – картотеку. Картотека представляла собой несколько томов: сразу же по вступлении в должность Маков приказал обобщить все агентурные сведения о самых крупных фигурах в среде «нигилистов», как их тогда еще по инерции называли. Всех сведений оказалось многовато, и Маков распорядился составить краткий перечень с указанием фамилий (если они были известны), кличек, причастности к противогосударственным преступлениям, возможных мест пребывания. Потом из этого свода лично отобрал наиболее, как ему показалось, значительных преступников. Этот-то свод и стал именоваться «картотекой». Картотека постоянно пополнялась, – между прочим, и за счет сведений из тайной сыскной полиции. Эти сведения добывались разными путями, редко – официальными: ни Зуров, ни Дрентельн, ни их предшественники не спешили делиться с министерством своими тайнами. Знали об этой картотеке Макова многие, но доступ к ней был закрыт, и только с личного разрешения министра в особых случаях картотекой могли пользоваться высшие чины полиции.

Маков просидел над картотекой до глубокой ночи.

* * *

С Акинфиевым, как и было условлено, встретились на том же Смоленском кладбище. Место спокойное, малолюдное. И выглядит всё естественно. В предпасхальные дни двое петербуржцев пришли на чью-то могилку. Подумать о вечном.

Оба, конечно, были в статском.

Встретившись у могилы Филиппова, они неторопливо удалились в дальний конец кладбища, где их уже никто не мог видеть.

– Я прочёл ваши бумаги, – сказал Маков. – То, что вы описываете, – это невозможно. Нет никаких прямых доказательств, – только записи бесед, копии рапортов и телеграфных сообщений. К примеру, то, что дело Засулич было политическим, – это же понятно каждому. И телеграмму от одесского полицмейстера о том, что она – старая террористка, – изъяли из уголовного дела по известным причинам. Правительство желало, чтобы Засулич непременно осудили присяжные, а в их лице – всё наше так называемое «общество». Дело не должно было быть политическим, чтобы не пошло в Особое совещание. Потому и изъяли из него всю «политику»… И скрыли то, что Засулич загодя готовила покушение, совместно с подругой, Коленкиной. Коленкина в тот же день должна была стрелять в прокурора Желеховского, но прокурор её не принял. Скрыли даже то, что эта «дочь капитана Засулича» была не юной романтической девой, а перезрелой бабой, десять лет занимавшейся противуправительственной работой… Другие же ваши… э-э… предположения… Просто чудовищны.

Акинфиев был бледнее обычного. Он выглядел больным и уставшим.

– Прошу простить, ваше высокопревосходительство… Наверное, моя чрезмерная подозрительность действительно сыграла со мною злую шутку… Но согласитесь – такая цепь случайностей…

Маков помолчал.

– Согласен. Цепь случайностей настораживает… Но пойти с вашими бумагами… ну, хоть бы и к самому Государю, – это невозможно. Государь живёт в собственном мире, и следят за ним, между прочим, не террористы. Офицеры Охранки! Во все глаза следят!

– Это мы понимаем-с, – уныло ответил Акинфиев. – Но я должен был что-то сделать… Попытаться остановить их.

Маков резко повернулся к нему. Спросил пытливо:

– Вы могли бы сделать большее: добыть улики и доказательства.

– Каким же-с образом? – опешил Акинфиев.

– Если согласитесь рискнуть, – а риск, действительно, очень велик; Филиппов и погиб, пытаясь найти улики, – я скажу вам, что нужно сделать. И помогу.

Акинфиев покашлял.

– У меня жена больна чахоткой… Почти с постели не встаёт. Трое детей. Дочь на выданье, мальчики – гимназисты…

Маков глубоко вздохнул.

– Ну конечно. Я понимаю. Но доверить такое дело кому-то ещё… Знаете английскую поговорку? Что известно двоим, известно и свинье. А нас уже двое.

Акинфиев помолчал, как-то странно посмотрел на Макова.

– Я соглашусь. Соглашусь, если ваше высокопревосходительство изволит дать слово, что, если со мной что-то случится, моя семья не будет брошена на произвол судьбы…

Маков поднял брови. Рассердился даже: как? Какой-то ничтожный коллежский асессор – условия ставит, прямо сказать, – ультиматум? Но тут же остыл.

– Хорошо, – сказал, как отрезал. Потом добавил мягче: – Даю вам слово, что я позабочусь о вашей семье.

Акинфиев снял шляпу, перекрестился и выдохнул:

– В таком случае распоряжайтесь мною, ваше высокопревосходительство…

Макову внезапно стало жаль этого полубольного человека, который решился до конца исполнить свой гражданский и человеческий долг.

Со вздохом подумал: много в России людей, а вот порядочных, честных – почти нет. Да что «почти» – совсем нет. Как там сказано у господина Гоголя? «Во всем городе один честный человек – прокурор; да и тот порядочная свинья». Кажется, так… Почти сорок лет назад написано – а до сих пор на злобу дня…

Напоследок, проинструктировав Акинфиева, Маков добавил:

– И вот ещё что. На всякий срочный случай – давайте условимся. Если к вам придёт человек и передаст привет… ну, скажем, от Саввы Львовича, знайте: это мой посланец. И с ним вы можете быть совершенно откровенным.

* * *

ПЕТЕРБУРГСКАЯ СТОРОНА.

КОНСПИРАТИВНАЯ КВАРТИРА «Народной воли».

Коля Морозов, как всегда запыхавшийся, вбежал и несколько секунд не мог отдышаться. Он всегда так: не ходит, а бегает, да ещё и вприпрыжку. Может через весь город пробежать, из конца в конец, и не по одному разу за день. Конок, извозчиков не признаёт. Михайлов ждал, пока Морозов, тяжело дыша, торопясь, протирает запотевшие с улицы очки. Вспомнил прошлогодний случай: зимой Морозов бежал на конспиративную квартиру к Кравчинскому, который сидел на карантине перед покушением на Мезенцева. Морозов за пазухой и в карманах нес два револьвера и несколько кинжалов, – Кравчинский готовился к покушению несколько месяцев, каждый шаг обдумывал, оружие долго выбирал. Кравчинский жил на Петербургской стороне, Морозову надо было пересечь Неву. Но по мостам он не ходил – мог нарваться на полицию. Через Неву можно было перейти по особым зимним переправам: тропкам. Тропки эти обозначались ёлочками, воткнутыми в снег. От моста до моста расстояния большие, не набегаешься. Вот и прокладывали каждую зиму по льду по приказу градоначальника такие «ёлочные переправы». Для удобства обывателей.

Морозов был одет в пальто, которое придерживал на груди, – чтобы, не ровён час, не выронить кинжал или револьвер. И – вот же, нетерпеливый! – чтоб было побыстрей, побежал к ближайшей переправе прямо через Летний сад. Бежал, не глядя по сторонам, низко надвинув на лоб фуражку чиновника министерства земледелия. И вдруг – налетел головой на прохожего, почти в живот угодил. Поднял глаза – и обмер: перед ним стоял гигантского роста генерал. Усы, эполеты. И глаза – огромные, навыкат, страшные.

Морозов попятился, торопливо бормоча извинения, и еще крепче прижимая под пальто свой арсенал одной рукой, а другой пытаясь поднять слетевшую фуражку. А генерал молчал, и смотрел так строго, так ужасно… Морозов продолжал бормотать извинения, как вдруг из боковых аллей начали появляться жандармские офицеры. Всё, – подумал Морозов, – конец. Сейчас схватят, паспорт потребуют, – тут-то арсенал и обнаружится.

Но генерал вдруг громко, раскатисто рассмеялся. И как только он рассмеялся, а потом и рукой махнул, – жандармы остановились и снова скрылись за деревьями. Морозов надел фуражку и припустил к Неве что было духу.

Перебежал через Неву, мигом доскочил до квартиры Кравчинского. Выложил оружие, торопливо, ловя ртом воздух, начал рассказывать о происшествии. Кравчинский лежал на диване, читал, слушал вполуха. А потом вдруг заинтересовался, отложил книгу, сел.

Когда Морозов закончил рассказ, Кравчинский странно посмотрел на него:

– Коля, а ты знаешь, кому головой своей садовой в живот угодил?

– Кому? – с испугом спросил Морозов.

И тут же, сам догадавшись, упал на стул без сил.

Господи! Да ведь он на гулявшего царя налетел!..

Потом переживал: такой случай… Такой случай был! Разом самый страшный удар империи нанести! Сразу покончить с главным тираном, с самодержавием! Эх!..

Морозов после того случая долго ходил задумчивым. Наконец однажды сказал Михайлову:

– А знаешь, Саша, я тогда, даже если бы и догадался сразу, что передо мной император, – всё равно выстрелить бы в него не смог. К такому акту готовиться нужно. Это ведь не таракана прихлопнуть, а?

Михайлов засмеялся:

– Уж это точно!..

* * *

Вот и сегодня, еще не отдышавшись толком, Морозов начал рассказывать какую-то почти невероятную историю: будто бы пришёл к нему неизвестный человек лет под пятьдесят, седой, лысоватый, представился телеграфистом Акинфиевым. И заявил, что хочет «работать на общее дело». Это что-то вроде пароля было – «работать на общее дело». И в доказательство показал бумаги… Да какие!

Морозов торопливо вытащил из кармана свернутые в трубку листки.

– Саша, ты погляди только! Ты погляди! Это же сокровище!

Михайлов тут же начал читать, – и онемел. Агентурные сведения из секретного отдела Департамента полиции, из сыскного отдела жандармского управления, донесения, приказы… Да много чего!

– Слушай… – пробормотал Дворник. – Ведь этим бумагам цены нет. Уж не из той ли они таинственной министерской картотеки? Помнишь, Клеточников о ней говорил?.. Ну, давай рассказывай, – что за человек, где он?

– Да он за дверью!

– Так ты его сюда привёл? – удивился и одновременно рассердился Михайлов.

– Ну да, – простодушно ответил Морозов. – А куда ж мне было его вести?.. Да ты сам с ним поговори. Вот увидишь!.. Таких людей отталкивать нельзя!

– А если он, Коля, прямо отсюда пойдет к своему начальству? А? Ты об этом подумал?

– Десять раз подумал! Десять раз! – с жаром ответил Морозов. – Ты же знаешь, при малейшем подозрении я бы от него сразу же избавился!

– Ну да, избавился… «По методу Вильгельма Телля и Шарлотты Корде»… – съязвил Михайлов. – Ну ладно, пусть он ещё подождёт. А бумаги я позже прогляжу поосновательней.

Морозов сказал:

– Говорит, искал нас, да робел, да и точных сведений, к кому обратиться, не имел.

– А теперь, следственно, имеет?

Морозов покраснел, как девушка.

– Ты почитай, – буркнул вполголоса. – Там и про нас с тобой есть…

– Да? И что же там про нас с тобой? Нас ведь официально-то нету. Мы исчезли! У нас другие фамилии!

– Как же, «исчезли»… А вот и не исчезли, оказывается. Ты почитай, почитай!

– Ладно, почитаю… – посерьёзнел Михайлов. – Надо бы твоего телеграфиста в деле проверить. Но сейчас другой вопрос важнее. Я ведь тоже сюрприз тебе приготовил. В соседней комнате…

Морозов поднял голову. В обрамлении портьер стоял светловолосый юноша с бледным лицом.

– Саша! – воскликнул Морозов и сорвался с места: обнимать товарища.

Это был Александр Соловьёв.

– Какими судьбами? Откуда?

– Из Саратова, – ответил Соловьёв. – Из нашей Вольской коммуны.

– У него, брат, здесь важное дело есть, – заметил, усмехнувшись, Михайлов.

– Да? – удивился ребячливо Морозов. – И какое же дело, Саша?

Соловьёв застенчиво улыбнулся, но промолчал. А Михайлов сказал как-то до странности просто:

– Саша решил царя застрелить.

Морозов отступил от Соловьёва, оглядывая его с головы до ног, будто увидел впервые.

– Саша… Да ведь ты – герой!

Соловьёв присел к столу, налил себе чаю, отхлебнул и сказал, криво усмехнувшись:

– Невеликое геройство – в безоружного старика стрелять… и убить.

Повисло недолгое молчание. Потом Михайлов, натянуто улыбаясь, хлопнул Соловьёва по плечу:

– Ладно, Саша. Если уж решился… Да и что, вооружить нам его, императора, сперва, что ли?.. Только вот что: сейчас в Петербурге партийное большинство – за Плеханова. Наши всё больше по тюрьмам да в бегах. А без решения общего собрания «Земли и воли» стрелять тебе никто не позволит.

Соловьёв помолчал.

– А зачем мне их позволение? – наконец выговорил задумчиво и даже как-то отрешённо. – Мне бы револьвер хороший достать да яду.

Михайлов переглянулся с Морозовым.

– Ну, револьвер – это понятно. А яду-то зачем?

– В скорлупку спрячу, от орешка, во рту буду держать. Если поймают, скорлупку раскушу. Живым не дамся…

Морозов побледнел, отставил стакан.

– Яду я могу достать… А револьвер…

И снова Михайлов всё сразу расставил по местам:

– И револьвер достанем – через доктора Веймара. Если партия решит. А пока…

Он открыто посмотрел на Морозова, подмигнул:

– Не побеседовать ли нам с твоим телеграфистом?

Морозов испугался:

– Так он же Сашу узнает?

– Тебя он уже узнал. И меня узнает, – спокойно ответил Михайлов. – Ну и что? Мы же про Сашины планы говорить при нём не будем.

* * *

ПЕТЕРБУРГ. НЕВСКИЙ ПРОСПЕКТ.

Конец марта 1879 года.

Сырым зябким утром Михайлов, Морозов и Соловьёв остановились на Невском перед громадным магазином с вывеской поверху: «Центральное депо оружия». Прохожие торопливо пробегали мимо, ругая погоду и конки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.