Джеймс Хайнс
Рассказ лектора

James Hynes ТНЕ LECTURER'S TALE

Печатается с разрешения автора и его литературных агентов Donadio amp; Olson, Inc. с/о Toymania LLC.

Глендону Хайнсу,

моему первому и лучшему учителю:

…хотел учиться и других учить[1].

Что ведаю о происках нечистого духа, коий направляет сынов непослушания во все дни их жизни? Едва заприметит он гордого книжника, возомнившего себя избранником Божьим, что читает и молится, покуда самые совы не выучат его преамбул, лукавый сей же час решает его уловить. Нет ему покоя в аду, ежели видит он такого человека или людей, и редко бывает, чтобы, взявшись за труд, не совратил он их с пути какой-нибудь своей хитростью. И ликует же тогда черт, возвращаясь домой с грузом усердных книжников на спине.[2]

Джеймс Хогг, «Исповедь оправданного грешника»

О страшный грех! О бездна преступленья!

О мерзостное братоистребленье!

О блуд, кутеж: и грех чревоугодья!

О богохульное сие отродье,

Что Божье Имя клятвой оскорбляет.

Неблагодарные, что забывают,

С каким смирением, с какой любовью

Грех искупил Христос Своею кровью.

Чосер, «Рассказ продавца индульгенций»

Часть первая. В ДЕРЗАНЬЕ – ЦЕЛЬ

Ах, но в дерзанье – цель, не то

На что и небо?[3]

Роберт Браунинг, «Андреа дель Сарто»

1. КАНУН ДНЯ ВСЕХ СВЯТЫХ

В пятницу на Хэллоуин, когда часы на библиотечной башне вызванивали тринадцать под рваным пасмурным небом, Нельсон Гумбольдт по нелепой случайности потерял указательный палец правой руки. Он шел через площадь, когда его трижды окликнули из дневной студенческой толчеи. Нельсон обернулся, налетел на склонившуюся к мостовой девушку, взмахнул рукой, пытаясь удержать равновесие, и ему отсекло палец спицами проезжающего велосипеда.

Чуть раньше, в темном кабинете заведующей базовым отделением факультета английской литературы Виктории Викторинис Нельсон потерял место внештатного лектора-почасовика. Он, стиснув руками колени, сидел на противоположном конце безжалостно-прямоугольного стола, пока профессор Викторинис с холодной вежливостью уведомляла, что в связи с финансовыми затруднениями факультет не сможет продлить его контракт в конце семестра, то есть всего через шесть недель.

– Разумеется, – сказала она, складывая руки на груди в мертвенно-голубом свете настольной лампы, – мы признательны за все, что вы сделали для факультета.

Отстраненная вежливость не могла скрыть вялого равнодушия этой миниатюрной, коротко стриженной седой женщины. Даже днем жалюзи в ее кабинете были опущены, и сейчас она сидела в тени позади слепящей, направленной на собеседника лампы. Электрический свет, отражаясь от стола, подчеркивал острые скулы, глубокую складку между бровей, тонкие бескровные губы и выпуклость обтянутого кожей лба. Взгляд ее, обращенный на Нельсона, казался ему надменным и скучающим, как у древнего сфинкса.

– Я понимаю, – добавила она, – что в сложившихся обстоятельствах вас мало волнует наша признательность.

Нельсон сглотнул, силясь не разрыдаться. Он смотрел куда угодно, только не на нее, – на серые стены, на ровные ряды книг в стеклянных шкафах, на гравюру в серебряной рамке, изображающую княгиню Батори в ванне из свежей крови[4]. Очень мило со стороны профессора Викторинис смотреть в глаза, сообщая об увольнении, но не могла бы она хоть на секунду отвести взгляд!

– Я… я… очень сожалею. – Нельсон прочистил горло. – Не беспокойтесь из-за меня.

– Я с удовольствием напишу вам характеристику. – Викторинис начала поправлять и без того аккуратно разложенные бумаги и ручки на столе. – Мы сделаем для вас все, что в наших силах, Нельсон.

Викторию Викторинис еще меньше, чем других старших преподавателей, трогали страдания несчастного лектора. За двадцать четыре года остракизма по причине не вполне обычных сексуальных пристрастий она пережила слепую ненависть ректоров, деканов и старших коллег, чтобы в конце концов закрепиться на штатной должности в престижном исследовательском университете. Что еще более удивительно, она пережила три или четыре коренных перелома в литературоведении, и все ее книги, от первой – «Ритм и метонимия в „Кристабели“ Кольриджа», до последней – «Дщери ночи: клиторальная гегемония в „Кармилле“ Лефану[5]», по-прежнему переиздавались. В научном мире это почти равнялось бессмертию, и сейчас Нельсон ясно читал в холодном взгляде профессора Викторинис, что за четверть века перед ней прошли десятки, если не сотни таких вот молодых неудачников.

– Спасибо, – промямлил он, запинаясь, – спасибо, что дали мне тут столько проработать.

У него сорвался голос. Больше всего ему хотелось оказаться у себя и дать волю слезам. Может быть, Вита Деон-не, его соседка по кабинету и последняя, кто еще с ним разговаривает, отвлечется от своих мнимых профессиональных страхов и посочувствует. Надо взять себя в руки, прежде чем выходить на людную площадь.

– Не беспокойтесь из-за меня, – повторил он, вставая. – Всего доброго.

Профессор Викторинис тоже встала, и Нельсон нагнулся, чтобы поднять старенький дерматиновый портфель со студенческими работами. Он выпрямился и снова поймал на себе неумолимо-бесстрастный взгляд профессора Викторинис. Нельсон попятился, прижимая портфель к груди. Он был очень высок, гораздо выше большинства студентов, и заведующая базовым отделением казалось рядом с ним совсем крошечной. Однако когда профессор Викторинис протянула руку, Нельсон почувствовал, что доходит ей только до колен и смотрит снизу вверх, как беззащитный ребенок. Тем не менее он коснулся сухой холодной ладони. О пожатии не могло быть и речи; Нельсон давно усвоил, что крепко, «по-мужски», как выразился бы его отец, стискивать руку в научном мире не принято. Здесь обходились легким касанием, лишенным всяких гендерных характеристик.

Через мгновение дверь бесшумно захлопнулась, и Нельсон очутился в коридоре, не помня, как вышел от профессора Викторинис. Ноги подгибались. Он со страхом посмотрел вперед, гадая, доберется ли до лифта. Деканат факультета английской литературы располагался на последнем этаже Харбор-холла; факультетская верхушка видела из своих окон лесистые холмы вокруг Гамильтон-гровз. Младшекурсники казались отсюда муравьями. Еще в бытность свою ассистентом Нельсон ненадолго поднялся аж до пятого этажа, откуда открывался прекрасный вид на площадь, готическую часовую башню Торнфильдской библиотеки и широкое стеклянное «V» подземного книгохранилища. Тогда все секретарши знали его по имени и смеялись, когда он беззлобно подтрунивал над собой; коллеги в очереди к ксероксу приглашали вместе пойти на ленч. В те времена Мортон Вейссман, тогдашний покровитель Нельсона, при каждой встрече брал его руки в свои и возглашал с чувством: «Ну как воевалось сегодня утром, Нельсон?»

Теперь каждый визит на восьмой этаж стоил Нельсону новой порции крови. Секретарши смотрели на него с опаской – не ровен час кинется с ножом, как тот уволенный почтовый работник, приятельская атмосфера копировальной была не про него, ленч он приносил в бумажном пакете и съедал в одиночестве за рабочим столом. Он проплывал по мягкому ковру, как призрак. Коллеги, прежде бывшие с ним на короткой ноге, теперь даже не давали себе труда отвести взгляд. Они просто смотрели сквозь него и легонько ежились, почувствовав на себе незримый шлейф неудачи, словно внезапный озноб.

Нельсон снова сглотнул и двинулся по глубокому ковру. Здесь и прежде каждый шаг давался с усилием, будто идешь по песку на очень большой высоте – стеклянные двери лифтов, казалось, не приближаются, а удаляются. Слышались жужжание ксерокса и низкий отеческий смех за приоткрытой дверью копировальной – кто-то из преподавателей одарил шуткой студента-полставочника. У Нельсона задрожали колени, к щекам прихлынула кровь. Он шел, по щиколотку в глубоком ворсе, и перед дверью копировальной сильнее вжал голову в плечи.

С раскатами театрального смеха в коридор выступил маститый Мортон Вейссман, тот самый, который пригласил Нельсона в университет, поматросил да и бросил. Вейссман был очень высок; некогда красавец мужчина, он походил сейчас на стареющего киноактера, а его сшитый на заказ костюм сидел чуть мешковато. По-прежнему улыбаясь, он поймал на себе беглый взгляд Нельсона. Тот, как кролик, затаил дыхание и глубже ушел в ковер. Однако Вейссман, за весь год не сказавший Нельсону «доброе утро», сложил губы в улыбку и сделал ручкой – Грегори Пек приветствует толпу обожателей, – после чего прошествовал к кабинету.

Нельсон, весь красный, дрожа, доплелся до лифта и, по колено в ковре, нажал на кнопку. Он смотрел, как красный огонек перепрыгивает с этажа на этаж, молясь, чтобы в кабину больше никто не вошел, однако кто-то порхнул к нему и тоже нажал вызов. Лифт полз вверх, будто его тянули вручную. Нельсон ощущал рядом с собой что-то алое, стройное, пышущее, как жар, его обдавало волнами дорогих ароматов.

«Не поднимай головы, – сказал он себе, – не смотри на нее», – но тут же стрельнул глазами и увидел факультетскую диву Миранду Делятур. Она была сама эффектность – с искусно-непослушной гривой Черных волос и в алом шелковом костюме, подчеркивающем бедра и талию. Ей было легко не замечать Нельсона – для нее он просто не существовал. Поговаривали, что она спит с деканом, ярким и властным Антони Акулло, однако Нельсон даже в минуту уничижения помнил, что в научном мире такие слухи распускают о каждой красивой женщине. Она подняла руку к волосам, отбросила шелковистую прядь с подложенного плеча и вздохнула. Нельсон перестал дышать.

Прозвучала мелодичная трель, на панели зажглась цифра «8». Профессор Делятур, цокая каблучками, вошла в кабину, скользнула по Нельсону невидящим взглядом и, не дожидаясь его, нажала на свой этаж. Двери закрылись; Нельсон успел увидеть, как профессор Делятур смотрит на свое отражение в стальной панели с кнопками. Он наконец выдохнул и пошел к лестнице.

Здесь по крайней мере можно было не бояться новых тягостных встреч. Нельсон тяжело спускался, вдыхая затхлый лестничный воздух. За восемь лет в Университете Мидвеста (Гамильтон-гровз, Миннесота) он деградировал от ассистента-стажера до лектора-почасовика с контрактом на семестр, в каковом качестве вел курс литературной композиции у трех групп и у одной – прикладную подготовку. Обычно в трудные минуты его негаданно ободряла строчка или сцена из английской литературы; феноменальная память на классические тексты и составляла главное достоинство Нельсона – ученого и преподавателя. Однако сегодня классика подкачала, и в чугунном отзвуке своих шагов он слышал только макбетовское «завтра, завтра, завтра».

У основания лестницы Нельсон помедлил среди пыли и мятых фантиков, двумя пальцами выдавил из глаз влагу, поднял взгляд к бетонному потолку и вздохнул раз, другой, третий. Он безработный и получит последнюю зарплату тридцать первого декабря, сразу после Рождества. Они с женой и двумя маленькими дочерьми лишатся медицинской страховки и дома, все это – через шесть коротких недель. У Нельсона не было ни сбережений, ни перспектив, теперь не будет работы, страховки и крыши над головой. Потере пальца предстояло стать последним этапом в череде его бед.

Он расправил плечи, крепче стиснул портфель и подумал, как расскажет об этом жене.

– Лишь натяни решимость, как струну[6], – шепнул он себе словами из «Макбета» и с силой надавил на обшарпанную металлическую дверь. Она тут же отлетела назад, вмазав ему по физиономии. Отскочив, Нельсон увидел в квадратное окошко выпученные глаза Лайонела Гроссмауля, заместителя декана по учебной части, и понял, что распахнул дверь на пути у высокого начальства.

– Простите! – завопил Нельсон через пыльное стекло. Голос его по-женски сорвался на визг.

Гроссмауль только грозно сверкнул очками и отвел взгляд. За его плечом Нельсон различил львиную голову Антони Акулло. Через мгновение оба прошли мимо, и Нельсон, осторожно приоткрыв дверь, выглянул наружу. Декан только что ввалился в лифт, блестя дорогими запонками и сжимая лапищи на груди безупречно сшитого костюма. Его темные глаза были устремлены вдаль. Нельсон, обнимая портфель, выступил в коридор.

– Я вас не заметил, – сказал он. Лайонел Гроссмауль – бесформенный коротышка в зеленых брюках с дешевой распродажи и тесной нейлоновой рубашке – шагнул между Нельсоном и Акулло, спиной вошел в лифт и мстительно нажал кнопку. Лайонел был чуть ли не школьный друг Акулло и поднимался по академической лестнице вместе с ним, пока более успешные люди прыгали с кафедры на кафедру. За эти восемь лет они встречались считанные разы, и замдекана ни разу не ответил Нельсону по-человечески. Когда двери лифта закрывались, Гроссмауль метнул в незадачливого лектора презрительный взгляд, зарезервированный у него для младших по должности.

Нельсон, окончательно выбитый из колеи, почти бегом бросился по коридору. Холодный порыв ветра вырвал у него ручку входной двери, и бедолагу практически выдуло из здания. Зловещие рваные тучи елозили над площадью, таща за собой серую наискось дождя. Часовая башня Торнфильдской библиотеки, несимметрично приткнутая на углу приземистого красного здания, словно бежала на фоне туч, подставив ветру сияющий циферблат. Черные ажурные стрелки подползали к двенадцати. Был последний день октября, и, когда Нельсон поднял глаза, часы как раз начинали бить.

Раз, пробили они гулко, протяжно, и пыльный смерч закружил вокруг Нельсона сухие палые листья. Облетевшие клены костлявыми пальцами царапали ненастное небо – черное старичье, колеблемое ветром в такт часовому бою.

Два. Нельсон опустил голову, закрыл глаза и крепче стиснул портфель. Смерч-недомерок хлестал его по лицу.

– Профессор Гумбольдт! – позвал кто-то. «Странно, – подумал Нельсон. – Кому я нужен?»

Три. Смерч тянул его, словно две холодные, неумолимые руки. Нельсон уперся ногами, открыл глаза и увидел среди студентов молодого человека в черной накидке с капюшоном. Тот как раз отвернулся, и Нельсон уже открыл рот, чтобы крикнуть ему вслед, но не знал, кто это такой, к тому же молодой человек уже шел прочь, плеща на ветру накидкой.

Увлекаемый ветром, Нельсон направился на двенадцатичасовой семинар по литературной композиции в здании химфака на дальней стороне площади.

Четыре, пробили часы. Башня, казалось, головокружительно раскачивается на фоне бегущих туч. Нельсон шел, глядя под ноги и приноравливая шаг к ритму колокольного звона.

Пять. Это была самая оживленная перемена; в студенческом потоке, захлестнувшем площадь со всех четырех сторон, то и дело возникали водовороты: кто-нибудь замечал приятеля, подружку или соседа по общежитию и останавливался. Слышались громкие восклицания. Сегодня многие студенты были в карнавальных костюмах.

. Шесть. Беды бедами, а Нельсон с удовольствием смотрел на предпраздничную толпу, мысленно предвкушая, как поведет дочек, Клару и маленькую Абигайл, по лабиринту семейных домиков. Девочки будут кричать: «Откупись или заколдую!», а соседи – сыпать им конфеты в мешок. Именно такой должна быть университетская жизнь: веселые талантливые энергичные люди куда-то спешат, болтая на ходу о себе и своих любимых.

Семь. А на Хэллоуин они гордо несли через площадь свои потаенные лица. Некоторые нарядились традиционно: вампирами, ведьмами, привидениями, другие шутливо изображали профессии, которые выпускникам престижного университета скорее всего не грозят: медсестер, пожарных, полисменов, плотников. В некоторых Нельсон узнавал кино– и попзвезд, кто-то ограничился просто красной, желтой или зеленой маской. Невеста Франкенштейна вышагивала рядом с Мардж Симпсон, их высокие прически раскачивались в противотакт. Восемь. Это было даже лучше, чем выплакаться в кабинете. В отличие от многих – вернее, большинства – коллег Нельсон любил студентов и считал себя человеком в общем-то жизнерадостным. Он отметил очередной – девятый – удар колокола и подумал, что в жизни должны быть такие беспечные минуты; вся она должна быть радостным предвкушением.

– Профессор Гумбольдт! – окликнули его чуть громче, чуть настойчивее.

Нельсон обернулся и увидел, что юноша в черной накидке машет ему с пятачка между ступенями Торнфильдской библиотеки и жерлом подземного книгохранилища. Или это был не юноша? Нельсон уже выбрался из самой толчеи на сравнительно свободное место, по которому катили студенты на велосипедах, скейтах и роликах. Отсюда, издалека, фигурка в плаще казалась скорее девичьей: с грудью, бедрами и волосами до плеч.

Небо над головой стремительно чернело, тучи наползали одна на другую, на лицо Нельсону упали холодные капли дождя. Девушка в черном отвернулась. Нельсон едва успел различить алую ухмыляющуюся рогатую маску и вдруг вспомнил, что, согласно студенческому поверью, в башне живет призрак – самоубийцы, если память ему не изменяет.

Десять. Нельсон поднял руку и помахал юноше? девушке? в накидке.

– Профессор кто? – крикнул он с необычной для него иронией и, попятившись, споткнулся о девушку в костюме ведьмы, которая как раз наклонилась поднять карандаш. Нельсон упал картинно, выпучив глаза, выбросив длинную руку, его портфель медленно перевернулся в воздухе над головами. Падал он долго, настолько долго, что успел насчитать еще один удар колокола – одиннадцатый, и приземление вышибло из него дух. В этот миг указательный палец его правой руки угодил в колесо проезжающего горного велосипеда и, аккуратно отрезанный, отлетел прочь. Заскрипели тормоза. Девушка, которую Нельсон сбил с ног, поднялась, прижимая ладони к алым губам, ее остроконечная шапка чудом осталась на голове, подведенные глаза расширились от ужаса. Нельсон сидел в кольце глазеющих студентов и ошарашенно смотрел, как его палец катится по мостовой.

Ух ты, думал он. Боли не было, но, подняв руку, он увидел, что из обрубка толчками пузырится кровь.

«Почему я не удивляюсь?… – Он медленно, как в воде, откинулся на спину и коснулся затылком холодной склизкой мостовой. Он знал, что сейчас потеряет сознание. Часовая башня нависла прямо над ним, черная на фоне облаков. Двенадцать, пробил колокол, стрелки замерли, устремленные вверх, как клинки. – Почему это случилось со мной? Разве мало, что меня уволили? Как я буду кормить семью? Кто мне поможет?»

Кто-то кричал. На периферии зрения что-то двигалось. И тут, прежде чем отключиться, Нельсон вроде бы увидел в обрамлении белого циферблата на темной башне склонившуюся фигуру в черной накидке. Маска исчезла, и Нельсон разглядел, или подумал, что разглядел, безликое лицо под черным капюшоном, серебристый овал без глаз, носа, рта.

Нельсон заморгал, и тут колокол пробил последний, невозможный удар. Тринадцать.

– Чем могу служить, профессор Гумбольдт? – спросило пустое лицо, и все почернело.

Когда Нельсон ненадолго очнулся, он лежал на спине, а сверху горели полосы люминесцентного света. Сощурясь, он различил впереди и по бокам медиков в зеленых халатах. Негр-фельдшер в белых резиновых перчатках держал его за запястье правой руки, а блондинка с пучком на затылке приподнимала полиэтиленовый пакет с его пальцем, словно мешочек с кухонным мусором. Пакет провис и был весь в крови. Негр-фельдшер увидел, что Нельсон открыл глаза.

– Вы хотите, чтобы я позвонил вашей сестре? – спросил он.

– Сестре? – удивился Нельсон. Во рту ощущалась странная сухость. Сестры у него не было.

– Ну уж не знаю, – сказал фельдшер. – Вы что-то говорили про вашу вещую сестру[7].

– Где я? – спросил Нельсон и снова провалился в беспамятство.

Через несколько часов Нельсон очнулся от наркотического сна. Он лежал на больничной койке, в халате, укрытый до подбородка одеялом. Правая рука, в лубке, замотанная до локтя, покоилась сверху. Взгляд его уперся в мертвый серый глаз телевизора; Нельсон заморгал и повернулся к окну. Там, на фоне мирных ночных холмов и потока фар, дремала в кресле его жена Бриджит. Бывшая танцовщица, она была почти одного роста с Нельсоном, но гораздо стройнее и грациознее. Сейчас она свернулась в больничном кресле, подобрав под себя длинные ноги и подперши голову рукой. Она была бледнее обычного, на шее и вокруг глаз появились складки, которых Нельсон прежде не замечал. Он хотел заговорить, однако губы не разлипались.

Пока он смотрел, веки ее вздрогнули. Нельсона снова кольнуло чувство вины и страха за будущее. Бриджит открыла глаза, увидела, что он не спит, встала, поцеловала его в лоб и погладила по редеющим волосам, потом налила воды и поднесла ему чашку к губам.

Он выпил и спросил:

– Где девочки?

– С Рахилью. – Бриджит имела в виду соседку, жену израильского аспиранта.

– Они расстроены?

Бриджит по-прежнему держала чашку у его губ, и Нельсон выпил еще глоток.

– Что ты, милый, они еще не знают.

– Откупись или заколдую.

У Бриджит расширились глаза, и Нельсон подумал, не бредил ли он под наркозом.

– Я обещал повести их по соседям, – объяснил он, пытаясь сесть.

– Ш-ш. – Бриджит коснулась пальцем его губ. – Рахиль поведет их вместе со своими детьми. Как ты?

Он приподнял правую руку, замотанную, как у мумии. Указательный палец был вроде на месте, хотя Нельсон его не чувствовал; вообще все тело было как в вате. Обезболивающее, подумал он.

– Давай позову доктора. – Бриджит пригладила ему волосы и двинулась к двери.

– Ой, Бриджит, это слишком дорого, – слабо сказал Нельсон, но она только улыбнулась и вышла в коридор.

Бриджит вернулась через несколько минут с очень молодым врачом-азиатом в наглаженном халате. На груди у него была приколота табличка «Доктор Дай». Врач бодро сообщил Нельсону, что палец удалось пришить и им даже можно будет немного двигать, хотя чувствительность, увы, утрачена навсегда.

– Завтра мы вас выпишем, – сказал доктор Дай. – Дней семь – десять походите в повязке, швы будем снимать позже. Некоторое время вы будете похожи на Франкенштейна. – Доктор улыбнулся. – По крайней мере от костяшки и ниже.

– Мой муж преподает в университете. – Бриджит сидела на краю койки, обхватив мужа за плечи. – Там и «Франкенштейна» учат.

– Да? – Глаза медика потускнели. Интересно, подумал Нельсон, прочел ли он после первого курса хоть одну книжку? Наверное, при словах «учат Франкенштейна» ему представилась полная аудитория исполинских мертвяков с плоскими головами и шеями на болтах, сидящих за партами перед Нельсоном, который вещает: «Вода – хорошо. Огонь – плохо».

В этот самый миг Нельсон ощутил то, чего по словам врача быть не могло, – легкую боль в пальце, как от булавочного укола. Он сморгнул, отгоняя свою фантазию. Нельсон не любил сарказма, особенно на счет студентов. Наверное, это у него после наркоза.

– Милый, тебе не плохо? – Бриджит отодвинулась, и доктор Дай посветил Нельсону в глаза фонариком, посчитал ему пульс и предложил увеличить дозу обезболивающего. Нельсон отказался и поблагодарил врача за спасенный палец, потом протянул ему здоровую левую ладонь, и они обменялись неловким рукопожатием.

Как только доктор вышел, Нельсон сказал:

– Мне надо сегодня же отсюда мотать. Нам это не по средствам.

Он сел и спустил ноги на пол. Бриджит попыталась снова уложить его на подушку. Нельсон не сопротивлялся, но ложиться все же не стал, остался сидеть и взял обе ее руки в свою здоровую.

– Бриджит, я кое-что должен тебе сказать.

– Потом.

– Нет. – Нельсон потянул жену обратно на койку. – Я больше не профессор, – сказал он.

– Ладно, внештатный лектор, – горько усмехнулась жена.

– Послушай. – Нельсон крепко стиснул ее руку и рассказал о беседе с профессором Викторинис перед самым несчастным случаем; о том, что потерял работу, а вскорости они лишатся жилья и медицинской страховки. Он ни разу не отвел взгляд, однако даже в ватном кодеиновом коконе ему было стыдно, как никогда в жизни. Во взгляде Бриджит боролись тревога за мужа и гнев на факультет, который так несправедливо с ним обошелся. Бриджит вскипала легко – как-никак она была ирландкой.

– Милая, пожалуйста, ничего пока не говори. – Он снова сжал здоровой рукой ее пальцы. – Знаю, я еще застрахован, но не забывай про неоплачиваемый минимум – какую-то часть все равно придется платить самим. Подумай, во сколько обойдется одна ночь в этой палате.

Она вслед за ним обвела глазами светлое маленькое помещение, и Нельсон понял, что почти убедил ее. Он крепче сжал ее пальцы.

– Пожалуйста, помоги мне одеться, и поехали домой.

Бриджит открыла было рот, чтобы возразить, но только поцеловала мужа в щеку и помогла ему встать. Впрочем, свет в ее глазах немедленно потух, и Нельсон понял, что она молча переживает унижение, бередя его, как больной зуб. Бриджит никогда не понимала жизни молодого ученого: почему ему за четыре группы платят в десять раз меньше, чем профессору за две, почему его статьи печатают без гонорара или почему он засиживается до ночи, комментируя сочинения, которые студенты выбросят, едва посмотрев оценку. Однако сейчас она молча подошла к шкафу и достала его одежду. Нельсон встал, доковылял до окна и тяжело оперся о подоконник. За стеклом, запотевшим от его дыхания, мчались автомобили: в одну сторону неслись белые передние огни, в другую – красные задние. Нельсон тихо радовался, что оглушен лекарствами.

2. CURRICULUM VITAE[8]

Нельсон Гумбольдт был круглолиц, с очень светлой кожей и редкими, почти бесцветными волосами. При высоком росте, крупных руках и ногах он уже успел обзавестись заметным брюшком, хотя старался по возможности бегать трусцой и даже занимался на тренажерах в университетском спортзале. Однако жирок продолжал нарастать, а мышцы – никак. Он был сильным, но неуклюжим и, как ни старался, в любых спортивных состязаниях приходил одним из последних.

Он родился на Северо-Западе, в семье учителя литературы из Айовы, который преподавал урезанного Шекспира детям окрестных фермеров. Назло судьбе Нельсон-старший решил воспитать из сына подлинного ценителя литературы и с младых ногтей приобщал Нельсона-младшего к классике в хронологическом порядке: «Беовульф»[9]в колыбели, «Видение о Петре Пахаре» в детской кроватке, Чосер на староанглийском в то время, когда Нельсон учился ходить. Отдельный период в жизни маленького Нельсона составила «Королева фей»: отец из вечера в вечер читал ее главу за главой как бесконечную сказку на сон грядущий. В детском саду пришел черед Шекспира. В младших классах, когда его сверстники заглатывали приключения мальчишек Харди и Нэнси Дрю[10], Нельсон под одеялом с фонариком читал «Похищение локона». В шестом классе он на каждом уроке «Принеси и расскажи» читал наизусть по стихотворению, пока однажды учительница не остановила его на середине «К робкой возлюбленной». После уроков она спросила, почему он не приносит пластмассовых динозавриков и солдатиков, как остальные ребята.

После этого Нельсон с болью осознал, что отличается от других, но когда он попытался объяснить это отцу, Нельсон-старший сказал только: «Подай мне Браунинга». С выражением, которого Нельсон-младший никогда у него не видел, отец очень торжественно прочел отрывок из «Андреа дель Сарто». Книга дрожала в его руках. Дважды он замолкал и прикусывал губу.

– «Ты и не знаешь, как другие тщатся»[11], – прочел он и снова замолк. Рот его кривился. Нельсон испугался, что сейчас отец заплачет.

Однако Нельсон-старший прочел еще несколько строк, про человека, который способен достичь небес и вернуться обратно, но не способен выразить это своим искусством. Он закрыл книгу и сказал:

– Теперь ты понимаешь, Нельсон, что я хочу сказать? Ты осознаешь, в чем разница между тобой и мной?

В общении с сыном Нельсон-старший придерживался сократического метода, который никогда не рискнул бы применить к добродушным айовским увальням. Впрочем, в ту минуту Нельсон понятия не имел, о чем говорит отец. Что-то насчет живописи. Больше он ничего не понял, хотя все равно кивнул.

– В дерзанье – цель, Нельсон, – хрипло выговорил отец, – а не то, – голос его сорвался на шепот, – на что и небо?

В средней школе Нельсон читал Конрада и Томаса Гарди, а в старших классах, когда другие подростки передавали из рук в руки зачитанных до дыр «Властелина колец» и «Над пропастью во ржи», носил при себе томик Эзры Паунда. Пробуждение сексуальности совпало у него с чтением «Улисса», и Молли Блум слилась в его сознании с Брендой Спак, рослой дочерью преуспевающего фермера, который выращивал сою. Нельсон подбрасывал ей в ящик анонимные стихи, написанные на лучшей почтовой бумаге из маминого бювара, пока не услышал, как она читает их вслух в школьном кафетерии, с подвыванием выводя его ямбические пентаметры, а слушательницы угорают со смеху и делают вид, что их сейчас вырвет. Ржание девчонок поразило Нельсона в самую душу, но остался и неприятный осадок от того, что Бренда прочла «абрис» с ударением на втором слоге и дважды запнулась на слове «фосфорический».

Хуже того, они учились в одном классе, и, когда отец Нельсона задал выучить любое современное стихотворение, Бренда продекламировала слова из популярной песенки. Вечером отец заставил Нельсона изобразить матери, как Бренда сопровождала рефрен чем-то вроде реверанса, приседая всякий раз, как произносила: «Станция Юбочкино»[12]. Нельсон-старший хохотал до слез и подытожил выступление сына словами: «По крайней мере это не Саймон и Гарфункел»[13]. Нельсон покраснел от злости и дал себе слово никогда не высмеивать учеников, даже за глаза.

К выпускному классу Нельсон отрастил волосы до плеч, усики и бороденку клочками, напоминающую про стригущий лишай. Он забросил долгий телеологический марш от Чосера к Хемингуэю и взялся за Керуака и Уильяма С. Берроуза, выучил наизусть первую половину «Воя»[14]и подстриг лишайную бороденку под эспаньолку. К тому времени он приобрел несколько «дурных» друзей, с которыми курил травку и слушал «Джетро Талл»[15]. Нельсон надолго задерживал в легких сладкий дым и, как в тумане, вещал, что слова у «Талл» на вполне серьезном поэтическом уровне, на что его друг-анашист отвечал: «Акваланг» – пять баллов».

Он потерял невинность с девочкой по имени Венди Уолберг у нее в гостиной под звуковое сопровождение Ала Стюарта[16]. Здесь, в доверительной атмосфере, Венди призналась, что, во-первых, знает про анонимные стихи, во-вторых, Бренда просто стерва, а она, Венди, смеялась только потому, что смеялись другие девчонки. Магнитофон играл «Год кота», а она прижималась к Нельсону в скрипучем дерматиновом кресле, шепча, что сделает все, лишь бы ей писали такие стихи. Да, повторяла она, все.

Потом она сказала, что тоже «балуется поэзией», и не хочет ли он взглянуть на ее стихи?

– Сейчас? – спросил Нельсон, и она голая побежала к себе в комнату за тетрадкой.

Приклеенный к дерматину собственным потом, Нельсон слегка встревожился. Стихи, как обнаружилось, не дотягивали до уровня, так скажем, «Джетро Талл», но он объявил, что они замечательные, а на следующий день избегал ее в школе. Двадцать лет спустя он по-прежнему считал этот поступок худшим в своей жизни.

На следующий год Нельсон отправился в Гальцион-колледж, четырехлетнее литературно-художественное заведение в Огайо. Здесь он навсегда бросил писать стихи и обрел истинное признание. Открыв для себя Джойса, Фолкнера и Томаса Вулфа, Нельсон принялся сочинять модернистскую эпопею про взросление пылкого рослого айовца, его борьбу за независимость и понимание в маленьком городке, а также творческое и сексуальное пробуждение в столице. Роман назывался «Тезей» и строился на метафоре: блуждание героя в лабиринте Нью-Йорка, Лондона или Парижа – Нельсон никак не мог решить, где именно. Точно так же он не знал, сделать ли героя скульптором или композитором. В любом случае не писателем – Нельсон боялся, что это будет слишком автобиографично.

На семисотой странице через один интервал Нельсон довел героя до четвертого курса, набрался храбрости и показал рукопись преподавателю литературного мастерства.

Уолтер Мидлист к сорока пяти годам окончательно разочаровался в жизни. Когда-то давным-давно его, начинающего писателя, прочили в новые Шервуды Андерсоны[17]. С тех пор он не написал ни строчки. Его отзыв на роман Нельсона был убийственно краток. Он бросил «кирпич» на стол и сказал:

– Ты что-то имеешь против пунктуации, дружок? Такое впечатление, что тебя ударили по голове «Авессаломом, Авессаломом!»[18]. Пора бы и повзрослеть.

В тот вечер Нельсон сжег рукопись по листочку в гостиной общежития, потом, как другие молодые люди, чьи литературные амбиции раздавил Мидлист, стал все свободное время пропадать у профессора. Каждый вечер Мидлист доставал из кармана и раздавал мастырки толщиной в палец. Развалившись в ногах у наставника, с расширенными зрачками, юные служители неудачи разносили в пух и прах всех публиковавшихся авторов, начиная с Джонатана Свифта. В отличие от прочих Нельсон прочел почти все книги-жертвы, но его способность цитировать на память имела успех, только если он цитировал с издевкой.

В конце концов Мидлист сел за распространение наркотиков и написал бестселлер о жизни в тюрьме («Новый Карил Чессман»[19], было написано на супере). Тем временем случай выхватил Нельсона из пучины отчаяния: на семинаре по литературной теории он, ссутулившись на задней парте, вяло оттарабанил «Полых людей»[20]. Согруппники пооткрывали рты, и что-то вроде гордости забрезжило у Нельсона сквозь уязвленное самолюбие и комплекс неполноценности. Однако профессор Галлагер, мрачный дядька с голосом, похожим на осипший гидрант, только нахмурился.

– Поговорим после звонка, – сказал он и, когда занятие кончилось, отвел Нельсона к себе в кабинет.

Нельсон еще раз прочел поэму, а профессор Галлагер сопел и тряс головой.

– Больше чувства! – рявкнул он. – Ты не «Желтые страницы» читаешь!

С третьей попытки Нельсон прочел так, как хотелось Галлагеру, вложив в строчку «Вот так и кончился мир» достаточно экзистенциального ужаса.

– Как, черт возьми, ты это запомнил? – спросил Галлагер, ласково глядя на него.

Нельсон смутился, но ему было приятно.

– Это дар, сынок. – Галлагер откинулся в кресле и сцепил толстые пальцы за головой. – Только мне плевать, сколько стихов ты знаешь на память. Если ты еще раз на моем семинаре прочтешь их без выражения, то получишь в лоб. – Он гоготнул. – У меня рука тяжелая!

Галлагер родился на ферме, прошел Вторую мировую войну и самостоятельно выбился от сохи в мир семиместных автомобилей и цветных телевизоров. Литературу он открыл после двадцати благодаря ветеранским льготам на учебу и питал к ней почти религиозный пиетет. Ученики Гальцион-колледжа в большинстве своем не собирались учиться дальше («Бараны, – рычал Галлагер, – тупые овцы»), и набрести на Нельсона было все равно что найти мальчонку, воспитанного волками. Отставной сержант Галлагер муштровал его, как в свое время новобранцев на Алеутских островах, и быстренько выбил анашистскую дурость. Дважды в неделю они занимались аналитическим прочтением[21], и Галлагер носил ему книги современных критиков: Лайонела Триллинга, Альфреда Кейзина и Ирвинга Хоу[22]. Он учил Нельсона просодии, ставя перед ним невыполнимые задачи. «Напиши мне секстину в стиле Эмили Дикинсон», просил он, чтобы посмотреть, как Нельсон объяснит, почему это невозможно. Иногда его беседы больше походили на зажигательный спич в клубе «Ротари».

– Мой старик был фермером, – говорил Галлагер. – Из книг он держал дома торговый каталог Сирса и Библию, да и ту брал лишь затем, чтобы стукнуть меня по башке. – Профессор подавался вперед, вперив в Нельсона пронзительный взгляд. – То, что у тебя тут, сынок, – он постукивал Нельсона по широкому лбу, – это сокровище.

В Нельсоне Галлагер обрел идеального сына, который читал все рекомендованные книги и смеялся всем его шуткам. Бывший сержант вновь разбудил в ученике страсть к литературе и заразил его честолюбием: Нельсон должен был сделать ту самую научную карьеру, которую не сделал Галлагер. В начале гражданской войны Хорас Грили[23] воззвал: «Иди на Запад, молодой человек»; в отеческом исполнении Галлагера это звучало: «Иди в Магистратуру, молодой человек».

И Нельсон послал заявления в Гарвард, Йель, Принстон, во все крупные университеты Среднего Запада и Калифорнии, а профессор Галлагер дал ему блестящую характеристику. Однако, хотя в дерзанье цель, никто не говорил, что эта цель достижима. Престижные университеты отказали Нельсону или поставили его в очередь, так что ему пришлось удовольствоваться скромным учебным заведением в Индиане, где литературу преподавали по новейшей программе. Галлагер, скрывая разочарование, утешал Нельсона.

– В научном мире человека ценят по заслугам, – сказал он, – а не по тому, где он учился. – И добавил, хлопнув Нельсона по спине: – Р. П. Блекмюр[24] даже колледжа не окончил!

Лето после колледжа Нельсон провел в Майтеге, крася дома и воображая, какими будут следующие несколько лет в его жизни. Галлагер в самых радужных тонах расписал ему собственные годы в магистратуре: он жил в жестяной армейской времянке, писал диссертацию на ломберном столике в одном углу комнаты, пока его жена и дети смотрели «Ваше лучшее шоу» в другом. На прощание он подарил Нельсону томик Аристотеля в супере. «Хорошая основа для твоего будущего семинара по теории литературы», – сказал Галлагер, и Нельсон, пропахший олифой, за лето прочел Аристотеля от корки до корки.

Однако на первом же семинаре по теории литературы преподаватель – долговязый, без единого волоса, в очках с тонюсенькой оправой и пиджаке «в елочку» поверх белой водолазки – взял двумя пальцами Аристотеля в бумажной обложке и поджег его зажигалкой. Затем без единого слова бросил книгу в мусорную корзинку и смотрел, как она горит, а когда Нельсон хотел открыть окно, чтобы выпустить дым, резко повернулся к нему и рявкнул: «Сидеть!»

– Я хочу, чтобы вы нанюхались этого дыма, – объявил профессор с легким, по всей видимости французским, акцентом. – Чтобы он пошел у вас из ушей.

К концу семестра вы будете чувствовать этот запах даже во сне; он станет для вас таким же привычным, как вонь ваших бледных смердящих тел.

Нельсону подумалось, что для сентябрьского утра в Индиане это сказано чересчур сильно.

– Для некоторых из вас, – продолжал профессор, – я стану интеллектуальным террористом, бьющим безжалостно, – при этих словах он замахнулся на девушку в первом ряду, которая съежилась и прижала к груди тетрадку, – и внезапно по самым основаниям того, чем вы привыкли дорожить. Однако для тех, кому достанет силы и смирения отдаться моей воле, я стану партизанским вожаком. Я буду учить вас, муштровать, вести к подвигам. Иные падут в пути… – Он пригвоздил Нельсона взглядом; глаза его, увеличенные толстенными стеклами очков, грозно сверкали. – Но лучших я поведу в горы и оттуда – на пылающие города.

Он поднял мусорную корзину. Аристотель еще тлел.

– Это лишь первый шаг. Мы должны разрушить теорию литературы, чтобы ее спасти.

Так Нельсон узнал, что никто больше не занимается аналитическим прочтением. Профессор называл себя Жан-Клод Эванжелин, но даже коллеги не знали, откуда он родом. Им было довольно того, что он окончил Коллеж де Франс. Его единственная работа «Le Mortifications»[25], такая же заумная и невразумительная, как сам профессор, сопровождалась загадочным посвящением «Ма belle guerriиre!»[26]. Он прекрасно говорил по-английски, но вот был ли он французом? бельгийцем? квебекцем? Коллеги, завидовавшие его мрачной харизме и гипнотической власти над студентами, за глаза передразнивали акцент и звали его Пепе Лепью, как скунса из мультика.

Большинство преподавателей чувствовали себя обделенными. Им пришлось променять аспирантские квартирки в райских Беркли, Мэдисоне или Анн-Арборе на большие и дешевые типовые дома самого скучного городка в самой плоской части Америки. Индианский Государственный Университет Эдгарвилля (сокращенно ИГУЭ) до последнего времени был заурядным сельскохозяйственным колледжем, и факультет английского языка там появился совсем недавно. Почти все педагоги ненавидели учеников, которые, не будь они такими тупицами, поступили бы в заведения получше. В Гальцион-колледже преподаватели требовали, чтобы к ним обращались «профессор», однако готовы были часами беседовать с Нельсоном и коридоре; в ИГУЭ они представлялись по имени и прятались от студентов по кабинетам, где строчили статьи и книги в надежде набрать публикаций и выбраться из этой дыры.

«Не зовите меня профессор Энгельс, – при первой же встрече сказала Нельсону руководительница, – просто Джудит», – однако на прием к ней надо было записываться за три дня, а сами встречи длились не больше десяти минут. За весь первый семестр она лишь однажды продержала его целый час, когда, заперев дверь и кусая ногти, принялась ругать книгу, которую напечатал ее знакомый в Принстоне. Книга с вложенным магазинным чеком лежала на столе. Другой раз Нельсон застал ее плачущей, с распухшими красными глазами. Аллергия, уверила она. Нельсон стал думать о Джудит как о чеховской героине, чахнущей в провинции, безнадежно влюбленной во врача-алкоголика и тоскующей по жизни в далеком и блистательном Санкт-Петербурге.

Он чувствовал себя Алисой в Зазеркалье. Невиннейшая реплика о спутанной хронологии у Конрада вызвала презрительный смех одногруппников (дело было как раз па семинаре у профессора Эванжелина). Суровая индуска, не глядя на Нельсона, с чопорным имперским акцентом объяснила, что всякий разговор о Конраде должен начинаться с его расизма.

– Почитайте Эдуарда Сайда[27], – добавила она убийственно-постколониальным шепотом. •

Сам Эванжелин не давал ученику ни малейшей поблажки. В первой же семестровой работе Нельсон героически взялся за Ницше (самого раннего из авторов, которых признавал Эванжелин), и профессор вернул работу с «двойкой» и единственным комментарием: на первой странице он обвел красным фломастером «литература» и написал на полях: «Когда я слышу это слово, я хватаюсь за пистолет».

Итак, первое, чему научила Нельсона магистратура, это молчать в тряпочку. Парадоксальным образом именно немногословие, как и статус единственного холостяка – не гомика во всей Центральной Индиане, привели его в объятия жгучей девицы с Восточного Побережья. Звали ее Лилит, и она была дочерью двух психоаналитиков – плод смешанного брака, ибо мама исповедовала Лакана[28], а папа был юнгианцем. Познакомившись с Нельсоном, Лилит приняла врожденную вежливость и либеральную широту взглядов за молчаливое участие в постмодернистском проекте, что бы это ни значило.

– У меня все продумано, – сказала она на первом же свидании, на выходе из университетской киношки после «Прошлым летом в Мариенбаде»[29]. В диссертации она намерена рассмотреть отражение тендерных восприятий в почтовых открытках, но еще не подвела теоретическую базу.

Слушая, Нельсон испугался. Кто для него Лилит? Не новая ли Венди Уолберг? Не притворяется ли он, будто ему интересно, потому что рассчитывает с ней переспать?

Он по-прежнему терзался моральной дилеммой, когда несколько часов спустя, в своей квартирке, Лилит объявила, что хочет вместе с ним исследовать взаимопроникновение власти, чувственности и наслаждения в тексте. На практике это означало по очереди привязывать друг друга эластичным бинтом к топчану и выкрикивать «трансгрессивные вещи», как в порнофильме. Теперь совесть Нельсона горела, как электрическая дуга. Когда пришла его очередь связывать Лилит, он скукожился и, дрожа, сел на край матраса. У Лилит тут же прорезался материнский инстинкт. Как только Нельсон ее развязал, она уложила его голову себе на колени и принялась ласково шептать, что все пустяки, и не каждому легко дается трансгрессивный эрос.

Под руководством Лилит Нельсон принялся истязать себя прозой французских авторов, чьи музыкальные именa каждый произносил по-своему: Барта, Бодрияра, Фуко[30]. Он получил зачет у профессора Эванжелина, сдав работу, которую сам не вполне понимал, пространную экзегезу па тему «Реальность лингвистична». К этому времени Лилит почти убедила Нельсона, что его феноменальное знание английской литературы – своего рода детская травма, результат фаллоцентрического стремления отца поработить его сознание. В постели она часто просила Нельсона почитать стихи и затыкала ему рот перед последней строчкой. «Прерванный речевой акт» – называла это она и смеялась над его бессилием. Тут уже Нельсон не выдерживал и кидался на нее, но эластичные бинты держали крепко.

– «В дерзанье – цель!» – выкрикивала Лилит, охаживая Нельсона хлыстом. – Раб!

Но позже, на коротком топчане, под мерное сопение Лилит, Нельсону снилось, будто профессор Галлагер бьет его по пяткам каталогом Сирса и кричит: «Это дар!» Даже но сне Нельсон знал, что слова, которым научил его отец, никакая не логоцентрическая матрица в сознании. Напротив, сама теория литературы казалась ему решеткой, сухой и хрупкой, как стекло. Он произносил нужные слона, даже в более или менее правильном порядке, но так и не понял, что в этом увлекательного.

Нельсон сломался перед самыми каникулами. В кабинете у профессора Энгельс, выбирая курсы на следующий семестр, он заплакал. Впервые Джудит оторвала рассеянный взгляд от шкафов с книгами более удачливых конкурентов и посмотрела на Нельсона. С жаром отступника, возвращающегося в лоно Церкви, Нельсон признался, что читает романы, стихи и пьесы – другими словами, литературу – ради удовольствия. Он дрожал, слезы катились по его щекам. Он сказал, что по-прежнему, каждый день, слышит отцовский голос, произносящий: «Когда, гонимый миром и судьбою[31]», и слова разливаются в его сердце рекой, струятся по жилам, как кровь. Джудит протянула ему салфетку.

– Ну и хорошо. – Она похлопала его по колену. – Кто учит вас другому?

Нельсон упомянул Лилит, которая в последнее время его избегала, и через силу выговорил фамилию Эванжелин. Джудит засмеялась и открыла ему маленькую тайну: его преподаватель литературной теории – на самом деле Бобби Эванджелайн из Луизианы, блудный отпрыск древнего каджунского[32] рода охотников за креветками.

– Читайте, что вам нравится. – Джудит закачалась на стуле, прищелкивая пальцами: – Laissez les bontemps roulez![33]

Так Нельсон узнал, что даже его преподаватели в ИГУЭ находят профессора Эванжелина – как бы это сказать – немного outré[34]. Вскоре Эванжелин свалил в престижный частный университет, и Лилит, belle guirriere Нельсона, уехала с террористом в Северную Каролину, где в должный срок родила ему тройню. Много лет после разрыва Нельсона по-прежнему преследовала картина: Monsieur et Madame Professeur en famille[35] толкают тройную коляску под неоготическими сводами – père, mère et les enfants, Roland, Jacques et Michel [36] – все пятеро бритые, в белых водолазках и твидовых пиджаках «в елочку».

Джудит Энгельс взяла Нельсона под свое крыло. Насчет чеховской героини оказалась полная чушь; вместо безнадежной любви у нее было за плечами неудачное замужество, и теперь она в одиночку растила десятилетнего гиперактивного мальчика, которого почему-то звала Подменышем. В ту их встречу она кусала ногти и плакала, потому что устала выкраивать из зарплаты младшего преподавателя на риталин, который прописал ребенку невропатолог, готовиться к лекциям и одновременно писать книгу.

– Я думала, что буду, как Лора Инголс Уайлдер[37], растить мое золотое дитя в прерии, – призналась она. – Л оказалось, что я – матерь Гренделя[38].

Вырвавшись из пут, буквальных и переносных, Нельсон лишь благодаря веселой умнице Джудит не впал к противоположную крайность – тяжелый охранительный консерватизм. Она заставила его прочесть довольно много феминистской критики и объяснила, что тут нечего бояться. Она учила его быть пробивным и гибким, не поступаясь научной честностью. Благодарный Нельсон сидел вечерами с Подменышем, который при первой же встрече огрел его по затылку железным грузовиком. Нельсон, настроенный ни на что не обижаться, улыбнулся, потер шишку и сказал: «Молодец, крепкая рука».

Естественно, Нельсон влюбился в Джудит и в образцовом духе куртуазного самопожертвования – ибо, как истый рыцарь, скромность соблюдал[39] – поклялся ничего ей не говорить. Однако в середине второго курса, на Новый год, она потащила Нельсона на танцплощадку и стала учить тустепу, как танцует его Элвис в «Да здравствует Лас-Вегас!» – сведи большие пальцы ног, расслабь руки, ухмыльнись одной половиной рта, а теперь переминайся с ноги на ногу. В полночь они стояли на балконе возле перил и, соприкасаясь плечами, смотрели на острые, как алмазы, звезды. Джудит задрожала. Нельсон обхватил ее рукой. Губы их соединились. Это был самый нежный, самый обещающий поцелуй в жизни Нельсона, какой-то даже и впрямь чеховский. Тут за спиной хлопнула дверь, и они отпрыгнули в стороны, выдыхая морозный нар. 35

После этого у Джудит никогда не находилось времени для Нельсона. Он писал ей длинные страстные письма с множеством литературных цитат, но, памятуя Бренду Спак и Венди Уолберг, так ни одного и не отправил.

Пережив две личные драмы за год, Нельсон снова провалился в болото. Факультетское начальство махнуло на него рукой. Предупредительным свистком стало назначение руководителя. Профессор Уилсон Блант, лысый, губастый, совершенно шарообразный старик, единственный в ИГУЭ преподавал тут еще со времен сельскохозяйственного колледжа. В молодости он опубликовал свою первую и последнюю книгу о Лонгфелло, а следующие сорок лет учил будущих агрономов расставлять запятые в сложносочиненных предложениях.

Впрочем, даже в надире своей карьеры Нельсон не растерял добросовестности. Он отыскал книгу профессора Бланта и прочел ее, держа наготове голубой маркер. Впрочем, подчеркнул он только определение литературы, данное Блантом во введении. «Литературным произведением называется всякое прозаическое, стихотворное или драматическое произведение, которое по самой своей сути интереснее – глубже, сложнее, таинственнее, – чем все, что можно о нем сказать». Нельсону стоило огромных усилий прочесть книгу до конца.

С тяжелым сердцем спустился он к профессору Бланту в темный готический подвал Мид-холла, старейшего здания ИГУЭ. Никто никогда не видел профессора Бланта вне этих стен. Казалось, он и жил в кабинете под черными сводами, словно мелкие зверюшки из «Ветра в ивах», слившись со стопками заплесневелых книг и кипами желтых газет по углам. Когда бы Нельсон ни пришел, Блант всегда сидел в кресле, бледный, неподвижный, и курил «Кэмел» без фильтра, вдыхая пыль от древних, рассыпающихся по листочку «Карманных классиков». Здесь, в подземелье, ниже которого некуда, Нельсон, запинаясь, изложил тему будущей диссертации, нечто в высшей степени умное и в то же время безопасное: «Вина и предопределение в трудах Джеймса Хогга (1770—1835)» – и Блант, не просыпаясь, завизировал ее своей подписью. После этого Нельсон выскочил на улицу, хватая ртом воздух, в страхе, что подхватил силикоз.

Нельсон принадлежал к числу тех пришибленных белых юношей, которые в магистратуре числились по последнему разряду. Все они пошли в науку, потому что любили читать и мечтали о непыльной умственной работенке. Теперь они постоянно ходили слегка обалдевшие, как будто услышали очень громкий звук и со страхом ждут, когда он повторится. Звуком этим был многотонный тротиловый эквивалент культурологических исследований, гей/лесбийской теории и постколониальных сдвигов, то и дело рвущихся над их головами. Каждый новый взрыв подтверждал, что пол и раса – корень всякого зла. Молодые люди, воспитанные в смешанном духе кальвинизма и либеральной вины, и сами отчасти в это верили, что делало их еще более уязвимыми. Постепенно до них доходило, что новый мир семиологов, постмодернистов и феминисток ненавидит хлипких либералов даже больше, чем упертых консерваторов. Эти юноши постоянно боялись брякнуть что-нибудь невпопад и уже не понимали, что думают на самом деле, а что говорят на людях.

И все же Нельсон отдыхал с ними душой. Они были отличные мужья и отцы, превосходно готовили барбекю, досконально разбирались в голландском и канадском пиве. Они женились на девушках чуть моложе себя, но только не на студентках (эти времена давно миновали). Их избранницы (изредка – аспирантки, чаще – чертежницы или библиотекарши в университетском городке) были хорошенькие, порядочные, умненькие, но не настолько, чтобы конкурировать с мужьями. На одной такой девушке женился и Нельсон.

Бриджит О'Ши, рослая красивая ирландка, дочь рабочего из Чикаго, училась танцевать, пока не выяснилось, что для балета она слишком высока, а для шоу-бизнеса недостаточно вертлява. После этого Бриджит, бросив художественное отделение ИГУЭ, пошла работать в цветочный магазин. Она уверяла, что в ней есть нечто такое, что передается в их роду по женской линии вместе с преждевременной сединой и артритом. Нельсон влюбился в нее промозглым октябрьским вечером. Они стояли рядом, и Бриджит сказала, что в такую же ненастную ночь, когда умерла ее бабка, слышала над отцовским домом пронзительный вой баньши.

Вскоре выяснилось, что и пилить она умеет, как всякая ирландка. Идеологическая склока на факультете раздражала Бриджит, она не понимала, почему Нельсон не может поднапрячься и сделать хорошую работу. Нельсон и сам задумался: почему? Его товарищи медленно, но верно озлоблялись по мере того, как их врожденная симпатия к прогрессу сталкивалась с чувством собственной обделенности. Они с обидой перешептывались, что Нашему Брату Настоящая Хорошая Работа больше не светит. Некоторые, смирясь, шли преподавать в мелкие колледжи и церковные школы, чтобы до конца жизни тянуть по пять групп в семестр. Некоторые, оседлав волну постмодернизма, забросили свои серенькие диссертации о Мильтоне и Паунде и клепали новаторские работы по Доку Сэвиджу, Людям-Икс или «Стартрэку».

Нельсон избрал средний путь. К тому времени у них с Бриджит была двухлетняя дочь Клара, и сознание ответственности придало ему духа. Может быть, хорошая работа больше и не светит нашему брату, но когда она светила? Может быть, те, кто вопит «Нечестно!», просто прикрывают свою посредственность? Может быть, прав профессор Галлагер, и в научном мире все решают реальные заслуги? Джудит Энгельс научила его не биться головой в закрытую дверь. Как-то ночью Нельсон проснулся в поту: ему приснилось, что он – профессор Блант, навеки замурованный в своем кабинете.

Утром он пошел к руководителю и сказал, что «а хочет сменить тему.

– Я хочу писать про Конрада, – выпалил он. Блант заморгал. Нельсон сглотнул.

– И… и… и колониализм, – добавил он. – Я хочу писать про Конрада и колониализм.

При этих словах Блант задрожал. Подбородки тряслись, как студень, пальцы вцепились в подлокотники. Что, если Блант не согласится? Не может же Нельсон сказать: «Я решил сменить тему, чтобы не превратиться в вас».

– Я… я хочу быть чуть более современным, – выговорил он, боясь, что старикана хватит удар. – Должен сознаться, что некоторые новые веяния мне интересны.

Блант оттолкнулся от подлокотников. Он силился встать. Лицо его порозовело.

– Профессор Блант! – воскликнул Нельсон. – Вам плохо?

Блант с натугой поднялся.

– В дерзанье… – Он тянул к Нельсону дрожащую руку. Ладонь у него была мягкой и влажной, однако пожатие оказалось на удивление крепким. – В дерзанье – цель… – повторил Блант. По его щекам текли слезы.

На последнем году магистратуры Нельсон, описав полный круг, снова стал собой – жизнерадостным, влюбленным в книги, общительным, хотя и не таким наивным. Он поднабрался иронии и научился, не краснея, произносить в смешанной компании слово «фаллоцентрический». Он написал диссертацию о Конраде и колониализме, избрав золотую середину: поюжнее Альфреда Кейзи-на, посевернее Эдуарда Сайда. Получилась крепкая умная работа, сочно написанная и в меру сдобренная теорией. Идея была киплинговская: перекинуть мост между двумя мирами, старым и новым, остаться простым и честным с царями и постмодернистами, сближая их своим мудрым пониманием: Нельсон Всепримиряющий.

Деньги, которые Бриджит скопила, работая в цветочном магазине, до последнего центра грохнули на костюм, который Нельсону предстояло надеть на ежегодную конференцию англистов через неделю после Рождества. Ассоциация по изучению современного языка собиралась тот год в Чикаго. Нельсон и Бриджит остановились у ее родителей. Нельсон побывал на шести собеседованиях: в течение трех дней уверенно входил то в одно, то в другое шикарное помещение, раскованно садился и отвечал на вопросы спокойным, уверенным баритоном, не забывая говорить законченными предложениями. Умные слова он вставлял небрежно, чтобы показать себя человеком знающим, но не занудой.

В конце недели Нельсон, Бриджит, Клара и их новорожденная дочь Абигайл праздновали Новый год у родителей Бриджит в Саут-сайде. В полночь мистер О'Ши в присутствии своей огромной семьи и овдовевшей матери Нельсона встал и, опережая события, предложил выпить за профессора Нельсона Гумбольдта, доктора философии. Все закричали: «Ура!» У Нельсона защипало в глазах. Он жалел только, что отец не дожил до этого дня.

Прошел месяц-другой – никакого ответа. Еще через месяц пять университетов из шести прислали письма с вежливым отказом. «Наш брат» начал потихоньку рассасываться по маленьким учебным заведениям Вайоминга, Лас-Вегаса, Лонг-Айленда. Троечники шептались у Нельсона за спиной, что некоторые себя переоценили. Мол, приличные университеты приглашали его на собеседование только для статистики, которую подают в Комиссию по преодолению половой и расовой дискриминации, чтобы уравновесить количество кандидатов-цветных. Март перетек в апрель, апрель – в май, и даже Бриджит начала спрашивать Нельсона, что он себе думает. Она уговаривала его позвонить в последний оставшийся университет, Мидвест в Гамильтон-гровз, и спросить, не затерялся ли их ответ на почте.

– Так дела не делаются, – отвечал Нельсон, держа на руках гукающую Абигайл.

– Может, как раз так они и делаются. – Бриджит выросла в рабочей среде и смотрела на вещи практично. – Может, потому тебя никуда и не берут.

– С такими университетами, как Мидвест, – сказал Нельсон, – нельзя показывать, что тебе позарез нужна работа.

– Нельсон, тебе позарез нужна работа. – Она забрана у него Абигайл.

Однако Нельсон не звонил. Пока нет ответа, можно Надеяться. «Наш брат» дивился уже тому, что кандидатуру Нельсона вообще согласились рассмотреть. Остальные пять университетов были куда скромнее, но Гамильтон-гровз называли в одном ряду с Мэдисоном и Беркли. Именно в ном легендарном месте основатели антивоенного движения составили за чьим-то садовым столом знаменитый Гамильтон-гровзский манифест. В хорошую погоду, если принюхаться, там можно еще различить запах слезоточивого газа или горящего призывного пункта. Для постмодернистов Мидвест был столицей, где они могут разгуливать по улицам этаким Вальтером Бенжамином[40], примечать все и писать насыщенные эссе в кофейнях на Мичиган-авеню; для «нашего брата» он был недостижим, словно Оксфорд или Сорбонна. Однако Нельсон был преисполнен надежды, как Джуд Незаметный, смотрящий на огни Крайстминстера[41]. За него ходатайствовал не кто иной, как профессор Блант; препоясавшись для последнего боя, стареющий Беовульф написал Мортону Вейссману [42], своему бывшему однокашнику, а ныне старшему преподавателю в Мидвесте.

В середине мая Нельсон был нарасхват: выпускники всем миром грузили пожитки. Десять дней кряду Нельсон ходил в майке и шортах, питался пивом и пиццей, домой вваливался потный, усталый, и у них с Бриджит происходил один и тот же тягостный разговор.

– Из Мидвеста звонили? – спрашивал Нельсон.

– Нет, – отвечала Бриджит, не удостаивая его взглядом.

Наконец, однажды в пятницу вечером, последний желтый грузовик поплыл по прерии, как фургон первых переселенцев. Бриджит стояла в дверях дома и махала рукой. Клара висела у отца на ноге, Абигайл извивалась на руках у матери. Сияющий закат золотил Нельсона и его семью, ветер трепал Бриджит волосы. Они походили на благообразных колхозников с советского плаката, устремленных в светлое будущее. Бриджит отдала Нельсону Абигайл и сказала, что сегодня звонили дважды. Сначала ее отец – он договорился, что Нельсона возьмут грузчиком в док, просто чтобы перебиться, пока он не устроится куда-нибудь преподавать литературу.

– А кто второй?

– Профессор Вейссман, – ответила Бриджит. – Из Мидвеста.

– Что сказал?

В воздухе пахло навозом и зацветающей кукурузой.

– Чтобы ты ему перезвонил.

Нельсон поцеловал дочь, которая тут же загукала и потянула его за волосы. Что бы ни говорили коллеги-постмодернисты, есть такая вещь, как судьба. В жизни случаются минуты наивысшего счастья, и это – одна из них. Ветер нес запахи изобилия и нового рождения. Золотистый свет преобразил его жену и детей в лучезарных ангелоподобных созданий.

– Я позвоню твоему отцу, поблагодарю его за хлопоты и скажу, что это лишнее. – Нельсон повернулся к дому – Абигайл на руках, Клара цепляется за штанину. – Потом позвоню профессору Вейссману.

– Позвони сначала Вейссману. – Бриджит догнала Нельсона и взяла Клару за руку. – Может, он хотел отказать.

– В таком случае они прислали бы письмо. – Нельсон улыбнулся. – Думаю, меня приглашают для разговора.

Бриджит тронула его за руку, и Нельсон улыбнулся. Ее растрепанные ветром волосы сияли в закатных лучах. Она отбросила с золотистой щеки светящуюся прядь.

– Нельсон, ты потянешь?

Она была так прекрасна, что у него к глазам подступили слезы.

– Ах, – сказал Нельсон и замер, не в силах вымол-нить ни слова, потом набрал в грудь воздуха и заговорил голосом отца.

– Ах, – прошептал он, – но в дерзанье цель, не то – на что и небо?

3. ПРОКЛЯТИЕ ФУ МАНЧУ[43]

Утром после больницы Нельсон проснулся от стука. Продавленный матрац под ним ходил ходуном. Что бы там ни обещал врач, палец горел. Осоловелый от кодеина, Нельсон открыл слипшиеся глаза. Старшая дочь Клара прыгала на кровати. Она была по-прежнему наряжена космической амазонкой из телесериала, название которого Нельсон не помнил. Увидев, что отец проснулся, Клара плюхнулась рядом с ним на колени.

– Все биологические субстанции будут поглощены, – прорычала она голосом своей героини. – Сопротивление бесполезно.

Матрац перестал трястись, но стук под ухом не прекращался. Нельсон повернулся и увидел, что младшая, Абигайл, кубиком сосредоточенно толчет на ночном столике леденцы. Она была наряжена ангелочком: в простыне и оборванных крылышках из гофрированной бумаги. Возле кровати лежал ее мешочек со сладостями.

– Не сейчас. – Бриджит стащила Клару с кровати. – Папа нездоров.

– Сдавайся, землянин! – извивалась Клара. – Умри, бессмысленный бурдюк с водой!

К тому времени, как Бриджит вернулась за Абигайл, та уже закончила толочь леденцы. Когда мать подняла ее на руки, она сыпанула сладкой пылью отцу в глаза.

– Волшебный порошок! – завопил ангелочек. – Теперь ты заколдован!

До конца выходных Нельсон то проваливался в тяжелый сон, то колупался со студенческими работами. За едой он бодрился, уговаривал Абби съесть еще кусочек рыбной палочки и стискивал зубы, когда Клара хватала его за больную руку. С Бриджит они почти не разговаривали. Нельсон не смел поднять на жену глаз. После обеда он сел за кухонный стол и ножом располовинил таблетки, чтобы на дольше хватило.

Когда Бриджит и девочки легли спать, Нельсон спустился в бетонный подвал поработать. Обстановку кабинета составляли старый стол, помоечный стул, стеллажи из комиссионки и ящики из-под фруктов, которые служили книжными полками. Все это было втиснуто рядом с котлом, напротив топки. На столе Бриджит оставила студенческие сочинения, аккуратно разложенные по группам. Был здесь и большой нераспечатанный конверт, подписанный рукой самого Нельсона, – очередная отвергнутая статья. Со вздохом он отодвинул конверт и взялся за сочинения – тысяча слов на тему «Что мне нравится в леди Макбет», – одновременно пустив старый чихающий компьютер и допотопный матричный принтер печатать заявки на работу. Текст был один и тот же, и он отрывался от сочинений, только чтобы впечатать новый адрес из «Хроники высшего образования». Писать замечания и печатать на клавиатуре левой рукой оказалось сущей мукой. В подвале было сыро, лампа дрожала. Нельсон проверял сочинения, впечатывал адреса и старался не глядеть на конверт.

Из принтера выползло письмо, и Нельсон подался за ним вперед на скрипучем стуле. Письмо было адресовано конкурсному комитету университета города Фрик, Северная Дакота. Там предлагали место ассистента на пятнадцать тысяч долларов в год, вести у четырех групп курс какой-то «нехудожественной прозы» на факультете спортивной журналистики. Нельсон накалякал подпись и вложил письмо в конверт вместе со своей биографией. Облизывая клейкую полоску, он поднял глаза. Гвозди из пола в комнате наверху целились в него остриями. Из паутины под потолком прошлый раз упал за шиворот паук. Блики монитора освещали старую карту литературной Англии; Нельсон прибил ее на стену, чтобы закрыть пятно, но с тех пор протечка увеличилась, и темная клякса распространилась от Стратфорда-на-Эвоне до Грасмира Вордсворта на юге и Уэссекса Гарди на севере.

Нельсон ребром ладони заклеил конверт и положил его в стопку. Пальцы задержались на буром пакете; Нельсон взял его перевязанной рукой, разорвал зубами и заглянул внутрь, потом вытряхнул содержимое на стол. Из «Женского органа», журнала феминистской теории, вернули его последнюю статью.

Диссертация о Конраде никого из издателей не заинтересовала. Вердикт гласил, что Конрад почти так же одиозен, как Киплинг, поэтому Нельсон, в поисках собственной научной ниши, вернулся к первоначальной теме диссертации – Эттрикскому Пастуху, шотландскому писателю Джеймсу Хоггу. Он постарался найти Хоггу более современное применение и разобрал его «Исповедь оправданного грешника» различными методами – вдруг какой подойдет. Как назло, подошли все, а это означало, что ни один не годится. Первая радость от того, что «Исповедь» поддается психоаналитическому прочтению, сменилась отчаянием при открытии, что она с таким же успехом поддается историологическому истолкованию, постколониальному истолкованию, гей/лесбийскому истолкованию и так до бесконечности. И вот, поскольку печататься было необходимо, Нельсон кропал статью за статьей, так что собралась целая книга из неопубликованных взаимоисключающих глав, каждая из которых с равной убедительностью доказывала, что Хогг был девственником и распутником, женоненавистником и предвестником феминизма, империалистом и постколониалистом, гегемонистом и диссидентом, гетеро-, би– и гомосексуалистом. Текст «Записок» представлял теперь собой выжженную землю, по которой прошли несколько враждующих армий. Рассыпающаяся книга в оранжевой бумажной обложке утратила всякий смысл; слова скакали у Нельсона перед глазами, непонятные, как клинопись.

Последняя отвергнутая статья называлась «Трансгендерный кальвинист: Джеймс Хогг в Батлерианской перспективе»; в голубоватом свете настольной лампы Нельсон перелистал страницы и заметил, что кусочек лейкопластыря, которым он незаметно склеил листы ближе к середине, так и не отлеплен. В отказе сообщалось, что журнал печатает статьи, написанные женщинами о женщинах, женщинами о мужчинах, транссексуалами о чем заблагорассудится, иногда, очень редко, мужчинами о женщинах, но никогда – мужчинами о мужчинах. Подписано было: «С сестринским приветом редколлегия „Женского органа“.

За спиной ожила топка, на экране компьютера заплясали желтоватые отблески. Горячий воздух поднимался на два этажа вверх, в детскую, где сестрички спали, отбросив одеяльца с телепузиками. Нельсон сунул конверт в дребезжащий ящик, полный отвергнутыми статьями. Из принтера выползло письмо, в котором Нельсон просил рассмотреть его кандидатуру на замещение вакантной должности преподавателя технической литературы в колледже города Ламор, штат Техас, – двести долларов за группу, никаких социальных выплат. Нельсон кое-как подписал письмо и вложил в конверт. Профессор Викторинис уволила его в конце октября, когда все хорошие вакансии уже закрыты. Остались места в Алабамо и Айдахо, в безвестных университетах, приходских школах и технических училищах. Довольно внушать себе, что Джеймс Хогг – писатель для всех, независимо от пола, расы и сексуальной ориентации. Если он не получит даже этой жалкой работы, ему придется клепать семестровые задания или натаскивать богатых юнцов по шесть долларов за час. Думая о детях наверху, Нельсон рисовал себе все более мрачные перспективы: он лепит гамбургеры, моет туалеты, заправляет машины…

Топка выключилась. Дрожащие отблески на мониторе погасли. Пятно на карте неумолимо расползалось, подбираясь к литературному Лондону, грозя затопить Бишоп-сгейт, Камден-таун и Блумсбери.

Утром в понедельник, все еще смурной от таблеток, с мучительной болью в пальце, Нельсон в оранжевой парке выступил в предрассветный сумрак, неся с собой полный портфель проверенных сочинений и заявок на работу. В темноте Нельсон осторожно переступил через полуметровые аллювиальные наносы детских велосипедов и автомобильчиков. Автобус был битком набит иностранными студентами: инженер-индиец, биохимик-израильтянин, рентгенолог-тайванец терлись плечами в прямоугольной коробке света, ползущей через серое ноябрьское утро, вдоль озера, к университетскому городку.

Нельсон сошел в начале Мичиган-авеню, неловко зажимая портфель под мышкой. Гасли фонари. Нельсон брел по пустой улице мимо темных витрин: магазины открывались гораздо позже. Он миновал книжный с университетскими сборниками на металлических стеллажах, ларек, где торговали презервативами, леденцами и уцененными компакт-дисками, кафетерий гастронома с перевернутыми на столы стульями. «Пандемониум», модное кафе, где студенты за круглыми столиками читали Пруста или Фуко, открывалось в девять. В такую рань работала только забегаловка, где кофе подавали в бумажных стаканчиках.

Нельсон знал, что одной рукой со стаканчиком не управится, поэтому влился в поток людей, направляющихся к университету: в этот час его составляли только секретарши в брючных костюмах да техники в джинсах. Нельсон был начеку: здесь обычно ошивался верзила-бомж, которого он называл Фу Манчу из-за длинных рыжих усов, свисавших до щетинистого подбородка. Как помоечный пес, бомж чувствовал страх Нельсона и цеплялся к нему почти каждый раз. Иногда Нельсон думал, что бродягу привлекает оранжевая парка, но денег на новое пальто все равно не было. Сейчас он был почти уверен, что проскочил, однако тут из-за канцтоваров выступил Фу Манчу и, скрестив лапищи на груди, животом преградил дорогу. Сегодня с утра он повязал сальные рыжие волосы платком в виде американского флага, отчего стал похож на опустившегося борца за права животных.

– Помогите бездомному, сэр! – Фу Манчу злобно зыркнул на Нельсона.

Нельсон замычал и попробовал обойти попрошайку, но зловредный бомж не отставал.

– Эй, паскуда! Ты ничем не лучше других!

По крайней мере в этом вопросе Фу Манчу был полностью солидарен с Викторией Викторинис. Пришитый палец заболел сильнее, Нельсон сморщился и ускорил шаг. Доктор сказал, что чувствительность не восстановится, тем не менее палец определенно жгло. О чем бы таком подумать, чтобы отвлечься? Часовая башня Торнфильдской библиотеки вздымалась над голыми сучьями, и Нельсон попытался вспомнить, что слышал о призраке. Вроде бы кто-то бросился с башни… у первокурсников это была обманутая девушка, у дипломников – студент, не сдавший зачеты, у молодых преподавателей – лектор, которого так и не взяли на постоянную должность. Нельсону самому несколько раз чудился за декоративными зубцами черный силуэт. Впрочем, сегодня на башне никого не было, стрелки подрагивали около восьми.

Вот и высокая прямоугольная коробка Харбор-холла. На всех этажах, кроме восьмого, узкие длинные коридоры были облицованы серым глазурованным кирпичом и застелены линолеумом; плохо освещенные, они даже в ясные дни производили впечатление университетской бойлерной. На третьем этаже, сразу у лифта, Нельсон, примостив на колене портфель, одной рукой затолкал письма в почтовый ящик и услышал, как они провалились вниз. У двери своего кабинета он зажал портфель под мышкой, кое-как отпер замок и щелкнул выключателем – комнату залил неестественный дневной свет. Пристроившись на краешке стула, Нельсон левой рукой вытащил из портфеля студенческие работы.

Направляясь в толпе студентов к соседнему учебному корпусу, он держал больную руку у груди и думал, что скажет группе о несчастном случае. Надо войти с улыбкой, выждать секунду, чтобы заметили бинты, подмигнуть и сказать: «Я порезался, когда брился». Однако из тридцати студентов четырнадцать отсутствовали, а шестнадцать лежали головами на партах, опухшие и с красными глазами после бурных выходных. Не явились четверка студентов, готовивших выступления на тему «Момент озарения в моей жизни», и Нельсон несколько минут одной рукой перелистывал методичку, ища не самое скучное задание. Литературной композиции учили теперь совсем не так, как самого Нельсона; это была на треть учеба, на две трети – психологический практикум. В литературных отрывках студентам следовало черпать материал для развития собственной личности, даже если отрывки эти никак не соотносились с жизнью молодых состоятельных американцев. Кроме того, приветствовалось свободное выражение мыслей, без оглядки на возможные противоречия, а Нельсону строжайше запрещалось править сочинения красной ручкой, дабы не породить комплексов.

Наконец он попросил их прочесть в хрестоматии стихотворение Рендалла Джаррела «Смерть канонира» и выполнить сопутствующее упражнение: «Что бы вы чувствовали на месте канонира?». Нельсон разбил студентов на две группы для обсуждения этого маловероятного сценария, а сам стиснул зубы, превозмогая боль в пальце.

На перемене он постоял у торгового автомата в переходе между двумя зданиями, просчитывая, может ли позволить себе банку кока-колы, но сообразил, что все равно не сумеет левой рукой вынуть из правого кармана мелочь, поэтому вернулся в кабинет, откинулся на сером скрипящем стуле, забросил длинные ноги на стол и стал смотреть, как по площади идут из корпуса в корпус студенты. Зрелище это, вопреки обыкновению, не радовало, и Нельсон опустил жалюзи. Палец горел; в кармане лежала половина таблетки болеутоляющего, но принимать ее было рано, да и запить нечем. Нельсон взял тяжелую синюю кружку, которую Бриджит слепила ему на практических занятиях по гончарному делу. Кружка запылилась; Нельсон взвесил ее на руке, раздумывая, сколько унижений согласен претерпеть, чтобы ее наполнить.

Он встал. За кофе надо было идти в профессорскую, где каждый день наливали разный импортный кофе из большой серебряной бадьи, сверкающей и имманентной, словно Святой Грааль. Дверь Нельсон запирать не стал, чтобы снова не возиться с ключами, и пошел по темному коридору к лифту. Он надеялся, что кабина окажется пустой, и, увидев там человека, едва не шагнул назад. Однако это был всего лишь Стивен Майкл Стивенс, и он спал. Нельсон вошел в лифт и нажал кнопку своего этажа. Двери с грохотом съехались. Веки у профессора Стивенса чуть дрогнули.

Лифт пошел вверх. Жжение в пальце усилилось, у Нельсона на лбу выступил пот. Он искоса взглянул на более удачливого коллегу.

Стивен Майкл Стивенс спал стоя, привалившись спиной к стене и сцепив руки под животом, грудь его медленно вздымалась и опадала. Одет он был, как всегда, на зависть – прекрасные шерстяные брюки, дорогой ворсистый пиджак поверх пестрого свитера, однако под глазами, тоже как всегда, висели мешки, а черная кожа отливала нездоровой серостью. Как старший афро-американец на факультете, он зарабатывал больше всех, если не считать самого декана. Первая же, полуавтобиографическая, книга принесла ему литературную премию и постоянную должность в университете. Предполагалось, что писать Стивенс больше не будет, а будет составлять ежегодный отчет о преодолении половой и расовой дискриминации, привлекать к работе новых талантливых афро-американцев, наставлять молодых сотрудников афро-американского происхождения, консультировать афро-американских студентов и аспирантов, вести научный семинар по афро-американской литературе и вообще разъяснять белым, как ведут себя и думают черные – страстно, умело, но без злобы и не растравляя чувство исторической вины. Короче, предполагалось, что он будет вкалывать, как негр, и являть соплеменникам пример для подражания. В результате у него не было времени на сон, не то что на личную жизнь. Собственной работы он не вел, если не считать интервью глянцевым журналам, когда те подбирали материал о черных знаменитостях, да выступления в телевизионных программах, посвященных расовому многообразию Америки. В итоге профессор Стивенс засыпал где и когда придется. Стоя в лифте, он посапывал и что-то бормотал во сне.

Лифт остановился на восьмом этаже, двери разъехались; Стивен Майкл Стивенс не шелохнулся. Нельсон подождал, но, когда двери начали закрываться снова, придержал их и легонько потряс коллегу за ворсистое плечо. Профессор Стивенс открыл глаза. – Да, эфенди, – пробормотал он. В последнее время Стивен Майкл Стивенс перенес профессиональные интересы в сферу кино, в особенности – на широкоформатные колониальные эпопеи конца пятидесятых – начала шестидесятых. Каждый семестр на своих широко посещаемых лекциях профессор Стивенс крутил такие фильмы, как «Хартум» и «Пятьдесят пять дней в Пекине», в старом кинотеатре, расположенном в самом центре Гамильтон-гровз. Эти фильмы не только позволяли ознакомить слушателей с проблемами расизма, империализма и постколониальной теории, но и длились достаточно долго, так что профессор Стивенс мог проспать в темноте два, а то и три часа кряду. Уверяли, что он не видел до конца ни одного фильма, но как-то вбирал их порами, особенно «Лоуренса Аравийского». Если, как сейчас Нельсон, внезапно его разбудить, можно было услышать в ответ проникновенные раскаты Питера О'Тула.

– М-м, вы не выходите? – спросил Нельсон. Вглядываясь вдаль, словно оттуда вот-вот появится

турецкий поезд, и соединив ладони перед грудью, профессор Стивенс выплыл из лифта; пиджак развевался у него за спиной, как бурнус бедуина.

– Больно? – спросил Стивен Майкл Стивенс, остановившись и кивая на замотанный палец.

– Д-да, – промямлил Нельсон.

– Весь фокус, Уильям Поттер, в том, чтобы не замечать боли, – изрек Стивенс, удаляясь.

Нельсон заспешил следом. Палец горел. По счастью, профессорская была сразу у лифта, что избавляло Нельсона от мучительного марш-броска через враждебный восьмой этаж. За спиной у Стивена Майкла Стивенса он робко вступил в комнату. Стивенс направился прямиком к высоким блестящим цилиндрам с чаем и кофе, а Нельсон шмыгнул в уголок, надеясь проскочить незамеченным. Недавно факультет раскошелился на ремонт, и теперь профессорская смотрелась образцовой преподавательской гостиной: старинные библиотечные столы, лампы под зелеными абажурами, мягкие кожаные диваны. Сейчас, когда она больше не походила на приемный покой травмпункта, народ повалил валом, так что пришлось запретить вход аспирантам; Нельсон даже не знал, пускают ли еще внештатников. Старшие преподаватели, невзирая на разницу убеждений, строго оберегали святость этого места; в том, что касается привилегий, даже марксисты и подстмодернисты легко находят общий язык.

Нельсон приткнулся под торшером, откуда мог видеть остальных. На диванах по бокам от кофейного стола расположились две пары. На правом – ведущие факультетские литераторы. Тимоти Куган, плечистый, в дорогом, хотя и жеваном пиджаке, сидел, расставив ноги и уронив голову на руки. Пятидесятилетний американский поэт, он косил под дикого кельтского барда: говорил с ирландским акцентом и о себе отзывался в третьем лице. Красиво всклокоченная седая грива, прищуренные глаза и красная скуластая рожа придавали ему сходство с потрепанным жизнью леприконом. Поговаривали, что он спит со своими студентками. Многие дамы из числа профессуры считали, что его давно пора выставить вон, но публиковался он по-прежнему хорошо, да и с творческих работников спрос меньше, так что пока шалости сходили Кугану с рук. Сегодня, в четверть десятого, от него уже несло потом и виски.

Куган толстыми пальцами помассировал виски.

– Иисус, Мария и Езеф! – простонал он. – Какой сегодня день?

– Утро понедельника, дорогой, – отвечала его спутница, статная седовласая дама. Фамилии ее Нельсон не помнил и про себя называл ее просто Канадская Писательница. Считалось, что она как Маргарет Атвуд[44], только лучше, и все прочили ей престижную литературную премию. Высокая и величаво-женственная, дама излучала чувство ответственности и сурового материнского сострадания. Когда она проплывала по коридорам Харбор-холла, милостиво отвечая на приветствия коллег и студентов, казалось, сама Афина Паллада идет среди смертных.

– Когда ты последний раз был дома, Тимоти? – спросила Канадская Писательница.

Куган поднял налитые кровью глаза и вздохнул так, что Нельсона в противоположном конце комнаты обдало перегаром. Поэт начал загибать пальцы.

– Не знаю, – испуганно проговорил он. – Какой, ты сказала, сегодня день?

Напротив них развалились Марко Кралевич[45], ведущий факультетский теоретик, и его подруга Лотарингия Эльзас. Они прижимались друг к другу, как влюбленные старшеклассники. Кралевич – низкорослый кряжистый серб с черной бородой и сросшимися бровями, весь, включая лицо, покрытый атавистической шерстью – называл себя интеллектуальным самураем, Тосиро Мифунэ культурологии. Специальностью его было все и ничто. Когда-то он преподавал в Белградском университете, потом бежал от Слободана Милошевича, которого по неведомой причине именовал своим злым близнецом. Славу ему принесла серия заумных эссе, в которых затрагивались самые разные темы: от непреодолимости разрыва между бытием и сознанием до запаха кончиков пальцев, когда пострижешь ногти. Вкупе с импозантной внешностью это сделало его звездой международных конференций, что, в свою очередь, привело на постоянную должность в Мидвест. Здесь Кралевич играл в прятки со своими аспирантами (до студентов он не опускался) и читал лекции о чем взбредет в голову. Он наотрез отказался писать программу или вести занятия в отведенной аудитории; обычно он требовал освободить ему помещение, в котором уже шла лекция, потому что его привлекло сочетание света и тени. Отказа не было. Когда Кралевича удавалось отыскать, аспиранты ловили каждое его слово. Присутственных часов он не соблюдал из принципа.

Одевался Кралевич, как и писал, – цитатно. Сегодня он выфрантился: ботинки на высоких каблуках – наследники эры диско, обтягивающие штаны, на шерстистой груди – незастегнутая гавайка с красными и зелеными попугаями, а сверху – новехонькая кожаная куртка из загребского «Хард Рок Кафе». Теоретик громко чавкал жареной сарделькой.

Лотарингия Эльзас сидела, поджав под себя ноги в длинной юбке, пощипывала булочку и нежно прижималась к Марко Кралевичу. Это была длинная мосластая уроженка Северной Европы, с соломенными волосами, длинным подбородком, красными костяшками пальцев и в толстенных очках. Голос у нее в одном предложении переходил с фальцета на бас. Нельсон слышал, как на семинаре она, отчаянно грассируя, говорила о «твансгвессивном выбвосе квитической теовии», в котором следовало искать «благородное насилие». Главный ее труд назывался «Das Ding an Sich[46]: культурология культурологии», а теперешняя работа должна была стать, по ее собственному выражению, «коллажем из Деввида, Бодвиява и Квистевой»[47].

Тем не менее Лотарингия Эльзас была всего лишь лектором-почасовиком, и постоянная должность ей не светила. Кралевич не скрывал, что хотел бы закрепить подругу на факультете. Злые языки поговаривали, что двух теоретиков свела корысть: Лотарингия уже получила американское гражданство, и брак с ней принес бы сербу зеленую карточку, но за это он должен выбить ей бессрочный контракт. Впрочем, Нельсон предпочитал думать, что это любовь. Во всяком случае, Лотарингия Эльзас не скрывала своего обожания. «Мой Мавко, – восклицала она, – может гововить о теовии восемь часов квяду!»

Нельсон притулился за торшером, палец ритмично подергивало. Стивен Майкл Стивенс, спиной к собравшимся, наливал себе в кофе сливки. Куган снова закрыл лицо руками; Канадская Писательница массировала ему плечи. Профессор Эльзас теснее прижалась к профессору Кралевичу, а тот пальцем запихивал себе в рот последний кусок сардельки.

Нельсон набрал в грудь воздуха, вышел из-за торшера и, мужественно выставив подбородок, пошел к кофейному столику. Стивен Майкл Стивенс повернулся и зевнул, держа чашку подальше от дорогого пиджака. В тот же миг Куган застонал и тяжело оторвался от дивана, а Кралевич рывком утвердился на высоких каблуках. Стивенс проворно отскочил. Поэт и теоретик одновременно потянулись к последней пустой чашке.

Нельсон замер. Женщины смотрели с противоположных диванов. Чашка взмыла в воздух, поддетая Кутаном за ручку, Кралевичем за край. Куган побагровел, Кралевич оскалил зубы. Это было не только противостояние поэта и критика, литературы и теории – это была смертельная схватка ирландца и серба, самых отчаянных задир, выпивох, горлопанов и бунтарей на земле.

– Ужли ты не дашь человеку испить с утреца кофею? – прорычал Куган.

– Здесь нет никакого «кофею», – ухмыльнулся Кралевич. – Есть металлический сосуд. С чем? Нам это неведомо.

Чашка задрожала в воздухе.

– Ну, мальчики! – вмешалась Канадская Писательница.

Лотарингия Эльзас вжалась в диван, улыбкой подзадоривая Кралевича. Нельсон поспешно отступил за торшер. Стивенс исчез.

– Ах ты… – процедил сквозь зубы Куган.

– Ах ты… – прорычал Кралевич.

Дзынь! Ручка оторвалась, чашка запрыгала по ковру и закатилась под стол.

Из противников как будто выпустили пар. Канадская Писательница величаво поднялась, взяла Кутана за плечи и силой развернула прочь от Кралевича.

– Тебе сейчас лучше выпить крепкого горячего чая, – сказала она.

– Ну его к лешему, – хорохорился Куган, однако позволил вывести себя из комнаты. Через минуту вышли и теоретики. Эльзас, возвышаясь на голову, поцеловала Кралевича в темечко. Нельсон бросился к столу и подставил кружку, однако напрасно он крутил крантик: Стивенс слил себе последний кофе.

Нельсон ретировался на третий этаж и еще успел собрать материалы для десятичасового занятия. Боль в пальце мешала сосредоточиться, но он крепился, обещая себе на перемене холодную кока-колу. Как всегда, наглая молодая преподавательница, проводившая первое утреннее занятие, не уложилась вовремя и заставила Нельсона с группой ждать в коридоре. Вслед за праматерями Розанной, Шер и Мадонной Джилиан отринула патриархатную фамилию. Аспирантка Виктории Викторинис, она в своей диссертации развивала теорию клиторальной гегемонии применительно к Баффи – Истребительнице Вампиров. Выглядела Джилиан достаточно устрашающе: с накачанной мускулатурой и армейским бобриком, обесцвеченным до неестественной белизны, маленьким золотым колечком в нижней губе и двумя непарными серьгами – одной в форме зеркала Венеры, другой – в виде перевернутого распятия. Майка, джинсовая мини-юбка, драные чулки в сетку и ботинки «Доктор Мартин» на стальной подошве довершали образ Нежной Ирмы в исполнении Арнольда Шварценеггера.

Сегодня Джилиан все никак не отпускала на перемену двух сонных первокурсников, белого и чернокожего. Она объясняла им понятие «различия» с помощью диаграммы. На доске было обведено в кружок слово «патриархи», а вокруг начерчен другой круг, больше, с надписью «другие».

– Ты, – говорила она, указывая мелом на белого студента, – полностью принадлежишь к этому дискурсу. – Она постучала мелом по малому кругу. – А ты, – обратилась она к черному, проводя линию между двумя окружностями, – размазан между двумя дискурсами в силу свой расы и фалличности.

Студенты переглянулись и закусили губы. Нельсон пошел в аудиторию, выразительно поглядывая на часы. Джилиан сверкнула глазами. Нельсон поднял брови. За семестр они довели этот обмен взглядами до ритуальной отточенности брачного танца. Он происходил между ними в десять утра каждый понедельник, среду и пятницу.

Глядя на часы, Нельсон как бы говорил: «У меня занятие».

Огненный взгляд Джилиан отвечал: «Я еще не закончила. То, что вы белый самец, еще не дает вам права врываться в аудиторию».

Поднятые брови Нельсона означали: «Ценю ваше рвение, как ни мало, на мой взгляд, подходит избранная вами тема к вводному курсу литературы. Тем не менее мне нужна аудитория».

Наконец Джилиан обвела оба круга еще одним, захватив почти всю доску, написала большими печатными буквами НЕ СТИРАТЬ, схватила свои бумажки и, подвинув Нельсона плечом, вышла в коридор. Нельсон посторонился, пропуская своих студентов. Ученики Джилиан побрели прочь.

– Что такое «фалличность»? – спросил черный.

– Это она про член, – отвечал белый.

– Блин, – шепнул черный.

– Она к тебе неровно дышит, – сказал белый, по-гангстерски прищелкивая пальцами.

– Дурак, – отвечал черный, заворачивая за угол.

Нельсон вошел в аудиторию. На второе занятие студентов пришло побольше, в том числе двое из тех, кто должен был рассказывать о пережитом моменте озарения. Трепетная девушка по имени Мелани озаглавила свой рассказ «Кровь на дороге». Со слезами на глазах она лепетала про раздавленного енотика – случай, совершенно перевернувший ее восприятие реальности. Нельсон, сидевший у несчастной за спиной, строго смотрел на студентов, чтобы не прыскали слишком громко. Он свернул обсуждение и отправил Мелани домой успокаивать нервы. Разбитная общежитская девица объявила, что пережила момент озарения в десятом классе, когда, вернувшись домой, застукала своего бойфренда в постели с мамочкой. Нельсон не был уверен, что рассказ отвечает заданной теме, но по крайней мере группа проснулась, только усилиями преподавателя обсуждение не перешло ток-шоу Джерри Спрингера[48]. Палец болел нестерпимо, Нельсон весь вспотел. Студенты незаметно посмеивались, думая, что его бросило в жар от обсуждаемой темы.

Ледяная кока-кола превратилась в единственную цель жизни. Сжимая бумаги здоровой рукой, он попытался запихнуть правую в карман, чтобы средним и указательным пальцами вытащить мелочь. Повязка не пролезала, потому он сунул бумаги под мышку правой руки и попытался залезть в карман левой.

– Вам помочь, профессор?

Нельсон поднял глаза и увидел девицу, у которой мать увела бойфренда.

– Давайте я помогу вам достать деньги! – Девица участливо шагнула вперед.

Нельсон вырвал руку из кармана, едва не уронил бумаги, краснея, отпрянул назад и налетел на кучку студентов.

– Все в порядке! Мне надо… мне правда пора… Я порезался, когда брился! – судорожно выкрикнул он, увлекаемый студенческим потоком.

В кабинете Нельсон бросил бумаги на стол, запер дверь и опустил жалюзи. Его трясло, как наркомана во время ломки, все мысли были только о кока-коле. Он скинул ботинки, не развязывая шнурков, расстегнул ремень, молнию и сбросил брюки. Разумеется, в тот самый миг, когда он, подняв их с полу, вынимал из кармана деньги, в двери щелкнул ключ, и Нельсон выронил мелочь. Он поднял глаза и увидел свою соседку по комнате, Биту – та с открытым ртом смотрела, как Нельсон стоит посреди кабинета в рубашке, носках и тpycax. Монеты со звоном катились по линолеуму. Нельсон прижал брюки к животу.

– Вита! – завопил он. – Не входите!

Она пулей вылетела в коридор и захлопнула дверь. Нельсон видел ее сквозь матовое стекло. Он расстелил штаны на полу и кое-как натянул их одной рукой.

– Можно заходить! – крикнул он наконец, запихивая рубашку под ремень. – Я оделся!

Вита приоткрыла дверь и в щелку опасливо оглядела Нельсона, опущенные жалюзи и мелочь на полу. Нельсон пробормотал что-то про холодную колу, автомат и таблетки, потом рухнул в кресло и показал бинты.

– Вита! – выговорил он, чуть не плача. – У меня только одна рука!

Вита вошла и закрыла дверь. Это была маленькая полноватая застенчивая особа, одевавшаяся как можно более скромно и незаметно. Она носила бесформенные брюки, обвислые свитера и туфли без каблука, все исключительно в серо-коричневой гамме. Темно-русая челка и очки в черепаховой оправе сливались в маску; получалась Жанна д'Арк инкогнито. Часто, заходя в кабинет, Нельсон видел, как она сидит, обхватив руками макушку, как будто хочет, чтобы волосы лежали еще глаже.

– Что случилось? – Вита замерла у двери, прижимая к себе сумочку.

Из друзей на факультете у Нельсона осталась одна Вита Деонне. Она периодически выплескивала на него свои профессиональные переживания и частенько заходила к ним с Бриджит домой. Судя по всему, у нее тоже не было на факультете других друзей.

Нельсон решительно не понимал Виту. Из его знакомых ее больше всех захватили проблемы тендера, и при этом он еще не встречал столь несексуальной особы.

С одной стороны, в работе она была просто одержима всем, что связано с полом. Она писала про операции по уменьшению и увеличению груди, удлинению члена, лицевых подтяжках, исправлению носа, эпиляции и липосакции. Она с медицинским бесстрастием живописала случаи обрезания, кастрации, клитерэктомии, гистерэктомии и мастэктомии; приводила леденящие душу подробности татуировок, художественного шрамирования, пирсинга бровей, губ, пупка, сосков, языка, клитора и пениса. А когда она не перечисляла различные ритуальные и медицинские формы надругательства над человеческим телом, то в немыслимых деталях описывала половые извращения, о которых Нельсон постеснялся бы рассказывать жене: садомазохизм и скотоложство, промискуитет, копро– и некрофилия. О некоторых он никогда не слышал, некоторые не мог вообразить. Совокупление с домашними и сельскохозяйственными животными, растениями и набивными игрушками, секс в самолетах, вездеходах и подводных лодках, публичный секс, сатанинский секс, тантрический секс; семяизвержение в ботинки, парики, нижнее белье, мелкую кухонную утварь и ручной электрический инструмент; соитие с курами – живыми и мертвыми, ощипанными и неощипанными, консервированными и замороженными.

С другой стороны, Вита фанатично прятала свой пол, разве что чадры не носила, и краснела, как девочка, когда Нельсон и Бриджит робко спрашивали, были ли у нее увлечения. Когда Вита приходила к ним в гости и смотрела с малышками видео, даже самый невинный намек на чувственность вгонял ее в краску. Когда Леди и Бродяга ели макаронину с двух концов, она под любым предлогом выбегала из комнаты.

– Я принесу девочкам еще сока! – кричала она из кухни.

Единственной сплетней, которую Нельсон слышал о Вите, была история про теоретический семинар. Якобы Вита порывисто и неумело поцеловала аспирантку Вирджинию Даннинг. Поцелуй не был обоюдным, а Вита немедленно покинула семинар; вскоре после того Даннинг защитилась и уехала в Техас. Нельсон никогда не слышал, чтобы Вита о ней вспоминала. Из мужчин она при Нельсоне упоминала только своего брата Роберта в городе Орландо, и то один раз. Когда Биту посадили с Нельсоном, она поставила на стол фотографию ладного улыбающегося юноши в футболке и шортах. Прическа, ухоженные усы и бородка навели Нельсона на мысль, что юноша голубой. Он спросил Биту, не ее ли это близнец, и первый раз получил в лицо полную порцию паранойи.

– Почему вы так подумали? – вскричала она, сразу подобравшись. – Я кажусь вам мужеподобной?

– Что вы! – запротестовал Нельсон. – Просто семейное сходство.

– Это Робин Брейвтайп, – сказала Вита, хватая фотографию со стола. – Мой брат.

Нельсон не успел даже спросить, почему у них разные фамилии. Она была замужем? У них с братом разные отцы?

– Я ничуть на него не похожа, – объявила Вита, задвигая снимок в ящик стола. На следующий день на ее столе красовалась фотография Оскара Уайльда в костюме Саломеи. Больше Нельсон ее о брате не спрашивал.

У них с Витой сложились неплохие отношения. Нельсон объяснял это себе так: брат, единственный мужчина, с которым ей легко, вот Вита и выбрала в друзья добропорядочного отца семейства, на которого проецирует братские отношения. Он боялся, что теперешнее происшествие разрушит их дружбу.

– Со мной приключился несчастный случай. – И Нельсон описал пятничное происшествие, пояснив, что лишился работы, жилья и страховки. Вита заметно успокоилась. К концу разговора она положила сумку на стол и, целомудренно сведя колени, развернулась на стуле к собеседнику.

– Почему вы мне не позвонили? Это же лишняя нагрузка на Бриджит.

Нельсон подавил вздох. Иногда ему казалось, что Вита дружит с ним только ради семьи. Эту ее сторону знал на факультете он один: Вита, веселая, раскрасневшаяся, каталась по ковру с его дочерьми, заливаясь девичьим смехом. Он был благодарен, что она по-прежнему не стыдится его общества.

– Болит?

– Немного. Мне нужно кока-колы, чтобы запить лекарство.

Вита тут же засуетилась, как наседка, собрала с пола мелочь и повела Нельсона к автомату. Ход»

был пуст, и они сели на скамейку. Вита держала банку с колой, пока Нельсон доставал свои полтаблетки и отправлял их в рот.

– И что вы будете делать?

– Не знаю. – Он блаженно вытер рот тыльной стороной ладони. – Вакансии сейчас…

– Сходите к администратору, – перебила Вита. – Может, вам разрешат остаться до конца года.

Чужие профессиональные перспективы Виту не волновали; при этом Нельсон обязан был часами выслушивать ее бред. Хриплым заговорщицким шепотом Вита с дотошностью кабаллиста выискивала тайные знаки в любой фразе, брошенной ей кем-то из профессуры.

– Сегодня утром я ехала в лифте с Вейссманом, – говорила она, – и он сказал: «Ну и слякоть». – Вита в упор смотрела на Нельсона через толстенные окуляры. – Что, по-вашему, это может значить?

– Ну, – отвечал Нельсон, – на улице льет со вчерашнего вечера.

– Да, но он сказал не так, – шептала Вита. – Он сказал: «Ну и слякоть». – И она смотрела через очки, будто подозревала, что Нельсон знает код, однако не хочет ей открывать.

Сейчас она внезапно выпрямилась, словно по стойке «смирно». Нельсон поднял глаза и увидел, что из лифта боевым клином выходит высшее руководство. Впереди вышагивал декан Акулло, низкорослый, загорелый, осанистый, в костюме от Армани, шелковой рубашке и пестром галстуке. Его кожаные итальянские ботинки резко выстукивали по линолеуму, кашемировый пиджак свободно ниспадал с плеч. Несмотря на короткие ноги, он умел создать впечатление широкой, уверенной походки. За ним семенил замдекана, «мой consigliere[49]», как любил называть его Акулло, – пучеглазый Лайонел Гроссмауль. Гроссмауль нес охапку бумаг и на ходу что-то шептал декану из-за спины.

Слева от Акулло, чуть отступя, плыла бледная и тонкогубая Виктория Викторинис, в круглых черных очках, несмотря на пасмурный день. Ее сопровождала Джилиан, та самая аспирантка, с которой Нельсон цапался из-за аудитории: она возвышалась над профессором Викторинис, всем своим видом показывая, что не смеет быть выше руководительницы. Справа от декана, не отставая, пыхтел Мортон Вейссман; деланная улыбка не могла скрыть мешков под глазами, и он то и дело наступал на отвороты брюк. За ним, как приклеенные, тащились три неотличимых блондина – аспиранты Вик, Боб и Дан, которых сокурсники звали «Пропащие Мальчишки»[50]. Они, стараясь не мозолить глаза начальству, гуськом тянулись за Вейссманом.

Трое профессоров со свитой направлялись на неофициальную сходку в «Пандемониум», где Большая Тройка могла обсудить факультетские дела, не обременяя себя повесткой дня и протоколом. От процессии веяло напряжением: все знали, что светила терпеть друг друга не могут. Нельсону показалось, что утлая скамейка закачалась на волне от проходящей мимо армады. Вита вцепилась руками в край, словно боялась вывалиться за борт. Она испуганно улыбалась, силясь решить, что лучше: поймать или не поймать начальственный взгляд. Нельсон уже не ждал,

что его заметят.

Когда величественное трио проходило мимо, Нельсона полоснула такая боль, будто кто-то с силой дернул за пришитый палец. Он громко застонал и затряс рукой.

Вита яростно взглянула на него, боясь, что он стоном выдал их присутствие. Декан Акулло замер на полушаге и обернулся; Лайонел Гроссмауль замер на цыпочках, чтобы не налететь на него сзади. Профессор Викторинис остановилась, и Джилиан застыла у нее за спиной на носках своих армейских ботинок. Вейссман поднял руку, как предводитель кавалерии. Пропащие Мальчишки налетели один на другого. Они проследили взгляд Вейссмана и, вероятно, страшась судьбы «нашего брата», разом отвели глаза. До Нельсона донесся их шепот.

– Ох, – сказал Вик.

– Глянь, – сказал Боб.

– Это он, – сказал Дан.

Глаза профессора Викторинис скрывали очки, а вот Вейссман смотрел прямо на Нельсона. Он открыл рот, чтобы заговорить, но тут же снова закрыл. Декан, продолжая глядеть на Нельсона, чуть заметно наклонил голову в сторону Гроссмауля. «Гумбольдт Нельсон, – шепнул тот. – Лектор».

Акулло широко улыбнулся и поднял голову.

– Гумбольдт, – сказал он громко. – Что у вас за херня с рукой?

Антони Акулло был сыном портового грузчика из Нью-Джерси и гордился этим. Другие ученые с такими же корнями давно вытравили акцент, но Акулло так холил и лелеял свой, что теперь его выговор звучал несколько театрально.

Нельсон сам удивился своей реакции. Палец горел, на лбу от боли выступил пот, однако в сознании внезапно наступила полная ясность. Робкая шутка, которую он выдумал утром, даже не пришла в голову.

– Дурацкая случайность. Мне отсекли палец на площади.

Акулло сморгнул. Выпученные глаза Лайонела не шевельнулись. Вейссман поморщился. Джилиан взглянула на Нельсона так, будто он пытался выставить ее из аудитории, а профессор Викторинис отвернулась. Вита нервно фыркнула. Пропащие Мальчишки зашептались.

– Это могло случиться с тобой, – сказал Дан.

– Типун тебе на язык, – сказал Вик.

– Постучи по деревяшке, – сказал Боб. Вейссман прочистил горло.

– Боже мой, Нельсон! Как вы?

Из его уст это прозвучало по меньшей мере странно. Нельсон снова подивился собственной смелости. Он перевел взгляд на профессора Викторинис, которая выставила его на улицу всего три дня назад, однако за черными очками было не понять, куда она смотрит. Нельсон внезапно сообразил: он такая мелкая сошка, что былой покровитель, вероятно, просто не слышал об его увольнении.

– Палец пришили. – Нельсон стиснул зубы. Боль мучила нестерпимо, но сознание оставалось ясным. – Говорят, будет, как новенький. – Он поднял глаза. – Даже лучше.

Акулло спокойно встретил его взгляд. По временам у декана и впрямь становились пустые, наглые глаза дворового хулигана. Внезапно он резко хохотнул и повернулся, чтобы его слышали спутники.

– К суду козлов, – сказал он.

– Простите? – не понял Вейссман.

– Пусть подаст в суд на ректорат. То-то эти козлы попрыгают. – Плечи у Акулло затряслись. – А? Я прав?

Вейссман натянуто улыбнулся: он находил Акулло невыносимо вульгарным. Губы профессора Викторинис не шевельнулись. Только пучеглазый Лайонел фыркнул.

– Пусть козлы попрыгают, – прогнусавил Лайонел. Он всегда говорил так, будто одновременно пытался что-то проглотить.

– Ага, – сказал Акулло. – Прищемить им яйца.

Он развернулся и пошел прочь, остальные за ним. Пропащие Мальчишки брызнули подальше от Нельсона. Только Вейссман удостоил его прощального кивка.

Когда все прошли, Вита обмякла и с шумом выдохнула.

– Что он хотел сказать? – Она крепко стиснула локти, провожая взглядом удаляющуюся процессию. – «Прищемить им яйца». Что, по-вашему, это значит?

Палец болел по-прежнему, но мозги больше не ворочались. Нельсон согнулся пополам, сжимая запястье.

– Черт, – пробормотал он, – там же нечему болеть.

– Нельсон? – Чуть ли не впервые за все время знакомства Вита положила руку ему на плечо.

– Нервы перерезаны. – Нельсон выпрямился, бледный и мокрый. – Я не должен вообще ничего чувствовать.

– Вы ужасно выглядите. Идите домой.

– Не могу. – Нельсон с трудом встал. – У меня консультации во второй половине дня и семинар в три.

Он зашатался. Вита подхватила его под локоть. Она оказалась неожиданно сильной.

– Отмените консультации, а семинар я за вас проведу… Что на вас нашло? Почему вы так говорили с Антони? Вы смотрели ему прямо в глаза.

Нельсон рассмеялся, превозмогая боль.

– А что он со мной сделает? Уволит?

Вита застыла и, продолжая сжимать его локоть, подняла глаза. Нельсон очень редко иронизировал. Он сам почувствовал, что краснеет.

– Неужели я это сказал? – спросил он.

Вита отвела глаза и вызвала лифт.

Дома Нельсон принял сразу две таблетки обезболивающего и проспал все обеденное время. Бриджит не позволяла девочкам подходить к кровати. Разбудила Нельсона Абигайл, замолотив ему ребром ладошки по лбу.

– Жив, папочка? – кричала она. – Ты живой? Нельсон заморгал. Отвечать не было сил.

Он помог выкупать девочек и почитал им сказку, потом уткнулся жене в колени и зарыдал – тихо, чтобы не разбудить малышек.

– Ты слишком много работаешь, – прошептала Бриджит.

– Нет, – всхлипнул Нельсон. – Я слишком мало работаю.

Это был их давнишний спор. Легко отказавшись от балетной карьеры, Бриджит считала, что и Нельсону нечего упираться. Неужто он рассчитывал закрепиться в приличном университете, спрашивала она, с дипломом-то бывшего сельскохозяйственного колледжа?

– Вита права. – Она погладила мужа по волосам. – Сходи к администратору, попроси, чтобы нам разрешили остаться до конца учебного года. – Она помолчала. – Если не хочешь, я схожу.

Нельсон сел и вытер глаза. Как все прогрессивные люди, он был, разумеется, феминистом, однако воспитание не позволяло ему сваливать на жену неприятное дело. Ее заботливость ранила. Он сам виноват, ему и расхлебывать.

– Нет, я пойду, – сказал он и снова заплакал.

Через неделю после несчастного случая доктор Дай снял повязку. Рука у Нельсона была белая и сморщенная после недели в бинтах, а пришитый палец – красный и теплый.

– Только посмотрите. – Доктор перевернул его руку ладонью вверх. – Никогда не видел, чтобы заживало так быстро.

– Это ненормально? – спросил Нельсон.

Доктор Дай пожал плечами.

– Что-нибудь чувствуете?

Нельсон даже Бриджит не говорил, что палец время от времени болит. Это была его боль и ничья больше. Сейчас он испугался, что доктор пропишет еще более дорогостоящее лечение.

– Да нет. Так, иногда покалывает, но это, наверное, мое воображение.

– Нервов там не осталось. – Доктор сильно ущипнул палец. – Чувствуете?

– Нет, – честно ответил Нельсон.

– Отлично, – сказал доктор Дай. – Значит, снимаем швы.

В тот вечер впервые за много месяцев Бриджит повела Нельсона в кино. Он переживал, что для них это слишком дорого, но жена ничего не хотела слышать. Она выбрала фильм, зная, что Нельсону понравится: постмодернистский вестерн, пародийный римейк «Шина»[51]. В пятницу вечером кинотеатр был полон, однако в зале, где показывали вестерн, кроме них, сидела только пожилая супружеская чета. Мужчина, рыхлый, с зачесанными на лысину редкими волосами, продолжал говорить с женой даже после того, как прошли титры. Бриджит сердито поглядела в их сторону.

– В Азии, – шепнул Нельсон, – принято обсуждать фильм по ходу действия – это как бы зрительское участие.

– Отлично, – буркнула Бриджит. – Вот и смотрели бы его в Сингапуре. А сейчас пусть помолчат.

Нельсон встал и пошел между темными рядами к бледно мерцающей лысине. Палец, освобожденный от бинтов, снова горел. Нельсон протиснулся между креслами к разговорчивому зрителю. Тот глянул через плечо, нагнулся поближе к спутнице и понизил голос до хриплого шепота. Палец жгло. Нельсон тронул мужчину за плечо. Пришитый палец коснулся липкой шеи.

– Пожалуйста, не разговаривайте, пока идет фильм, – сказал Нельсон, и боль прошла. Наступило блаженное успокоение, как будто он сунул палец под ледяную струю.

Мужчина напрягся и начал привставать. Не снимая руки с его плеча, Нельсон сказал:

– Сидите, пожалуйста. Я просто буду очень признателен, если вы помолчите.

Женщина шевельнулась, и Нельсон коснулся ее спины.

– Сидите, сидите, – сказал он. – Простите за беспокойство.

Нельсон вернулся на свое место. Вообще-то он предпочитал простодушные вестерны сороковых – пятидесятых годов, без новомодных иронических наворотов. А тут создатели от души поглумились над жанром. Поначалу герой действительно защищал поселенцев от богатого злодея-соседа, по одному отстреливая его приспешников. Закончилось это грандиозной перестрелкой, в которой герой уложил негодяя, однако после этого сам занял его место, став фактическим диктатором маленькой долины. Впрочем, Нельсон решил, что не даст испортить себе свободный вечер, и старался получать от зрелища простое детское удовольствие: немногословные мужчины, лошади, открытые пейзажи и яростные всплески насилия.

В зале зажегся свет. Нельсон заметил, что пожилые супруги тревожно на него оглядываются. Муж держался за горло и сипел. Нельсон торопливо подошел.

– Вам плохо? – спросил он.

Женщина с расширенными от ужаса глазами обняла мужа, словно пытаясь защитить. Мужчина потер горло и задвигал губами, но наружу вырвался только сдавленный хрип.

– Что вы с ним сделали? – прошипела женщина.

У Нельсона снова заныл палец. Он схватил мужчину за плечо.

– Вы можете дышать? Скажите что-нибудь, если можете.

Мужчина издал вопль, и снова словно холодная волна пробежала у Нельсона по пальцу. Он отдернул руку.

– Матерь Божия, – выговорил мужчина. – Чего вам от нас надо?

Нельсон отступил на шаг.

– Н-ничего, – выговорил он.

– Можно нам идти? – дрожащим голосом спросила женщина.

– Идти? – удивился Нельсон. – Конечно. Фильм кончился. Я просто…

Мужчина и женщина вскочили, цепляясь друг за друга, и тут же замерли. Нельсон загораживал им проход.

– Простите. – Он попятился, но они уже перелезли через кресла на соседний ряд и побежали к выходу.

– Что там такое? – спросила Бриджит, когда Нельсон вернулся к ней.

– Понятия не имею, – отвечал Нельсон, но палец его горел ледяным огнем.

4. НЕЛЬСОН СПУСКАЕТСЯ В АД

Утром в понедельник на Мичиган-авеню к нему снова прицепился Фу Манчу. Бомж плелся сзади целый квартал, выкрикивая:

– Ноябь, твою мать, а я без пальта. Холодно, твою мать.

Он шел в нескольких шагах от Нельсона в грязной джинсовой жилетке, размахивая голыми ручищами. Волосы у него были подвязаны грязным красно-бело-синим платком.

– Некоторые небось в польтах, – бубнил Фу Манчу. – Им небось есть куда идти. Могли бы и поделиться с бездомным.

Нельсон ускорил шаг. Палец подергивало. Он допил обезболивающее; доктор сказал, что таблетки больше не понадобятся. На повороте Фу Манчу отстал.

На обеденной перемене Нельсон зашел в жилищную администрацию. Тихая полная афро-американка посмотрела на компьютерный экран через нижние половинки бифокальных очков.

– Ваш контракт кончается, – сказала она.

– Знаю, но…

– Боюсь, что с ним кончается и ваше право на предоставление жилья. – Женщина взглянула на экран и добавила: – Профессор.

– Я надеялся, – сказал Нельсон, – что существует какой-нибудь льготный срок…

Женщина сурово взглянула на него через верхние половинки очков.

– Боюсь, что нет, сэр. Вам придется освободить жилье к первому января.

– Но это всего через шесть недель.

Палец горел. Надо было послать Бриджит. Она бы поскандалила, не смущаясь, что администраторша – женщина и черная.

– Может быть, не найдется желающих на наш дом, – осенило Нельсона, – и можно подождать, пока…

– Сэр. – Женщина сняла пальцы с клавиатуры. – У нас очередь на шесть месяцев вперед.

Палец ожгло огнем.

– Можно что-нибудь сделать? – спросил Нельсон, морщась от боли.

Женщина вздохнула.

– Только если вам снова дадут часы.

Повинуясь внезапному порыву, Нельсон накрыл ее ладонь правой рукой. Что я делаю? Она попыталась вырваться, но он только крепче сжал ее пальцы и сказал:

– Пожалуйста, проверьте еще раз. Вдруг вы что-то неправильно прочли. Мне казалось, дом записан на нас до мая.

По пальцу разлилась приятная прохлада. Нельсон убрал руку.

Глаза у женщины остекленели. Что я сделал?… Нельсон готов был вскочить и бежать, но женщина заморгала, как будто впервые его увидев.

– Вам дурно? – спросил Нельсон.

Женщина молча повернулась к экрану и положила руки на клавиатуру.

Нельсон сдвинулся на край стула и забормотал извинения.

– Ошибка. – Женщина подняла голову.

– Простите, – начал Нельсон, привставая. – Мне не следовало…

– Кто-то неправильно внес данные. – Застучали клавиши. – Вы можете жить в доме до первого мая.

Нельсон замер. Сердце его колотилось.

– Это точно?

– Да. – Женщина развернула к нему экран и показала на светящуюся голубую полоску. – Вот видите, дом записан на вас до конца весеннего семестра.

Нельсон заморгал. Он испытывал стыд и одновременно пьянящую радость. Палец гудел.

– Спасибо, – сказал Нельсон, краснея.

– Не за что. – Женщина пожала плечами. – Я только делаю то, что записано в компьютере.

– Как тебе это удалось? – спросила Бриджит, когда муж вернулся домой. Абигайл носилась по комнате кругами. Нельсон тоже протанцевал круг, легко переступая через безголовых кукол, расколотые кубики с алфавитом, исчирканные детские книжки. Бриджит, разведя руки, смотрела на них обоих.

– Уговорил, – сказал Нельсон. Абигайл с размаху врезалась ему в живот, но Нельсон легко подхватил ее и закинул себе на спину.

– Уговорил?! – У Бриджит брови поползли вверх.

– Ну да. – Палец молчал, однако Нельсон отчетливо помнил жгучую боль и внезапное облегчение, которое он испытал, взяв администратора за руку. Нет, ерунда. Этого не может быть.

Абигайл лезла по отцу, цепляясь за его волосы и пытаясь вскарабкаться на плечи.

– Папа будет лестницей! – вопила она.

– Ну, если это так просто, – сказала Бриджит, – попросил бы заодно снизить квартплату.

Нельсон резко повернулся. Абигайл качалась на нем, как обезьяна. Он смотрел на деревья за стеклянной раздвижной дверью, чтобы Бриджит не видела его выражения. К лицу прихлынула кровь. Ему и в голову не пришло еще о чем-нибудь просить. Может, в пальце и впрямь есть что-то такое… особенное. Впрочем, пользоваться этим было бы нечестно. Слова Бриджит его раздосадовали. Абигайл разжала руки, и Нельсон ее поймал.

– Спать, – сказала Бриджит.

– Я уложу. – Неся дочь горизонтально, как таран, Нельсон пошел по лестнице.

– Нельсон, – окликнула жена, и он остановился. Абигайл извивалась у него на руках.

Бриджит нагнала их на лестнице и поцеловала дочь.

– Правда, нам всем не помешают хорошие новости, котеночек? – Она поцеловала и Нельсона. Он улыбнулся.

– Но в следующий раз обязательно попроси, ладно, милый? – крикнула Бриджит ему вслед. – Не теряйся. Пользуйся случаем. О таких, как мы, никто не позаботится, кроме нас самих.

После первой пары Нельсон вышел из кабинета без куртки и пошел через площадь к библиотеке, держа руки в карманах и горбясь от холодного ветра. В читалке он взял ключ от Собрания Пул и, пройдя через старую библиотеку с ее тесными стеллажами, поднялся в часовую башню – поискать еще что-нибудь Джейса Хогга.

Основные фонды библиотеки перевели в новое подземное хранилище, просторное и светлое, с кондиционерами, уходящее на шесть этажей вглубь. Старое библиотечное здание не снесли только потому, что оно по-прежнему бережно сохранялось на майках, университетских бланках, вебсайте и в сердцах преуспевающих выпускников по всему свету. Древние помещения с их истоптанными металлическими полами, низкими потолками и мигающими люминесцентными лампами теперь почти опустели: здесь хранились только ветхие энциклопедии да подшивки забытых газет. Бумажный каталог сослали в сырой полуподвал, и длинные узкие гробы с аккуратно отпечатанными карточками постепенно приходили в негодность. Шагая по узким ступеням лязгающей чугунной лестницы, Нельсон думал: если бы я потерял все – семью, работу, свое место в жизни, я бы мог поселиться здесь, среди бесполезных книг, как Призрак Оперы. Я стал бы Привидением Торнфильдской библиотеки.

Наконец, запыхавшийся, он поднялся по узкой лестнице в саму башню. Собрание Пул было не собранием в подлинном смысле этого слова, а скорее

свалкой ненужных книг: лишних экземпляров, устаревших научных трудов, романов и стихотворных сборников, выброшенных из учебной программы, – этих падших ангелов литературы. Книгу, отправленную на списание, выдирали с полок сияющего подземного хранилища и отправляли в башню на скрипучем библиотечном подъемнике. Торнфильдская библиотека представляла собой разбухшее чистилище, где списанные книги дожидались, когда их снова отправят на подъемнике, теперь уже вниз, чтобы продать, раздать или вывезти на помойку. Свое шутливое прозвище ненужный фонд получил от тихой библиотекарши, которая выдавала ключ; эта коренастая рыжеволосая женщина дни напролет вязала у себя за столом[52].

В башне Нельсон прошел через несколько больших квадратных помещений – сквозь грязные стрельчатые окна сочился ноябрьский свет – и наконец попал на нижний этаж хранилища. Списанные книги кипами лежали на полках или томились за проволочной сеткой. Нельсон вставил ключ, повернул дверь на скрипучих петлях – она лязгнула за ним, щелкнул, закрываясь, замок. Нельсон поднялся еще через два этажа, сплошь заставленных книгами. Старые стеллажи доходили почти до потолка. Некоторые книжки стояли корешками наружу, другие затолкали боком, обрезом, вверх тормашками, перегнутыми, обтрепанными страницами наружу. В конце каждого ряда стеллажей на холодном деревянном полу громоздились пирамиды из книг, высокие стопки наросли под грязными окнами. На середине последнего пролета Нельсон протер пыльное стекло и посмотрел вниз. Все окна были забраны ржавыми решетками, вероятно, чтобы никому не пришло в голову в них выброситься; внизу за прутьями Нельсон увидел уходящий в газон V-образный колодец нового хранилища. Сквозь стеклянную крышу просвечивали все шесть подземных этажей, словно сошедшие с гравюры Мориса Эшера: сплющенные головастые фигурки неопределенного пола снуют туда-сюда по остроугольной лестнице.

С предпоследнего этажа узкий коридорчик вел вдоль окон к винтовым ступеням, по которым можно было через люк попасть на площадку к часовому механизму и колоколам. Всякий раз, как опускалась гиря или поворачивались шестеренки, раздавался гулкий щелчок и пол под ногами вздрагивал. Нельсон включил рубильник на стальном щитке, и между стеллажами зажглись голые лампочки. Он побрел между грудами книг, пахнущих плесенью и сырой кожей, в самую дальнюю каморку, где на полке, прямо под яркой лампочкой, стояло, кое-как впихнутое, полное собрание Джеймса Хогга.

Нельсон снял два тома и в резком свете прочел название: «Три пагубы мужчины» – стояло на одном, «Три пагубы женщины» – на другом. «Мужчину», если верить читательскому листку, не брали с 1922 года, «Женщину» – с 1908-го. Нельсона это устраивало как нельзя лучше. Единственное признанное значимым творение Джеймса Хогга он успел истоптать вдоль и поперек; может быть, последний шанс тиснуть статью – разыскать доселе не читанную книгу. Вчерашний укор жены – «никто о нас не позаботится, кроме нас самих» – крутился в голове, как навязчивый куплет, мешаясь со словами, которые у Хогга в конце «Исповеди» произносит слуга Оправданного Грешника: «Первая заповедь – думай о себе. И кто что плохого скажет?»

Нельсон отыскал стопку книг поустойчивее и сел, держа по тому Хогга в каждой руке. «Мужчину» он положил на колени и стал листать «Женщину». Страницы по большей части оказались не разрезаны. Это, с литературоведческой точки зрения, была целина, нечто такое, с чем можно пролезть в журналы, чтобы набрать публикаций и найти работу. Если, конечно, еще не поздно. После магистратуры вакансий было хоть отбавляй; он легко мог устроиться в какой-нибудь небольшой колледж, давно закрепился бы на постоянной должности, учил смышленых ребятишек в каком-нибудь зеленом городке, а на каникулах писал книги и подстригал газон перед домом. Однокурсники уже купили в кредит дома с двумя туалетами и спальней на каждого ребенка; у них один кредит на «вольво», в котором они возят дочерей на танцы и художественную гимнастику, второй – на мини-фургон, в который влезает вся футбольная команда сыновей; у них огромные встроенные холодильники, телевизоры с диагональю тридцать два дюйма и новехонькие компьютеры с гигабайтными дисками. И в каждом доме – непременный кабинет, обшитый деревом, с настоящими полками, а не обшарпанный стеллаж с ненапечатанной книгой про Джеймса Хогга. От хорошей работы синяки да шишки, от плохой – кредиты на спортивные автомобили.

«Чем я от них отличаюсь? Чего мне недостает? Везения, – решил Нельсон, ерзая на шатком насесте, – везения и способности здраво оценить свое место в научном мире. Они не пытались прыгнуть выше головы и теперь катаются как сыр в масле. Я сам виноват, не надо было разевать рот на Мидвест. Это все самомнение».

Наверху что-то снова глухо лязгнуло. Нельсон поднял глаза. Он часто слышал здесь странные звуки, особенно сверху. Разумеется, там никого нет. Никто не мог пройти через запертую дверь в Собрание Пул, единственный ключ у Нельсона в кармане. Тем не менее он на миг застыл, отвлеченный от самобичевания легендой о призраке. Легенду эту рассказывали каждому первокурснику, каждому молодому преподавателю. «Вы еще не слышали о призраке Торнфильдской библиотеки?» По коже побежали мурашки, сердце забилось чаще. Нельсон напомнил себе, что всякий раз слышал эту историю в новой интерпретации. Однако кто окликнул его на площади? Все три раза один человек? Если нет, с какой стати трое, все в капюшоне и маске черта, называли его фамилию? Почему этот человек или люди выбрали именно его? Безликое серебряное лицо ему явно померещилось, но кто-то явно произнес перед тем, как он лишился сознания: Чем могу служить, профессор Гумбольдт?»

Нельсон резко встал; книги, на которых он сидел, посыпались на пол. «Бред какой-то. Это все башня и рассказы о призраке так на меня подействовали. Просто кто-то разыграл меня на Хэллоуин, вероятно, студент, какой-нибудь богатый сопляк, недовольный своей оценкой. Остальное – безликое лицо, тринадцатый удар – галлюцинации от потери крови. – Нельсон двумя руками сжал книги, так что получилась как бы одна: „Три пагубы мужчины и женщины“. – Никто не обидится, если я унесу их домой, им все равно дорога на свалку. – Он осторожно двинулся между тесными стеллажами. – И все-таки что-то случилось с моим пальцем после того, как его пришили. Что-то странное произошло между мной и администраторшей, а перед тем – с мужчиной в кино. Может, призрак передал мне какое-то особое свойство, и оно проявляется через палец?»

– Мистика какая-то! – вслух произнес Нельсон, пробираясь через баррикады ненужных книг. Да нет, мистика здесь ни при чем, просто настало время натянуть решимость, как струну. Маленькая победа над администраторшей доказывает, что ему это по силам. Если призраку угодно вечно длить свое отчаяние, вновь и вновь бросаясь с башни на площадь, то и на здоровье. Связано это с пальцем или не связано, сегодня он впервые за долгое время вновь испытал гордость. Наконец-то он что-то сделал для жены и малышек, вместо того чтобы просто тащить их за собой вниз. Он умный, работящий, привлекательный. Что ж, была черная полоса, а теперь счастье вновь улыбнулось. Если ему угодно считать палец метафорой своего везения, то почему бы нет. Главное, проявить себя, показать факультету, на что он способен. Жена права: никто о нем не позаботится, нужно всего добиваться самому. Пользоваться случаем. Ковать железо, пока горячо.

Он расправил плечи и шагнул вперед.

Что-то зашуршало в дальнем конце комнаты. Нельсон замер. Колени у него ослабели, волосы на загривке не встали дыбом. Быстро прошелестели шаги, и на фоне окна мелькнула – или показалось, что мелькнула – черная тень. Она скользнула к лестнице. Нельсон хотел крикнуть: «Эй!», но слова застряли в горле. Палец заболел с новой силой. Пусть в Торнфильдской библиотеке нет никакого призрака, пусть его новообретенная власть над людьми – чистейшая выдумка, что за беда, если он попробует действовать так, будто это правда? Что, если простое касание принесет ему все, что он ни пожелает? Сколько всего хорошего можно сделать для семьи, для факультета!… Нельсону припомнились комиксы его детства – Человек-паук и Джонни Шторм использовали свои чудесные способности исключительно на благо. «От кого убудет, если я попробую?»

Он выглянул из-за стеллажа. Фигура – если она вообще была – исчезла. Нельсон вздохнул, набрал в грудь воздуха, тряхнул книгами и двинулся к лестнице.

– Я тебе покажу, – шепнул он призраку. – Я всем покажу. Меня еще рано хоронить.

В кабинете Нельсон увидел, что Вита уже пришла – на спинке стула висела ее куртка, возле стола притулилась сумка. Однако самой ее нигде не было видно. Нельсон положил Хогга на стол, запер кабинет и пошел к лифту. Когда кабина устремилась вниз, пришитый палец задергало. «А что, если я попробую вернуть себе работу? Господи, – думал он, нянча больную руку здоровой, – что я теряю?»

В Харбор-холле было девять этажей, но всего восемь из них наземные. В пятидесятых годах под зданием оборудовали бомбоубежище на случай атомной войны, без окон, с шестнадцатидюймовыми железобетонными степами. Кабина ухнула под землю и остановилась так резко, что у Нельсона чуть не подогнулись колени. Двери, лязгая, расползлись. Шлюз, закрывавшийся когда-то массивными стальными дверями, был залит неестественным дневным светом. Нельсон медлил в лифте, придерживая автоматические двери здоровой рукой.

Над дверным проемом кто-то написал светящимся фломастером девиз. Его забелили, но надпись проступила сквозь краску, еще более мрачная и зловещая. ОСТАВЬ НАДЕЖДУ, гласила она, ВСЯК СЮДА ВХОДЯЩИЙ. Это были врата в бомбоубежище. Здесь преподавали литературную композицию.

Нельсон вышел. Двери с шипением закрылись, и кабина усвистела вверх. Он прошел сквозь стальную дверную раму в огромное белое помещение, разделенное пластмассовыми перегородками. Несмолкающее гудение вентиляторов и люминесцентных ламп придавало этой огромной комнате сходство со швейным цехом. Сквозь гудение слышался немолчный бубнеж одиноких тридцати– и сорокалетних женщин; их кабинки располагались одна за другой, как швейные машинки в цеху. Нельсон пошел по проходу; он уже вспотел. Всякий раз он надеялся пройти незамеченным, и всякий раз тщетно. В каждой кабинке сидела женщина в костюме из магазина готового платья, втолковывая осовевшему студенту грамматическое правило или принцип изложения мысли, и каждая из них поднимала на Нельсона запавшие, обреченные глаза. Лишь немногие из здешних преподавателей чего-то ждали от будущего: подрабатывающие профессорские жены, недавние выпускники, начинающие литераторы. Однако в основном здесь трудились разведенные женщины с детьми и старые девы с кошками. Их спаяли горький конвейерный коллективизм и привычка интеллектуально зубоскалить по всякому поводу – побочный эффект чрезмерной начитанности. Это была самая презираемая часть факультета, морлоки для элоев с восьмого этажа. Если в бюджете открывалась течь, они первыми шли ко дну. В терминологии Валлерстайна[53] они были бедной колониальной окраиной, поставляющей богатому центру (факультету) переработанное сырье (первокурсников), дабы профессура, не утруждаясь черной работой, свободно занималась феминистской теорией и постколониальной литературой.

Нельсон выделялся среди них, как стивенсоновский белый бродяга на островах Тихого океана. Он тоже преподавал литературную композицию, но он был не их, пришлый, – не потому что мужчина, а потому что неудачник. Как все угнетенные народы, женщины из программы литературной композиции презирали колонизаторов, опустившихся до уровня туземцев, даже больше, чем колонизаторов вообще. Взгляды, которые бросали в Нельсона, были остры, как копья.

Перед учебной частью Нельсон набрал в грудь воздуха и, расправив плечи, прошел мимо тусклой кофеварки и древнего ручного ротапринта. За дверью в крошечной каморке помещалась Линда Прозерпина, заведующая программой литературной композиции, субтильная, до срока поседевшая женщина с огромными глазами и кожей бледной, как лунный свет. Она сидела перед заваленным бумагами столом – одна рука подпирает лоб, в другой сигарета – и просматривала ведомости с оценками, которые преподавателям выставляют студенты. Во взгляде, устремленном на компьютерные распечатки, читалась такая тоска, будто все в этой и прошлой жизни видено не одну тысячу раз. Не глядя, Линда стряхнула пепел в полную бычков пепельницу. Курить в здании университета строжайше запрещалось/но здесь, где день не отличался от ночи, заведующая программой литкомпозиции могла делать, что ей угодно.

– Линда! – с чувством воскликнул Нельсон. – Можно вас на минуточку?

Очень медленно Линда подняла холодные, блеклые глаза.

– Нельсон, – неторопливо ответила она. – Я слышала, вы нас покидаете.

Это был вежливый эвфемизм для «вас выперли». Даже здесь, в Подземном царстве, блюли условности. Нельсон мутился, однако продолжал улыбаться.

– Нам понадобится ваша кабинка, – продолжала Линдa. – Как вы думаете, когда вы сможете ее освободить?

Палец у Нельсона горел. Условности условностями, но никаких иллюзий.

– Вообще-то у меня нет кабинки. У меня по-прежнему кабинет на третьем этаже.

– Ах да. – Линда сморгнула. Кабинет Нельсона был в мире живых и не представлял для нее ни малейшего интереса. – Что у вас с рукой?

Нельсон пустил в ход домашнюю заготовку.

– Порезался, когда брился. – Он чуть шире растянул губы. В пальце пульсировала боль.

– Ясно. – Линда выпустила серое облачко. – Я думала, вы поцапались с Антони.

– Так как зимний набор? – Нельсон по-мальчишески дал петуха.

Линда снова затянулась и примостила сигарету на край пепельницы. Тесная каморка пропахла застарелым табаком.

– Простите за грубость, Нельсон, но вам-то что?

– Я надеялся, что вы дадите мне несколько часов. – Нельсону все труднее было удерживать на лице улыбку.

Линда вздохнула и откинулась в скрипучем кресле, окутанная серым дымом. Она заговорила медленно, как будто обращалась к ребенку.

– Строго говоря, Нельсон, вы у нас не работаете. Мы дали вам часы, потому что нам спустили такое распоряжение. – Линда возвела очи к деканату, девятью этажами выше, вложив в голос все презрение владычицы Подземного царства к своенравным и распущенным олимпийцам.

– Понимаю. – Нельсон втиснулся в комнату. Улыбка его окончательно увяла. – Я надеялся, что вы возьмете меня к себе в программу. Теперь, когда меня… когда я могу взять часы. Мои оценки… – Он слабо указал на ведомости.

– Не хуже и не лучше чьих-либо других. – Линда взяла сигарету, подалась вперед и уткнулась глазами в ведомости. – Всего доброго, Нельсон. Напомните обо мне миру живых.

Палец у Нельсона горел, но на задуманное не хватало духа. Он сунул руку в карман.

– Линда, вы знаете мою ситуацию. – Нельсон понизил голос. – Мне нужна работа.

Линда снова подняла глаза, выразительно раздавила окурок и сложила руки на столе.

– Поймите, Нельсон, у меня список из пятидесяти женщин, – ровным голосом ответила она. – Все они замечательные учителя, учителя от Бога, и по большей части работают официантками. Или продавщицами в книжных. Или корректируют на дому. Или перебиваются на пособие.

– Понимаю, это несправедливо…

– Справедливо?! – Линда подняла глаза. – Это преступление, вот это что! У вас, Нельсон, есть ученая степень…

Нельсон сжал руку в кулак, вдавил ногти в ладонь.

– Значит, перед вами открыты возможности, которых нет у большинства из нас, – продолжала Линда. – Вы преподавали литературную композицию по необходимости, в то время как те из нас, кто любит учить…

Она не договорила. Сама Линда защитила только магистерскую диссертацию и сидела на возобновляемом трехгодичном контракте без малейшей надежды попасть на постоянную должность. Она возглавляла программу литературной композиции, потому что остепененным сотрудникам, постоянным и даже временным, это было сто лет не надо. Кому охота до пенсии учить только первокурсников и только литературной композиции? «И все же, – думал Нельсон, – я не заслужил ее презрения». Палец горел, в груди закипала злоба. На языке вертелось: не надо читать мне нотации!

– Простите, Нельсон. – Линда похлопала по столу; сигареты нашлись под кипой бумаг. – Вы ни в чем не виноваты. – Она зажала сигарету зубами и стала шарить по столу в поисках зажигалки.

Нельсон подошел ближе.

– Вы правы. – Он вынул руку из кармана и протянул Линде. – Простите, что отнял у вас время.

Она вздрогнула, как будто никто прежде не подавал ей руки, чуть скривилась и слабо взяла предложенную ладонь. Нельсон крепко стиснул ее пальцы.

– Я знаю вашу доброту, Линда. Знаю, что вы тянете непосильный груз, вкладывая в дело всю душу. Знаю, что вы достойны лучшего.

Палец дергало. Сработает ли?

Линда заморгала, незажженная сигарета выпала у нее изо рта. Нельсон нагнулся ближе.

– Но мне нужна работа. Я должен кормить семью. Я ничего у вас не выпрашиваю, Линда, я просто говорю. Вы должны дать мне две группы.

Палец внезапно остыл. Нельсон хотел отнять руку, но Линда не отпускала. Она хватала ртом воздух.

– Я не м… не м… не м… – Глаза ее расширились от ужаса.

Нельсон вырвал руку и отшатнулся. Линда Прозерпина обмякла в кресле, словно из нее выпустили пар. Гладкое бледное лицо внезапно порозовело и пошло морщинами; обычно бесстрастные глаза заблестели. По щеке скатилась слеза.

– Я не могу, Нельсон, – пискнула она чуть слышно. – Видит Бог, больше всего на свете я хотела бы дать вам работу, но не могу.

Плечи у Линды затряслись. Нельсон выглянул в соседнюю комнату – там, слава Богу, никого не было. Он прикрыл дверь, подошел к столу, взял салфетку и протянул Линде.

– О Господи, – сказала она, обильно сморкаясь. – Если бы я могла, я бы уступила вам мою собственную работу, но здесь не я командую. – Она смотрела на Нельсона, словно умоляя о пощаде. – Виктория сама не продлила ваш контракт. Если я за ее спиной возьму вас обратно, она… она…

– Все хорошо, – нервно сказал Нельсон. Палец снова потеплел.

– Она из меня кровь выпьет, – хрипло прошептала Линда. – Я люблю свою работу, Нельсон. Кроме нее, у меня ничего нет.

Она прикусила губу и подняла глаза.

– Господи, прости, но мне нравится преподавать литературную композицию.

Нельсон обошел стол и присел рядом с Линдой на корточки. Легонько тронул ее руку, аккуратно, чтобы не коснуться снова занывшим пальцем.

– А если я уговорю Викторию отыграть назад? – к собственному удивлению, произнес он.

Линда повернулась вместе со стулом, взметнулись седые волосы.

– А вы сможете? – Лицо ее просветлело, как будто она сейчас его поцелует. – Ой, Нельсон, это было бы замечательно. Если вам только удастся…

Нельсон кивнул и как можно легче коснулся ее пальцем.

– Составьте контракт на две группы. Я принесу вам записку от Виктории.

Палец снова успокоился.

– Конечно, конечно. – Линда Прозерпина дрожащими руками захлопала по столу в поисках контракта. Одновременно она искала сигареты. Нельсон неуверенно выпрямился. «Я здесь, чтобы творить добро», – подумал он и легонько коснулся ее руки. Она подняла глаза с выражением надежды – в такой бледной и худой женщине это по-настоящему пугало.

– Бросили бы вы курить, Линда, – сказал Нельсон. – Вы себя убиваете.

Она быстро заморгала, и Нельсон убрал руку. В дверях он обернулся: Линда одной рукой достала из ящика контракт, а другой выбросила сигареты в мусорную корзину.

Один в лифте, Нельсон шумно выдохнул. Пьянящую радость успеха смыл ужас перед тем, что предстоит сделать. Он надеялся никогда больше не говорить с профессором Викторинис, он дрожал от почти физической невозможности протянуть руку через мрак над блестящей поверхностью стола между ним и профессором Викторинис. После прошлой встречи он едва не лишился пальца. Теперь она перегрызет ему горло.

Лифт остановился на первом этаже. Перед дверью стояли профессор Викторинис и Джилиан. Нельсон покраснел. Джилиан сразу напряглась и ожгла его взглядом, но лицо профессора Викторинис оставалось непроницаемым, выражение глаз скрывали черные очки.

Инстинкт заставлял Нельсона бежать, однако женщины загораживали проход, и он, дрожа, отступил к задней стенке лифта. Профессор Викторинис вплыла в кабину, со зловещей четкостью повернулась на пятках и нажала пару кнопок. Двери закрылись, кабина пошла вверх.

Все молчали. У Нельсона заболел палец. Крохотная кабинка раскалилась от вибрирующих чувств: страх Нельсона, враждебность Джилиан, противоестественное спокойствие Викторинис. Джилиан искоса смотрела на Нельсона, пытаясь, не поворачивая головы, пробуравить его взглядом; перевернутое распятие покачивалось в ее ухе. Лицо у Нельсона горело почти как палец. Он смотрел прямо перед собой, на собственное отражение в полированной металлической двери. То ли из-за слабого света, то ли из-за цвета лица, Нельсон не видел в двери профессора Викторинис, только себя и Джилиан; черные кружки очков висели в пустом сером пространстве.

Лифт остановился на втором этаже, где сидели аспиранты. Двери открылись. Никто не шелохнулся. Джилиан посмотрела на Викторинис. Профессор легонько кивнула, и Джилиан вышла в пустой коридор, хлестнув Нельсона ненавидящим взглядом.

Лифт снова пошел вверх. Викторинис шагнула ближе к панели. Сердце у Нельсона колотилось. Он задвигал губами, придумывая, с чего начать.

«Славный денек» – не то. «Приятная встреча» – неправда. «Надо же, мы столкнулись…» – он поморщился. Его решимость ушла в песок. Одно дело убеждать администраторшу или даже Линду Прозерпину, но эта женщина слишком могущественна, слишком заносчива, слишком страшна. Палец дергало.

– Нельсон?

Нельсон вздрогнул. Профессор Викторинис смотрела на него сквозь непроницаемые стекла черных очков.

– Разве это не ваш этаж?

Лифт остановился, двери открылись. Нельсон увидел пустой полутемный коридор и цифру «3» на табло. Профессор Викторинис держала кнопку открывания дверей.

– Мэ… мэ… мэм, – начал Нельсон и затряс головой. Профессор Викторинис слегка оттопырила губы.

Нельсон снова сник.

– Линда Прозерпина…

– Вы выходите или нет?

Нельсон набрался смелости.

– Линда Прозерпина хотела бы дать мне две группы в своей программе, – выдохнул он.

Профессор Викторинис отпустила кнопку. Двери закрылись, лифт пошел вверх. Профессор глядела на табло.

– Разумеется, с вашего одобрения. – Нельсон шагнул к двери, стараясь попасть в поле ее зрения. От боли па лбу выступил пот.

– Мне казалось, сэр, мы друг друга поняли. – Викторинис по-прежнему не смотрела на него.

Нельсон сунул руку в карман, боясь, что бросится на нее, как насильник. Проехали пятый этаж.

– Я все понял! – чересчур громко возразил Нельсон. – Просто Линда считает, что у нее есть для меня работа.

– Это решает не Линда. – Викторинис наконец напела на него очки. – Это решаю я. А я не могу дать вам работу. – Она отвела взгляд. – Извините.

«Не могу» значит «не хочу», подумал Нельсон, вытащил руку из кармана и погладил редеющие волосы. Палец жгло, жгло. Он закусил губу.

– Как ваш палец? – спросила Викторинис.

– Болит, – ответил Нельсон, кривясь.

Прежде чем профессор Викторинис успела выразить неискреннее сочувствие, лифт остановился на восьмом этаже. Дверь открылась, в кабину ввалились Пропащие Мальчишки. Заметили Викторинис и попятились, налетая друг на друга.

– Ой, – сказал Боб.

– Простите, – сказал Вик.

– Виноват, – сказал Дан.

– Мальчики, – сухо сказала Викторинис.

Пропащие Мальчишки брызнули в стороны. Бледная миниатюрная женщина выплыла в коридор. Они вскочили в лифт и снова шарахнулись при виде Нельсона.

– Ой-ой, – сказал Вик.

– Живой труп, – сказал Дан.

– Мы вниз, – сказал Боб.

Нельсон протолкался между ними и кинулся за Викторинис.

– Профессор!…

Викторинис повернулась на своей оси, как будто плыла в дюйме над полом. На восьмом этаже Харбор-холла коридоры были просторнее и не такие душные. В ясном ноябрьском свете, льющемся через окно в дальнем конце коридора, Викторинис выглядела еще более старой и хрупкой, а ее коротко стриженные волосы – совсем блеклыми. В уголках глаз собрались морщинки, как будто она щурилась даже под черными очками.

Нельсон рванул к ней по коридору. Ковер казался не таким глубоким и непроходимым, как в тот унизительный день полторы недели назад. Пропащие Мальчишки смотрели из лифта.

– Ему крышка, – сказал Боб.

– Туши свет, – сказал Дан.

– Писец котенку, – сказал Вик, и дверь закрылась.

Был обеденный перерыв, коридор стоял совершение пустой. Кровь стучала у Нельсона в висках, сердце выскакивало из груди.

– Простите, что побеспокоил вас, – сказал он, протягивая руку.

Наступила долгая неловкая пауза. Решимость Нельсона вновь пошла на убыль. Рука задрожала. Какой он дурак! Сейчас она уйдет, так и не взяв руки. Нельсон даже почувствовал облегчение. Все равно с ней не сработает. Она сотрет его в порошок, мокрого места не останется.

Он готов был отступиться, когда профессор Викторинис протянула ему пальцы – как обычно, в одно касание, но Нельсон стиснул сухую, гладкую ладонь и прошептал: – Я прошу вас изменить решение. По горящему пальцу снова разлился холод, на этот раз медленнее. Профессор Викторинис поджала губы. Ее свободная рука гальванически подергивалась. «Я должен отпустить ее, – думал Нельсон, – это опасно». Но не отпускал.

Она подняла свободную руку и медленно поправила очки. Веки ритмично подергивались. В серых глазах происходила какая-то борьба.

– Буду очень признателен, если вы напишете Линде записку, – Нельсон сильнее сжал ее руку, – с разрешением взять меня на работу.

Профессор Викторинис заморгала. Уголки ее губ дергались, с глазами что-то творилось. Нельсон разжал хватку. Викторинис отдернула руку и отшатнулась. Взгляд ее снова стал осмысленным. Обоих шатало. Нельсон был не в силах выговорить ни слова, Викторинис тяжело дышала через нос. Потом она повернулась на каблуках и молча заскользила по ковру.

Сердце колотилось, как бешеное. Нельсон боялся, что тщится чувств. Он повернулся на ватных ногах, бросился к лифту и нажал кнопку. Только бы не упасть прямо здесь!… Он воровато обернулся. Викторинис держалась за ручку двери, словно ища опоры. Она отыскала в кармане ключи, с третьей попытки подобрала нужный, открыла дверь, но не вошла, а прислонилась к косяку в яром свете из дальнего конца коридора. во

Лифт наконец подъехал, Нельсон, шатаясь, вошел в кабину и привалился к дальней стенке. Профессор Викторинис провожала его взглядом, пока не закрылись двери.

У себя в кабинете Нельсон рухнул на стул. Наверняка профессор Викторинис пишет сейчас убийственную характеристику, вбивая осиновый кол в его профессиональный труп.

Он замер, услышав шаги перед дверью: наверное, Викторинис отправила Джилиан переломать ему хребет и выбросить безжизненное тело в окошко. Однако это оказалась всего-навсего Вита: она заглянула в дверь, прижимая к груди сумку, – проверяла, одет ли Нельсон. Ее колотила паника; у нее были хорошие новости.

– Антони требует меня на Обеденный семинар! – простонала Вита, закрывая дверь и падая на нее спиной, как будто сзади гнались собаки. Обеденный семинар проводил раз в месяц декан Акулло. Попасть туда можно было только по приглашению, и это считалось большой честью.

Нельсон постарался обрадоваться за Биту.

– Здорово! Поздравляю!

– Мне конец! – вскричала она. – Он сказал, чтобы я доложила статью об Оскаре Уайльде и лесбийском фаллосе! Антони ее прочел. Говорит, «хорошая работа». Что, по-вашему, это значит?

Последняя статья Виты, находящаяся сейчас на рассмотрении в нескольких крупных журналах, называлась «Лесбийский фаллос Дориана Грея». В ней Вита разбирала жизнь и труды Оскара Уайльда с позиций тендерной теории. В самом подходе не было ничего странного, однако Нельсона удивляло, что Вита вообще взялась за этого автора. Ей были совершенно чужды его остроумие, ирония, экстравагантность в одежде, способность верить в две взаимоисключающие вещи одновременно. Роднила их разве что любовь к интеллектуальной жизни, но и здесь слово «интеллектуальное» означало для Оскара Уайльда совсем не то, что для современной литературной критикессы.

– Может быть, Антони понравилась статья, – рассеянно ответил Нельсон. Пожалуй, еще не поздно извиниться перед профессором Викторинис. Наверное, он предложит сам броситься с крыши Харбор-холла, чтобы избавить Джилиан от хлопот.

– Вот его собственные слова. – Вита сидела напротив Нельсона, стискивая колени. – «Хорошая работа». Что, по-вашему, он хотел этим сказать?

Нельсон успокоил Виту, пригласив ее вечером в гости. Пусть развеется, катаясь по ковру с Кларой и Абигайл. Хорошо бы и самому отвлечься от мыслей о неизбежном крахе научной карьеры.

По крайней мере в отношении Виты уловка сработала; в тот вечер в гостях она веселилась, как девочка, распевая с Кларой песенки из старых комедий. Обе хохотали до истерики. Потом Вита посидела с Абби, пытаясь приделать Барби оторванную голову. Бриджит благодарно выглядывала из кухни, радуясь передышке в родительских трудах.

Однажды, в начале их дружбы, глядя, как Вита чудесно играет с Кларой, Нельсон без всякой задней мысли предположил вслух, что она, наверное, со временем тоже захочет детей. Чудовищная ошибка! Всякий успех – благосклонно принятый промежуточный отчет, полученный грант, опубликованная статья – давал Вите материал для очередной маленькой проповеди о том, как трудно женщине в научном мире. На этот раз невинное замечание Нельсона вызвало к жизни сорокаминутную лекцию о политике в сфере женского тела, с упором на гетеросексистское восприятие женщины как производительницы. Страстно и пространно Вита объясняла, что патриархи использовали мифологему материнства, дабы фаллически вписать ее текст в чистую страницу женского лона, что пенис символически интерпретируется как инструмент или орудие письма, как овеществление онтологических притязаний фаллоцентризма, и вообще, как трудно матери сохранить научную репутацию. Закончила она жуткой историей про беременную женщину, впавшую в кому; муж держал бедняжку на аппаратах в точности до родов. «Видите, – убеждала Вита, – эта женщина – просто племенная кобыла».

Витина озабоченность Правами Женщин не распространялась на племенную кобылу Бриджит, но та спокойно восприняла услышанное. После того как Вита ушла, жена объяснила Нельсону его ошибку. «Вите не нужен ребенок, – сказала она. – Вите нужна подружка».

Вечер завершился бурной игрой в собачки. Вита сама вызвалась водить и довела девочек до истерики, притворяясь, что никак не может поймать мячик, летающий над самой ее головой. Бриджит присоединилась к игре, усадив Абигайл на колени и помогая ей бросить мячик повыше. Клара скакала по стульям, хохоча до упаду.

Нельсон ушел мыть посуду и через кухонную дверь смотрел, как Вита играет с детьми.

«Она может схватить мяч, когда ей вздумается. Я – нет; чем выше я тянусь, тем выше его кидают».

Он яростно тер тарелки, злясь на свою безумную затею. Ни Викторинис, ни Линда Прозерпина не позвонили. Пришитый палец, на который он, дурак, возлагал такие надежды, посерел и сморщился от горячей воды. Надо же было такое придумать, что мое, помилуйте, магическое прикосновение перевернет жизнь!…

«В дерзанье цель, – пробормотал он, по локоть в грязной пене, – а не то – зачем и небо?»

5. ОБЕДЕННЫЙ СЕМИНАР

Утром Линда Прозерпина позвонила и предложила ему две группы на весенний семестр. Говоря по телефону она что-то жевала.

– Виктория прислала с Джилиан записку, через двадцать минут после того, как вы от меня вышли.

В трубке было слышно, как она причмокивает губами и глотает. – Мне придется у кого-то забрать эти группы.

У Нельсона перехватило дыхание. Бурную радость на мгновение заслонило чувство вины.

– Но это не ваша забота. – Линда говорила как обычно – сухо, деловито, бесстрастно. – Я только выполняю указания. Раз Виктория велит… – И что-то захрустело у Нельсона в ухе.

– Линда? – сказал Нельсон. Линда проглотила очередной кусок.

– Извините, я вчера бросила курить и теперь ем без остановки.

Она дала отбой, а Нельсон еще целую минуту стоял с трубкой в руке. Палец молчал. Нельсон силился вызвать в себе жалость к несчастной училке, чье место он займет, однако в голове крутилось одно: палец работает.

Он позвонил Вите, чтобы сообщить хорошую новость, но услышал только собственный голос на автоответчике. Чтобы скрыть свой пол, Вита записалась в телефонной книге как В. Деонне, сколько ни уверял ее Нельсон, что любой извращенец в городе знает эту чисто женскую уловку. Чтобы окончательно замаскироваться, она попросила Нельсона наговорить приветствие на ее автоответчик. Аппарат она принесла на работу, чтобы не приглашать его домой, и сказала, что говорить. Нельсон записывал шесть раз, прежде чем она осталась довольна. Теперь он слышал собственный механический голос, бесстрастно назвавший Витин телефонный номер, но не назвавший имени.

«Оставьте сообщение после гудка».

– Вита! – заорал Нельсон. – У меня для разнообразия хорошая новость! Пожалуйста, перезвоните мне!

Однако Вита не позвонила и вообще не показывалась на работе до конца недели. Нельсон понимал, что с ней: она вибрирует из-за предстоящего семинара и боится подходить к телефону.

В субботу поздно вечером он сидел за компьютером, читал онлайновые объявления о вакансиях и»

в «Хронике высшего образования», когда негромкий писк возвестил, что пришла электронная почта. Нельсон щелкнул мышкой. Письмо было от Виты.

«Мне страшно, – гласило оно. – Семинар в среду. Антони отдает меня на растерзание. Мне страшно».

Узнаю Биту, подумал Нельсон. Превратить торжество в испытание!… Он бы убился за приглашение выступить на Обеденном семинаре у декана или даже просто там поприсутствовать. Обеденный семинар проводился каждую третью среду месяца. Для факультетской элиты это была возможность блеснуть, а для перспективного молодого сотрудника – показать, на что он способен. Еду доставляли из модного гастронома «Остерман». Накануне в пятницу приглашенным разрешалось выбрать огромные дорогущие сандвичи из бесценного рукописного меню; платил факультет. У декана, как у местной знаменитости, было блюдо его имени: сандвич Антони Акулло «Ну я и нажрусь» с ростбифом (просто «Нажрусь» для краткости) – полфунта нежнейшей жареной грудинки и кусок острого чеддера, украшенные редиской и колечками лука, на ароматном ломте черного хлеба. Декан говорил, что его сандвич олицетворяет определение ленча по Сэмюелу Джонсону – столько еды, сколько человек может удержать в руке, и что именно такой сандвич каждый божий день съедал его отец-грузчик в доках Нью-Джерси. В варианте декана он венчался длинным полуломтиком свежего крепенького огурчика, вырезанного в форме акульего плавника. Нельсон знал, что Вита закажет самый дешевый сандвич в меню – с салатом без майонеза, – но и того не съест, потому что вылетит в уборную с позывом к рвоте.

Он вздохнул и положил руки на клавиатуру.

«Можно ли вам привести кого-нибудь с собой? – написал он. – Всегда спокойнее видеть рядом дружеское лицо».

Он отправил письмо. В пальце пульсировала раскаленная нить. Нельсон больше не мог сосредоточиться. Получив назад, что хотел – работу, жилье, он собирался забыть про пришитый палец. Однако боль не отпускала.

Он выключил компьютер и пошел наверх приложить лед. В гостиной зазвонил телефон, и Нельсон бросился через две ступеньки, чтобы взять трубку, пока звонок не разбудил Бриджит и девочек.

Звонила Вита.

– Но кого мне позвать?! – завопила она, как только он снял трубку. – У меня на факультете нет ни одного друга.

Палец горел. Вита права: он уже не может считаться коллегой, и она совершенно верно оценивает свое положение на факультете. Ее взяли на это место, потому что Акулло и Викторинис никак не могли сговориться по поводу кандидата, а Вита была «ни нашим, ни вашим», не принадлежала ни к одному лагерю. Она продолжала расти, потому что Викторинис и Акулло тормозили аспирантов соперника. Теперь, вероятно, Акулло обхаживал Биту, опасаясь, что Викторинис заманит ее на свою сторону. Так, за отсутствием взаимоприемлемых кандидатов, Вита медленно, но верно приближалась к постоянной должности.

Сейчас она изливала в трубку поток жалоб, которые растрогали бы Иова. Ее доклад уже раздали, и она не сомневалась, что другие приглашенные в эту самую минуту жирной красной ручкой пишут на полях ехидные замечания. Нельсон посмотрел на кухонные часы. Было пять минут четвертого.

– Вита, я не думаю, что сейчас кто-то читает вашу статью.

– Что мне надеть? – стенала Вита. – Антони любит, чтобы женщины играли свою тендерную роль. – (Она имела в виду Миранду Делятур.) – Может быть, мне надеть платье? Но там будет Виктория! Она решит, что я заискиваю перед Антони!

– Вита! – Палец у Нельсона горел. – Что, если нам завтpа встретиться и все обсудить?

– Что мне есть? – кричала Вита. – Если я ем, когда волнуюсь, меня пучит. А если не ем, у меня бурчит в животе.

– Вита, уже очень поздно.

– Надеть мне очки или контактные линзы? Туфли с каблуком или на низкой подошве? Сходить ли мне подстричься?

– Вита!

Она осеклась.

– Если вы не придумаете, кого пригласить, – сказал Нельсон, – я охотно составлю вам компанию.

Вита молчала, но уже по-другому. Нельсон знал, о чем она думает: что хуже – пойти одной или признаться, что самый большой неудачник на факультете – единственный ее друг.

– Решайте, – сказал Нельсон. – А сейчас мне пора спать. У меня через пять часов занятия.

Он немного подождал и, не услышав ответа, мягко повесил трубку. Боль отпустила, хотя заснуть все же не давала. Нельсон долго ворочался; затем, поняв, что разбудит Бриджит, спустился вниз, сбросил с узкой прокрустовой кушетки вспоротых мишек вперемешку с рассыпанным лего, и лег, свесив непоместившиеся ступни.

В среду утром по дороге к остановке Нельсон набрал мокрого снега в рваные галоши, и в автобусе растаявшая вода проникла в ботинки. Бредя вдоль Мичиган-авеню по протоптанной с утра дорожке, он думал: «Хорошо хоть Фу Манчу в эту погоду где-то сидит», когда в стену над его головой угодил снежок. Нельсон, обернулся, чувствуя резкое жжение в пальце, но увидел только секретарш в сапогах-«луноходах» да училок в тонюсеньких пальто, осторожно бредущих через слякоть. Все утро ботинки хлюпали при каждом шаге. В десять Джилиан, как обычно, ожгла его взглядом, однако сегодня Нельсон смотрел ей в глаза, пока она не отвернулась. От Витиных проблем он отключился, сосредоточившись на занятии, и предложил на обсуждение несколько тем по Средним векам. Феодализм – благо или проклятие? Рыцарство – актуально или устарело? Великая Хартия Вольностей – прорыв или провал?

За пятнадцать минут до семинара Нельсон сел за стол в кабинете и достал пакет с обедом: морковные котлеты, изюм, домашние оладьи. Сандвич был из белого хлеба со вчерашними рыбными палочками. Кока-колу он принес из холла, но открывать не стал. Тут в кабинет вбежала запыхавшаяся Вита.

– Вот вы где! – Она закрыла дверь и упала на нее спиной, как будто сзади кто-то гнался. – Я вас повсюду ищу!

Для семинара Вита прихорошилась, остановившись в конце концов на платье и чулках. Нельсон решил, что она выглядит неплохо – этакая аккуратная незамужняя библиотекарша. Темное кашемировое платье доходило до колен и в талии перехватывалось поясом. Пуговицы на горле и на запястьях были застегнуты. На плечи Вита повязала платочек, от чего стала похожа на девочку-скаута. Нельсон удержался, чтобы не осмотреть ее с ног до головы, однако приметил, что она подстрижена, в очках, а каблуки ее туфель не высокие и не низкие, а в точности средние.

– Вита, – сказал он, – вы прекрасно выглядите. Вита окаменела.

– Что-то не так?

– Все так, – отвечал Нельсон. – У вас очень деловой вид.

– Прическа? – Вита прижала ко лбу челку.

– Вы смотритесь великолепно. – Он взглянул на часы. – Почти двенадцать, вам, наверное…

К изумлению Нельсона, Вита пробежала через комнаты и рывком поставила его на ноги.

– Вы должны идти со мной! – Голос у нее дрожал. – Я больше никого не нашла!

Нельсон закусил губу. Перед глазами плясало видение «Нажруся».

– Я могу пойти только на первый час, – сказал он. – У меня в начале второго занятие.

– Нельзя его отменить?

– Вита.

– Хорошо, – буркнула Вита, поворачиваясь к дверям. – Раз так, придите хотя бы на час.

Она помедлила в дверях.

– И прихватите свой обед. Я не заказала вам сандвич.

Антони Акулло пришел в науку из рекламы. Выходец из рабочих трущоб, он еще в аспирантуре начал подрабатывать копирайтером на Мэдисон-авеню. Его первым успехом стала раскрутка бутербродного маргарина под лозунгом «Я не верю, что я не верю, что это не масло». Прославился он рекламой сети точек по продаже гамбургеров. Премию «Клио» ему принес ролик, в котором смуглый, с хвостом на затылке рабочий подросток – очень похожий на юного Акулло, – стоя в очереди к прилавку конкурирующей сети, возмущенно встряхивает головой при виде гамбургера размером с пятидесятицентовую монету. «И это называется гамбургер?» сразу вошло в поговорку.

Однако Акулло понимал, что даже самый успешный копирайтер зависит от прихоти клиента. В научном мире он нашел ту арену, где талант жонглировать словами и беспредельное честолюбие способны принести абсолютную власть. Итак, пока одно поколение ученых вело обреченный арьергардный бой в защиту правды и красоты, а другое терзало свою плоть терниями французской теории, Акулло изваял мощную диссертацию по Мильтону. Называлось она «Быть владыкой ада: воля к власти в „Потерянном раю“. Акулло доказывал, что Мильтон в действительности защищал Сатану – поклон в сторону Уильяма Блейка, – только не отдавал себе в этом отчета. Адаму и Еве, писал Акулло, крупно свезло, что их нашел Сатана. До тех пор Адам был просто вкрадчивым пригородным баптистом в нейлоновой рубашке, а Ева – его сентиментальной женой. Сатана ворвался в их скучную жизнь – смуглый Другой, исполненный загадки и эротической опасности. Бог лишь размазывает манную кашу, спорил Акулло, только Сатана говорит правду: нет ни справедливости, ни сострадания, ни правды. Есть только власть. Тщетно апеллировать к моральным авторитетам, они не разрешат спора; напротив, победитель устанавливает свою мораль. „Лучше быть владыкой Ада, чем слугою Неба“[54], по убеждению Акулло, самые правдивые строки в «Потерянном раю».

Окрошка из постмодернизма с его полным отсутствием морального и политического содержания для рекламщика – вторая натура, и Акулло стал постмодернистским Панглосом[55], с оттенком елизаветинского «Мой ад везде, и я навеки в нем»[56], говоря словами Марло, к которым он присовокупил: «Так почему бы мне этим не воспользоваться?» Гегемоническая система мира везде, вне ее ничего нет, а значит, этот мир, будучи единственным, и есть лучший из всех возможных миров. Рекламщики гораздо лучше ученых понимают, что мир состоит из дискурса, уверял Акулло, они нутром чувствуют, что истинная власть – в бесконечном манипулировании знаками. Реклама – это постмодернизм на практике, писал Акулло; непонимание Мильтона, что его главный герой – Сатана, овеществилось в слабости «Возвращенного рая» и полном политическом крахе поддержанной Мильтоном утопической революции. Нужен был рекламщик, чтобы освободить поэму от собственной слепоты Мильтона.

«В наиболее значимом смысле, – писал Антони Акулло, – я – автор «Потерянного рая».

Так благодаря собственной несгибаемой воле и умению ловко всучить товар Антони Акулло стал научной величиной и законодателем дум. После книги «На хрен свободную речь», в которой он агрессивно защищал студенческие речевые коды, его стали приглашать во все передачи, где обсуждались культурные войны и политическая корректность. Сидя в костюме от Гуччи и шелковом галстуке напротив Арианны Хаффинпен и Денниса Миллера, Антони Акулло просвещал Америку, чем занимается литературоведение на рубеже тысячелетий

– Не истиной, Билл, – чеканил он, – и не красотой. Оно занимается этиологией власти.

Когда лифт остановился, Вита сделала Нельсону знак не выходить и выглянула в пустой коридор. Берег был пуст, и Вита с Нельсоном тихонько прокрались по ковру. Вита не знала, куда девать руки. Она размахивала ими, потом прижала к бокам, потом сложила перед грудью, словно послушница по пути к настоятельнице. Нельсон не знал, куда девать ленч, и перекладывал пакет из руки в руку в тщетной попытке нести его с достоинством. Перед самой дверью Вита расправила плечи.

Став деканом, Антони Акулло едва ли не первым делом с размахом отремонтировал конференц-зал. Раньше здесь были пластик и люминесцентные лампы; теперь стены обшили темным дубом, как в кабинете какого-нибудь судейского поверенного у Троллопа. Обстановку составляли длинный дубовый стол и множество кожаных кресел. По стенам висели портреты директоров Ост-Индской компании, бессрочно переданные университету музеем. Все эти люди на портретах были подлые работорговцы и колонизаторы, но декана Акулло восхищали в них напор и деловая хватка.

Вита и Нельсон пришли первыми, если не считать рассыльного из «Остермана», жилистого бритоголового юнца с кольцом в брови. Вита замерла, увидев, как он раскладывает сандвичи, и Нельсон чуть на нее не налетел. Парнишка ухмыльнулся через плечо и продолжил выкладывать завернутые сандвичи на серебряный поднос.

– Заваливайте, – сказал он, пригнулся на низкий старт и с размаху запрыгнул животом на полированный стол. Вита шмыгнула в угол и загородилась Нельсоном. Парнишка проехался по столу и кубарем скатился на пол.

– Время мое истекло, и я вас покидаю. – Он колесом выкатился в коридор.

– Господи, – простонала Вита за спиной у Нельсона и без сил рухнула в кресло под темными портретами колониалистов в огромных париках. Нельсон сел рядом и ногой задвинул свой ленч под кресло.

– Хотите чего-нибудь выпить?

Вита мотнула головой. Нельсон все равно встал и пошел в обход стола к буфету. Там стояли серебряные цилиндры с чаем и кофе, но он налил Вите стакан воды из хрустального графина и помедлил, разглядывая художественно уложенные сандвичи. Каждый был в бумажной обертке, на которой фломастером подписали инициалы. «А. А.» лежал на самом верху. Нельсон обернулся на дверь и приподнял его, чтобы посмотреть, кто снизу.

– Нельсон! – зашипела Вита. – Да как вы можете!

– Я просто считаю их, – шепотом ответил Нельсон, – чтобы узнать, сколько будет народу.

Он взял в руку один из сандвичей – тот оказался теплым и весил больше, чем весь Нельсонов ленч. Палец без предупреждения вспыхнул огнем. Вита сдавленно вскрикнула; Нельсон, не отпуская сандвич, обернулся и увидел, что в дверь входит Вейссман в сопровождении Пропащих Мальчишек. Вейссман нес на лице широчайшую, самую дружескую улыбку. В левой руке он держал скатанную Витину статью, а правую протянул ей через стол.

– Дорогая! – вскричал он.

Вита судорожно приподняла руку. Пропащие Мальчишки застыли при виде Нельсона, а Вейссман остановился, так и не пожав Вите руки. Он обернулся к Нельсону, который держал чужой сандвич.

– У-ох, – сказал Дан.

– Снова он, – сказал Вик.

– Жулик, – сказал Боб.

Вейссман открыл и снова закрыл рот, затем повернулся к Вите и взял ее руку, все еще дрожавшую в воздухе.

– Моя дорогая. – Он задержал ее ладонь в своей. – Я с нетерпением ждал сегодняшнего семинара. От вашей статьи невозможно оторваться.

Вита пискнула. Под взглядами Пропащих Мальчишек Нельсон положил сандвич на поднос, легонько похлопав его на прощание.

– Ладно, – сказал он, обходя стол. – Вита, я, наверное, пойду.

Однако путь к отступлению теперь преграждали Марко Кралевич и Лотарингия Эльзас, которые под ручку входили в дверь. Профессор Эльзас, как всегда, была в длинной набивной юбке и свитере из корабельного каната, зато профессор Кралевич явился героем гонконгского боевика – в черном блестящем шелковом костюме, майке и черных шлепанцах. Эльзас терлась щекой о его коротко стриженную макушку. Лотарингия была рядовая внештатница и не имела права сюда приходить, но не нашлось никого, кто бы сказал это Кралевичу.

Нельсон взглянул на Виту, проверяя, видела ли она новоприбывших. Если откроется постоянная вакансия, борьба пойдет между ней и Лотарингией Эльзас. Однако Вита сидела, плотно зажмурившись. Оба теоретика скакнули к буфету и схватили по сандвичу, не читая, что написано на обертке.

Нельсон снова бочком двинулся к двери – и наткнулся на Пенелопу О, субтильную нервозную британку, специалистку в области сексуальных исследований, занимающую в университете персональный профессорский пост имени Хью М. Хефнера[57]. Ее взяли на факультет и учредили персональную кафедру после книги «Читая маткой: я ставлю классику на хор», в которой она излагала свои фантазии о сексе с великими писателями: с Редьярдом Киплингом в позиции «мужчина сверху», с Платоном по-собачьи, с Вирджинией Вульф на сафический манер. В результате по всей Северной Америке молодые ученые погрузились в новое прочтение литературы, втягивая безответных умерших писателей в свои все более изощренные фантазии: петтинг с Генри Джеймсом, Эмили Дикинсон в коже, менаж-а-труа между У. X. Оденом, Эрнестом Хемингуэем и Эдной Сент-Винсент Миллей[58].

Пенелопа О часто появлялась с кем-нибудь из своих первокурсников, хорошеньким мальчиком или девочкой; сегодня она пришла одна, на десятисантиметровых каблуках, в черных лосинах с рисунком и спущенном с одного плеча свитере, из-под которого выглядывала черная кружевная лямка на худом бледном плече. Жила она, по всей видимости, исключительно на сигаретах и кофе, и воздух вокруг нее вибрировал на частоте никотина. Пропащие Мальчишки только глянули на нее и, как по команде, отступили к стене. Профессор О смерила Нельсона взглядом, потом живо шагнула к Вейссману и протянула руку.

– Мортон, – произнесла она с четким британским выговором. – Какая приятная встреча.

– Ваш слуга, Пенелопа, – сказал Вейссман. В полтора раза выше и в два раза шире, он обеими руками взял ее хрупкую ладонь и склонил голову. По всем возможным основаниям – культурным, идеологическим, сексуальным – они друг друга ненавидели.

Теперь Нельсон мог наконец сбежать, но, когда он протискивался мимо Виты, та ногтями больно ухватила его за локоть и усадила рядом с собой. Она вымученно улыбалась, хотя никто не обращал на нее ни малейшего внимания. Нельсон протянул ей стакан; Вита даже не заметила, и Нельсон сам залпом выпил холодную воду.

Вошел, сутулясь, Стивен Майкл Стивенс, элегантный и изможденный. Следом, к удивлению Нельсона, показались Куган и Канадская Писательница. Творческих сотрудников почти никогда не приглашали на подобные мероприятия; неловко, если при обсуждении литературы присутствует живой литератор. Куган, во всяком случае, не терялся: под материнским взглядом Канадской Писательницы он направился прямиком к сандвичам, распространяя вокруг запах виски.

За толчеей и рукопожатиями Нельсон различил в коридоре Миранду Делятур; она стояла, прижав руки к груди и закрыв глаза, как актриса перед выходом на сцену. На родной кафедре сравнительного литературоведения ее иногда называли гиеной. Нельсону казалось, что прозвище решительно не подходит такой красивой женщине; впрочем, было известно, что она неоднократно подбирала чужие идеи, обращая их в свои. В нынешней работе Миранда собиралась разнести в пух и прах Франца Кафку, разоблачив его как писателя сексистского и вторичного. «Кафка понимал тараканов, – гласила ее нашумевшая статья в „Женском органе“, – потому что был тараканом». Однако более всего Миранда славилась своей внешностью; сегодня она пришла в облегающем зеленом жакете, мини-юбке и замшевых ботиночках.

Вейссман расправил опущенные плечи и раскинул руки.

– Миранда! – возгласил он, привлекая к ней общее внимание.

– Мортон! – воскликнула та с живой неискренностью. – Я и не знала, что вы сегодня придете.

У нее был школьный выговор кинозвезды тридцатых, Клодетты Кольбер научного мира. Вейссман поднес палец к губам.

– Понимаете, – театральным шепотом произнес он, – вообще-то меня не пригласили, но я не смог усидеть, так что ни гугу.

Предпоследней явилась Виктория Викторинис: вплыла, серебристая и бесшумная, как призрак, пряча глаза под круглыми стеклами темных очков. Проходя вдоль стола, она кивала каждому и замерла, наткнувшись взглядом на Нельсона. Он чуть не вскочил, палец заболел с новой силой, но профессор Викторинис отвернулась и прошла на свое место, соседнее с председательским. Нельсон глянул на Виту: она смотрела себе в колени и остервенело кусала ногти.

Последним, выставив подбородок, вошел декан Акулло. Его черная грива была старательно уложена, черные брюки заканчивались в точности над ботинками. Он был без пиджака, но с незакатанными рукавами, так что все могли видеть золотые запонки, золотую булавку для галстука и еще одну, тоже золотую, в воротничке. От декана пахло крепким одеколоном. За ним следовал пучеглазый Лайонел Гроссмауль; рубашка на размер меньше нужного и синтетические слаксы неудачно подчеркивали сутулые плечи и широкий зад. Он тащился за деканом, как особо вредная шавка, крепко сжимая блокнот и ручку.

Акулло уселся во главе стола под портретом, на котором директор Ост-Индской компании, в чулках и шелковых панталонах, опирался на эбонитовую трость с золотым набалдашником в виде львиной головы. Декан зашептался с профессором Викторинис, а Лайонел, стоя у него за спиной, обвел комнату глазами-прожекторами. Взгляд его остановился на Нельсоне, потом переместился на Пропащих Мальчишек у стены в дальнем конце комнаты. Вейссман тем временем, легонько погладив Миранду пониже спины, отлепился от нее и тяжело сел в кресло за дальним концом стола. Лайонел нагнулся к Акулло, дождался, пока тот договорит с Викторинис, и что-то зашептал ему в ухо. Акулло откинулся на спинку кресла и положил одну руку на подлокотник, другую на стол.

– Итак, Морт, – прорезал гудение его голос, – хули вы сюда приперлись?

Разговоры смолкли, только шуршали обертки сандвичей. Все взоры обратились на Вейссмана, который небрежно улыбался, положив руки на стол.

– Спокуха, начальник! Просто мне в руки попал экземпляр Витиной статьи – вы позволите называть вас Вита, дорогая? – и я не удержался, пришел. Буду сидеть тихо, как мышка.

– Хотите сандвич? – Акулло поднял густую бровь.

– Спасибо, я поел. – Вейссман развел руками. – Умоляю, ешьте, не обращайте на меня внимания. Вы даже не заметите, что я здесь.

– Я уже заметил, – сказал Акулло.

Все собравшиеся переводили взгляды с него на Вейссмана, за исключением профессора Викторинис, которая сложила руки на коленях и смотрела в стол. Виктория ничего не ела; весь ее обед составлял стаканчик кроваво-красного томатного сока. Она взглянула на Нельсона, словно о чем-то размышляла.

Акулло кивнул заместителю.

– Дайте ему сандвич.

Лайонел, хмурясь, покинул свой пост за креслом декана, обошел стол и стал рыться в оставшихся сандвичах.

– Право, Антони, – сказал Вейссман, – в этом нет никакой необходимости.

– Отдайте ему мой. – Акулло через стол улыбнулся Вейссману.

Лайонел поднял тяжелый сандвич – деканов «Нажрусь», как заметил Нельсон – и, словно шайбу, запустил через стол. Вейссман поднял руку и остановил его ловко, как вратарь.

– Спасибо, Антони, но я правда не голоден.

Он отодвинул тяжелый сандвич. Пропащие Мальчишки подались вперед, глаза у них округлились.

– Только глянь, – сказал Дан.

– Обалдеть, – сказал Вик.

– Мама родная, – сказал Боб.

Вейссман приструнил их взглядом, и тройка отступила обратно к стене.

Все вновь посмотрели на Акулло. Декан сидел неподвижно и молчал. Нельсону представился разъяренный бандит, Роберт Де Ниро, забивающий шестерку бейсбольной битой. Однако Акулло улыбнулся и обвел взглядом комнату.

– Ну, кто нас сегодня развлекает?

Вита выпрямилась, как на пружине. Вид у нее был такой, словно ее ударило током. Вдоль стола пробежал смешок, но до объекта шутка не дошла. Нельсон тронул Виту за руку и ощутил ее страх, как свой собственный. Ему живо представилась Вита голая, в одних только очках и скаутском галстучке.

– Вита, – с барственной жалостью произнес Акулло, – хватит подпирать стену. Идите сюда, чтобы мы все вас видели.

Акулло указал на кресло слева от себя, в котором сидел Лайонел. Тот, покраснев, вскочил и пересел подальше к стене. Вита встала, потеребила юбку и направилась во главу стола с таким видом, будто проглотила аршин. Все остальные жевали с разной степенью деликатности. Пенелопа О накалывала пластмассовой вилочкой салат, чутко озирая комнату. Куган принес с буфета серебряную солонку, развернул массивный мясной сандвич и обильно посыпал солью каждый слой грудинки; он откусывал большими кусками и жевал, не закрывая рта, как корова. Профессор Кралевич и профессор Эльзас сидели практически друг у друга на коленях; они деконструировали свои сандвичи, расчленив их на части, а теперь вкладывали друг другу в рот кусочки индюшачьей грудки и бастурмы, словно молодожены, и слизывали друг у друга с пальцев горчицу и майонез, решительно не замечая кислых взглядов Стивена Майкла Стивенса и Лайонела Гроссмауля, чьи сандвичи экспроприировали. Канадская Писательница ела клубный сандвич, разрезанный на аккуратные четвертинки. Миранда не ела ничего; она откинулась в кресле и с утомленным видом наматывала на палец черную прядь.

– Вита, – сказал Акулло, – мы все читали вашу статью, но, может быть, вы начнете с нескольких вступительных замечаний.

– Да. – Профессор Викторинис вышла из задумчивости, сняла очки, положила их на колени и вскинула голову. – Расскажите, как вы пришли к лесбийскому фаллосу.

Профессор Вейссман вздохнул и возвел очи к потолку. Пропащие Мальчишки закусили губы, силясь не рассмеяться вслух. Нельсон слышал их шепот.

– Проникновенная работа, – сказал Вик.

– Особенно впечатляет конец, – сказал Боб.

– Мощно втыкает, – сказал Дан.

Палец у Нельсона горел; хотелось встать и заткнуть им глотки. Вита ничего не заметила; она трепетала под ледяным взглядом профессора Викторинис. При своем интересе к феминистской теории Вита могла бы естественно влиться в лагерь Виктории, если бы не один инцидент вскоре после ее прихода в Мидвест. Вита никогда не рассказывала Нельсону подробностей и не называла имен. Он сумел заключить только, что к Вите попробовали пристать, чем повергли ее в состояние нервного паралича; соответственно, вторая сторона попала в неловкое положение. Нельсон не был твердо уверен, что это сама Викторинис, но с тех пор дамы, представляющие на факультете феминистскую критику, прохладно держались с Витой. Нельсон предполагал, что они тоже недоумевают: почему человек, подробно пишущий о сексе, на практике бежит его, как огня. Оставалось заключить, что Витины раскопки – ее «археология», как она сама это называла – всего, что происходит между полами, вызвали у нее отвращение к сексу даже в самых обычных его проявлениях.

Вита приготовилась начать, и Нельсон напрягся. Ее привычка говорить вопросами обострялась в научных разговорах и принимала совсем уж чудовищные формы в статьях. Прочитав несколько страниц в поисках хотя бы одного утвердительного предложения и запутавшись в гуще «Не вправе ли мы допустить, что» и «Не следует ли это рассматривать как», Нельсон вновь и вновь совершал одну и ту же ошибку: интересовался у Виты, что именно она хотела сказать.

– Так тендер существует только напоказ? – спросил он как-то. – Мы все – трансвеститы?

– Нет, нет, нет! – завопила Вита. – Вы ничего не поняли! Это чрезмерное упрощение! – После чего раздраженно потребовала, чтобы он прочел, если еще не читал, все источники, приведенные в библиографии, а потом еще раз тщательно проработал статью. Нельсон, желая не ударить в грязь лицом, выудил из памяти лекции профессора Эванжелина и привел фразу, сказанную Адорно о Хайдеггере[59]: «Он окружил себя табу, согласно которым всякое понимание будет в то же время подменой». Однако Вита прихлопнула его другой цитатой из Ацорно: «Сохранение чуждости есть единственное противоядие отчуждению».

– Значит, я понимаю ваши доводы, только если не понимаю их? – предположил Нельсон, силясь взять в толк.

– Совсем не то! – отвечала Вита, словно тупому ребенку. – Если вы согласились с моим анализом, значит, вы поняли.

– А если я понял, но не согласился?

– Это исключено.

По тому, что Вита заговорила утвердительными предложениями, Нельсон понял, что она на взводе.

– Если вы поняли, вы согласитесь, – сказала она. – Если вы не соглашаетесь, значит, не поняли.

Нельсон попробовал еще раз прочесть статью; вязкий жаргон засасывал, как трясина, вопросительные знаки обступали со всех сторон, как серпы разгневанных крестьян. Бесконечные «Я не это хотела сказать» и упреки, что читатель не в силах ее понять в силу своей патриархатности, фаллоцентричности или просто тупости, были основным оружием Виты. Однако Нельсон знал, что здесь такое не пройдет, и вцепился в подлокотники, готовясь, что Виту размажут по стенке.

– Можем ли мы сказать, – начала она, почти не дыша, – что всякая мысль о фаллосе неизбежно обращает нас к Лакану через ту интерпретацию, которую дает Батлер[60]?

– Naturаllement[61], – проговорил Вейссман достаточно громко, чтобы все услышали. За его спиной Пропащие Мальчишки чуть не согнулись от сдерживаемого смеха.

– Mais oui[62], – сказал Дан.

– Certainement[63], – сказал Боб.

– Само собой, – сказал Вик.

– Хотите верьте, хотите нет, я слышал о Лакане, – продолжал Вейссман, глядя в потолок, – но кто такой этот Батлер и с чем его едят?

– Ее, Мортон, с чем ее едят, – вставила Пенелопа О, обращаясь к Акулло в дальнем конце стола. – Даже мои студенты знают, что Джудит Батлер – первооткрывательница лесбийского фаллоса.

– Первооткрывательница? – Глаза у Вейссмана округлились. – Она обнаружила его, как истоки Нила?

– Нет, – отвечала Пенелопа, по-прежнему не глядя на Вейссмана. – Скорее как иглу Клеопатры.

Легкий смех снял общее напряжение. Вейссман склонил голову, словно говоря: «Один-ноль в вашу пользу». Миранда похлопала ресницами и закусила губу. Лайонел Гроссмауль взглянул на Акулло, но декан по-прежнему улыбался, и Лайонел, метнув ненавидящий взгляд в Вейссмана, откинулся в кресле.

Вита продолжала, как будто ничего не слышала, – с нее хватало неумолимого взгляда профессора Викторинис.

– Не в том ли суть, что Лакан позиционирует фаллос как привилегированное обозначающее и, так сказать, структурирующий и центрообразующий принцип ма-ма-маскулинного, – Вита руками изобразила кавычки, – эпистемологического отношения к миру? – Она вновь подняла согнутые ладони, закрывая кавычки. – И не трактует ли он фаллос не как анатомический пе-пе-пенис и не как воображаемое отношение, но как упорядочивающий принцип обозначающего, посредством которого на зеркальной стадии децентрализованное те-те-тело морфологически трансформируется в те-те-тело зримое?

Руки Виты, обращенные в две кавычки, смущенно повисли в воздухе, прежде чем опуститься на стол. Нельсон заерзал; он чувствовал, что Вита на грани срыва.

Стивен Майкл Стивенс мрачно жевал доставшийся ему сандвич. Канадская Писательница ободряюще улыбалась Вите, но та этого не видела, потому что они сидели на одной стороне стола. Миранда наматывала волосы на палец, глядя вдаль, как в зеркало. Пенелопа О медленно кивала, ожидая, когда Вита продолжит, Вейссман молча барабанил пальцами по столу. Лотарингия Эльзас, прижимаясь к Марко Кралевичу бедром, выразительно ела маринованный огурчик, постепенно засовывая его в рот, в то время как Кралевич сладострастно облизывал губы.

– Нельзя ли сделать вывод, – продолжала Вита, – что с позиции радикального и навязанного различия такое использование фа-фа-фаллоса неудовлетворительно?

– Как и во многих других, – спокойно вставила профессор Викторинис.

– Гововите от себя, Виктовия, – сказала Эльзас, запихивая в рот последний кусок огурца. Она положила руку Кралевичу на колени; тот сильно вздрогнул.

Вдоль стола прокатился смешок; Акулло ограничился хищной улыбкой, в то время как Вейссман расхохотался громко и неискренне. Вита покраснела. Нельсон поерзал в кресле, гадая, неужели ему, единственному из присутствующих, хочется закинуть ногу на ногу?

Куган проглотил очередной кусок сандвича.

– Иисус, Мария и Езеф, вы что, правда говорите о том, о чем, мне кажется, вы говорите? – Акцент у него был такой, как если бы Скотти из «Звездного похода» читал вслух Шона О'Кейси[64].

– Да, мой друг, – кивнул Вейссман. – Разговор становится все интереснее. – Он через стол улыбнулся Вите. – Или я должен был сказать, все острее?

Вейссман держался так, будто он ведет семинар. Улыбка Акулло становилась все напряженнее. У стены Лайонел Гроссмауль что-то яростно строчил в блокноте, с ненавистью поглядывая на Вейссмана.

Вита дрожащим голосом мужественно продолжила.

– Нельзя ли заключить, что концепция лесбийского фа-фа-фалоса у Батлер, – она смотрела куда угодно, только не на профессора Викторинис, – служит протестом против валоризации фа-фа-фалоса как центральной структурообразующей метафоры семиологической схемы? Не можем ли мы прочесть это как критическое осмеяние ге-гемонистического па-патриархатного фаллоса, овеществляющего противоречие, заключенное в…

Вейссман, прикрывая рот кулаком, театрально прочистил горло. Пропащие Мальчишки у него за спиной зашлись в приступе кашля. Пенелопа О пригвоздила Вейссмана суровым взглядом, Акулло выставил мощный подбородок. Профессор Викторинис буравила Виту взглядом.

– Если позволите, – с наигранной робостью произнес Вейссман в кулак.

– У вас вопрос, Морт? – полюбопытствовал Акулло.

– Быть может, я не вправе… – начал Мортон.

– Все слушаем. У Морта вопрос.

– Я не хотел перебивать… – Вейссман развел большими белыми руками.

– Валяйте вопрос, – сказал Акулло.

Участники семинара загудели. В воздухе что-то назревало. Лайонел, казалось, изготовился к прыжку.

– Не беспокойтесь, – промолвил Вейссман, улыбаясь, – я не буду тратить слова на очевидное: какое отношение лесбийский фаллос, если такой и существует, имеет к Дориану Грею, не говоря уже о бедном старичке Оскаре Уайльде, да будет земля ему пухом. Вероятно, вы удивитесь, но у меня теоретический вопрос.

Снова гудение. Пенелопа О взглянула на Акулло, словно умоляя его что-нибудь предпринять, однако декан по-прежнему смотрел только на Виту.

– Дорогая моя, – Вейссман повернулся к Вите, – вы позволите мне так к вам обращаться?… – Вита что-то промямлила, и Вейссман улыбнулся. – Я вовсе не настолько темен и отстал, как вы, вероятно, считаете. В том, что касается теории, я не настолько «девственен». – Передразнивая Виту, он изобразил в воздухе кавычки. – Напротив, я вполне схватил суть вашего изложения, проследил, все, так сказать, туда-сюда-обратно…

Он едва сдерживал смех. За его спиной Пропащие Мальчишки смотрели в потолок. Вита залилась краской.

Пенелопа О снова выразительно посмотрела на Акулло. Эльзас что-то шептала Кралевичу, то и дело притрагиваясь кончиком языка к его уху. Стивен Майкл Стивенс широко зевал. Лайонел убийственно смотрел на Вейссмана, сжимая ручку в кулаке, словно стилет. Вита старательно сохраняла выражение живой заинтересованности; она вся сжалась, будто в ожидании удара.

Вейссман облизнул палец и принялся листать Витину статью.

– Коль скоро, – сказал он, – вы считаете доказанным, что тендер – своего рода притворство, если само «материальное», под которым, как я понял, вы разумеете наше физическое бытие, – своего рода лингвистическая конструкция…

Кралевич перевел взгляд на Вейссмана и глухо зарычал. Даже профессор Викторинис вздохнула и закрыла глаза.

– Мой вопрос таков, – громко объявил Вейссман, энергично рассекая воздух кавычками. – Если все «сконструировано», если нет ничего «сущностного» в «гендере» и вообще наших физических «телах», то кто вправе сказать, что одна «конструкция» лучше другой?

Вдоль стола прокатился безмолвный стон.

– Неужели это надо устраивать каждый раз, Морт? – спросила профессор Викторинис.

– Господи, Морт, – вскричала Пенелопа О, – именно такие идиотские вопросы задают мои первокурсники!

– Я что-то не въезжаю, – сказал Куган, – мы по-прежнему говорим про пиписьки?

– Возможно, – настаивал Вейссман, перекрывая голосом шум, – если бы мы позволили докладчику просто ответить на вопрос…

Нельсон, единственный из собравшихся, следил за Витиным выражением. Она крутила головой из стороны в сторону, надеясь, что ей дадут вставить слово. Профессор Викторинис, перегнувшись через угол стола, о чем-то оживленно беседовала с деканом Акулло. Эльзас гладила Кралевича по ноге; тот сердито пыхтел, раздувая ноздри. Стивен Майкл Стивенс подпер голову руками, силясь не заснуть. Лайонел писал с таким остервенением, что до Нельсона доносился скрип его ручки. Пропащие Мальчишки взглядами указывали друг другу на дверь.

– У меня вопрос, – объявила Пенелопа, – гораздо больше по существу.

– Мне казалось, профессор О, – перебил Вейссман, – что сейчас спрашиваю я.

– Как насчет jouissance[65]? – спросила Пенелопа, не обращая на него внимания. Она подалась вперед и одарила Биту сестринской улыбкой. – Мне показалось, вы не вполне ясно трактуете его бесконечное вытеснение как языка.

Наступила тишина, все взоры устремились на Биту. Та, испуганная всеобщим вниманием, открыла рот, чтобы начать.

– Хороший вопрос, – сказал декан. Они с профессором Викторинис снова откинулись в креслах. – Ведь правда, Морт?

Вейссман побагровел, но кивнул. Пенелопа снова улыбнулась Вите и спросила с нажимом:

– Так что насчет jouissance, Вита?

Вита открыла и закрыла рот. Палец у Нельсона горел. Ситуация, как никогда, взывала к его интеллектуальным чаяниям – стать мостом между вейссманами и витами новой культуры. Он нес в себе проклятие либералов – умение видеть обе стороны в любом споре, и хотел бы выступить миротворцем, Джесси Джексоном[66] конференц-зала, склонить противников хотя бы к рукопожатию.

– Ну, jouissance для меня проблематично, – пробормотала Вита. – Я пытаюсь справиться с jouissance…

– Ха! – громко сказал Кралевич, так что все вздрогнули. Он резко выпрямился, глаза у него закатились. Эльзас понимающе улыбнулась и сняла руку с его колен.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Хотел учиться и других учить» – Дж. Чосер «Кентерберийские рассказы». Общий пролог – пер. И.А. Кашкина. Все цитаты из Чосера приведены в переводе И.А. Кашкина и О.Б. Румера.

Вернуться

2

Хогг Джеймс (1770 – 1835) – шотландский поэт-самоучка, открытый Вальтером Скоттом. Современники называли его Эттрикский Пастух. Самой значительной работой Хогга считается «Исповедь оправданного грешника» (1824) – рассказ психопата, предвосхищающий современный психологической триллер.

Вернуться

3

Браунинг Роберт (1812 – 1889) – английский поэт, автор философских поэм. Стихотворение «Андреа дель Сарто» было написано в 1855-м. Согласно Вазари, Андреа, сын портного, очень рано прославился и заслужил прозвище «Безупречный художник», но затем растратил деньги, полученные от короля Франциска I на создание живописной коллекции, и «потерял все, что с таким усердьем достиг». Правда, Вазари, составляя биографии своих коллег, редко избегал соблазна присочинить; современные ученые сомневаются в правдивости его (и Браунинга) рассказа.

Вернуться

4

Батори Эржбет (1560 – 1614) – трансильванская княгиня, изумившая жестокостью даже видавших виды современников; в частности, пила кровь своих рабынь и даже принимала кровавые ванны в надежде обрести вечную молодость.

Вернуться

5

Кольридж Сэмюэл Тейлор (1772 – 1834) – английский поэт-романтик. В его неоконченной поэме «Кристабель» (русский перевод Г. Иванова), написанной в 1797 – 1800 годах, рассказывается, как коварная красавица Джеральдина обманом проникла в дом сэра Леолайна и совратила его дочь – чистую леди Кристабель. Лефану Джозеф Шеридан (1814 – 1873), ирландский писатель, автор готических романов. В «Кармилле» (1872), которую считают предшественницей «Дракулы», к юной героине по ночам проникает влюбленная вампиресса и пьет ее кровь.

Вернуться

6

«Макбет», I, 7 (пер. Ю. Корнеева).

Вернуться

7

вещими сестрами в «Макбете» называются ведьмы.

Вернуться

8

Краткое жизнеописание, биография (лат.).

Вернуться

9

Беовульф – англосаксонская поэма, ок. VIH в., древнейший литературный памятник Англии; «Видение о Петре Пахаре» (1362?) – аллегорическая поэма английского поэта Уильяма Ленгленда (13 307 – 1400?); «Королева фей» (1590 – 1596) – поэма английского поэта Эдмунда Спенсера (1552? – 1596); «Похищение локона» (1712) – поэма английского поэта-классициста Александра Попа (1688 – 1744); «К робкой возлюбленной» – стихотворение английского поэта-метафизика Эндрю Марвелла (1621 – 1678).

Вернуться

10

«Мальчишки Харди» и «Нэнси Дрю» – серии детских книг, выпущенные «Синдикатом Стрэтимейера», основатель которого, американский писатель Эдуард Стрэтимейер (1863 – 1930), издал под разными псевдонимами более 150 книг для детей и юношества.

Вернуться

11

Р. Браунинг, «Андреа дель Сарто».

Вернуться

12

«Станция Юбочкино» (Petticoat Junction) – песенка из одноименной телевизионной программы, которая появилась в 1963 году (сначала под названием «Остановка по требованию») и шла до 1970-го.

Вернуться

13

Саймон и Гарфункел – вокально-инструментальный дуэт, очень популярный в 60-е годы.

Вернуться

14

Керуак Джек (1922 – 1969) – американский писатель, лидер «поколения битников». Берроуз Уильям Стюард (1914 – 1997) – американский писатель, автор произведений о жизни наркоманов. «Вой» (1955) – поэма Аллена Гинзберга (1926 – 1997), выдвинувшая его в число ведущих поэтов-битников.

Вернуться

15

«Джетро Талл» – группа, работавшая в стиле арт-рок; «Акваланг» – альбом группы, записанный в 1971 году.

Вернуться

16

Ал Стюарт – шотландский автор и исполнитель в стиле «фолк». «Год кота» – самая знаменитая его песня.

Вернуться

17

Шервуд Андерсон (1876 – 1941) – американский писатель, автор книг о людях, чья жизнь загублена душной и пошлой атмосферой провинциальных городишек Среднего Запада, так хорошо знакомой автору.

Вернуться

18

«Авессалом, Авессалом!» (1936) – роман американского писателя, нобелевского лауреата Уильяма Фолкнера (1897 – 1962).

Вернуться

19

Чессман Карил (1921 – 1960) провел двенадцать лет в камере смертников по обвинению в насилии и грабежах. За это время он написал четыре книги. Он был казнен в 1960-м, но до сих пор не известно, совершал ли он преступления, за которые его осудили.

Вернуться

20

«Полые люди» (1925) – одна из ранних поэм английского поэта-модерниста Томаса Стернза Элиота; она завершается словами: «Вот так и кончился мир – не вскрик, но всхлип».

Вернуться

21

Аналитическое (пристальное) прочтение – основной метод англо-американской Новой Критики, восходящей к русскому формализму Шкловского.

Вернуться

22

Триллинг Лайонел (1905 – 1975), Кейзин Альфред (р. 1915), Хоу Ирвинг (1920 – 1993) – влиятельные американские критики, сторонники социально-политического подхода к литературе.

Вернуться

23

Грили Хорас (1811 – 1872) – американский журналист и политический деятель, ярый сторонник аболиционизма.

Вернуться

24

Блекмюр Ричард Палмер (1904 – 1965) стал одним из самых выдающихся американских критиков (и одним из самых заметных профессоров в Принстоне), не имея ученой степени.

Вернуться

25

Уничижения (фр.).

Вернуться

26

Моя прекрасная воительница! (фр.)

Вернуться

27

Сайд Эдуард (р. 1935) – американский литературный критик палестинского происхождения, в самых знаменитых своих работах спорит с западными стереотипами мусульманского мира. Первая его книга посвящена Джозефу Конраду.

Вернуться

28

Лакан Жак (1901 – 1981) – французский теоретик и практик структурного психоанализа. Юнг Карл Густав (1875 – 1961) – швейцарский психолог и философ. Разработал учение о коллективном бессознательном и его архетипах.

Вернуться

29

«Прошлым летом в Мариенбаде» (1961) – сюрреалистический фильм французского режиссера Алена Рене (р. 1922).

Вернуться

30

Барт Ролан (1915—1980), Бодрияр Жан (р. 1929), Фуко Мишель (1926 – 1984) – французские философы-постструктуралисты.

Вернуться

31

В. Шекспир, XXIX сонет, пер. И. Мамуны.

Вернуться

32

каджуны – потомки канадских переселенцев в Луизиане; говорят на каджунском диалекте французского языка.

Вернуться

33

Пусть царит веселье! (фр.)

Вернуться

34

преувеличенным (фр.).

Вернуться

35

Мсье и мадам профессор с семьей (фр.).

Вернуться

36

папа, мама и дети, Ролан, Жак и Мишель (фр.).

Вернуться

37

Уайлдер Лора Инголс (1867 – 1957) – писательница, автор серии автобиографических романов «Маленький дом в больших лесах», «Маленький дом в прерии» и др.

Вернуться

38

Грендель в «Беовульфе» – жуткий великан, который ночь за ночью разоряет хоромы датского коннунга. Есть у него и мать, которая живет в болоте, тоже малосимпатичная особа.

Вернуться

39

как истый рыцарь, скромность соблюдал – Дж. Чосер, «Кентерберийские рассказы», Пролог.

Вернуться

40

Вальтер Бенжамин (1892 – 1940) – немецкий критик еврейского происхождения, автор насыщенных поэтических эссе.

Вернуться

41

Джуд Незаметный – герой одноименного романа Томаса Гарди, серьезный и положительный самоучка, тщетно мечтающий поступить в Крайстминстер, сатирический гибрид Оксфорда и Кембриджа.

Вернуться

42

Мортон Вейссман – Морт Вейссман можно прочесть как французское «mort» – мертвый – и немецкое «Weissmann» – белый мужчина: «мертвый белый мужчина»; намек на утверждение феминистской критики, что вся традиционная культура создана мертвыми белыми мужчинами (или дохлыми белыми самцами, кому как больше нравится).

Вернуться

43

Фу Манчу – персонаж «Маски Фу Манчу», фильма ужасов с Борисом Карлоффом.

Вернуться

44

Атвуд Маргарет (1939) – канадская поэтесса, прозаик, литературный критик. Отличительная черта ее произведений – феминизм и канадский национализм.

Вернуться

45

Марко Кралевич (Королевич Марко) – персонаж фольклора южных славян, историческим прототипом его явился сын македонского короля Вукашина.

Вернуться

46

Вещь в себе (нем.).

Вернуться

47

Деррида Жак (р. 1930) – французский философ. В своей работе «О грамматологии» Деррида утверждает, что явления европейской культуры определяются «логоцентристскими» установками, то есть опорой на звучащее слово, а также фонетическое письмо. Условие преодоления европейской метафизики, по Деррида, «деконструкция» различных текстов гуманитарной культуры, выявления в них опорных понятий и слоя метафор. Кристева Юлия (р. 1941) – французская исследовательница болгарского происхождения, известная своими трудами в области психоанализа, структурной лингвистики, семиотики и феминизма.

Вернуться

48

Джерри Спрингер – американский тележурналист; его популярнейшее «Шоу Джерри Спрингера» начиналось как относительно скромная передача, но вскоре перешло на скандальные темы вроде «Я беременна от моего брата».

Вернуться

49

советник (ит.).

Вернуться

50

Пропащие Мальчишки – вечные дети, персонажи «Питера Пэна» Джеймса Барри. Пропащими Мальчишками они стали в переводе Заходера, в оригинале они – потерянные дети.

Вернуться

51

«Шин» (1953) – американский фильм (режиссер Джордж Стивене), в котором бывший стрелок приезжает защищать поселенцев.

Вернуться

52

Пул – фамилию Пул в «Джен Эйр» Шарлотты Бронте носит сиделка при сумасшедшей жене Рочестера в его замке Торнфильд. Та, правда, не вязала, а шила.

Вернуться

53

Валлерстайн Иммануил – современный американский социолог и экономист.

Вернуться

54

Лучше быть владыкой Ада, чем слугою Неба! – Джон Мильтон, «Потерянный рай», книга 1, пер. Арк. Штейнберга.

Вернуться

55

Панглос – в повести Вольтера «Кандид» (1759) философ и оптимист. Ему принадлежит высказывание: «Все к лучшему в этом лучшем из миров».

Вернуться

56

Мой ад везде, и я навеки в нем – Кристофер Марло, «Фауст», I, III, пер. H.H. Амосова.

Вернуться

57

Хефнер Хью Марстон (р. 1926), создатель журнала «Плейбой».

Вернуться

58

Миллей Эдна Сент-Винсент (1892 – 1950) – американская поэтесса, одна из лучших мастеров сонета в современной англоязычной поэзии.

Вернуться

59

Адорно Теодор (1903 – 1969) – философ и социолог, представитель франкфуртской школы. Хайдеггер Мартин (1889 – 1976) – немецкий философ-экзистенциалист.

Вернуться

60

Батлер Джудит (р. 1956) – современная американская исследовательница. По Батлер, тендер не связан намертво с биологическим полом, скорее это вопрос сознательного выбора; не то, что человек есть, но то, как он себя ведет.

Вернуться

61

Естественно (фр).

Вернуться

62

Да, разумеется (фр.).

Вернуться

63

Конечно (фр.).

Вернуться

64

О'Кейси Шон (1880 – 1964) – ирландский драматург.

Вернуться

65

наслаждение (фр)

Вернуться

66

Джексон Джесси Луис (р. 1941) – один из лидеров движения американских негров за гражданские права, основатель коалиции «Цвета радуги».

Вернуться