Малькольм Брэдбери
Обменные курсы

ПРЕДИСЛОВИЕ АВТОРА

Эта книга и то, что в ней говорится, – неправда. Вы не найдете Слаку, Глит и Ногод ни на одной карте, и маловероятно, что вам удастся туда попасть. Забастовка 1981 года в Хитроу состоялась совершенно в другом году. Нет решительно никакого сходства между вымышленными персонажами этой книги и каким-либо человеком, верящим в свое собственное бытие. Так что нет ни Петворта, ни темноволосой Лотти, ни Марыси Любиёвой, ни блистательной Кати Принцип. Рум, Плитплов и Стедимены никогда не существовали и вряд ли появятся на свет, разве что мы с вами сговоримся подарить им жизнь, причем мне, по обыкновению, придется взять на себя большую часть работы. Как говорят критики, вы – мой подразумеваемый читатель, а я – ваш подразумеваемый автор, и наш долг, опять-таки по выражению критиков, быть вместе – разумеется, ради истины.

Итак, эта книга, как деньги – бумажная фикция, предлагаемая на обмен. Однако, как и в случае денег, она сопряжена с различными обязательствами. Я в долгу у многих друзей: Криса Бигсби, Энтони Туэйта, Джорджа Хайда и других. Особенно же хочу поблагодарить членов Британского Совета, которые на летних семинарах в Кембридже во многих смыслах помогли мне изобрести язык.

М.Б.

1982

«Повествование – легальное платежное средство».

Ролан Барт

«– Я предвижу, что вам не избежать ссоры с некоторыми парижскими алгебраистами, – сказал я. – Однако продолжайте».

Эдгар Алан По, «Похищенное письмо»

«Так как язык этой страны постоянно изменяется, то струльдбруги, родившиеся в одном столетии, с трудом понимают язык людей, родившихся в другом, и после двухсот лет вообще не способны вести разговор (кроме небольшого количества фраз, состоящих из общих слов) с окружающими их смертными; таким образом, они подвержены печальной участи чувствовать себя иностранцами в своем отечестве».

Джонатан Свифт, «Путешествия Гулливера»

Мне кажется, чем дальше к востоку, тем менее точны поезда.

Брем Стокер, «Дракула»

Краткая информация для приезжающих в Слаку

Если вам когда-нибудь случится посетить Слаку, этот цвет среднеевропейских городов, столицу искусства и торговли, широких улиц и цыганской музыки, то, куда бы еще вы ни собирались пойти, не преминьте, как говорят путеводители, осмотреть собор Святого Вальдопина – на окраине города, за трамвайным кругом, возле ТЭЦ, у комариных, заболоченных, медленно струящихся вод великой реки Ниыт.

Слака, город бесконечно обильный тем-то и начисто лишенный сего-то, был и остается исторической столицей и крупнейшим центром маленькой страны равнин и болот, гор и фабрик, которую историки называют кровавым полем сражений (тулстойіі ункардънину) Центральной Восточной Европы. По прихоти щедрой и в то же время жестокой географии страна лежит на пересечении множества торговых путей, с востока на запад и с севера на юг; ее высокие горы не столь высоки, а широкие реки не столь широки, чтобы служить преградой; вот почему эта земля нередко процветала, становясь центром торговли и обмена, искусства и культуры, но чаще подвергалась набегам, завоеванию, разорению, насилию, грабежам, вандализму, опустошению и жестокому подавлению со стороны бесчисленных захватчиков, которые волнами прокатывались по этой чересчур легкопроходимой местности. Парфяне и мидяне, русаки и пруссаки, татары и хазары, башкиры и берберы, варяги и ворюги, турки и урки – короче, едва ли не все народы и племена, специализирующиеся на разбое и грабежах, сочли за должное отметиться здесь и оставить свой отпечаток, свои обычаи, верования, свою архитектуру и свои гены. Страна то расширялась, то сжималась, то практически переставала существовать. На глазах жителей ее границы отодвигались, втягивались и временами исчезали из виду; история настолько запутана, что сейчас страна, возможно, находится вовсе не там, где возникла. Поэтому ее культура – сплав, язык – сборная солянка, население – винегрет; в разные времена здешние обитатели поклонялись почти всем известным богам, ели почти любую мыслимую пищу (от северных яиц и молока до южных фруктов и пряностей), говорили на множестве наречий и принимали к оплате любые монеты и ассигнации с головами быстро сменяющихся императоров и царьков, воевод и маркграфов, владетельных епископов и мамелюков, которые загадочным образом появлялись, некоторое время правили, а потом столь же загадочно исчезали в темных закоулках истории.

В результате прошлое Слаки – загадка; ее летописи разноречивы, и многие факты неоднократно оспаривались, поскольку каждый излагает их по-своему. Противоречия многочисленны, свидетельства расходятся, точных деталей недостает. Однако нет сомнений, что прошлое страны уходит корнями в дремучие леса седой европейской древности. Старое издание некой уважаемой энциклопедии авторитетно заявляет (если я правильно прочел и верно разобрал мои поспешные выписки, сделанные в круглом читальном зале Британского музея, где черноглазые итальянки громко призывали идти пить с ними чай, смущая серьезных исследователей, к числу которых я и без того не принадлежу):

«О периоде до X века никаких исторических свидетельств не сохранилось. Маловразумительный отрывок из летописи киевского монаха Нострумия позволяет предположить, что первоначальное население страны составили выходцы с Босфора, однако даже это многими оспаривается. Люди по большей части хорошо сложенные, в южной части – темноволосые, в северной – белокурые, и склонны к ярким подвигам, хотя не отличаются энергией и предприимчивостью. Долгие периоды иноземного гнета привели к упадку народного духа, и лишь в XIX веке началось национальное пробуждение, которое возглавил князь Богумил Робкий и воспел поэт Хровдат, убитый в 1848 году, когда он в разгар битвы, сидя на лошади, декламировал эпическую поэму. Первый письменный памятник – Псалтырь XI века; сейчас в стране существует около семнадцати местных диалектов. Добывают соль, гипе и железо. Главные города: Сла-ка, древняя столица, Глит – колыбель учености и Провд – промышленный центр».

Как вы понимаете, эти сведения сильно устарели; статья написана до двух мировых войн, еще раз перевернувших историю страны. Сейчас, после многочисленных вторжений, грабежей, бомбардировок и выкручивания рук страна представляет собой народную республику, входит в соцлагерь, СЭВ и Варшавский договор. Она экспортирует свеклу, розовую воду, фарфор, лес, обувь, превосходный персиковый коньяк (ротьвиті), стекло и коричневые шерстяные костюмы; импортирует нефть, зерно, продукцию машиностроения, товары легкой промышленности, медикаменты и слабоалкогольные напитки (шьвеппіі). Балет и опера выше всяких похвал, обувь в дефиците (поскольку производится в основном на экспорт), грамотность высокая. Здешние пловцы регулярно получают золото на Олимпиадах, а наездники падают с лошади значительно реже соперников. Денежные единицы – влоска и биттіі, сто биттіін составляют влоску. Твердая западная валюта, особенно доллары, встречается редко и высоко ценится. Официально деньги можно менять только в обменных пунктах (камбьыіі) государственной туристической фирмы «Космоплот», которые есть во всех крупных гостиницах или в отделениях государственного банка (Бурші Пролыйяниіі). Надо признать, что на улицах, в барах и кафе совершаются валютные операции менее официального толка по весьма выгодному для западных гостей курсу; однако следует предупредить, что подобного рода операции составляют серьезное преступление против государства и караются самым суровым образом. Напряжение – 110 вольт. Вывозить влоски из страны категорически запрещено.

Разумеется, сейчас в Слаке историю рассматривают как диалектический прогресс, в отличие от растленного Запада, где в ней видят романтическое прошлое. Тем не менее национальное культурное наследие берегут и, поскольку почти всё оно было уничтожено в ходе Второй мировой войны, старательно восстанавливают. Как говорится в путеводителе, мало кто, шагая по красивой городской улице, отличит, какое из зданий простояло столетия, а какое заново воздвигнуто при жизни нынешнего поколения. Однако скорее всего вы будете ходить с сопровождающим, и космоплотовский гид вряд ли поведет вас в собор, который и впрямь расположен почти за чертой города, возле трамвайного кольца, у реки Ниыт. Хотя религия не запрещена и многие ходят в церковь, официальная государственная идеология – светский материализм. Считается, что вы, как гражданин современности (к которой, нравится вам или нет, все мы принадлежим), захотите увидеть триумф пролетарского энтузиазма, достижения планового хозяйства, коллективный труд народа. Поэтому вам покажут стеклодувную фабрику (она оборудована по последнему слову техники и возглавляет социалистическое соревнование); агропромышленное предприятие по выращиванию кресс-салата, чудо современной науки; новостройки для рабочих, воздвигнутые в считанные часы за счет невероятных достижений блочного строительства и плановой экономики; Парк Свободы, разбитый в честь дружбы народов, и мавзолей Григорика, который в 1944 году, когда либеральные элементы заколебались, решительно вручил страну советским освободителям. Мавзолей расположен на площади Партии (тяшкі Пъртыіі), и перед ним день и ночь стоит почетный караул в украшенных перьями киверах. Еще, вероятно, вы посетите колхоз со счастливыми тружениками и чистыми тракторами, а также Музей соцреализма, где увидите картины, на которых запечатлены счастливые труженики и чистые трактора. Всё это вы, без сомнения, посетите и убедитесь в преимуществах социалистического пути. Тем не менее на собор все же стоит взглянуть. Это последняя остановка трамвая в сторону Випну; вагон без кондуктора, но билеты можно приобрести заранее в государственных табачных киосках (под вывеской «Литті»). Берега реки кишат комарьем; рекомендуем перед выходом из гостиницы намазаться соответствующим средством. С первого взгляда собор выглядит неказистым и походит на увенчанный куполом склад из почерневшего кирпича. Однако вас изумит великолепие внутреннего убранства. Мрачную темноту расцвечивают барочные изыски, в нишах потрескивают восковые свечи, алтарь сверкает лепниной, золотом и серебром. Здание заложено в XI столетии, расширено в ХШ при епископе Воцвике Добром, разрушено в XV, восстановлено тремя веками позже в барочном вкусе епископом Вламом по прозвищу Потаскун, в начале XIX ненадолго обращено в мечеть, серьезно повреждено артобстрелом и воздушными бомбардировками в ХХ и затем кропотливо восстановлено по средневековым и ренессансным чертежам; оно отражает многочисленные этапы в становлении народа и искусства. Нескончаемые набеги и грабежи научили монахов прятать, сберегать, а в благополучные времена и возрождать святые сокровища. Большая часть церковного достояния чудесным образом сохранилась: многочисленные иконы, с которых глядят скорбные лики святых, в крипте; лепные херувимы в нефе; резное расписанное изображение Христа-Вседержителя на барабане купола; великолепный фламандский алтарь и, чуть правее главного алтаря, место паломничества и поклонения – мраморная усыпальница самого святого равноапостольного Вальдопина, покровителя собора, создателя алфавита, просветителя земли слакийской и первого из многочисленных национальных мучеников.

С Вальдопином связано множество историй – кто знает, правдивы они или нет? В десятом или даже девятом веке он пришел откуда-то с юга, а возможно, с запада, чтобы обратить князя или хана племени, обитавшего в краю лесов, болот и комаров. В положенный срок князь крестился, что повлекло за собой самые благоприятные политические последствия: Римский Папа признал его, и племя стало народом. Однако Вальдопин не надеялся на князей человеческих, в них же несть спасения, и принялся обращать народ. Он перевел Священное Писание, для чего создал собственную азбуку, вальдопиницу, которую сейчас используют крайне редко; ее образчики можно видеть на стенах собора, хотя точность реставрации вызывает некоторые сомнения. Итак, весь народ обратился ко Христу, однако, надо признать, потом наступило языческое возрождение, когда, согласно уважаемой энциклопедии, которую я цитировал, дикие звери гнездились в оскверненных церквях. Тем не менее Вальдопин счел, что его миссия завершена, и отправился в соседнее племя, всё еще языческое и живущее по варварским обычаям. Дальше, как повествует житие, языческое племя, живущее на севере, или на западе, или, возможно, на востоке (почему-то именно это вызывает наибольшие возражения), побило святого камнями, обезглавило, а тело порубило мечами на очень мелкие кусочки. В соборе имеется барельеф, изображающий описанное событие; впрочем, современные ученые считают, что костюмы изображены неточно.

Однако, как повествует житие, обитатели той страны, столицей которой служит теперь Слака, не позабыли Вальдопина и вознамерились похоронить его останки по христианскому обычаю. К язычникам отправили эмиссаров и заключили соглашение. На границе поставили большие весы: на одну чашу должны были положить порубленного в котлету святого, на другую – золото из княжеской сокровищницы. Увы, как вам наверняка известно, с такого рода договорами всегда приключаются сложности. Весы поставили, мощи положили и на вторую чашу принялись класть слиток за слитком; однако весы не шевелились. Золото несли и несли, пока княжеская сокровищница не иссякла, а чаша всё не опускалась. Спасти могло только волшебное вмешательство; по счастью, тогда волшебство было еще в ходу. Князь отчаялся, народ рыдал, но тут из толпы вышла, опираясь на клюку, сгорбленная старушонка в черном с головы до пят. Скрюченными пальцами она держала единственную золотую монетку – все, что скопила за свою долгую жизнь. Князь рассмеялся, его приближенные принялись насмехаться над старухой, как всегда бывает в таких историях.

Вы-то читали схожие повествования и знаете, какой силой обладают вдовицы с их лептами; дальше можно было бы и не рассказывать. Вдова кладет монетку, чаша опускается, народ ликует, князь багровеет. Язычники, не будь дураки, увозят золото; княжеские приближенные складывают измельченного святого в раку, князь целует старушку, которая ни в кого не превращается; на болотистом берегу Ниыта, где крестились первые обращенные, воздвигают мраморную усыпальницу, она становится святилищем, со всех сторон стекаются паломники, происходят чудеса: больные отбрасывают костыли, безумцы становятся мудрецами, немые начинают говорить. Впоследствии святого канонизируют, монахи строят рядом с усыпальницей обитель и часовню, а со временем и собор, который вам непременно следует посетить. Легенда, как свойственно легендам, ширится и обрастает подробностями. Память о святом пережила османский гнет и сохранилась даже в нынешние атеистические времена, когда чудеса происходят главным образом в экономике, фимиам кадят святым совершенно иного рода, а У гробницы Вальдопина появился мощный конкурент – мавзолей Григорика на пляшкі Пъртыіі, рядом с которым день и ночь стоит почетный караул в киверах.

Можете думать об этой истории, что хотите. Как любая хорошая повесть, она допускает различные прочтения. Патриотически настроенный историк видит в ней рассказ о становлении нации, христианский теолог – о чудесном Божественном вмешательстве. Для марксиствующих атеистов это аллегория, показывающая, что сила не в князьях с их капиталом, а в единении простого народа. Фольклористы скажут, что повествование со всеми его элементами – неисполнимым договором, волшебным вмешательством и счастливым финалом – замечательный пример морфологии фольклорного сказания. А для еще более модных мыслителей, исповедующих структурализм и обсуждающих подобные вопросы на рю дез Эколь, ну разве это не идеальный образчик pensée sauvage [1] Леви-Стросса в самом что ни на есть девственном виде? Если же вы спросите меня (на вполне законном основании, поскольку история, как-никак, моя), я, вероятно, немного помедлю, закурю трубку, чтобы придать себе более ученый вид, поразмыслю и очень осторожно отвечу, что глубинная структура повествования вполне очевидна: не следует ли сказать, что это типично слакская сказка об обменных курсах?

Ибо, если вам случится посетить Слаку, столицу цыганской музыки, широких улиц и барочных особняков, где проводятся торгово-промышленные ярмарки, собираются конгрессы и вступают во взаимодействие языки, вы по-прежнему найдете все тот же повсеместный обмен и бартер – переход товаров из рук в руки, оценку ценностей, утряску обменных курсов. Это происходит на валютном контроле (гелдъяыіі) в аэропорту; в обменных пунктах (камбьыіі), которые есть в холле каждого космоплотовского отеля; в государственном универмаге МУГ на Вицьвицимуту, где продают как дефицит, так и заваль, и куда многие ходят просто поглазеть на прилавки; в бесконечных неофициальных сделках на скамейках в парках, где резвится на солнце беспечная детвора, пенсионеры наслаждаются заслуженным отдыхом и меняют персик на огурец, а трусы на ярко-розовый бюстгальтер; в валютных магазинах «ВИЩВОК», где туристы наперегонки с партработниками покупают односолодовое виски из редких шотландских долин и синие джинсы, выпущенные другим, гораздо более прославленным Леви-Строссом; в полутемных ресторанчиках, где официант спрашивает: «Платить долеры?», прежде чем сообщить, есть ли в меню мясо; на широких городских улицах, где прохожие просто останавливают и предлагают махнуть ваш костюм на их предметы старины, или, если вы одеваетесь так же плохо, как я, то наоборот. Да, порою в Слаке кажется, что вся жизнь – это сговориться, подобрать, ударить по рукам, положить столько-то человека на чашу весов и смотреть, на какое количество товара потянет.

Так обстоят дела в Слаке, но где жизнь иная? Все только и говорят, что о деньгах, экономисты заняли место пророков. Лингвисты, которых развелось, как собак нерезаных, уверяют, будто всё в нашей культуре – деньги и математика, игры и сады, диеты и половая активность – это язык (вот почему у нас теперь столько лингвистов). А сам язык – выдуманная система обмена, попытка обратить слово в мир, знак – в ценность, надпись – в платежное средство, код – в реальность. Конечно, везде, даже в Слаке, есть политики и попы, айятоллы и экономисты, которые убеждают, будто реальность – это то, что они нам говорят. Не верьте им, верьте только сочинителям, этим банкирам, которые обращают печатные листы в ценность, но не пытаются выдать результат за истину. Разумеется, мы нуждаемся в них, ибо что наша жизнь, если не танец, в котором мы все пытаемся установить оптимальный обменный курс, используя свой ум и пол, вкус и одежду, в соответствии с вальдопинскими принципами? Вот ты, cher lecteur [2], со своим тюнингованным «вольво», кварцевыми часами «Сейко», радиотелефоном и высоким мнением о Вуди Алене периода до «Интерьеров», которое так громко высказываешь над бокалом кампари; или ты, chére ms. [3], с туфельками от Гуччи, рассказами психоаналитика о твоем эго и пуговками модной блузки, расстегнутыми так, чтобы показать сейшелльский загар и привлекательные вторичные половые признаки, вызвать интерес и в то же время не сбить цену; и даже ты, cher enfant [4], со своим модным комбинезоном и пристрастием к Эмерсону, Лейку и Пал-меру – чем вы все заняты, как не выкладыванием того, что считаете собой, на чашу весов в попытке обрести смысл, определить цену, продать себя по самому высокому обменному курсу? В таком или похожем модном духе я мог бы ответить, если бы вы стали очень наседать на меня со святым Вальдопином, однако предпочту промолчать. Я писатель, а не критик, и люблю, чтобы вымысел оставался вымыслом. Нет, лучше я посоветую вам всё-таки посетить Слаку, город на перекрестке мировых путей, столицу цветов и цыганской музыки, красивых зданий и примечательного искусства, лежащую в широкой котловине Сторкских гор, среди пышной растительности и многообразных развлечений. Да, повседневная жизнь там несколько монотонна: дуют холодные ветры, туризм чрезмерно заорганизован, а магазинные полки частенько пустуют, но какой отдых без мелких неудобств? Надо признать, что самолеты туда летают редко, зато государственная авиакомпания «Комфлуг» совершает рейсы почти из всех европейских столиц. Язык, возможно, непрост, поскольку грамматика остается спорной, а каждый носитель по-своему произносит слова, однако карманные разговорники выручат в большинстве житейских ситуаций, а практически вся современная слакийская молодежь немного говорит на английском, пусть и почерпнутом из песен «Пинк Флойд». Валютные ограничения раздражают, в день можно поменять не более определенной суммы, но западные туристы пользуются определенными привилегиями в ресторанах, а изделия местных ремесел весьма любопытны. Девушки почти все хорошенькие; то же говорят о мужчинах. Народ в целом живой и ласковый, виды великолепны, персиковый коньяк (ротьвитті) – это нечто неповторимое. Как написано в кос-моплотовских брошюрах, такого отдыха вы не найдете нигде; когда наступает ночь и автомобили со скрипом плетутся вдоль ярко освещенных бульваров, даже короткая прогулка по прекрасному древнему городу убедит вас, что там можно найти массу интересного.

Если вы туда поедете, не пропустите собор. Посмотрите сперва на иконы, они в крипте; вход стоит меньше влоски. Потом войдите в неф, обходя леса (в связи с недавним землетрясением идет реставрация собора), и посмотрите Христа-Все-держителя на барабане купола. Алтарь великолепен; кто-то установил, что он фламандской работы. Однако не забудьте отыскать чуть правее, а может, чуть левее гробницу святого Вальдопина, первого национального мученика, создателя азбуки и просветителя, давшего начало великому множеству легенд.

ПАМЯТКА ПАССАЖИРА

1 – ПРИБ.

І

Первое, что вы замечаете, когда самолет рейсом «Комфлуг»– 155 с двухчасовым опозданием касается посадочной полосы, подпрыгивает, замедляется, поворачивает и катит к длинному белому дощатому строению с надписью «СЛАКА», это количество вооруженных людей. Пока самолет катится быстро, кажется, что все они одинаковые, потом картинка за круглой миской иллюминатора обретает четкость, и становится ясно, что их по крайней мере две разновидности. Часть – военные, в высоких фуражках с красным околышем, длинных плащ-накидках и широких сапогах. Другие, по всей видимости, милиционеры, на них плоские синие с белым фуражки, белые портупеи, галифе и черные ботинки. По мере того как самолет подъезжает ближе, становится ясно, что эти две категории отличаются не только формой, но и обязанностями. Военные стоят возле блестящих «Илов», «Ту», «Анов» и серых вертолетов «Ми», на бетонированной площадке перед ангарами или на траве рядом. Каждый самолет охраняют четверо или пятеро военных; лица у них строгие и бдительные. Синие милиционеры дежурят у дверей аэропорта, по двое – по трое у каждой; вид у них кряжистый и основательный. Военные и милиционеры стоят порознь и не разговаривают между собой; только когда самолет подъезжает ближе, вы понимаете, отчего вначале их легко было спутать: у каждого за спиной висит начищенный автомат Калашникова современной модели.

За самолетами, военными и милиционерами начинаются аэропортовские строения, длинные и низкие, поблескивающие белизной в свете раннего вечера. Они лишены какой-либо архитектурной идеи и выглядят лишь самую малость функциональными – такие могут стоять где угодно, для какой угодно цели. Двери, у которых дежурят вооруженные милиционеры, по всей видимости, заперты – никто в них не входит и не выходит. Над одной из дверей надпись «ИНВАТ». Строения двухэтажные, с плоской крышей, обнесенной металлическими перилами; на одной крыше стоят люди – довольно заметная, оживленная толпа. Все при воскресном параде; впрочем, сегодня и есть воскресенье. Мужчины по большей части в темных двубортных пиджаках с темными галстуками, шляпах или кепках, женщины уютно округлые, в просторных ситцевых платьях. Они умеренно взволнованы, смотрят на поле и машут – с удовольствием, но без лишней ажитации – подъезжающему самолету, а может быть, другому; несмотря на воскресенье, аэродром работает с полной нагрузкой, и второй «Ил», еще откуда-то, пузатый, сверкающий заклепками, тоже в бело-синей комфлуговской раскраске с кириллической эмблемой на хвосте, уже выруливает с полосы вслед за лондонским рейсом.

Солнце сияет, здания белые, воздух полон предвкушением неведомого. Некоторые скажут, что мир, в котором мы живем, нивелируется, всё превращается во что-то другое, различия стираются, уступая место универсальному сходству. Сейчас это выглядит одновременно и справедливым, и нет. Аэропорты, разумеется, всюду аэропорты, функционирующие одинаково, со множеством абстрактных узнаваемых деталей. Однако за подобным сходством всегда скрываются мелкие отличия, создающие атмосферу конкретного места. Воздух здесь отчетливо пронизан голубизной, трава – густая и жесткая, словно предназначенная для уборки; и впрямь, между посадочными полосами ползет старенький трактор. Там и сям надписи, разом говорящие и непонятные; на крыше машины, за которой едет самолет, написано «ХИН МІ», на серой цистерне, выруливающей из закамуфлированного строения, по трафарету нанесено «БИНЬЗИНІ». Пустые синие автобусы, стоящие рядком у здания аэровокзала – видимо, чтобы забрать пассажиров с самолета и доставить их в новую жизнь, – старые, толстощекие, с лесенками сзади, выполненные в непривычно затейливом литературном стиле. Люди на крыше низкорослые и коренастые. За травой, бетоном и деревьями, высаженными по периметру аэродрома, торчит золотая луковица церкви. Дальше, на фоне садящегося солнца, летит большая белокрылая птица, кажется, журавль. Впрочем, через грязные стеклянные миски иллюминаторов видно плохо, так что, возможно, это обман зрения. А где-то не очень далеко за церковной маковкой должен быть город, над которым только что пролетал самолет. Он лежит посреди широкой зеленой долины, не очень густонаселенной и обрамленной со всех сторон зубьями гор. По всей Европе лето было сырое и дождливое – необычная погода, ставшая в последнее время самой обычной. Долина, частью возделанная, частью лесистая, частью голая, промокла насквозь; по ней, поблескивая, петляет одна из водных артерий Европы, несущая свои воды то ли наверх в Балтийское или Северное море, то ли вниз в Средиземное, а то и дальше к Босфору; одна из великих рек, памятных старшему поколению по газетным схемам наступлений и отступлений, путчей и контрпутчей времен Второй мировой. Сейчас она вышла из берегов, затопила долину, леса, лоскутки зеленых и бурых полей, хутора с темными крышами, над которыми вьется дымок, и даже окрестности самого города, где она взята в каменные берега и где, по мере того как самолет снижается, можно различить движущихся человечков.

Город умеренно велик. С воздуха различаются большое кирпичное здание ТЭЦ и металлические трубы, из которых в голубое небо валит оранжевый дым; явно промышленный район, где вдоль прямых магистралей рядами выстроились заводские корпуса и безликие многоэтажки, высокие городские дома европейского типа с прямоугольными окнами. На улицах, обсаженных деревьями, – редкие, быстро несущиеся автомобили и розовые трамваи на блестящих металлических рельсах. Потом собор, то ли недостроенный, то ли частично разрушенный, дальше река делает петлю, мелькают мосты, и на скале среди высоких деревьев стоит зубчатый замок из старых сказок, окруженный кривыми улочками с ярко покрашенными домами. Затем рынок – пестрые палатки вокруг центрального строения с башенкой, большая площадь, окруженная основательными каменными зданиями – видимо, правительственными, мощеная и до того чистая, что сверкает под солнцем; снова дома, снова заводы, снова зеленая полузатопленная сельская местность, занятая преимущественно огородами под полиэтиленовой пленкой, церковь с золотой маковкой, посадочные огни, аэродром.

Самолет подъезжает к аэровокзалу и начинает поворачиваться. На бетонной площадке внизу военные смотрят на большой «Ил»; внутри пассажиры, пристегнутые к креслам с высокой спинкой, таращатся через миски иллюминаторов на военных, на размахивающую руками толпу, на багажные грузовички и цистерны с топливом, подъезжающие ближе, на другие самолеты возле ангара, на синие автобусы рядом с дверью под табличкой «ИНВАТ», на деревья по периметру летного поля, на птицу – то ли журавля, то ли нет – в небе. Красное солнце светит в иллюминаторы, в салоне по-домашнему пахнет клецками. На передней переборке горят зеленые надписи: «ЛУПІ ЛУПІ» и «НОКІ РОКІ». Из динамика льется какой-то военный марш, пассажиры сидят очень тихо. Три комфлуговские стюардессы поднялись со своих мест и встали в передней части самолета, возле кухни. Их создал какой-то международный модельер: крепкие телеса обтягивает ярко-зеленая форма, на головах жесткие шапочки вроде жокейских касок. Мир снаружи застыл, полный неведомых обещаний. Люди на крыше, которые машут, машут, машут, и военные с «Калашниковыми» пока еще не реальны. Надписи на зданиях – загадочные иероглифы, предназначенные для других; ты фиксируешь их взглядом, но понимаешь только частично. Жизнь идет, но ты к ней пока не принадлежишь; люди и дома, обычаи и привычки выглядят осмысленными, но смысл их пока не ясен. Это некая реальность, причем даже историческая, та, которую Карл Маркс обещал как «диктат истины», однако она совершенно нереальна.

Есть предварительное описание. «Аэропорт расположен на открытой местности на расстоянии 8 км (5 миль) к востоку от города, – сообщают „Краткие советы британским бизнесменам“ в кармане у доктора Петворта, гостя по культурному обмену, который сидит у прохода и пытается разглядывать жизнь за двумя пассажирами в коричневых костюмах. – Можно доехать автобусом до центрального здания „Комфлуга“ на Водйи-муту, 217 (регистрация пассажиров не производится). Билеты следует приобретать заранее в государственных табачных киосках под вывеской „Литті“, так как вагон следует без кондуктора».

Банки, правительственные учреждения и государственные торговые организации закрыты по субботам и воскресеньям. Следует ездить только на государственных оранжевых такси. Напряжение 110 вольт. Здесь было много битв и сражений. После героического освобождения в 1944 году построено более 2 млн. квартир; жилплощадь на человека приближается к 10 кв.м. Замок, безусловно, заслуживает посещения. Влоски из страны вывозить запрещено. Беспечная детвора играет в солнечных парках, пенсионеры наслаждаются заслуженным отдыхом, влюбленные мечтают о будущем. Искусство стоит на реалистической основе, народно-патриотические писатели и художники сумели избежать декадентских влияний. Регулярно исполняются народные танцы в фольклорных костюмах. Многочисленные мемориальные доски павшим в национально-освободительной борьбе увековечивают память о героических временах. Лотки, на которых продают цветы, оживляют улицы. Профсоюзы руководят социалистическим соревнованием и обеспечили успех движению рационализаторов. Работы художника-экспрессиониста Льва Прика, выставленные в Народной галерее государственного искусства (Гальеррі Пролыйяниіі), показывают, что страна не осталась в стороне от величайших достижений мировой мысли. Парк особенно хорош в мае, когда цветут магнолии. Маловразумительный отрывок из летописи киевского монаха Нострумия позволяет предположить, что первоначальное население страны составили выходцы с Босфора, однако это многими оспаривается.

У регулировщика, который размахивает сигнальными флажками, чтобы остановить самолет в требуемом месте, под шлемофоном плоское татарское лицо. Большая птица по-прежнему летит на горизонте, на крыше аэровокзала люди по-прежнему машут, машут, машут. Льва Прика нигде не видно. Военный марш смолкает, стюардесса говорит в микрофон: «Рести стули, поки фитыгрыфики». Пассажиры, сидевшие совершенно неподвижно, начинают легонько ерзать. На бетонной площадке татарин размахивает сигнальными флажками, потом финальным жестом складывает их на груди. Самолет, последний раз взревев моторами, замирает. Внутри всё тихо, снаружи – движение: военные берут самолет в кольцо, синие автобусы очень медленно трогаются от двери под табличкой «ИН-ВАТ», выезжает трап. Переднюю часть салона заливает алый свет – это стюардесса открыла дверь.

Отстегнувшись, доктор Петворт, гость по культурному обмену, привстает и тянется к багажной сетке за ручной кладью, глядя в проход, который выведет его в новый город.

II

Так вот, доктор Петворт, который сейчас смотрит в круглый иллюминатор самолета авиакомпании «Комфлуг» (рейс 155) на бетонную площадку перед аэропортом «Слака», надо сразу признать, личность малоинтересная. Как заметит позже в этой книге блистательная, одетая в батик, магическая реалистка Катя Принцип, он просто не персонаж в историческом мировом смысле. Это человек без собственного стиля; сейчас на нем практичные ботинки, носки с жутким ромбами, подаренные на Рождество, и старый костюм «сафари» – карманы топорщатся от бумаг и ручек, а на голове, там, где в лучшем мире могли бы быть волосы, имеется определенная лысина. Он белый сорокалетний женатый мужчина, британец и буржуй – и за каждый из этих пунктов его кто-нибудь презирает, о чем Петворту прекрасно известно. Жизнь была к нему добра, и за это приходится расплачиваться. В его биографии не было военных приключений, он не сражался за правое дело, не участвовал в революциях. Когда в сороковых мир сотрясала война, он лежал в кроватке и забавлялся плюшевыми игрушками, когда молодежь пятидесятых митинговала из-за Суэца и Венгрии, играл в крикет за честь школы. Когда студенты шестидесятых грезили новой утопией, он тихо заканчивал диссертацию о великом сдвиге гласных; когда появилась противозачаточная пилюля и грянула сексуальная революция, женился на молоденькой брюнетке, с которой познакомился в турпоходе. Его полем сражения был банальнейший домашний фронт, чему свидетельством мешки под глазами и разочарование в сердце. Он познал фрейдистский голод, прошел полный курс утонченных страданий у пышногрудой подружки-шведки, которую так и не сумел до конца забыть, испытал тягу к переменам, но не смог ее реализовать. Он преподает; это его единственное занятие. Нам он интересен постольку, поскольку еще и много путешествует (по линии Британского Совета), и страдал поносом на службе у этой замечательной культурной организации почти во всех частях цивилизованного и полуцивилизованного мира.

Именно в качестве гостя по культурному обмену он и сидит сейчас, пристегнутый к креслу самолета «Ил» в аэропорту «Сла-ка», ожидая, когда можно будет выйти во внешний мир. Он оставил позади, в двух часовых поясах отсюда, под другими птицами и другой идеологией: заставленный книгами кабинетик в Бредфордском колледже, где преподает сдвиг гласных и речевой акт студентам многих национальностей, включая свою собственную; довольно современный кирпичный домик, медленно, но неуклонно растущий в цене; в доме – мебель, ровесницу пятидесятых, и темноволосую жену, тоже ровесницу, увядающую, мечтающую о чем-то несбыточном, разочарованную… чем? Немного стыдно признать, что Петворт толком не знает, хотя вообще-то человек он от природы порядочный: может быть, своей ролью домашней прислуги, или патриархальным закабалением женщин в обществе, или неспособностью к супружескому оргазму, который превратил бы жизнь в нескончаемый праздник, или собственным старением, или отсутствием мужа, символическим и реальным; маленькую тихую жену в платьях от Лоры Эшли, которая пишет письма неназванным друзьям и следит за своей фигурой, читает гороскопы в старых газетах, рисует посредственные или, во всяком случае, никем не оцененные акварельки и складывает их в чулан, пьет в одиночестве херес, невзирая на время суток, и часами сидит в шезлонге посреди сада, дожидаясь – или так кажется Петворту, когда он, отчасти здесь, отчасти не здесь, смотрит со второго этажа сквозь занавески кабинета на одинокую фигурку, – когда овдовеет. От этого Петворт чувствует себя равно виноватым в те минуты, когда находится рядом и ему есть за что себя корить, и сейчас, когда корить себя не за что.

Еще он оставил позади, под другими небесами и проливным дождем, Англию в приступе бракосочетания Чарльза и Дианы. Кончается лето крайне неудачного 1981 года, времени промышленного спада и безработицы, упадка и деиндустриализации. Началась эра садомонетаризма; в коридорах власти денежную массу называют именами магистралей – M1, М2 и МЗ – видимо, в надежде точнее нанести на карту ее загадки. В Ольстере рвутся бомбы, заводы закрываются, однако главное событие года – Церемония. Улицы украшены флагами, наследник и его избранница, чьи портреты повсюду, прошествовали к алтарю. Складывается впечатление, что венчание праздновали в основном иностранцы, съехавшиеся полюбоваться британскими великолепием и стабильностью, а заодно воспользоваться тем, что фунт сильно подешевел. Клочья и осколки, хаос и столпотворение – таким предстал Лондон Петворту, когда тот ехал вчера от вокзала к гостинице. На празднично украшенной Оксфорд-стрит, где уличные торговцы продают кружки с портретами Чарльза и Дианы, большинство покупателей – арабы; они хватают всё дюжинами, вероятно, желая обуютить пустыню. Смену караула у Букингемского дворца снимают ультрасовременными фотоаппаратами в основном японцы, что справедливо, поскольку они эти аппараты и выпускают. В холле гостиницы «Виктория» служащий отеля говорит только на португальском, и то плохо; бурнусы мешаются с ковбойскими Шляпами, язык народности хауса – с батакским. В тесном, не больше стенного шкафа, номере на третьем этаже, где остановился Петворт, электрический чайник, сменивший горничную былых времен, предлагает инструкцию на шести языках, но только не на английском. На улицах хохочут черные проститутки в солнечных очках и коротких платьях, в витринах секс-шопов горделиво красуются вибраторы, а по пути в «Макдоналдс» Петворта преследовали звуки выстрелов и вой полицейских сирен.

Утром, после завтрака, состоящего из чайного пакетика и ложки растворимых сливок, Лондон кажется причудливым и ненастоящим, беспорядочным дефиле стилей. Сессоны и галстуки от Пьера Кардена в затормозивших на светофоре «лансиях»; у молодежи крашенные в розовый цвет бобрики и английские булавки в ухе. Идут девушки с зелеными волосами в клоунских балахонах, катит на скейте молодой негр в наушниках – провода уходят ему под рубашку, он слушает свои внутренности. «Мы позаботимся о вас лучше» – гласит плакат «Бритиш Эруэйз» на вокзале Виктория, где Петворт садится в одноэтажный автобус; иранские женщины в чадрах сидят, прижимая к себе пакеты с модными платьями из «Хэрродз», под рекламой домашних тестов на беременность и компьютерных знакомств. Автобус едет по воскресному Лондону мимо пиццерий, саун для любительниц демонстрировать обнаженную грудь, магазинов джинсовой одежды в стиле «унисекс». Там, где городской совет сносит старое некачественное жилье, чтобы возвести новое некачественное, царят вандализм и граффити. «В Австралию задешево!» – вопиют плакаты, на которых девушки в бикини потягивают напитки со льдом под чужим ярким солнцем; дождь льет на пустые заводы с выбитыми окнами. На рекламе пива – добротные бревенчатые коттеджи и серые церкви, старая вересковая Англия; вдоль дороги валяются брошенные машины и мусор.

В Хитроу, этом городе посреди пустыни, к летнему стилистическому плюрализму добавлен хаос. Туристы, поддерживавшие экономику, в конце лета устремились домой, и ненасытные авиадиспетчеры объявили забастовку. В небе самолеты мигают огнями, требуя внимания, и, не получив его, летят в другие аэропорты; внизу, на мокрой мостовой, сидят, выставив ноги, пикетчики с плакатом, за ними надзирает одинокий полисмен. Автоматические двери открываются перед Петвортом и закрываются перед самым его носом; сам аэровокзал в коме. Одни рейсы отменены, другие отложены, про третьи вообще ничего не ясно, всюду мечутся растерянные толпы. Немцы и шведы, французы и голландцы, индусы и арабы, американцы и японцы сидят на стульях, лежат на скамейках, катят чемоданы на выдвижных колесиках, толкают аэропортовские тележки, нагруженные пакетами из «Лорда Джона» и «Хэрродза», «Маркса энд Спенсера» и «Симпсона», щеголяют в джинсах, щеголяют в тартановых штанах, размахивают билетами, разгуливают в яшмаках, разгуливают в кимоно, покупают «Плейбой», покупают «Ля Стампу», трясут бородами, трясут африканскими косичками, трясут нестрижеными волосами под тюрбанами, покупают «Аэропорт», покупают «Улисса», просят «Историческую личность», но не могут ее найти, покупают магнитофоны, покупают сувенирных солдатиков, покупают ручки с портретами леди Ди, держат на руках кукол, держат теннисные ракетки в адидасовских сумках, взваливают на спину рюкзаки, разговаривают по телефону в красных современных кабинках, придуманных нарочно, чтобы сделать разговор невозможным, красуются в костюмах «сафари», красуются в развевающихся платьях, красуются в мехах, красуются в хайратниках, красуются в фесках, красуются в болоньевых куртках, сидят на табуретах, глазеют на девушек, расчесывают локоны, укачивают младенцев, обнимают старушек, нервно курят «Галуаз» или «Плейере», собираются толпами в коридорах и на лестнице, уходят вслед за синими стюардессами в направлении самолетов и возвращаются вслед за желтыми. Тем временем среди гама, детского ора и бессмысленных объявлений индуски в широких штанах, единственные постоянные обитательницы этого непостоянного места, метут полы и освобождают урны с видом отрешенного стоического терпения.

Безнадежно протолкнувшись через толпу к регистрационной стойке «Бритиш Эруэйз», Петворт исхитряется показать комфлуговский билет. У девушки, которая занята тем, что отбивается от других пассажиров, вид не обнадеживающий, однако, как ни странно, она лепит на чемодан наклейку «CЛK» и скармливает его металлической пасти, а самому Петворту вручает посадочный талон. Радом окошко банка; Петворт замедляет шаг, думая, не купить ли влоски, но если самолет не полетит, они не понадобятся, а если полетит, его встретят. Он предъявляет талон и входит на ничейную территорию магазинчиков дьюти-фри. Ярко-желтая вывеска призывает: «Поздоровайся с „Гуд-Байз“ в Хитроу»; дальше ряды блестящих товаров по специальным ценам. Он смотрит на образцы тартана и твида, зажигалки «Данхилл» и шарфы «Ейгер», берет корзинку и идет под зеркалами, по которым бдительные продавцы следят, чтобы вы чего-нибудь не украли, оглядывая яркие бутылки с джином и виски, блоки «Плейере» и «Данхилла», жестянки с фирменным табаком. Все эти элегантные приметы британского быта, как, возможно, и сама забастовка, служат одной цели: чтобы ленивый путешественник мог отыскать всё, не выходя за границы аэропортовского мирка. Громкоговоритель не громкоговорит; занять себя, кроме как покупками, нечем, и Петворт покупает – бутылку виски «Тичерс», блок сигарет «Бенсон энд Хедже», всё в запечатанном желтом пакете с запретом вскрывать, пока не сядешь в самолет, который, может быть, еще и не взлетит – дорожные товары, необходимость в которых создает сама дорога, этот бесконечный невроз.

Позже Петворт стоит облокотясь на барную стойку, пьет виски из бокала меньше наперстка и смотрит, как табло начинает подрагивать, информационные экраны чернеют, пытаясь отыскать среди своих кодов знак, который не был бы простой избыточностью, и ждет, пока объявят посадку или отмену рейса. На цифровых часах загорается и гаснет время вылета; Петворт заказывает еще порцию виски. На него накатывает безымянный страх – страх навсегда застрять в ничейном пространстве между странами и отбывать пожизненный срок в космополитическом ничто, питаясь бутербродами в пленке, беспошлинным виски и джемом в пластмассовых ванночках.

Он знает, что заслужил эту участь, всю жизнь он кружит между домом, где сидит и думает, и заграницей, где говорит и пьет. Путешествие – маниакальный цикл: заграница – маниакальная фаза, дом – депрессивная; некий таинственный адреналин гонит к соблазнам и вакууму далеких краев, с их многообразием ощущений, внезапностью просторов и пустоты. Он путешествует, чтобы ощутить оторванность, чужеродность, умножение и преображение собственного «я»; при этом он плохой путешественник, ненавидит туры, гидов и соборы, кафе и пляжи, терпеть не может брошюры и путеводители, предпочитает есть в номере, а не в ресторане у всех на виду. Он любит молча сидеть в единственном кресле посреди скучного номера, курить, пить, думать, подправлять лекции, анализировать отношения, не приходя ни к каким выводам, исследовать то, что в определенной системе взглядов звалось бы душой, смотреть сквозь занавески или жалюзи на уличную жизнь и ждать приятной неожиданности, предложения выступить или развлечься, вырваться из мира подавленности и тревоги, мира, в котором он чувствует себя не у дел.

В зале ожидания царит напряженная суматоха, толпятся бизнесмены в дорогих костюмах и с кейсами в руках, проходят женщины в шарфиках от Гуччи и обтягивающих парчовых штанах, те особенные экзотические аэропортовские красавицы, которых видит око, да зуб неймет. Табло снова начинает подергиваться, мелькают цифры и буквы, хаос символов. Впрочем, минуточку, вот они остановились, из избыточности возникли слова «КОМФЛУГ» и «СЛАКА», и «155», и «ИДЕТ ПО САДКА». Петворт отставляет бокал, берет портфель, плащ, желтый пакет из дьюти-фри и начинает путь по длинным тоскливым коридорам воскресного Хитроу, мимо движущихся дорожек, застывших в неподвижности, мимо ярких плакатов туристических фирм: старый Честер и белые скалы Дувра, Уин-Дермир с пароходиком, Уэльс со стадами овец, Британия, которой он практически не видел; мимо рекламы часов «Сейко», которые запрограммированы до 2000 года, после чего все разом остановятся. Сзади скрипят по линолеуму багажные тележки, исполинские руки тянутся из коридоров наружу в тщетной надежде на стыковку, самолеты за окнами бездвижны, как выброшенные на берег киты; «Ваш дворец в небе» обещает восточной вязью самолет «Эр Индиа», прочно застрявший на земле. Петворт проходит контроль, где багаж просвечивают рентгеновским аппаратом, который не испортит фотопленку, проводят электронной эоловой арфой под мышками и в причинном месте. Дальше сидят его будущие попутчики, совершенно не похожие на остальных пассажиров Хитроу: мужчины в коричневых костюмах, с плоскими, корявыми лицами, старухи в черных платьях и с маленькими картонными коробками на коленях, несколько тихих детей, стоически молчащий младенец. Они сидят молча и дисциплинированно встают, когда приходит стюардесса, чтобы вывести их по длинному изогнутому рукаву на мокрую бетонную площадку, где ждет модернистский автобус с шипучими дверями. Двери шипят, автобус, трогается и едет мимо фургонов, полицейских машин, цистерн, ведущих в никуда трапов, к самолету.

«Ил» упрятан, как тайна, в дальнем уголке аэродрома; автобус встречают две бутылочно-зеленые стюардессы. Пассажиров впускают на трап попарно, еще две стюардессы рассаживают их аккуратными рядами, словно упаковывают в коробку. На передней переборке горит надпись: «ЛУПІ ЛУПІ НОКІ РОКІ», из динамика льется заунывный военный марш. Багажные полки сделаны из сетки, сиденья высокие и жесткие. Петворт пристегивается к креслу у прохода; между ним и окном – двое мужчин в коричневых костюмах, от обоих сильно пахнет луком. Проход узкий, хвостовая часть отделена занавеской, за которую пассажирам, видимо, заходить не разрешено. Путешественники сидят очень тихо, стюардессы придирчиво их осматривают, дверь закрывается, багажный грузовичок выезжает из-под самолетного брюха. В салоне тихо;

потом моторы включаются и начинают рычать. Из динамика звучит объявление на языке, которого Петворт не понимает; самолет проезжает немного, останавливается, проезжает еще чуть-чуть и снова останавливается. Потом внезапно сотрясается всем телом, стремительно набирает скорость, перемахивает через ограду, взмывает над цистерной и летит над мусорной свалкой; в противоположный иллюминатор под сумасшедшим углом врывается причудливо-ненастоящий Лондон. Затем город исчезает – красные автобусы, Сити, забастовка в Хитроу, бракосочетание Чарльза и Дианы, сауны для любительниц выставлять голую грудь; самолет облепляют облака, по иллюминаторам стекает дождь. Петворт действительно летит в Слаку.

III

Во всех культурах, думает Петворт, пролетая в облаках над Дувром или над бухтой Грейвзенд, самолеты примерно одинаковы: длинные металлические трубки с людьми внутри. На все иногда продают больше билетов, чем есть мест, все время от времени по той или иной причине вылетают с задержкой, как рейс «Комфлуга» 155. Во всех культурах стюардессы, эти няньки в ладно скроенных костюмах, страдают от отеков в ногах, менструальных болей и раздражительности на почве общения с тупыми, мямлящими пассажирами; во всех культурах еда, которую подают в самолете, словно взята из одного общего котла, выварена в одном универсальном соусе. Авиаперелеты нивелируют жизнь; однако внутри сходства есть различия. Уже сейчас, в первые же минуты полета, чувствуется, что «Комфлуг» – это «Комфлуг», а не что-нибудь иное. Происходит то же, что на любой авиалинии, в соответствии с тем же грамматическим строем полета. «Внимание, – сказал пилот сразу после взлета, обращаясь к салону на нескольких языках: своем родном, русском, немецком и на английском языке Петворта. – Мы рады добропожаловать вас на борту самолета авиакомпании „Комфлуг“, маршрутом следствия сто пятьдесят пять в Слаку. Полет проходит на высоте девяносто две порныи, скорость сорок влод в час. Нашу задержку причинила экономическая нестабильность в Британии, поэтому мы не извиняемся. Через иллюминатор обращаем ваше внимание на слякость и дождевые осадки. Для Слаки метеопрогноз солнечный. В случайности непредвиденных обстоятельств просьба проследовать указке стюардесс». Да, всё то же – и не то, вот и сиденья чуть уже и выше, стюардессы чуть коренастее, с заметной растительностью в носу, пассажиры тише и менее суетливы.

Снова знакомая часть: в той стороне самолета, которая примыкает к кабине, начинается балетный номер: его исполняют две стюардессы, коренастые, в жестких касках. «Тенти сифти инбурди», – говорит по громкой связи невидимая женщина-режиссер; стюардессы извлекают из-за спины яркие карточки и начинают весело размахивать ими в воздухе. «Пляшки отвату иммержьнисина проддо флугси фроликат», – произносит голос; стюардессы внезапно привстают на цыпочки, раскидывают руки и, вращая запястьями, указывают в разные уголки салона. «Флаттин умпер стули, оп иммержьнисина», – говорит голос по громкой связи. Как по волшебству, стюардессы извлекают из ниоткуда ярко-желтые пластиковые туники, натягивают их через голову и туго завязывают на талии. «Импер флаттин туггу таггии», – объявляет голос. Стюардессы внезапно поворачиваются спиной к салону, отклячивают полные зады и понарошку тянут вниз желтые жилеты, после чего снова снимают их через голову. «Маськаыии иксъген фли-пифлопа», – говорит голос. Теперь стюардессы держат в руках странные пластмассовые предметы, из которых свешивается по желтому шлангу. «Воно иксъген ускака пор прусори, от ноки роки», – говорит голос. Стюардессы подносят желтые пластмассовые шланги к лицу и начинают эротично сосать. Затем танец прекращается так же внезапно, как и начался; стюардессы убирают инвентарь и идут по проходу. Привычное пробуждает привычку: Петворт протягивает руку и останавливает одну из стюардесс, движимый насущной потребностью организма.

– Ха? – вскрикивает стюардесса, плотная дама с растущими из носа черными волосами, глядя на него сверху вниз.

– Вы будете сейчас предлагать напитки? – спрашивает Петворт. – Я бы купил.

– Ва? – спрашивает дама, глядя на него строго, как будто со стюардессами разговаривать не положено. – Кла?

Может быть, вся проблема в языке.

– Тележка с напитками, – говорит Петворт, поднося к губам невидимый бокал. – Виски-сода? Джинни-тоники?

– А, на, на, – отвечает стюардесса, глядя на него осуждающе. – Не разрешено.

– Не разрешено? – переспрашивает Петворт.

– Только минеральная вода, – говорит стюардесса.

– Отлично, – отвечает Петворт, – я возьму минеральную воду.

– На, – говорит стюардесса. – Не сейчас.

– А когда? – спрашивает Петворт.

– В другой день, – говорит стюардесса. – Завтра. Сейчас воскресенье.

– Ясно, – произносит Петворт, откидываясь в кресле над Брюсселем или, может быть, над Парижем. Он пытается понять, в чем разница.

Видимо, на Западе, откуда он родом, полеты окружены волшебным, слегка эротическим ореолом. Капиталистическая конкуренция требует определенных наживок, иллюзии удовольствий, которые можно получить только здесь и нигде еще, отрыва от грубой повседневной реальности. Поэтому в самолетах стюардессы предлагают напитки и сувениры, соблазнительно Улыбаются, словно обещая некие запретные радости, демонстрируют накрашенные губы и длинные ноги, восклицают: «Счастливого полета!», «Летайте с нами еще!» и «Всего вам наилучшего!». Короче, они прибегают к тому, что лингвист – а наверное, пора объяснить, что Петворт, пролетающий сейчас над Дюссельдорфом или Страсбургом, по роду занятий именно лингвист – назвал бы фатическим взаимодействием, то есть невербальной коммуникацией, бессловесным общением, которым постоянно пользуются маленькие дети и влюбленные, учителя и животные. Но то при капитализме. Такие уловки, вероятно, не требуются «Комфлугу», действующему в условиях более рациональной экономической системы. Значит, судя по всему, не будет ни напитков, ни еды, ни приветливости; и вообще стюардессы скрылись из виду, наверное, за зеленой занавеской в хвосте самолета, а прочие пассажиры сидят тихо, явно ничего не ожидая.

Значит, даже в воздухе, думает Петворт, пролетая в облаках над Мюнхеном или Цюрихом (его географические познания заканчиваются к востоку от Рейна), мир может поворачиваться и меняться. Внизу границы и заборы, СЭВ и Общий рынок, таможенные преграды и сферы влияния, идеология и политика, языковые барьеры и сдвиг гласных. Есть шпионы и обыски, аресты и тюремное заключение, железные занавесы и берлинские стены, нефть и переговоры по ОСВ. Мир разделен и с каждым днем разделяется всё сильнее: ракеты нацеливаются, кассетные бомбы накапливаются; туда – Рейган и ястребы, сюда – Брежнев и Политбюро. В воздухе это не должно сказываться; казалось бы, здесь возможны большая беспристрастность и объективность. Однако и воздухе действуют границы и барьеры; мышление исподволь меняется, и Петворт ощущает сдвиги в себе самом. Ничего не происходит, но дела Петворта и жена Петворта, суета Петворта и маета Петворта загадочным образом рассыпаются в голове. Может быть, это как-то связано с тем, что в самолете закладывает уши; медики, которые теперь высказываются по всякому поводу, говорят, что это определенные железы и сам мозг начинают работать по-другому; может быть, это странная истерия дороги, меняющая наше восприятие мира; может быть, прав Карл Маркс и перемены в материальных условиях порождают перемены в сознании. Так или иначе, где-то внутри Петворта старый мир вытесняется новым. Небо расчистилось, стало голубым, местность внизу уже совершенно иная; отстегнувшись и привстав, Петворт видит в иллюминатор высокие горы, холодный мир белоснежных ледяных шапок, где нет ни дорог, ни селений, где пики блестят и сверкают голые камни, безлюдье под стать той пустоте, которая воцарилась в его голове; он снова опускается в кресло и обводит глазами салон.

Остальные пассажиры сидят ровными рядами; Петворт смотрит и осознает их подлинность. На мужчинах тяжелые, натуральные, сильно помятые костюмы, на женщинах широкие, ниже колен, платья, годные в пир, и в мир, и в добрые люди – не та, уже привычная Петворту, одежда к случаю, которую легко надевают и без сожаления снимают. Эти люди говорят мало, но уж если говорят, то напористо, тыча друг в друга пальцами; слова резкие, выговор гортанный. Через проход сидит старик, держа на коленях свеклу; женщина кормит ребенка хлебом. До Петворта постепенно доходит, кого они напоминают – взрослых из его детства, когда мир казался устойчивым, люди – основательными, личности – цельными, реальность – и впрямь реальной, дома стояли нерушимо, браки заключались до гроба, а факт был фактом. Вырастая, понимаешь, что все временно, что внешнее не подогнано под тебя, ощущаешь мир как неустойчивость; однако эти люди, видимо, думают иначе. Петворт поднимает глаза: плотная стюардесса с волосами в носу и крошками от печенья на губах стоит над ним, как строгая мать, и укоризненно смотрит на его пах, будто он, как это вечно случается, нарушил общественные приличия. «Лупи лупи», – говорит стюардесса, указывая на ремень; Петворт пристегивается. Реальность вокруг сгущается, и Петворт решает, что ему нужен факт.

– Английская газета? – спрашивает он.

– А, на, – отвечает стюардесса. – Нет. Только «Пъртыіі Популятш».

– Ладно, – говорит Петворт, радуясь даже иностранному слову. – Я возьму.

– Не по-английски, – отвечает стюардесса. – Вам не понравится.

– Понравится, – говорит Петворт.

– Так нести? – спрашивает стюардесса.

– Да, – отвечает Петворт.

– Тогда принесу, – говорит стюардесса.

«Пъртыіі Популятш» оказывается очень тяжелой – настоящий весомый факт. У нее красная шапка и жирный черный шрифт; очевидно, это орган партии и правительства, поэтому здесь печатают серьезные фотографии людей за столами или под знаменами, в странно застывших позах. Они обмениваются дружескими рукопожатиями или что-то подписывают; это персонажи в историческом мировом смысле. Петворт разворачивает большие жесткие страницы и смотрит на неведомые слова в загадочной последовательности; одни буквы привычные, другие – нет, но все – на незнакомом языке. Нет ни поп-звезд, ни женщин, примечательных исключительно размером груди, только застывшие фотографии и сплошной текст, из которого иногда выскакивает смутно узнаваемое слово. «Массъфин манифустусу» и «экунъмоку» более или менее понятны, но «гньоуі прут» означает меньше, чем ничего: langue без parole [5], обозначающее без обозначаемого. От лингвистических затруднений Петворт, как любой из нас, начинает злиться и лезет в карман, ища, что бы пососать.

– На, на, – произносит голос; над ним нависло плотное лицо зеленой стюардессы, из носа у нее торчат волосы. – Ноки роки.

– Пардон? – спрашивает Петворт, пролетая над Плупно, а может быть, над Виглипом.

– Вы корить, – говорит стюардесса.

– Нет, – отвечает Петворт, глядя в газету. – Я никого не корю.

– Та, вы корить, – повторяет стюардесса, выхватывает у него изо рта незажженную сигарету и показывает Петворту. – Корить нельзя.

– Простите, – говорит Петворт.

– Можно только конфетку, – добавляет стюардесса.

У конфетки в дешевом фантике, которую торжественно приносят на маленьком серебряном подносе, оказывается резкий кислый вкус, вкус чужой культуры. Петворт сосет ее и мысленно пытается продраться через плотно упакованную систему иероглифов у него на коленях. Здесь есть сложная грамматика, падежи, склонения и окончания, целая выстроенная вселенная, которая, в свою очередь, выстраивает и упорядочивает вселенную. Без нее мир лишился бы смысла и цели, однако для Петворта она ничего не означает, только существует. Система уже не замкнута – она дала течь. Как любят говорить лингвисты вроде Петворта, информация без контекста становится избыточностью, или шумом.

Слышится шум – самолет выпускает шасси. В иллюминаторы бьет свет – дождевые осадки остались позади, небо сияет голубизной. Рокот моторов становится иным; на переборке загорается лампочка, раздается щелчок, и голос капитана что-то говорит на языке, которого Петворт не знает, без перевода, без приветливости, в суровых красках соцреализма. Плотная зеленая стюардесса подходит и приподнимает газету с колен Петворта. «Лупи лупи?» – спрашивает она. «Та», – отвечает Петворт, гордо демонстрируя пах.

За иллюминатором больше нет снежных пиков; вытягивая шею, Петворт видит зубчатую чашу гор, зеленую равнину, поблескивающую реку, вышедшую из берегов, дымящую ТЭЦ и, Довольно близко, паутину города. Самолет снижается над огородами, затянутыми полиэтиленовой пленкой, и вот рейс «Комфлуга» из Лондона с двухчасовым опозданием касается посадочной полосы, подпрыгивает, едет, поворачивает вслед за грузовичком с надписью «ХИН MI» к табличке «ИНВАТ», татарин складывает на груди сигнальные флажки, самолет останавливается, рабочие подкатывают трап, и стюардесса открывает переднюю дверь, впуская в салон розовый круг света.

Петворт складывает «Пъртыіі Популятііі», отстегивается, выходит в проход и тянется к сетке за пакетом из дьюти-фри и плащом, совершенно не по здешней ясной погоде. Снаружи, под солнцем, белая птица по-прежнему летит к городу, к миру новой идеологии, неведомой жизни, незнакомого пока языка.

– На, на, – произносит голос у самого уха; зеленая стюардесса снова стоит рядом.

– На? – переспрашивает Петворт, глядя на нее; она маленькая, а он – высокий.

– Не разрешено… – начинает она и замирает с открытым ртом, морща лоб.

Петворт, проведший множество семинаров по освоению языка, сразу узнает симптомы: с ней приключилось вавилонское проклятие, лингвистический паралич, переводческий блок.

– Да, не разрешено, – терпеливо повторяет Петворт. – Так что не разрешено делать?

– Висту аб стули, – говорит стюардесса.

– Попробуйте еще раз, я не понял, – терпеливо произносит Петворт.

Большой Петворт и приземистая зеленая стюардесса смотрят друг на друга, загнанные в лингвистический тупик. Потом стюардесса поднимает руки и крепко берет его за плечи. Для маленькой женщины она очень сильная. Она слегка поворачивает Петворта, толкает его назад и вниз, так что колени у него подгибаются, и он тяжело шмякается в кресло; боль бежит от копчика вверх, плащ падает на лицо. Что ж, жест – тоже язык, вероятно, даже исток всякого языка.

– Не разрешено вставать с кресла? – спрашивает Петворт, высвобождаясь из-под плаща.

– Та, та, – энергично кивает стюардесса и кладет плащ обратно на полку.

Оглядев салон, Петворт видит, что остальным это прекрасно известно. Хотя дверь открыта, трап подан и от двери с надписью «ИНВАТ» к ним едет синий автобус, все пассажиры сидят на своих местах, пристегнутые и безмолвные, как будто чего-то ждут.

IV

Надо, наверное, пояснить, что доктор Петворт, сидящий сейчас с ушибленным копчиком недалеко от аэропорта «Слака», не тот лингвист, который свободно изъясняется на любом наречии. Он владеет несколькими языками, по большей части мертвыми: древне– и среднеанглийским, средневерхне-немецким и, если поднатужиться, старонорвежским и древнеисландским. Однако в основном он обладает лишь тем минимальным словарем, благодаря которому на протяжении веков англичане, запинаясь и кивая, говоря очень громко и медленно в надежде, что так их поймут повсюду, путешествуют по миру. Так, Петворт знает, как будет «чай» и «кофе» примерно на тринадцати языках, «пиво» и «вино» – на одиннадцати-двенадцати, «пожалуйста» и «спасибо» – на девяти-де-сяти. В научных целях он выучил достаточно много эскимосских названий снега. Туристические слова, такие как «музей» и «собор», путевые «таможня» и «регистрация», слова-выручалочки «еда» и «туалет», он без труда запоминает на месте. Он не путает норвежский с суахили; из языка индейцев хопи он знает столько же слов, сколько из греческого. Однако всё это примеры и иллюстрации; выучить и применить в жизни язык, на котором говорят и по которому строят жизнь, ему, будем честны, не легче, чем нам.

И это не всё. Петворт также владеет богатым международным субъязыком – социолектом, как сказал бы он сам, – состоящим из множества замечательных терминов, таких как идиолект и социолект, langue и parole, обозначающее и обозначаемое, Хомский и Соссюр, Барт и Деррида. С этими словами не обратишься к кому попало, зато они сразу устанавливают связь с коллегами по всему миру – если, разумеется, удастся найти кого-нибудь, кто достаточно владеет английским, чтобы проводить его к ним. Петворт, быть может, не полиглот, но он знает, что такое язык как Ding an Sich [6], в своей языковости. Он знает всё о том, каким образом мы, как языкоговорящие животные, говорим на языке. Если вы спросите его про аналоговую и цифровую коммуникацию, семантические компоненты или поствокальное /г/, он вам с огромным удовольствием объяснит. Он – эксперт в реальном, воображаемом и символическом общении между белковыми организмами, имеющими лингвистический интерфейс, как лингвисты зовут вас и меня. Про себя он знает tabula ли rasa его сознание до того, как заполнится языком, хотя непосредственно в нашей книге этого не расскажет. Возможно, вас такие вопросы не волнуют, но есть люди, для которых они очень даже важны, так что Петворт – ценный коммивояжер, предлагающий очень нужный товар, честный труженик на ниве единственного британского экспорта, по-прежнему востребованного во всем мире, несмотря на падение акций, рост цен на нефть, забастовки и промышленный спад. Идеальный британский продукт, не требующий ни труда, ни рабочих, ни сборочных конвейеров, ни запчастей, используемый повсюду для самых личных и самых общественных целей. Мы называем его английским языком, он всем нужен, и доктор Петворт – признанный эксперт в его преподавании. За учебниками по TEFL и TESOP, TENPP, ESP и ЕАР, на которых стоит имя доктора Петворта, давятся в магазинах по всему свету, от Финляндии до Огненной Земли. И вот почему сейчас он сидит с кислым вкусом конфетки во рту, с ноющим копчиком в аэропорту города Слака, дожидаясь, когда можно будет достать из-под кресла сумку с лекциями и встать.

Да, петворты нужны всегда, ибо разве язык – не всё? Грамматика аэропортов – язык: перемещения техники, структурированные действия, когда серые заправочные цистерны въезжают под крыло, ассенизационная машина – под брюхо, радиоволны пощелкивают и операторы производят ручной набор. Код прилетов и отлетов – язык, хотя в природе языка функционировать по-разному в разных культурах. Так, в одних обществах открытая дверь самолета – сигнал пассажирам, что можно выходить. В других, как в этой, она означает нечто иное, например, что сейчас войдут военные.

В иллюминатор Петворт видит, как по трапу в самолет поднимаются четыре солдата в широких плащ-накидках и сапогах. Все они крепкие молодые люди, им приходится наклоняться и поворачивать оружие, чтобы пройти в дверь. Под фуражками видны агрессивные бритые затылки. За ними входит еще один человек, в штатском, настолько штатском, что это может быть только сотрудник госбезопасности, ХОГПо. Все пятеро некоторое время стоят в начале салона, разговаривая с плотной зеленой стюардессой. Потом два солдата в сопровождении сотрудника ХОГПо начинают двигаться, громко стуча сапогами по тонкому ковру. Пассажиры не поднимают глаз; когда тройка проходит мимо, холодная сталь автомата легонько задевает ладонь Петворта. Они проходят на запретную территорию в хвосте самолета; Петворт, украдкой обернувшись, видит, как за ними опускается зеленая занавеска.

Когда он снова поворачивается вперед, два других солдата уже идут по проходу. Один смотрит налево, другой направо, коротко оглядывая пассажиров. У них простые, непримечательные лица: глаза – стальные, губы – обветренные, выражение – застывшее, как на старых фотографиях, когда жизнь была ceрьезной, а время экспозиции – долгим. Они тщательно осматривают каждый ряд, постепенно подходя ближе и ближе. Петворт много путешествовал, распространяя английский язык по линии Британского Совета. Вот уже некоторое время он раз или два в год берет портфель и отправляется читать лекции, так что насмотрелся на неприглядный внешний лик современных путешествий. Он видел людей с автоматами в аэропортах Амстердама и Осло, Брюсселя и Пенсильвании; солдаты на танках и бронемашинах могут в любой день окружить Хитроу. Он проходил через металлодетекторы на нескольких контиигнтах, проталкивал багаж через сотни рентгеновских аппаратов, которые не засвечивают фотопленку, его лекции тупо листали на бесчисленных таможенных контролях, полицейские в Исламабаде и Дюссельдорфе пробовали на язык таблетки из его аптечки; ему приходилось, разведя руки и широко расставив ноги, подвергаться личному досмотру самого разного рода, от грубого до панибратского, в странах с различными идеологическими осложнениями. Он понимает необходимость этой деперсонализации: для любого общества аэродромы – опасные дыры, самолетами летают террористы и угонщики, шпионы и беженцы по политическим мотивам, с виду неотличимые от рядовых лингвистов. Мир дышит злобой и озабоченностью, в одних странах люди чувствуют себя ущемленными в индивидуальных правах, в других – чересчур разобщенными. Временами трудно понять, что такое личность, и еще труднее ею быть; во многих обстоятельствах предпочтительно выглядеть как можно более обезличенным. Это и пытается сделать сейчас Петворт. Солдаты подходят, стоящая сзади стюардесса что-то говорит о нем. «Пассипоти», – произносит солдат, смотрит в документ, смотрит на Петворта, сквозь лицо в череп, ощупывает пакет из Хитроу, смеется, услышав звяканье бутылки, возвращает паспорт и проходит дальше. Через три ряда происходит разговор, затем слышится возня, и через мгновение солдаты тяжелой поступью возвращаются по проходу. Между ними идет бизнесмен в аккуратном английском костюме, неся кожаный дипломат с кодовым замком, который нельзя вскрыть, но можно изъять, – обычный человек, немного похожий на Петворта. Однако это уже совсем другая история, история о шпионах и доносах, она не имеет к Петворту (думает тот) ни малейшего отношения. Бизнесмен спускается по трапу между двумя солдатами, автоматы подпрыгивают у них на спине. За занавеской в хвосте самолета тихо, из интеркома слышится шум: пилот что-то бубнит на своем непонятном языке. Пассажиры медленно начинают вставать, выходят в проход, надевают шляпы и береты, снимают с полки картонные коробки.

– Можно? – спрашивает Петворт у плотной зеленой стюардессы.

– Та, – кивает она.

Петворт встает, берет пакет из Хитроу и плащ, вытаскивает из-под сиденья портфель с лекциями, проталкивается к выходу.

– Спасибо, – говорит он стюардессе с волосами в носу. -

Всего доброго.

И вот он на трапе, смотрит на новую страну. Еще два солдата следят за тем, как спускаются пассажиры. Петворт тоже спускается, плоские подошвы его практичных ботинок входят в соприкосновение с новой исторической почвой. Он замирает, тянет носом слегка душистый воздух; солдат указывает ему на толстощекий голубой автобус. Внутри лишь несколько стальных скамеек, на них сидят усатые мужчины и старушки с кульками, пахнет хлоркой. Толпа проталкивается в автобус, небритый водитель нажимает кнопку, двери шипят и закрываются. Автобус очень медленно трогается с места и едет, подпрыгивая на плохих шинах, мимо «Илов» и «Анов», мимо военных на посту, к белому зданию и двери с надписью «ИНВАТ». Петворт, обвешанный багажом, цепляется за металлическую стойку и отупело смотрит через слабоволнистое стекло. Часть его коллег в Англии считают страну, к которой он только что прикоснулся подошвами удобных ботинок, образцом желаемого будущего, исходом, на который указывает благожелательная история; для других это беспросветный финал. Петворт считает себя человеком непредвзятым, сторонником умеренных реформ и политикой интересуется, лишь когда его сильно заденет; он избегает крайних взглядов и с легкой иронией смотрит на все общества, каждое из которых верит, будто улучшило историю. Автобус трясется, пассажиров мотает, и уже близко здание аэропорта, где Петворта должны встретить, окружить заботой, ввести в новую жизнь.

Цепляясь за стойку, он чувствует обычные неприятные ощущения в желудке, боль в ушах после самолета, всегдашнее недоумение, зачем было менять одиночество в Англии на одиночество здесь. Он снова на чужбине, в этой универсальной стране, которая полностью противоположна дому, и это ее единственное определение. Оба мира разом в ладу и в разладе. Так, просыпаясь по ночам в Бредфорде, рядом со спящей темноволосой женой, грезящей, возможно, о ком-то или о чем-то другом, он внезапно остро ощущает нелепость соития, неполноту человеческих связей, тюрьму собственности, тупую одинаковость дней, тягу к более просторному, менее четкому миру. Просыпаясь один под двуспальным одеялом в двухместном гостиничном номере, на центральной площади какого-то не совсем понятного города, где дребезжат трамваи, гремит музыка в ночных барах, а по потолку проносятся отблески фар, он чувствует, как плохо быть в чужом месте и как хорошо сейчас дома, встает, подходит к телефону, звонит по международной связи в Бредфорд, часто не дозванивается и слышит лишь гудение да щелчки бесчисленных коммутаторов. Дом и чужбина, маниакальное и депрессивное никогда не сольются, между ними таблички на непонятных языках, таможенные досмотры и личные обыски, люди с автоматами, обрывки непривычных пейзажей за слабоволнистым стеклом, огромные цистерны с надписью «COMOIL» или «БИНЬЗИНІ», магазины дьюти-фри, брошюры по технике безопасности, джин с тоником, аэропорты.

Вот и аэропорт, белый, дощатый; перед дверью с надписью «ИНВАТ» – два неподвижных синих милиционера. Некоторое время автобус стоит, не открывая дверей, пассажиры – усатые мужчины и старухи – молча сидят на своих местах; видимо, в этой культуре люди привыкли к ожиданию. Потом за стеклянной дверью появляется девушка в синей форме, на шапочке у нее написано «КОСМОПЛОТ». Она отпирает дверь с надписью «ИНВАТ», выходит, нажимает кнопку на боку автобуса, дверь шипит и открывается. Пассажиры рейса 155 авиакомпании «Комфлуг» вылезают из автобуса, проходят между двумя вооруженными милиционерами и дальше в дверь под табличкой «ИНВАТ». Внутри, как и снаружи, здание малопримечательное, стены дощатые, пол застелен вытертым линолеумом. Пахнет пылью, громко работают различные агрегаты. Какие-то семиотики изобрели систему знаков – стрелки в квадратиках, крестики в кружках, лестницы в овалах, – чтобы провести ошалелого иностранца через лабиринт перегородок и коридоров, перед которым стоит Петворт. Значительно функциональней очередной синий милиционер, который автоматом указывает пассажирам на еще одного синего милиционера у прочерченной на полу черной линии. Прилетевшие из Лондона выстраиваются в очередь – длинную, медленную, вежливую, дисциплинированную. Время от времени милиционер машет, чтобы следующий пассажир прошел вперед, к одной из занавешенных кабинок с табличкой «ИДЕНТЪНІІ».

Проходят группки зеленых стюардесс, старенький трактор тянет через зал тележки на резиновых шинах, нагруженные багажом. Дощатое здание дрожит от рева взлетающих самолетов. Ожидание затягивается, но наконец Петворт доходит до черной линии; вооруженный милиционер машет ему в сторону одной из кабинок.

Там еще два вооруженных милиционера, один без фуражки. «Пассипоти», – говорит тот, который без фуражки; второй смотрит через плечо Петворту на зеркало у него за спиной, в котором человека видно с незащищенного тыла. Петворт кладет британский паспорт в жесткой синей корочке, вместе с визой – ее выдали десять дней назад в британском консульстве страны, куда он сейчас прилетел. Каждый экземпляр снабжен печатью народной республики (Рыпъбликанп Пролыйяниіі) и убористым кириллическим текстом. На каждый экземпляр приклеена маленькая фотография Петворта с серым затравленным лицом, какое бывает, когда сидишь за шторой в вокзальной фотокабинке (немного похожей на то место, где он стоит сейчас), пытаясь (вспышка) отрегулировать табурет на нужную высоту, и слушая {вспышка), как от платформы отходит твой поезд. Двое вооруженных людей переводят взгляд с Петворта на фотографию, с фотографии на Петворта, с изображения на какую-никакую реальность и обратно. Тот, что без фуражки, смотрит на Петворта.

– Дикументи? – спрашивает он.

После самолета Петворт утратил вкус к мимолетным лингвистическим знакомствам, вербальным случайным связям, однако слова всё равно требуются.

– Профессори, – говорит он.

– А, та, прифъсории? – переспрашивает милиционер без фуражки.

– Ja, то есть та, – говорит Петворт. – Прифъсории уни-верситетии лингвистики.

Второй милиционер подается вперед.

– Дикументи? – говорит он.

Тут Петворт вспоминает другой документ: слепо отпечатанное письмо на ломаном английском, официальное приглашение от принимающей стороны, Минъстратн культуры комитетьиіі. Письмо сильно помялось в кармане, и Петворт что-то начирикал на обороте, однако милиционер без фуражки тщательно разворачивает и вдумчиво изучает бумагу.

– Кла? – спрашивает он, передавая письмо второму милиционеру.

– Та, – отвечает тот.

Первый милиционер снова берет визу и смотрит вначале на фотографию, потом на Петворта. Видимо, его лицо теперь приобрело тот же серый, затравленный вид, что и на снимке, потому что первый милиционер вырывает листок из визы, проштамповывает, один за другим, остальные экземпляры, потом просовывает паспорт и сложенное письмо сквозь щель в стекле.

– Данке, – говорит Петворт, улыбаясь тому, каким чудесным образом язык объединяет.

Он выходит из кабинки и оказывается в следующей очереди, перед следующей черной полосой на полу, следующим вооруженным милиционером и следующим рядом завешенных кабинок. Всё то же, только над кабинками таблички «ГЕЛДЪЯЫІІ». Ожидание снова долгое: очередь еле ползет. Снаружи ревут самолеты, слышно, как на крыше топочут встречающие. Нетрудно догадаться, думает Петворт, перед которым медленно приоткрываются двери языка, что означает ГЕЛДЪЯЫІІ. В стране, куда он прилетел, остро стоит проблема платежного баланса; валютные спекуляции являются здесь тягчайшим государственным преступлением. В самолете Петворту выдали документ, в который надо было внести все сведения о наличной валюте. Кроме того, документ напоминал, что обычный путешественник вправе поменять в день не более определенной суммы, и только в официальных обменных пунктах либо в филиалах государственного банка.

Он заходит в кабинку. Впереди снова стеклянная стена, за ней два синих вооруженных милиционера, один безусый и в кителе, другой без кителя и усатый. Усатый и без кителя просовывает руку через отверстие в стекле и говорит: «Дикументи?» Петворт протягивает паспорт, визу, письмо и валютную декларацию, незаполненную, поскольку расходы на его пребывание в Слаке берет на себя Минъстрата культури комитетьиіі. Усатый смотрит на пустую декларацию и передает ее тому, который в кителе.

– Гелдъяыии на? – спрашивает тот, глядя на Петворта с некоторым изумлением.

– На, гостевато, – говорит Петворт, широко разводя руками.

Оба милиционера некоторое время смотрят на него, потом тот, что без кителя, спрашивает:

– Хиппи?

– На, на, – отвечает Петворт. – Прифъсории университетии лингвистики, госте вато официале.

– Влоскан на? – спрашивает безусый.

– Смотрите, дикументи, – говорит Петворт, указывая на слепо отпечатанное письмо и паспорт.

– Ха, – тянет милиционер без кителя, очень медленно читая письмо. – Ка? Конгресси интернатъыяыии?

– Колоквиале дидактико, – отвечает Петворт.

– На гелдин аб питти? – спрашивает милиционер без кителя.

Петворт, кажется, понимает; он лезет в карман и вынимает тонкую пачку зеленых и синих бумажек, образчики падающего стерлинга, которые взял в самолет, чтобы купить виски. Милиционер без кителя считает их и смеется, пишет что-то в валютной декларации, отрывает первый экземпляр, кладет его в ящик стола, штампует остальные и протягивает их Петворту вместе с паспортом и письмом.

– Мерси, – говорит Петворт, приподнимая занавеску, и оказывается в следующей очереди пассажиров, перед следующим вооруженным милиционером, следующей черной линией на полу, только вместо ряда кабинок впереди одна белая дверь с табличкой ДОНАЫЙІІ.

Третий лабиринт оказывается совершенно иным: дверь ведет в зал, где на скамейках расставлен багаж, рядом с которым дожидаются пассажиры. Вместо вооруженных милиционеров здесь одна полная энергичная дама в синей юбке и белой блузке с черным галстуком, которая досматривает багаж. Она работает в одиночку, и на каждого пассажира уходит много времени: дама строго заглядывает в каждую сумку, приподнимает рубашки, роется в белье, задает многочисленные вопросы. На одной скамейке Петворт видит собственный синий чемодан с наклейкой «СЛК», подходит и встает рядом. За стеной бурление голосов, гул толпы. Наверное, это встречающие. Где-то среди них эмиссар Минъстрата культури комитетьиіі, ждет, чтобы снабдить его деньгами и отвести на лекции. Избавление близко.

– Ва? – спрашивает энергичная дама, постукивая по его чемодану.

Петворт расстегивает замки. Дама недолго копается в интимном мире его носков, в аптечке, приподнимает парадный костюм и запасные ботинки, быстро заглядывает в пакет с надписью «Поздоровайся с „Гуд-Байс“ в Хитроу». Наибольший интерес вызывает у нее портфель. Она пристально смотрит на запихнутые в беспорядке бумаги и книги, потом на Певорта и говорит:

– От.

– Ка? – спрашивает Петворт.

– От, – повторяет дама и, подняв обе руки, переворачивает их ладонями вниз. Жест – это язык; в данном случае он совершенно ясен.

– А, от, – обреченно говорит Петворт и переворачивает портфель. Содержимое вываливается на скамью, хаос страниц и абзацев. Скрепки отлетают, лекции рассыпаются, книги соскальзывают на пыльный пол.

За них дама берется в первую очередь. Она поднимает и оглядывают каждую: Хомский о трансформационном анализе, Лайонс о Хомском, Хомский о Хомском, Чэтмен о социолингвистике, Фоулер о Хомском, Лайонсе и Чэтмене.

– Порно? – спрашивает она.

– Нет, нет, – отвечает Петворт. – Scienza, Wissenschaft [7].

– Ха, – говорит дама, берет одну из книг (Фоулера), с сомнением оглядывает, потом берет другую и принимается листать ее страница за страницей.

– Ка, – произносит она, поворачивая книгу к Петворту. На иллюстрации изображены извивающиеся человеческие органы.

– Это речевой акт! – кричит Петворт. – Рот совершает речевой акт!

– Ха, – говорит дама и откладывает книги в сторону, как будто они ей прискучили. Теперь она переносит внимание на лекции Петворта. Она аккуратными стопками раскладывает перед собой слепо отпечатанные, кое-как скрепленные ржавыми скрепками тексты, побывавшие во многих частях мира, пережившие мороз и жару, повидавшие разных людей и разные условия жизни, потом берет одну, кладет на дощечку с зажимом и пытается прочесть.

Это не лучшее творение Петворта: затрепанный снотворный текст, озаглавленный «Английский язык как среда межнационального общения». Лекция путешествует с Петвортом уже давно, и ее прослушала обширная аудитория. Многие соображения и уточнения записаны на полях, сам Петворт с трудом их разбирает, а дама и подавно. Она морщит лоб, вертит страницы так и сяк, потом берет их за скрепку и трясет, словно надеясь таким образом извлечь скрытый смысл. Несколько листков выпадают на пол, она поднимает их и принимается изучать с удвоенным вниманием. Петворту приходит в голову профессиональная мысль, которая, в менее напряженной обстановке, заслуживала бы отдельной лекции. Писаное слово имеет в разных культурах не только разное значение, что связано со сменой контекста, но и разный вес или статус. В некоторых культурах – например, в той, к которой принадлежит Петворт, – слова циркулируют свободно, охотно произносятся и довольно легко публикуются, поэтому их рыночный вес низок. В других культурах – как, например, в этой – слова дозируются строже, поэтому, в соответствии с известным экономическим принципом, котируются высоко. В таких культурах текст – опасен, книги – маленькие бомбы. Более того, можно повысить стоимость слов, если перенести их в другую обстановку – скажем, положить в портфель и доставить куда-нибудь на самолете. Значит, ценность слов определяет среда, как видно из того, что происходит сейчас с Петвортом.

Дама недовольно хмурится. Петворт чувствует, что надо показать: эти конкретные слова ничего не стоят.

– Лектори академике, – говорит он.

– Пый, – отвечает дама, продолжая читать.

В преподавании существует старый прием, основанный на том, что в условиях стресса человек якобы быстрее овладевает языком. Петворт в него не верит, но именно это сейчас с ним происходит.

– Лектори академико прийфиссори университеыии госте-вато офицаыйялии конгресси интернасьыыии коллоквиале дидактико, – выпаливает он.

– Мый, – говорит дама, не поднимая глаза от текста. По ее лицу трудно сказать, понимает ли она хоть что-нибудь; впрочем, время, которое уходит на каждый лист, заставляет в этом усомниться. Остальные пассажиры безропотно ждут и лишь изредка украдкой поглядывают в их сторону. Помощи ждать не от кого.

– Эксченжи амикати, – говорит Петворт, вынимает слепо отпечатанное письмо из Минъстрата культури комитетьиіі и протягивает даме.

– Вый. – Дама берет письмо и закрепляет на дощечке с зажимом, которая покоится на ее пышной груди, предназначенной явно для этой цели и ни для каких больше. Только сейчас Петворт соображает, что письмо написано по-английски и вряд ли устранит затруднения.

Петворт смотрит по сторонам, на стены, на других пассажиров, которые терпеливо дожидаются, что будет дальше. Когда он снова поворачивается к даме, та уже идет к перегородке, за которой работают или таращатся на Петворта мужчины в белых рубашках с черными галстуками. В руках у нее письмо и лекция «Английский язык как среда межнационального общения». Остальные лекции, рассыпанные, перепутанные, остаются лежать на скамье; он начинает было раскладывать листки, но голова занята совершенно другим. Через несколько минут энергичная дама возвращается в сопровождении вооруженного милиционера. Она занимает место по свою сторону скамьи, милиционер, скрипя ботинками по кафельному полу, встает рядом с Петвортом. Дама с исключительной аккуратностью складывает рассыпанные бумаги, разгибая мятые углы правленых-переправленых текстов, расправляя обложки книг; явно в этой культуре принято всё делать тщательно и не спеша. Она не менее аккуратно убирает их в портфель, закрывает его и вручает милиционеру.

– Та? – спрашивает милиционер, указывая на синий чемодан и пакет из Хитроу.

– Та, – отвечает дама.

– Хин, – говорит милиционер и кивает Петворту, чтобы тот шел за ним. Остальные пассажиры с любопытством, не выходящим, впрочем, за рамки приличий, смотрят, как Петворт и милиционер идут по гулкому дощатому помещению. Черные милицейские ботинки ступают с тяжелым стуком, плоские подошвы Петворта – чуть слышно.

– Экченжи амикато! – вопит Петворт.

Милиционер, не отвечая, ведет его к маленькой белой двери с табличкой «ДИРИГЪЯЫІІ».

В помещении, за столом, сидит очень крупный милиционер. Рядом, в пластмассовом кресле, под табличкой «HOKI POKI» курит ароматическую сигарету щуплый человек в штатском, настолько штатском, что это может быть только сотрудник госбезопасности, ХОГПо. Оба читают: крупный милиционер со шрамом на лбу – слепо отпечатанное письмо из Минъстратіі культури комитетьиіі, человек в штатском – лекцию «Английский язык как среда межнационального общения».

– Эксчежи амикато, – говорит Петворт, вставая перед столом.

Крупный милиционер поднимается и медленно выходит вперед; глаза у него голубые, портупея кажется слишком ту-

гой для такой мощной груди. Человек в штатском тушит сигарету. Крупный милиционер останавливается перед Петвортом и оглядывает его с головы до пят, потом раскидывает руки. Внезапно Петворт оказывается в водовороте или турбулентном потоке; его нос прижат к кожаной портупее, плотное сукно мешает дышать, руки чувствуют холодную сталь автомата на спине у милиционера, их ширинки соприкасаются. От милиционера разит потом, сам Петворт тоже вспотел. Милиционер на мгновение отрывает его от себя и держит на вытянутых руках, как большую куклу. Его голубые глаза, с морщинками в углах, останавливаются на лице Петворта.

– Камарадьяки! – кричит он. – Белком ин Слака! – И снова привлекает Петворта к себе, в большой братский водоворот.

Петворт не любит слова «товарищ», у него и приятелей-то никогда не было, но и он сдавленно кричит: «Камарадьяки!», когда милиционер наконец выпускает его из объятий.

– Ротьвитти! – говорит щуплый человек в штатском, весело поднимаясь из-за стола, на котором уже стоят четыре стакана и бутылка. В руке у Петворта оказывается полный стакан прозрачной жидкости.

– Снул! – восклицает крупный милиционер, поднимая стакан.

– Культури! – подхватывает человек в штатском, поднимая свой.

– Мюзика! – говорит милиционер, который привел Петворта, изображая, что играет на скрипке.

– Эксченжи! – говорит Петворт и выпивает свой стакан, после чего начинает ловить ртом воздух – местный персиковый коньяк это нечто незабываемое. Остальные смеются; возможно, слово непонятное или даже неприличное, но какая разница? Петворт в середине какого-то грандиозного мужского розыгрыша, к которому в данных обстоятельствах разумнее всего присоединиться. Четверо людей, двое вооруженные, двое нет, стоят посреди комнаты и раскатисто, по-мужски, гогочут – так смеялись взрослые в гостиной, когда Петворт был маленьким. Постепенно смех смолкает: через окно Петворт видит, как двое солдат ведут к черной машине западного бизнесмена с невскрываемым дипломатом.

– Просим иметь приятный визит, доктор Питвит, – говорит человек в штатском, вручая Петворту портфель. – Такие интересные книжки. Не давайте их никому из наших людей.

Крупный милиционер еще раз заключает Петворта в товарищеские объятия, второй милиционер берет вещи и ведет его из комнаты. Они проходят по коридору обратно в таможенный зал; полная энергичная дама поворачивается и провожает их взглядом до двери с табличкой «ОТВАТ». Еще один милиционер встает с табурета, открывает ее и пропускает их вперед. Провожатый Петворта ставит вещи на пол, легонько кланяется и проходит назад в дверь. Она закрывается, щелкает замок; табличка на этой стороне гласит «НОЙ ВА».

Петворт, весь взмокший, поворачивается. У ног его валяется багаж. Впереди длинное узкое помещение, до отказа забитое людьми, которые проталкиваются, наступая друг другу на ноги. Мужчины по большей части в коричневых двубортных костюмах, женщины полные и коренастые. Они держат цветы, размахивают платками, протискиваются к двери с надписью «НОЙ ВА». Из сумятицы возникают лица, чтобы тут же пропасть снова. Дальше грязные окна, в которые светит вечернее солнце; еще милиционеры прохаживаются перед зданием, глядя, как люди с цветами и чемоданами садятся в оранжевые такси или терпеливо дожидаются на остановке, пока старенькие толстощекие автобусы откроют двери. А еще дальше, за суетой, видны широкие, неразгороженные поля, деревья, бревенчатые домики и золотая луковка. Где-то за луковкой должен быть город, со своими жизнями и реальностями, кладбищами и соборами, министерствами и музеями, гостиницами и барами, обычаями и разговорами.

Петворт здесь, по эту сторону, прибыл с культурным визитом в практичных ботинках на плоской подошве.

2 – ВСТР.

I

Так вот, доктор Петворт, чье прибытие в Слаку мы только что наблюдали, вообще-то бывалый путешественник по культурному обмену. Сейчас, в конце лета 1981 года, он стоит в аэропорту города Слака, хотя мог бы оказаться в любом другом месте. Год за годом он проходил, перекинув через руку плащ, неся в другой чемодан, через лабиринты аэропортов с самыми разными названиями – Мадрид или Хельсинки, Тунис или Тегеран, однако везде были одни и те же подрагивающие табло, то же море лиц, те же невразумительные разноязыкие объявления, везде он останавливался и ставил багаж на пол в твердом убеждении, что его заметят. Он – малоинтересная личность, не персонаж в историческом мировом смысле, человек, которого не видят официанты, а бармены обслуживают в последнюю очередь, и тем не менее уверен, что кто-то выступит из толпы, протягивая руку, и поведет его на автостоянку, включит в привычный сюжет, такой же знакомый, как оставленный без сожалений Домашний мирок. Петворт точно знает, что кто-то доставит его в гостиницу на одной из центральных городских улиц, сдаст на попечение коридорному, подождет, пока он помоется, побреется и сменит подштанники, а потом отвезет в один из лучших районов города, в квартиру с хорошим видом из окна, где будет горничная с напитками на подносе, хозяин в чем-то строгом, хозяйка в чем-то этническом, а по комнатам расхаживают профессора, беседуя о Т.С. Элиоте, профессора, которые пустятся в воспоминания о своих студенческих днях в Оксфорде, станут отвечать ему Лаканом на Дерриду, Бартом на Соссюра и обсуждать несколько его изданных книг так, будто прочли их давно и вдумчиво, а не пролистали наспех пару часов назад.

Всего этого Петворт ждет, выходя из таможенного лабиринта, потому что он человек со знаком. На ручке его портфеля болтается бордово-малиновая бирка Британского Совета, организации, призванной сближать ученых по всему миру. Между ним и Советом существует договоренность. У представителей Совета есть свои обязанности: встречать и сопровождать, возить и селить, покупать билеты и передавать ответы, заказывать столы и сглаживать углы, поить и кормить, забирать и отправлять. Обязанности Петворта – пребывать, жать руки, есть, пить, говорить, слушать и, наконец, отбывать в следующее место, чтобы цикл повторился заново. Эта простая система всегда работала исправно; всякий раз представителю Совета удавалось отыскать вполне сносный отель и забронировать номер на имя Петворта или похожее. Нередко в повестку дня включался какой-нибудь милый ресторанчик. В положенное время Петворта привозили в академическое здание, где лестницы пахнут хлоркой, угощали кофе или чем-нибудь покрепче, представляли кому-то, кто, в свою очередь, представлял его, потом вели по длинным коридорам мимо студенческих плакатов с приглашениями посетить выставку художников-экспрессионистов или протестами против действий правительства, своего либо чужого (студенческие плакаты одинаковы по всему миру), в большую аудиторию, где студенты (чьи лица, одежда и цвет кожи хоть и меняются от страны к стране, но не так сильно, как можно было бы предположить) сидят ровными рядами, смотрят на его галстук и по мере сил и желания слушают, как Петворт на сложном английском языке вещает о сложностях английского языка.

Подобно студентам, страны отличаются незначительно. В одних нельзя упоминать о Христе, в других – ни о ком другом, в одних перед зданиями университетов стоят статуи умерших ученых, а студенты ходят не поднимая глаз, в других перед университетами стоят танки и бронемашины, а студенты беспрерывно потрясают в воздухе кулаками. И всё же впечатление – поскольку это впечатление аудиторий, гостиниц, ресторанов и светских раутов – везде примерно одинаковое. Бывают запоминающиеся моменты: случай с пропавшим портфелем в Боготе, интрижка с девушкой Ириной в Братиславе (но то было в другой стране, и она уже защитила докторскую), обед из травы в Киото, из отравленных моллюсков – в Сингапуре, замечательное исполнение «Гамлета» в Танзании, африканских танцев – в Гамельне. Как и в самой жизни, рутина иногда нарушается разнообразием и неожиданностями. Одна из таких неожиданностей приключилась в Слаке. Петворт, красный, распаренный, ошалевший после таможни, стоит в аэропорту, прислонившись спинной к колонне, вокруг, у маленькой белой двери с надписью «НОЙ ВА» толкается и топчется по ногам безликая толпа – встречающие и принимающие. Плащ перекинут через руку, багаж на полу, к ручке портфеля привязана бордово-малиновая бирка Британского Совета, взгляд с надеждой скользит по залу. Однако Слака – столица бескомпромиссной соцстраны, входящей в СЭВ и Варшавский договор, здесь настороженно относятся к западным культурным организациям. Вот почему в Слаке нет представителя Британского Совета.

II

Всё это за десять дней до отъезда объяснила Петворту седовласая дама, курившая крепкие «Плейере» из тонкой пачки, в старом полутемном кабинете с высокими шкафами в здании Британского Совета на Дэвис-стрит. Итак, десять дней назад: погода сырая и пасмурная, Петворт, приехавший ранним поездом, чтобы забрать визу, сидит в мокрой одежде на деревянном стуле, созерцая литографический портрет Шекспира и старый плакат «Берлинер ансамбль». Он держит пластмассовый стаканчик мутного кофе, с макинтоша на пол натекла лужа. На Оксфорд-стрит, за углом, слышны сирены «скорой помощи» и полицейских машин, за окнами вода с флагов, вывешенных по случаю бракосочетания Чарльза и Дианы, капает на шейхов и их жен.

– Нет Британского Совета? – говорит Петворт, дивясь столь неожиданной мысли.

– Да, в некоторых соцстранах мы не представлены, – отвечает седовласая дама, роняя пепел на папку, в которой, как предполагает Петворт, лежит его личное дело.

– Так кто же организует эту поездку? – спрашивает он.

– У нас есть соглашение по культурному обмену, – терпеливо объясняет седовласая дама. – Каждый год заключается договоренность между правительствами двух стран. Наше участие минимально: мы организуем вашу поездку отсюда. Дальше вы будете на попечении тамошнего министерства культуры. Думаю, о вас будут заботиться хорошо, если, конечно, не произойдет изменений в политическом климате. Знаете, это как туалет на нашем этаже: в оттепель всё работает отлично, а в похолодание замерзает.

– Ясно, – говорит Петворт. – А как же деньги, гостиница, программа?

– Они всё берут на себя, – бодро отвечает дама.

– Скажите, – спрашивает Петворт, сидя в луже, которая натекла с плаща, – что сейчас, оттепель или похолодание?

– Ну, вообще-то оттепель, – отвечает седовласая дама. – Иначе бы вас не пригласили. С другой стороны, есть признаки похолодания. После Афганистана, жесткой линии Рейгана и срыва переговоров по ОСВ. Вообще-то мы очень заинтересованы в вашем визите, поскольку это своего рода пробный шар. Если всё будет гладко, можно рассчитывать на продолжение. Конечно, если произойдет осечка, программу мы свернем.

– Осечка? – переспрашивает Петворт, вскидывая голову. – Как она может произойти?

– Ну, бывает. – Седовласая дама открывает папку и заглядывает внутрь. – Скажите, голубчик, вы ведь не гомик?

– Простите? – удивляется Петворт.

– Тут ничего не сказано о ваших сексуальных предпочтениях.

– Ясно, – отвечает Петворт. – Нет, не гомик.

– Не то чтобы мы в Совете имели что-нибудь против гомиков, – говорит дама.

– Я тоже всегда так полагал, – замечает Петворт.

– Пусть каждый развлекается, как хочет. – Дама закуривает новую сигарету и встряхивает спичкой. – Беда в том, что там хорошо поставлена слежка, и местная госбезопасность – она называется ХОГПо – сразу замечает такие вещи. Они считают это удачной почвой для шантажа. Трудно их винить, они неплохо справляются, пусть даже методами, которые мы не одобряем.

– Да, наверное, – говорит Петворт.

– Вообще если надо охарактеризовать Восточную Европу одной фразой, – продолжает дама, – то можно сказать, что их гомики следят за нашими. Так, значит, голубчик, вы стопроцентный гетеросексуал.

– Да, – отвечает Петворт, глядя в мутную кофейную бурду.

– В таком случае будьте осторожны, – говорит дама. – Занимайтесь этим так, чтобы вас никто не увидел, а главное, любой ценой избегайте проституток в крупных гостиницах и ночных клубах.

– Хорошо, – обещает Петворт.

– Еще к вам непременно приставят гида-переводчицу, – говорит дама. – Иногда это старые мымры, но может оказаться и довольно привлекательная молодая особа. Считайте ее совершенно запретным плодом, скорее всего она – осведомительница. Помните, в этом мире всё кому-нибудь доносят: они – своему начальству, мы – своему.

– Я – нет, – отвечает Петворт. – Да я ничего и не знаю. Кроме лингвистики.

– Ладно, к этому мы перейдем через минуту, – говорит дама. – Еще кофе?

– Нет, спасибо, – отвечает Петворт, исходя паром в мокрой одежде.

– Так вот, голубчик, – продолжает дама, – не знаю, в какой отель вас поселят, наверное, в «Европу». В любом случае считайте, что номер прослушивается – прослушиваются практически все. Поделать с этим ничего нельзя, можно лишь соблюдать осторожность. Я, когда ложилась, всегда вешала на зеркало полотенце. Понимаете, вас фотографируют через зеркало, а мало ли что бывает. Разумеется, сейчас у них есть современные микрофоны, которые действуют на огромном расстоянии, так что, если вы их заинтересуете, вас достанут везде. Если говорите с кем-нибудь, или хуже, попробуйте стучать ложками по дереву или включите душ и делайте это в ванной. Еще лучше – на природе. Единственное безопасное место для разговора или любви – свежевспаханное поле, хотя его не так легко отыскать.

– Да уж, – соглашается Петворт.

– Есть много способов вас подловить, – говорит дама, – но, главное, избегайте незаконных валютных операций. Все будут предлагать вам местные деньги за фунты, однако это государственное преступление, за которое вы можете попасть в тюрьму на несколько лет. И не пытайтесь вывезти из страны бумаги или документы, какие бы трогательные истории вам ни рассказывали – это еще один их любимый конек. Ни на йоту не отклоняйтесь от темы лекции, заявленной в программе, не комментируйте внутреннюю политику и вообще о политике не говорите.

– В лингвистике не так много политического, – вставляет Петворт.

– Думаю, поэтому вас и пригласили, – говорит седовласая дама. – Однако вы даже не представляете, сколько всего имеет отношение к политике. Если вас всё-таки заберут в ХОГПо, постарайтесь ничего не есть. Почему-то они особенно любят шоколад с наркотиком и отравленные сигареты. Разумеется, всё это просто разумные предосторожности, скорее всего с вами ничего такого не случится. Разве что они захотят кого-нибудь на кого-нибудь обменять или в таком духе.

– Ясно, – говорит Петворт. – Я, наверное, выпью еще кофе.

– Простите, что не могу угостить вас ленчем, – произносит дама. – Тут за углом чудесный индонезийский ресторанчик, но вы же знаете, нам, как и всем, урезали бюджет. Джорджина, доктор Петворт просит еще кофе. Вы что, постриглись, голубушка? Вам очень к лицу.

– Спасибо, – отвечает Джорджина. – Как в первый раз?

– Черный, пожалуйста, – говорит Петворт.

– Отлично. – Дама с улыбкой захлопывает папку. – Уверена, вы замечательно съездите. Я там работала, мне очень понравилось. Красивейший город, старые дома, парки, цветы и Цыганская музыка. В свободное время вы вполне можете отпустить гида и погулять. Кстати, рекомендую посмотреть собор. Он на окраине города, но иконы потрясающие, и я всегда говорю: церковь – такое место, где трудно угодить в серьезную передрягу. Очень хороши изделия местных ремесел, хотя не все разрешены к вывозу из страны. Советую поискать ручную вышивку. Вашей жене – вы ведь женаты? – непременно понравится. Покупайте много, всё равно вам не разрешат вывезти деньги. А вот и Джорджина с кофе. Кстати, возьмите буклетик, может, пригодится. Он составлен не специально для ученых, но в нем много мудрых наблюдений и полезных сведений. Ну, знаете, про напряжение и всё такое.

– Спасибо. – Петворт берет кофе и «Краткие советы британским бизнесменам».

– На случай, если с вами произойдут неприятности, – продолжает седовласая дама, – мы телексом известили о вашем приезде британское посольство. Разумеется, посольство маленькое, Слака – отнюдь не центр мира, однако второй секретарь, Стедимен, занимается ДТП и немного культурой. Если что, он поможет, чем сумеет. Я запишу адрес на ваших бумагах, а телефон посольства, наверное, можно найти на месте в телефонной книге. Если вам ее дадут. Да, замечательный город, приятно вспомнить. Только плохо, что разговаривать нельзя. Я когда вернулась, то говорила и говорила, двадцать дней кряду. И ела шоколад. Экономика там слабая, трудно купить сладкое.

День на редкость пасмурный, в кабинете царит полумрак. За окном льет дождь, на сердце у Петворта тоже не радостно. Он знает и читал истории о границах и КПП, шпионах и тюрьмах, избиениях и предательствах, которыми мы забавляемся в этом мрачном мире. Возможно, будь он посильнее характером, то сейчас попросил бы избавить его от такой истории. Однако Петворт знает, что на самом деле его ждет всего лишь версия старой и знакомой истории, с главной темой и мелкими вариациями. Он пьет кофе, дама выпускает дым.

– Да, думаю, это всё, – говорит она. – Главное – здравый смысл. Не меняйте валюту, не спите с мальчиками, не высказывайтесь о политике, не ведите личных разговоров в спальнях или в общественных местах, не вывозите документов, завешивайте зеркало полотенцем. И осторожнее с женщинами. Думаю, вы поняли.

– Да, – отвечает Петворт. – Остерегаться всего чужеродного.

– Вот именно, – говорит дама. – И еще одно. Мы попросим вас по возвращении составить короткий отчет. Чисто по научной стороне, состояние университетов и всё такое. Разумеется, там ничего не записывайте, держите всё в голове, набросаете, когда приедете в… Бредфорд, если не ошибаюсь?

– Бредфорд, – кивает Петворт.

– Хорошо. – Дама встает и ведет его к двери полутемного кабинета. – Желаю приятно провести время. И дайте нам знать, когда вернетесь благополучно.

– Хорошо, – отвечает Петворт. – Если вернусь.

– Конечно, вернетесь, – произносит дама. – Незабываемые впечатления. Джорджина, наш гость уходит.

– До свидания, – говорит секретарша, забирая со стола папку. – Простите за кофе.

С лицом несколько серым, под стать погоде за окном, Петворт в мокром плаще выходит из темного кабинета и шагает по коридору к лифту. Кабина открыта, на дальней стене табличка предупреждает, что вместимость лифта не более шести человек. Десять смеющихся японцев с синими дорожными сумками через плечо и фотоаппаратами на груди энергично машут, чтобы он заходил. Петворт входит в кабину, японцы принимаются жать на все кнопки разом, лифт взмывает вверх, ухает вниз, потом останавливается на всех этажах, пока не добирается до первого. Петворт, сжимая «Краткие советы британским бизнесменам», выходит на празднично украшенную, мокрую Дэвис-стрит и мимо газетчика, рекламирующего забастовку в мертвый политический сезон, идет забрать визу, билеты, подумать о будущем. И вот в результате всех этих действий или бездействия он стоит теперь в пыльном зале аэропорта «Слака», прислонясь к колонне у двери с надписью «НОЙ ВА», в толпе, а часы на стене отщелкивают время.

Да, время идет: тридцать минут, как он вышел в зал, тридцать минут, как ничего не происходит. На портфеле у его ног по-прежнему висит бордово-малиновая бирка, стерильный знак, незначащее значение; толпа колышется, лица возникают и пропадают. Остальные пассажиры рейса 155, мужчины в костюмах и старушки, давно прошли в дверь с надписью «НОЙ ВА», их давно обняли и расцеловали, одарили цветами и смехом, вывели из толпы, на улицу, в жизнь. Только с Петвортом ничего подобного не происходит: ни один встречающий его не встречает, ни один сопровождающий не сопровождает. Снаружи, за пыльным стеклом, красное солнце клонится к западу, голубые автобусы почти все уехали; в наступивших сумерках золотая луковка из золотой становится черной. Лицо Петворта тоже больше не сияет; уверенность, с которой он вошел в зал, потухла, сменившись сомнением и даже некоторым страхом. Всё, конечно, уладится, за этим делом стоит организация. Если машинистка, печатавшая письмо на ломаном английском, не ошиблась, если даты верны, а слакский календарь совпадает с британским, и если те, к кому он едет, ничего не перепутали, то сейчас он переходит с попечения Дэвис-стрит на попечение Сталинградсимуту, из закрытой папки Британского Совета в открытую папку Минъстрата культури комитетьиіі.

С другой стороны, что-то могло сбиться. Кто-то мог решить, что рейс отменили из-за забастовки в Хитроу; кроме того, самолет приземлился с двухчасовым опозданием, и еще час заняли таможенные процедуры. Более того, если хорошенько подумать – а Петворт уже успел хорошенько подумать, – в слепо отпечатанном письме не сказано, где, как и кто должен его встретить. Поводов для недоразумений много, а недоразумения случаются, даже когда поездку организует Британский Совет.

Часы тикают, он здесь уже сорок минут, вокруг – пыль, гам, толпа. Аэропорты по всему миру примерно одинаковы, когда, как это обычно бывает, проходишь через них быстрым шагом. Однако чем больше времени там проводишь, тем заметнее различия. Так, в аэропорту Амстердама есть магазинчик бриллиантовых украшений, во Франкфурте – секс-шоп доктора Мюллера: и там, и там можно в последнюю минуту купить подарок для любимой. Другие аэропорты тоже предлагают бесчисленное множество развлечений: бары и банки, радио– и спортмагазины, кабинки для чистки обуви, заведения быстрого питания, сувенирные и книжные прилавки. По сравнению с ними аэропорт «Слака» – сама простота. Услуги минимальны. В одном конце, под часами, отщелкивающими время, расположился киоск под вывеской «Литті». Там выставлены ручки, несколько открыток и газета «Пьртьііі Популятііі». В центре стойка, за которой, под табличкой «КОСМОПЛОТ», девушка в синей форме заполняет какую-то ведомость. В дальнем конце еще одна стойка – над ней красуются табличка «АВИС» и плакатик с надписью по-английски: «Мы стараемся сильнее», но там никого нет.

Больше ничего. Нет, например, телефона-автомата, из которого Петворт, будь у него деньги, мог бы позвонить в Минъстрати культури комитетьиіі на Сталинградсимуту и сообщить о своем приезде. Впрочем, проку от этого всё равно скорее всего не было бы: как сообщают «Краткие советы британским бизнесменам», банки, учреждения и государственные торговые предприятия закрыты по субботам и воскресеньям, а сегодня именно такой день. Деньги поменять негде – не видно ни банка, ни государственного обменного пункта; впрочем, сегодня воскресенье, и они тоже наверняка не работают. Без денег нельзя доехать на автобусе до представительства «Космоплота» в городе (регистрация не производится, но не исключено, что именно там дожидается встречающее лицо) или на такси до Сталинградсимуту, где, возможно, удалось бы найти вахтера, который, возможно, разыскал бы встречающего, или уж, на худой конец, посидеть на ступеньках. Нет окошка с надписью «Информация» или хотя бы «Справки». Другой человек уже давно бы что-нибудь сделал: разозлился, предпринял шаги, обменял бы обратный билет и сегодня же улетел в Лондон (если сегодня есть рейс) или даже прошел бы назад через дверь с табличкой «НОЙ ВА» и попросил о помощи. Однако Петворт, человек по-своему упорный, знает, какая история ему уготована, и готов ждать; не захватывающий роман о границах и КПП, шпионах и тюрьмах, избиениях и предательствах, а простая, в меру его талантов, повесть о маленьких отелях и больших аудиториях, о гостиных, где седые профессора говорят о непонятных реформах образования, которые и понимать-то незачем, поскольку через год всё снова переменится, а умненькие аспирантки обсуждают свои скучнейшие диссертации, и где на вечеринке сам Петворт, с бокалом в руке, может весело болтать на взаимно интересные темы: про закон бутерброда и золотое правило, про синицу в руках и камень за пазухой – короче, повесть обыденной жизни.

Поэтому он ждет уже пятьдесят минут, не видя впереди ни встречающего, ни принимающего, ни денег, ни города, ни гостиницы, ни еды, ни постели, ни лекций, ни профессоров, ни, в каком-то смысле, будущего. Из двери с надписью «НОЙ ВА» выплескивается новый поток пассажиров: мужчины в темных парадных костюмах, женщины в темных парадных платьях, семьи по шесть-семь человек и целая футбольная команда в синих фуфайках. Петворт оборачивается взглянуть на них, а когда поворачивается назад, то видит перед собой маленького небритого человека в грязных черных штанах с подтяжками навыпуск, серой рубашке и джинсовой кепке. Человек криво улыбается и с легким поклоном говорит: «Лев Ак». Петворту кажется, что Лев Ак – странный посланец, но вестники являются в разных обличиях, и это – пролетарская страна.

– Петворт, – говорит Петворт, протягивая руку. Человек вместо рукопожатия мотает головой.

– В Слаку едем? Левак, частный такси. Беру долер, инглиш фунт, очень хороший курс.

– Ясно, – говорит Петворт. Искушение велико: вот он, способ выжить.

– Хотите частный квартир? – спрашивает человек. – Очень дешево, долер всего, фунт.

Искушение растет, но валютные спекуляции – сурово караемое государственное преступление.

– Нет, спасибо, – отвечает Петворт, не двигаясь с места.

– О'кей. – Человек, словно по волшебству, растворяется в толпе. Надежда поманила и растаяла. Петворт огорченно прислоняется к деревянной колонне и смотрит на часы: за то время, что он здесь, они отщелкали уже час.

Видимо, сел еще один самолет, потому что толпа волнуется и напирает. Петворт стоит расставив ноги, чтобы уберечь багаж.

Внезапно в толпе, на некотором расстоянии, образуется просвет – там стоит дама и вопросительно ему улыбается. Дама не слишком молода, на ней длинное черное пальто с искусственным меховым воротником. Петворт слабо улыбается в ответ; дама поправляет прическу, похожую на большой белокурый парик. Она тоже не похожа на посланца, которого Петворт ждет, но вестники являются в странных обличиях, и это другая страна, с другой идеологией. Он поднимает бровь. Дама, улыбаясь чуть шире, устремляется к нему через толпу и при этом распахивает пальто. На ней черное платье с очень глубоким декольте, из которого вываливается пышный бюст. Петворт смотрит ошалело; дама, протискиваясь через толпу, вытягивает губы трубочкой, изображая поцелуй. Петворт уже заподозрил, что это искушение иного рода: проституток в крупных гостиницах и ночных клубах следует избегать любой ценой. Дама подходит и повисает у него на локте: она сильно надушена.

– Чака, чака? – говорит дама.

– Простите, это ошибка, – отвечает Петворт, пытаясь вырвать руку. – Я думал, вы…

– Чука, чака, на? – спрашивает дама. – За долер, очень Дешево?

– На, на, – твердо отвечает Петворт. Не за таким обменом он сюда летел.

– Ах, – издает дама «немое а». – Большая приятность.

– Не сомневаюсь, – отвечает Петворт, высвободив наконец руку, – но я официальный гость.

Дама пропадает в толпе.

Петворт, измученный всеми этими искушениями, снова прислоняется к колонне. Он устал от ложных вестников, ему нужен истинный. Когда он поднимает глаза, то видит, что вестник, кажется, всё-таки пришел. Перед ним, вежливо улыбаясь, стоит куда более правдоподобный посланец: немолодой мужчина с благородной проседью, интеллигентным лицом, в плаще, накинутом поверх аккуратного костюма с каким-то знаком отличия в петлице.

– Федер, – говорит человек, глядя на Петворта.

– Петворт, – говорит Петворт.

– Пожалуйста, Федер, – просит человек.

– Из Минъстратн культури? – спрашивает Петворт.

– А, Минъстратп культури комитетьиіі? – говорит человек. – Нет, нет. Feder? Plum [8]?

– Не понимаю, – отвечает Петворт.

– Ах. – Человек поднимает палец и начинает писать в воздухе.

– А, вы хотите передать мне записку? – спрашивает Петворт.

– На, на, не записка, – говорит человек, продолжая писать в воздухе.

– Письмо? – предполагает Петворт.

– На, – мотает головой человек.

– Книгу? – говорит Петворт. – Роман, повесть?

– На, на, – ободряюще произносит человек.

– Поэму, пьесу, новеллу? – говорит Петворт.

– Как вы писать? – спрашивает человек. – Für Schriften? [9]

– Карандаш, кисточка, – говорит Петворт.

– На, stylo [10], – поправляет человек.

– Что, ручка? – спрашивает Петворт.

– Та, та, – обрадованно кивает человек.

– Ручка. Пожалуйста, ручка.

– Ja, ja. – Петворт, в восторге от ученого контакта, лезет в карман и достает серебряную паркеровскую ручку, верную спутницу в путешествиях, соавторшу почти всех его лекций.

– А, та. – Человек с благодарностью принимает ручку. – Английский очень трудно. Я не совсем говорить. Слибоб. На ваш язык, сенк ю.

Он улыбается, кланяется и устремляется в толпу вместе с серебряной ручкой. Мгновение Петворт пребывает в эйфории от ученого контакта, потом с криком: «Эй, ручку отдайте!» – бросает вслед за плащом, который довольно резво исчезает за стойкой с надписью «КОСМОПЛОТ».

Очевидно, сел еще самолет: новый поток пассажиров (мужчины в галстуках, старухи, целый оркестр с инструментами в футлярах) хлынул из двери с надписью «НОЙ ВА» наперерез Петворту. Он спотыкается о контрабас, падает через баритоны. Когда он добирается до стойки с надписью «КОСМОПЛОТ», мужчины в плаще уже нигде не видно. Стойка украшена плакатами: танцующие крестьяне (женщины в штанах, мужчины в юбках), рыночная площадь перед высокой башней с часами, замки на высоких утесах в каком-то сказочном трансильванском краю, откуда, как уверяют, берут начало все повести. Девушка в синей форме по-прежнему пишет; когда Петворт подходит, она смотрит на него с подозрением.

– Вы не видели, тут не проходил мужчина в наброшенном на плечи плаще? – запыхавшись, спрашивает Петворт.

– Мужчина? Вам нужен мужчина? – говорит девушка.

– Он взял мою ручку, – объясняет Петворт.

– Да? – Девушка снова утыкается глазами в ведомость. – Вы говорите, что мужчина взял вашу ручку? Надеюсь, вы не собираетесь попросить мою? У меня только одна, и она казенная.

– Нет, – говорит Петворт. – Мне не нужна ваша ручка. Я хочу разыскать этого человека и забрать свою.

– А, – произносит девушка. – Вы говорите, что этот мужчина украл вашу ручку?

– Он ее унес, – говорит Петворт.

– Ну, это не мое дело, – отвечает девушка. – Я не милиционер. Если хотите, подойдите к милиционеру и составьте документ.

Девушка указывает – своей ручкой, не его ручкой – чуть дальше, туда, где стоят, разговаривая, синий милиционер с «Калашниковым» за спиной и молодая особа в сером пальто с сумкой через плечо.

– Ясно, – говорит Петворт.

– Конечно, если вы это сделаете, то проведете в отделении много часов и вам будут задавать очень много вопросов, – продолжает девушка. – Может, ручка того не стоит.

– Это был «Паркер», – объясняет Петворт.

– И вообще, сомневаюсь, что мужчина украл вашу ручку, – говорит девушка, не переставая писать. – В нашей стране такие преступления запрещены. Может быть, он хочет думать, что вы ее подарили. Если милиционеры его спросят, он ответит, что вы хотели поменять ее на что-нибудь незаконное, например, на доллар. Обычно в таких случаях самое лучшее – купить новую ручку. Вы можете купить ее вон в том киоске, видите, где написано «Литті». Там вам могут продать ручку. А сейчас вы видите, как я занята. Я должна заполнить свою ведомость своей ручкой.

Петворту приходит в голову неожиданная мысль.

– А вас не просили что-нибудь мне передать? Моя фамилия Петворт. Я – официальный гость, и меня не встретили.

– Вы – турстии? – спрашивает девушка.

– Что-что?

– Вы – турстии? – повторяет девушка, постукивая ручкой по столу. – Ваш тур организовал «Космоплот»?

– Нет, – отвечает Петворт. – Я – официальный гость.

– Тогда вам не сюда, – отвечает девушка. – Тут только для турстии.

– А вы не посоветуете, как мне связаться с принимающей стороной? – умоляющим голосом произносит Петворт.

– Вам не сюда, – повторяет девушка, глядя в ведомость. – обратились не в тот адрес. А сейчас вы видите, как я занята.

И впрямь, стойку внезапно облепила толпа полных женщин, в основном крашеных блондинок с яркими полиэтиленовыми сумками. Они расхватывают брошюрки и что-то спрашивают по-русски.

– Спасибо, – упавшим голосом говорит Петворт и поворачивается в толпу.

Уже час с четвертью, как он прошел в дверь с табличкой «НОЙ ВА». Сейчас она снова открывается, выпуская свежую партию пассажиров: это старики, девушки в платках и целый комплект священников в рясах, с седыми патриархальными бородами. Петворт вертит головой то вперед, туда, где исчезла в давке серебряная ручка, то назад, где лежат кучкой вещи: синий чемодан, портфель с лекциями, желтый пакет из Хитроу и серый плащ. За движущейся толпой колонна, возле которой он стоял так терпеливо, ожидая, когда встречающий его встретит, сопровождающий сопроводит. Расталкивая стариков, отодвигая плечом священников, Петворт протискивается на свою территорию. Колонна на месте, пространство вокруг нее – тоже, нет только его багажа – чемодана, портфеля, желтого пакета, серого плаща. Петворт оглядывается по сторонам, доходит до следующей колонны, возвращается и понимает: вот оно, худшее, что могло произойти. Он здесь, в чужой стране с изменившейся идеологией, но, как брошенный на обочине автомобиль, лишен всего самого главного. У него нет ни денег, ни отеля, ни адресов, ни ручки, ни собственности, ни лекций, ни одежды, ни, в определенном смысле, будущего. «Вы проведете в отделении много часов, и вам будут задавать очень много вопросов», – сказала синяя космоплотовская девушка; впрочем, вопросы – всё, что ему осталось. Петворт поворачивается и медленно идет сквозь движущийся поток людей – женщин в черных платьях, мужчин в темных костюмах, священников в православных рясах – к человеку с «Калашниковым» за спиной и отделению, в котором ему зададут очень много вопросов.

ІІІ

Позади космоплотовской стойки милиционер по-прежнему разговаривает с девушкой в сером пальто.

– Простите, – говорит Петворт, – вы понимаете по-английски? У меня украли багаж.

– Ва? – оборачивает милиционер. У него жесткий агрессивный нос, автомат болтается на коротком ремешке. – Ва?

– Мой багаж! – кричит Петворт. – Украли!

– Он вас не понимает, – вмешивается девушка в сером пальто. – Но я умею, как переводить. Опишите мне ваши багажи, и я вас объясню.

– Спасибо. – Петворт поворачивается к девушке. У нее бледное напряженное лицо, на голове – мохеровая шапочка, на плече – сумка, в руке и у ног – синий чемодан, пухлый портфель, тяжелый плащ и полиэтиленовый пакет, на котором написано: «Поздоровайся с „Гуд-байс“ в Хитроу».

– Что составляют ваши багажи? – терпеливо повторяет девушка. – Пожалуйста, объясните их. Он – милиционер и любит помочь.

– Вот мой багаж, – говорит Петворт. – Здесь, у вас.

– Эти? – удивляется девушка. – Нет, это не ваши багажи.

– Я оставил их у той колонны, – показывает Петворт.

– Но это не ваши багажи, – упорствует девушка. – Они другого человека. Ими владеет профессор Петворт.

– Вот именно, – говорит Петворт. – Я.

– Он приехал из Англии делать лекции, – объясняет девушка.

– Да, – говорит Петворт. – Это я.

– О, вы желаете так думать? – смеется девушка. – Очень жаль, но это не вы.

– Нет? – переспрашивает Петворт.

– Нет, – кивает девушка. – У меня есть его фотография, присланная из Британии. Думаете, вы – этот человек?

Петворт смотрит на фотографию немолодого лысоватого мужчины с большим круглым лицом и в толстых очках. Внизу написано: «Др. У. Петворт».

– Нет, – признает Петворт, – это кто-то другой.

– Я три часа жду этого человека, – жалуется девушка. – Теперь нашла его багажи. Но это не вы. Вы даже не похожи на профессора.

– Я еще не профессор, – соглашается Петворт. – Но я – Петворт.

– Нет, – говорит девушка. – Уйдите, пожалуйста.

– Погодите, кажется, я знаю, кто это. – Петворт указывает на фотографию. – Есть еще один Петворт, он преподает социологию в университете Уотермаута. Мне иногда по ошибке доставляют его почту. Он не очень известный.

– А вы, кто вы? – спрашивает девушка. Милиционер подходит ближе.

– Ну, я еще менее известный Петворт, – признает Петворт. – Но прислали именно меня.

Милиционер тычет в него пальцем.

– Дикументи, – говорит он, очень кстати, потому что вместе с паспортом из кармана извлекается слепо отпечатанное письмо от Минъстратіі культури комитетьиіі, которым девушка мгновенно завладевает.

– О да, да! Это вы, правда! – кричит она. – О, Петвурт, вы меня запутали, вы не похожи на себя! А я два часа ждала у инвата, чтобы провести вас через таможню, только я смотрела этого человека с большой головой. Ладно, пустяки, мелкое недоразумение, быстро уладилось.

– Так вы из Министратіі культури комитетьиіі? – спрашивает Петворт.

– О, Петвурт! – восхищенно говорит девушка, поднимая к нему бледное, расстроенное лицо. – Вы в Слаке всего три часа и уже говорите нашим языком. Вообще-то мы произносим так:

«Минъстратіі культури комитетьиіі». Видите разницу? Вы вторгнули лишнее «и». Но это обычная ошибка для английского человека. Да, я оттуда, ваша гид-переводчик. Меня зовут Марыся Любиёва. Ой, для вас это, наверное, трудно. Сможете повторить?

– Да, – отвечает Петворт. – Марыся Любиёва.

– Замечательно! – восклицает девушка. – Но, думаю, для вас это слишком длинно. Зовите меня Мари, как все мои добрые друзья. А в Слаку вы наехали первый раз? Думаю, нет, вы так хорошо говорите нашим языком.

– Да, первый, – отвечает Петворт.

– Тогда я рада пожаловать вас в мою страну, – говорит Любиёва. – Поздороваемся по-английски? Хау ду ю ду, рукопожатие, желаю хорошего визита?

– А как принято в Слаке? – спрашивает Петворт. – На таможне меня заключили в товарищеское объятие.

Марыся Любиёва смотрит на него.

– О, понимаю, Петвурт, – говорит она. – Вы только что наехали, а уже хотите всего. Что ж, минъстратіі не ударит грязью в лицо.

– Я просто… – начинает Петворт, недоговорить не успевает: две руки крепко смыкаются на его шее и тянут вперед, вниз, в серое пальто Любиёвой. На этот раз всё куда приятнее: вместо мужского пота – здоровый запах мыла, вместо жесткой портупеи – приятная мягкость груди, вместо выпирающей ширинки – куда более комфортное анатомическое устройство, более выгодный обменный курс.

– Камарадьяки! – кричит Любиёва, отстраняя его. – Доброго вам пожалования в Слаку! Ой, Петвурт, ваше лицо стало совсем красное! Может быть, вы робкие, как все английские люди!

– Мне кажется, это подходящий цвет для вашей страны, – отвечает Петворт.

– Думаю, вы любите наши обычаи, – говорит Любиёва. – Значит, вы сделаете хороший визит. Сейчас я только скажу

милиционеру, что все проблемы порешились. Пожалуйста, возьмите некоторые ваши багажи и куда-нибудь пойдем. Вы бы любили хороший отель на старинный лад?

– Да, – отвечает Петворт, чувствуя, что всё возвращается в привычную колею, берет обретенный багаж и вслед за обретенной переводчицей идет к вечернему свету, к двери с надписью «ОТВАТ».

– О, вы наверняка думаете, что я плохой гид, – говорит Любиёва. – Вы думали, никто за вами не приходит? Думаю, да, но это неправда. Конечно, кто-нибудь за вами приходит, вы важный гость. Везде люди ждут вас увидеть и послушать ваши разговоры. В таких местах часто бывает недоразумение, но это не важно. Сейчас мы найдем очень хорошее такси. Как же я радую, что вы здесь!

Они подходят к двери с надписью «ОТВАТ» и уже собираются выйти наружу, когда Петворт понимает, что за ним кто-то следит, причем довольно давно. На выходе, против света, стоит, сложив руки на груди, маленький темноглазый мужчина лет тридцати – сорока, с выбритыми щеками и аккуратной бородкой. На нем белая тенниска с какой-то эмблемой вроде животного на груди слева и черные брюки в тонкую полоску. Лицо птичье, во рту – изогнутая трубка. Петворт и прежде несколько раз замечал его в толпе и чувствовал, что вроде бы видел прежде, хотя, разумеется, не мог вспомнить, где и когда. Теперь человек улыбается, вынимает изо рта трубку, делает шаг вперед и говорит:

– Как, мой добрый старый друг доктор Петворт! Вижу, вы получили очень хорошую встречу. Впрочем, с дамами вам обычньм образом везет. Как поживаете?

Петворту приходится поставить багаж, чтобы пожать протянутую руку.

– Очень хорошо, спасибо, – говорит он.

– Конечно, – подхватывает человек. – А очаровательная миссис Петворт, как поживает она? Надеюсь, она не набрала полноту? У нее замечательная фигура, когда в стройности. Но ей всегда надо наблюдать диету.

– Тоже очень хорошо, спасибо, – говорит Петворт, изумленно глядя в улыбающееся лицо незнакомца.

– Таким дамам не надо портить свои фигуры, – говорит тот. – Я часто ее воспоминаю. И, разумеется, восхитительный Кембридж. Как он сейчас? Я имею о нем самую лучшую память.

– Кембридж? – переспрашивает Петворт. – Кембридж тоже очень хорошо.

Рядом Любиёва нервно теребит ремень сумки. Петворт смотрит на птичье лицо, и что-то начинает проступать в памяти. Кембридж, Англия, лето, солнце сияет, деревья облеплены тлей, разгар летнего семестра, улицы полны молодыми людьми из самых разных культур, звучит разноплеменная речь, длинный, раскаленный от солнца зал, складные стулья, сквозь открытые окна слышно, как на лодочках орут транзисторы и взвизгивают белокурые шведки, регулярно выпадая за борт; впереди возвышение, на котором сам Петворт читает лекцию о какой-то лингвистической закавыке, а в дальнем ряду, у двери, тот человек с острым лицом, птичьими глазами, выбритыми щеками и аккуратной бородкой – гримасничает, широко улыбается шуткам, раскачивается из стороны в сторону в знак несогласия, изо всех сил кивает в знак одобрения. Время неопределенно: это может быть любая из летних школ Британского Совета, которые проводятся ежегодно, дабы ознакомить зарубежных университетских преподавателей с новейшей литературой, критикой и лингвисткой, а также реалиями и тонкостями английского быта, например традицией регулярно посещать пабы. Вот уже довольно давно Петворт каждый год проводит здесь несколько дней, отчитывает лекции по таким вопросам, как tabula ли rasa сознание до того, как заполнится языком, пьет в гостиничном номере и бродит по книжному магазину; тем временем его жена, радуясь, что вырвалась из домашнего однообразия, разглядывает деревенские ситчики Лоры Эшли и корзинки в магазине Джошуа Тейлора, посещает бары, бутики и университетские часовни.

За долгие годы Петворт познакомился в Кембридже со многими слушателями, но только этого человека, которого наконец узнал, мог бы назвать запоминающимся: ум, сарказм, пронырливость, вездесущность, способность встрять в любой разговор, готовность задать вопрос после любой лекции и впрямь выделяли его среди других.

– Что за место! – говорит этот человек теперь, в Слаке. – О нем я имею самые замечательные воспоминания. Особенно я помню превосходные литературные разговоры, которые мы с вами имели. О, доктор Петворт, вы были тогда ехидный, очень въедкий. Мы с надеждой снова ожидаем эти качества. Надеюсь, вы не забыли мое имя, мой добрый старый друг. Плитплов.

– Конечно, мистер Плитплов, – восклицает Петворт. – Очень приятно снова встретиться.

– Теперь доктор Плитплов, к вашему удовольствию, – поправляет Плитплов, смиренно опуская голову. – Жизнь меняется для всех нас, к лучшему или к худшему. И в немалой мере спасибо вам. Может быть, вы помните некую небольшую работу – то есть небольшую для вас, большую для меня, – по поводу которой вы оказали помощь? Вам я обязан многими важными примечаниями, ссылками, которые не мог добыть в библиотеках Слаки. Вы знаете, что книги для нас проблема, к ним надо пробиваться. Однако вы очень добры, и теперь эта работа напечатана в нашей стране и получила, если скромность позволит мне сказать, заметный резонанс.

– Замечательно, – говорит Петворт.

– Разумеется, я сохраняю для вас экземпляр, – продолжает Плитплов. – И вы найдете в начале чрезмерную благодарность за ваш вклад, за научное и не только научное содействие. И миссис Петворт. Я не упустил ее большую мне помощь.

– Она и впрямь вам сильно помогла? – спрашивает Петворт.

– Да, да, – отвечает Плитплов. – Она такой прекрасный человек.

В аэропорту города Слака Петворт снова вспоминает Кембридж, и в памяти всплывает что-то еще. Летний вечер, дворик какого-то паба, может быть, «Орла», панки и молодые люди из языковых школ пьют, сидя прямо на мостовой, темноволосая жена нервно стучит пальцами по пустому бокалу из-под джина, и тот же человек с озабоченным лицом никак не дает им уйти, всё вещает и вещает о литературоведческом анализе литературного произведения девятнадцатого века, что-то насчет образов пищи и питья у…

– Подождите, это был не Троллоп? – спрашивает Петворт.

– Ах, мой друг, я вижу, ваше воспоминание очень точно. – Плитплов широко улыбается. – Троллоп, ваш великий и не по заслугам забытый литератор эпохи буржуазного реализма. Хочу верить, что я восстановил его интерес, снова застолбил его репутацию.

– Хорошо, – говорит Петворт. – Замечательно. Скажите. я забыл: вы преподаете здесь, в университете Слаки?

Плитплов вынимает из кармана кисет, медленно достает оттуда какое-то растительное вещество и задумчиво набивает им длинную изогнутую трубку.

– Можно сказать, что я занимаю некие посты педагогического свойства в моей стране, – говорит он после долгого молчания. – Вы даже можете сказать, что не случайным образом получили инвитацию приехать сюда. Очевидно, некий влиятельный человек замолвил где-то слово про ваши таланты, приложил легкую руку к делу. Может быть, человек, который сейчас стоит не очень далеко от вас.

– Я очень признателен, – говорит Петворт.

– Да, если ваш визит будет очень хороший, – продолжает Плитплов, – надеюсь, вы вспомните этого человека с большим удовольствием и, возможно, окажете ему еще маленькую помощь. Если нет, то помните, что имели роль и другие люди.

– Буду очень рад увидеть Слаку, – говорит Петворт. – Я здесь впервые.

– Знаю, – отвечает Плитплов. – Я исследовал вас, совсем немного. Я замыслил для вас самые разные планы. И еще я знаю, что нам грядет много хороших лекций.

Марыся Любиёва по-прежнему стоит рядом, теребя ремень сумки.

– Теперь давайте возьмем такси, – вмешивается она. – Вас ждут в гостинице.

– Ой, мои извинения, – с улыбкой поворачивается к ней Плитплов. – Такая милая юная дама. Вы меня не представили. Наверное, она – ваш гид. Почему, когда я вас вижу, вы всегда окружены самым очаровательным женским полом?

– О, простите, – начинает Петворт. – Это мисс… Поздно: Плитплов уже согнулся в талии и завладел рукой

мисс Любиёвой. Теперь он подносит ее к губам и легонько целует. Петворт внезапно вспоминает, что этот салонный жест, как и некоторые другие подобные знаки, производили на его жену самое благоприятное впечатление.

– Плитплов, – говорит Плитплов.

– Любиёва, – говорит Любиёва. – Кажется, мы уже встречались.

– Встречались? – восклицает Плитплов. – Нет, нет, невозможно. Такую очаровательную молодую даму я бы не выронил из памяти.

– А мне кажется, встречались, – настаивает Любиёва.

– Нет, – говорит Плитплов. – Может быть, вы знаете мои маленькие статьи в газете. Или читали книгу меня.

– Книгу меня? – повторяет Любиёва. – Вы правда сказали «книгу меня»? А по слухам, вы преподаете английский! Да, Думаю, было одно время, когда мне пришлось прочесть книгу вас.

– О, пардон! – кричит Плитплов, театрально хлопая себя по лбу. – я правда сказал «книгу меня»? О, мой добрый старый друг, видите, как ваш приезд меня возбудил! Вы знаете из Кембриджа, что мой английский практически безупречен, лучше, чем у многих британцев. Однако волнения так сильно действуют!

– Думаю, ваш добрый старый друг хочет в гостиницу, – резко говорит Любиёва. – Думаю, он устал в дороге.

– А вот это интересный вопрос. – Плитплов по-птичьи смотрит на нее. – Устал ли наш добрый друг в дороге? Или, может быть, он скорее устал с дороги? Это две разные вещи. Что ж, у нас есть эксперт по таким вопросам, который съел на них много собак. Давайте его спросим. Разъясните нас, пожалуйста, доктор Петворт.

В любой степени усталости Петворт способен распознать непростую дипломатическую ситуацию, для разрешения которой требуются все его способности.

– Да, любопытно, не правда ли? – говорит он, стоя у выхода из аэропорта «Слака». – Один из тех замечательных случаев, когда две идиомы встречаются и обе уместны. Я действительно утомился в дороге и устал.

– И хотите ехать на такси в гостиницу, – добавляет Любиёва.

Плитплов вынимает изо рта трубку и смотрит на Петворта.

– Да, припоминаю, – говорит он. – Вы всегда желали быть дипломатом, угождать всем. Это было замечено в Кембридже. Разумеется, не всегда можно потрафить всем. Но простите, я недостаточно заботлив. Вы хотите ехать в отель. Вы, сударыня, займите себя поисками такси, а я останусь здесь и потешу нашего утомленного и дипломатичного гостя.

– Думаю, очень распотешите, – бросает Любиёва и, поправив сумку, выходит через стеклянную дверь во внешний мир: Петворт и Плитплов, два ученых мужа, смотрят сквозь грязное, захватанное руками стекло, как она идет через двор к еще одному милиционеру, который сурово надзирает за потоком машин и такси,«лад» и «вартбургов».

– О, это хороший гид, – говорит Плитплов, указывая трубкой. – Иногда гид не такой подходящий. Иногда это старая дама или мужчина, что совсем не так занимательно.

– Да, – соглашается Петворт.

– И еще, посмотрите, она обходится с вами как с важным визитером, – продолжает Плитплов. – Она просит милиционера остановить вам такси, чтобы вы не стояли в очереди с народом.

– Очень мило, – отвечает Петворт.

Снаружи милиционер поднимает палочку и свистит в свисток. Внутри Плитплов резко поворачивается спиной к стеклу.

– Конечно, с ней мы должны быть очень осторожны. – Он выразительно смотрит на Петворта и прикладывает палец к носу.

– Да? – удивляется Петворт.

– Думаю, вы заметили мою маленькую хитрость в целях отослать ее прочь. Конечно, она очень подозрительна ко мне, потому что я пришел вас встретить.

– Вот как? Почему? – спрашивает Петворт.

– Ну конечно. – Плитплов оборачивается и смотрит через стекло. – Я не для того сделал столько километров до аэропорта, чтобы посмотреть, как взлетают и садятся самолеты. И не для того ждал три часа, чтобы обменять с вами маленькие воспоминания. Нет, в моей стране есть пословица: «Некоторые дела – это некоторые дела».

– Ясно, – говорит Петворт.

– Это не ваш очень милый Кембридж, – продолжает Плитплов. – Там вы можете играть в ваши игры ума, я их помню. Существует ли реальность, или это только вымысел головы? Мы здесь знаем ответы на эти вопросы. Здесь реальность – повсеместно, а искусство – это выжить.

– Да, понимаю, – кивает Петворт.

– Заметили, как она притворялась, будто мы знакомы? – спрашивает Плитплов.

– А вы не знакомы? – говорит Петворт. – Зачем она это делала?

– Конечно, – отвечает Плитплов, посасывая трубку, которая сыплет искрами, как небольшой фейерверк. – Она хочет всё про меня вызнать. Почему ей поручили такую работу, сопровождать важного интеллектуала со стороны Запада?

– Не знаю, – признает Петворт.

– Так вот, мне кое-что о ней известно, – говорит Плитплов. – Не важно откуда. Слака – маленький город. Каждый знает что-то о каждом. Ее отец – высокопоставленный партиец.

– И чем он занимается? – спрашивает Петворт.

– О, всегда есть люди, которые желают сделать вам неприятности, – говорит Плитплов. – Например, я имею некоторые позиции. Когда имеешь позиции, имеешь врагов. Кто-то хочет под тебя подсидеть. Конечно, прямо такие вещи не делаются. Обычный маневр всегда из-за угла.

– Да, конечно, – кивает Петворт.

– Поэтому будьте очень осторожны. Например, ничего не говорите этой девице обо мне. Может быть, я уже сделал неосмотрительность. Теперь они знают, что я был в Кембридже.

– Да, – говорит Петворт.

– И насчет вас, – продолжает Плитплов. – Я сказал, что вы мне друг. Но откуда я знаю ваши интенции? Может быть, вы скажете на ваших лекциях много плохих вещей про мою страну или употребите неправильную идеологию. Может быть, у вас есть инструкции.

– Нет, что вы, – уверяет Петворт.

– Поймите, я потянул для вас за некоторые нити на очень высоких этажах. Если вы сделаете здесь какие-нибудь неправильности, плохо будет и Плитплову.

– Думаю, вам не стоит беспокоиться, – успокаивает Петворт. – Это всего лишь лекции.

– Или если вы заведете неправильных друзей, – продолжает Плитплов. – Ну, надеюсь, вы поняли. Стереженого Бог стережет, так у вас говорят?

– Да, примерно, – отвечает Петворт.

– Даже говоря с иностранцем в аэропорту, я делаю себе риск, – говорит Плитплов.

– Ну уж не может быть… – Петворт оборачивается и видит, что у них за спиной стоит еще один милиционер.

Плитплов белеет. Милиционер обращается к нему.

– Он желает посмотреть наши документы, – переводит Плитплов. – Не пугайтесь, это пустяк.

Милиционер проверяет оба паспорта.

– Я нарушил небольшое правило, – говорит Плитплов, выбивая трубку в кулак. – Здесь такие бюрократчики.

– Что за правило? – спрашивает Петворт, когда милиционер отходит.

– Не курить в общественных местах, – отвечает Плитплов. – Но я объяснил ему, что нахожу себя здесь с важным зарубежным гостем, которому нравится, когда я курю.

– Ясно, – говорит Петворт.

– Вы наблюдаете, что здесь надо быть артистом касательно для выживания, – продолжает Плитплов. – По счастью, я такой артист. Надеюсь, я не причиняю вам смущения. Вы не думаете: «мой добрый старый друг хочет меня скомпроментовать?»

– Нет, что вы, – успокаивает Петворт.

– Хорошо, – говорит Плитплов. – Поскольку я думаю, мы оба сможем иметь профиты от вашего пребывания. Полагаю, вы часто будете находить меня рядом.

– Очень рад, – отвечает Петворт.

– Но не удивляйтесь, если в некоторых случаях не будете Меня находить, – продолжает Плитплов. – Или если мы встретимся и я скажу, что мы не знакомы. Я желаю соблюдать осмотрительность. У меня нервная жена, которая без меня не Может. А теперь скажите, пожалуйста, трансформационный анализ Хомского, он по-прежнему вас убеждает? Или вы примкнули к армии структурализма, которая пожала такой урожай в мыслителях Запада?

Однако этот важный и насущный вопрос остается без ответа: Петворт, подняв глаза, видит, что подле Плитплова снова стоит Марыся Любиёва, а с ней маленький мужчина в черной кепке и серой рубахе.

– О, сударыня, вы уже возвратились назад? – с явным изумлением оборачивается к ней Плитплов. – Мы так интересно беседовали об оптативных контр-фактуалах в элегоической поэзии. Но, думаю, мы сможем продолжить в такси.

– Не думаю, что вам по дороге, – твердо говорит Любиёва. – Это очень маленькое такси, и оно едет только в гостиницу.

– По крайней мере я донесу ваши вещи, мой друг, – восклицает Плитплов, элегантно подхватывая кончиками пальцев багаж Петворта.

– За ними пришел шофер, – говорит Любиёва.

– О, пожалуйста, у меня такие сильные руки, – отвечает Плитплов, устремляясь к двери с надписью «ОТВАТ».

– Боюсь, ваш добрый старый друг очень назойлив, – замечает Любиёва, девушка строгая, сурово хмуря лоб.

– Своеобразный характер, – соглашается Петворт, придерживая дверь таксисту, и тут на него налетает высокий, элегантно одетый господин со сложенным зонтом, который по какой-то спешной надобности выскочил из припаркованного рядом «форда-кортины». Однако это лишь секундный инцидент, и вот уже Петворт за пределами аэропорта, в светлом будущем. Асфальт расстилается, но дальше природа: поля, деревья, зубчатая чаша гор. Футбольная команда садится в один голубой автобус, оркестр с инструментами – в другой, вереница седобородых священников – в третий. Солнце катит вниз, воздух синеет, зажигаются низковаттные фонари, ветер усиливается. Сельский аромат навоза и гнили мешается с едким запахом промышленного загрязнения.

Перед зданием аэропорта стоит оранжевое такси, милиционер вежливо придерживает заднюю дверцу.

– О, это очень большое такси, – говорит Плитплов. – Уверен, мы все в него поместимся.

– Оно едет в гостиницу «Слака», – отвечает Любиёва.

– По интересному совпадению, мне надо именно туда в аптеку с рецептом для моей жены, – говорит Плитплов.

Петворт идет за своими спорящими провожатыми. Он утомился, устал с дороги, устал в дороге, он чувствует, что разобран по составу и деконструирован, как некое умозрительное предложение, однако у него есть спутники, указания, цель. Аромат табака из трубки Плитплова, рассудительная практичность Любиёвой, хорошего, пусть и опасного гида, не старой дамы и не мужчины, что вовсе не так занятно, действуют успокоительно. Такси – как маленький уютный дом на чужбине: виниловые кресла закрыты мохнатыми синими чехлами, сверху лежат розовые подушечки; из стереоколонок в задних углах салона рвется воодушевляющее пение могучего хора.

– Слибоб, – говорит милиционер, помогая Петворту сесть на заднее сиденье. Тем временем Плитплов и Любиёва запихивают в багажник его вещи; с их стороны, перекрывая пение хора, доносятся знакомые звуки, звуки ругани, свойской, ожесточенной, почти боевой. Потом, слева от Петворта, в такси плюхается Марыся Любиёва, ее сумка яростно раскачивается на плече. Через мгновение распахивается дверца справа; влезает Плитплов, с победной улыбкой на птичьем лице. Зажатый посредине, так что ноги упираются в карданный вал, а колени – в подбородок, Петворт обнаруживает, что голова его оказалась точно между колонками и превратилась в идеальный резонатор.

– О, это очень хорошая музыка, она вам нравится? – спрашивает Любиёва слева. – Военная песня народа.

– Ой, нет, такой шумный грохот, – говорит Плитплов справа. – Думаю, мы бы желали ее выключить, верно, доктор Петворт?

Усталый, очень усталый Петворт остается дипломатом.

– Очень красивая музыка, – говорит он, – но, может быть, если ее немного приглушить…

Любиёва стучит по плечу водителя в черной кепке, тот убавляет громкость и включает мотор. Немедленно в салон врывается новый звук: кто-то стучит по крыше. Машина трогается, и тут Петворт замечает, что по стеклу, со стороны Плитплова, скребут две руки.

– Там кто-то есть, – говорит Плитплов, немного опуская стекло.

В машину ввинчивается маленькая рука, сжимающая узкий серебристый предмет, похожий на…

– Это моя ручка, – говорит Петворт.

– Слибоб, слибоб! – кричит человек в плаще. Он бежит рядом с машиной, сквозь стекло видно его сморщенное лицо.

– Слибоб! – кричит Петворт.

Плитплов вертит в руках ручку.

– Вы дали ему хорошую шариковую авторучку? – спрашивает он.

– Да, – отвечает Петворт, забирая свою собственность.

– Думаю, вам очень повезло, что он ее принес, – говорит Плитплов. – Это «Паркер», очень хорошая шариковая авторучка.

– Конечно, он ее принес, – вмешивается Любиёва. – Вы же не думаете, что в нашей стране люди будут воровать?

Тем временем Петворт с трудом оборачивается и смотрит в заднее стекло. Человек в плаще по-прежнему стоит на тротуаре и машет рукой; к нему присоединилась спутница, крупная, красивая блондинка. На ней сапоги и платье с батиковой росписью.

– О, вы правда верите, что наши люди не воруют? – спрашивает Плитплов. – Вы это в газете прочли?

– Он ее принес, – говорит Любиёва.

– Когда увидел, что это важный правительственный гость в сопровождении гида, – возражает Плитплов.

– Надеюсь, вы не критикуете нашу страну в присутствии иностранца, – говорит Любиёва.

– Думаю, это умный человек, который был в Кембридже и может сделать собственные выводы, – отвечает Плитплов.

Умный человек, который был в Кембридже, смотрит в заднее стекло: двое на тротуаре всё машут и машут. Тут они перестают махать, потому что к ним подошел третий и о чем-то заговорил. Это элегантный господин, с которым Петворт только что столкнулся в дверях, но теперь у него кроме зонта откуда-то взялся мешок.

Такси останавливается на светофоре; человек с мешком взмахивает зонтом и бросается вдогонку. Таксист жмет на газ и сворачивает в боковую улицу. Человек с зонтом и двое его знакомцев пропадают из виду. Петворту кажется, что эта маленькая драма достойна обсуждения, однако он устал, утомился в дороге, утомлен дорогой, а его спутникам и без того есть о чем поговорить. Отъехав от аэропорта, водитель переключился на другую станцию: музыка лесорубов сменилась джазом.

– А, западное, – говорит Плитплов.

– Это упадочническая музыка, – замечает Любиёва.

– Вам нравится? – спрашивает Плитплов.

– Конечно, он ее не желает, – отвечает Любиёва.

– Конечно, желает, – упорствует Плитплов.

– Не думаю, – говорит Любиёва.

Перед такси узкое прямое шоссе указывает на горы, сбоку над трубами ТЭЦ поднимается оранжевый дым.

– Скажите, – говорит Петворт, просыпаясь от летаргии, – какой здесь обменный курс?

– Вы не имеете с собой денег? – спрашивает Любиёва.

– Хотите поменять? – оборачивается водитель в черной кепке.

– Знаете, – вставляет Плитплов с легким смешком, – у нас тут говорят: почему Слака похожа на Соединенные Штаты? Потому что в Соединенных Штатах можно ругать Америку, и в Слаке можно ругать Америку. А еще в Соединенных Штатах нельзя ничего купить на влоски, и в Слаке ничего нельзя купить на влоски.

– Вы критикуете вашу страну, – говорит Любиёва.

– Я шучу, – отвечает Плитплов. – На самом деле я не критикую мою страну.

– Разумеется, это преступление, – говорит Любиёва.

Перебранка продолжается, слева недовольство, справа недовольство. Посередине Петворт сидит, крепко держась за сиденье. Впереди узкое прямое шоссе указывает на зубчатую стену гор. Еще впереди функции, дефиниции – кто ты, зачем ты здесь, что ты думаешь, почему так думаешь, – ради которых (если бы только отыскать в себе индивидуальность и внутреннюю убежденность) он проделал весь этот путь через два часовых пояса, под новые небеса. Где-то позади, дома, осталась та индивидуальность, в которой он мог бы отыскать ответы (если бы только вспомнить, в чем она состоит и есть ли на самом деле). Запертый в хрупкой вселенной собственной тоски, Петворт подпрыгивает на карданном валу, вверх-вниз, вверх-вниз, и смотрит на красное солнце, которое садится за горы, золотя шоссе впереди.

3 – РАЗМЕЩ.

І

Как сообщают путеводители, дорога от аэропорта до центра Слаки протяженностью 8 миль (5 км) являет взорам любопытнейшие контрасты. Здесь на знаменитой Вронопской равнине крестьяне в традиционных нарядах возделывают землю, которую спокон веков обрабатывали их отцы; здесь же можно видеть и промышленные достижения этого энергичного, устремленного в будущее народа. В такси, зажатый между жилистыми ляжками Плитплова и шелковистым бедром Любиёвой, Петворт подпрыгивает на карданном валу и смотрит в окно. Прямая, узкая, разъезженная дорога указывает на трубы ТЭЦ, далекие призраки многоэтажек и алое садящееся солнце. Вдоль шоссе растут старые корявые деревья с побеленными стволами, за ними свободно раскинулись мокрые неразгороженные поля. В полях скирды, похожие на караваи, между ними гуляют на воле белые утки. Там и сям разбросаны кучками серые дощатые Домики, окна у них затянуты грязной марлей, рядом огороды, где растут овощи, гогочут гуси, играют дети, лают собаки и высятся похожие на семафоры конструкции из длинных жердей – видимо, журавли колодцев. По одной стороне узкой разбитой дороги бредут несколько крестьян с тюками на голове – мужчины в синих робах, женщины в черном. Таксист, не сбавляя скорость, сигналит, и они прыгают в придорожную канаву. Радио орет; таксист в кепке набекрень щурится на солнце и жмет на акселератор. Из алого слепящего зарева стремительно возникают детали, как, например, древняя телега, запряженная лошадьми и нагруженная сеном, на котором развалились двое мальчишек. Таксист бьет по тормозам, Петворт подскакивает над карданным валом.

– Так вы пролетели сюда на «Комфлуге», очень комфортабельно, думаю, – говорит Любиёва, чье бедро прижимает его слева.

– Надеюсь, ваша матушка очень здорова, – говорит Петворт. – Вы какой-то раз упоминали ее мне.

Таксист, подавшись вперед, обозревает слепящее алое зарево за телегой.

– И много забастовок сейчас делают в Британии, я слышала, – говорит Любиёва. – Здесь, разумеется, наши люди любят работать. Они имеют к ней мораль.

– И не имеют еды, если не работают, – со смешком добавляет Плитплов, чья ляжка притиснула Петворта справа.

Таксист выкручивает баранку и объезжает телегу; колесо попадает в разбитую колею, Петворт снова подпрыгивает на карданном валу, сзади доносится пронзительное ржание лошадей.

– Запад сейчас имеет многие экономические затруднения, – говорит Любиёва. – Какая жалость, что они причинили задержку вашему самолету.

– Простите, что вам обоим пришлось долго ждать, – говорит Петворт.

Такси нагоняет длинную вереницу серых грузовиков, медленно ползущую к Слаке. Сзади на кузовах – белые цифры и кириллические значки.

– Мне сказали, вашему рейсу сделали отмену, – говорит Плитплов.

– Надеюсь, вы не верили, – отвечает Любиёва. – Они ничего не знают, эти люди.

На другой стороне узкой дороги появляется другая вереница серых грузовиков. У них большие тупые носы и маленькие горящие фары, ползут они тоже очень медленно.

– Пожалуйста, обращайте внимание, на наших полях мы делаем очень хороший урожай, – говорит Любиёва. (Тем временем таксист, поправив кепку, начинает лихой обгон: проскакивает между первым и вторым встречными грузовиками, чтобы миновать последний из попутных.)

– Ваша очень милая жена, она по-прежнему курит маленькие сигары? – спрашивает Плитплов. (Таксист тем временем проскакивает между третьим и четвертым встречными грузовиками, чтобы миновать предпоследний попутный.)

– Благодаря дождю урожаи снизились, но всё равно рекордные, – продолжает Любиёва, указывая в окно.

– Ее зовут Лотти, я думаю, – говорит Плитплов, посмеиваясь от приятных воспоминаний, и начинает набивать трубку растительной трухой. – Я всегда находил ее очень занимательным обществом.

Шофер снова идет на обгон, камни стучат о днище автомобиля, пыль столбом, фары мигают, грузовики сигналят, Петворт подпрыгивает вверх-вниз, вверх-вниз и бьется головой о потолок.

– Он не слишком быстро едет? – спрашивает зарубежный гость.

– Здесь мы любим, чтобы наши машины ездили с маленькими авантюрами, – говорит Плитплов.

– И это хорошо тоже, потому что мы задержались в аэропорту, – добавляет Любиёва.

– Очень скучный аэропорт, – замечает Плитплов. – Не как на Западе.

– Мне не показалось, что он скучный, – возражает Любиёва. – Я нашла место и прочла почти сто страниц писателя Хемингуэя. Товарищ Петвурт, пожалуйста. Вы закрыли глаза, а мы въезжаем в Слаку. Разве вы не хотите ее увидеть?

Петворт открывает глаза: солнце погасло, серые грузовики исчезли, шоссе впереди широкое и оживленное. Слева высятся огромные металлические трубы ТЭЦ, от которой во все стороны расходятся высоковольтные линии. Вдоль дороги тянутся одноэтажные фабрики за высокими заборами и запертыми воротами. На каждой щит с цифрами, увенчанный серпом и молотом.

– Наши государственные промышленные предприятия, – объясняет Любиёва. – Видите их замечательные цифры производственных достижений?

– Хемингуэй, надо же… – Плитплов с легким смешком перегибается через Петворта. – Сударыня, вам действительно нравится его читать?

За фабриками начинаются одинаковые блочные дома, тридцати-сорокаэтажки посреди выжженного пустыря.

– Здесь возвели большой и грандиозный проект, – говорит Любиёва. – Почему вас удивляет, что я люблю читать Хемингуэя? Может быть, вы думаете, что он упадочный писатель?

Петворт смотрит на многоэтажки: вблизи они выглядят еще тоскливее, чем с воздуха. Между домами ветер гоняет клубы пыли: типично восточноевропейское зрелище бесхозной земли. Машин рядом с подъездами мало, людей тоже, дети не играют, магазинов не видно; между кварталами установлены огромные щиты с картой жилого комплекса.

– Нет, он прекрасный писатель, его стиль очень хороший, – говорит Плитплов, ухмыляясь над трубкой. – Просто я не думаю, что он очень терпеливо относится к женщинам.

За блочными кварталами река вышла из берегов; на заболоченной пойме высится большое кирпичное строение, похожее на увенчанный куполом склад.

– Река, это Ниыт, – объясняет Любиёва. – И еще собор Святого Вальдопина, не очень интересный. Ну, я не профессор, но думаю, он описывает про женщин очень хорошо.

Теперь такси летит по трехрядному бульвару; посредине трамвайные пути, по обеим сторонам – обшарпанные фасады жилых домов в знакомом континентальном стиле, балконы с фигурными перильцами выпирают, как бюсты затянутых в корсет викторианских дам.

– Неужели вы не наблюдаете, как он всегда подозревает женские адюльтеры? – спрашивает Плитплов, попыхивая трубкой. – Вы не замечаете волосатую грудь его героев-мужчин?

– Старинная часть Слаки, не самая хорошая, – говорит Любиёва. – Здесь наш народ держал героические бои в 1944-м. Да, может, я мало в этом понимаю, но, мне кажется, Хемингуэй очень хотел бы быть женщиной.

Петворт смотрит на изрытую пулями штукатурку, обрушенные балконы, безглазые фасады, по большей части невосстановленные.

– Это вы о Хемингуэе? – в изумлении кричит Плитплов, перегибаясь через Петворта. – Об авторе «По ком звонит колокол» и «Мужчины без женщин»? Неужели вы не наблюдаете его культ мужественности?

Дома кончаются, открывается вид на реку и длинный висячий мост, на высоком скалистом берегу – шпили, черепичные крыши, зубчатая стена замка.

– А теперь мост имени годовщины 15 мая, – говорит Любиёва, – и еще замок Влама, восемнадцатого века. Надеюсь, вы потрудитесь туда попасть. Может быть, его работы имеют только субъективное этическое воплощение, но, думаю, он хорошо понимает тяжелую долю современной женщины.

Они проехали по мосту и оказались в сердце города.

– Его женщины – железные стервы, его мужчины вынуждены защищать себя от их деструктивных тенденций, – говорит Плитплов.

Начинается парк, зелень.

– Справа – государственный оперхаус, – говорит Любиёва. – Вы знаете, что пойдете туда по вашей программе? Вы ошибаетесь. Его женщины нового рода, и он понимает их хорошо.

Перед государственной оперой – массивным зданием в пышном немецком стиле девятнадцатого века – большие плакаты сообщают о постановке под названием «Ведонтакал Вроп». Посредине бульвара дребезжит ярко-розовый трамвай с вагончиком, оба ветхие, пережившие не одну войну и революцию. Таксист прибавляет скорость, чтобы проскочить наперерез. Трамвай набит битком, некоторые пассажиры стоят на деревянных подножках, цепляясь за узорчатые чугунные поручни. На трамвае написано «ВИПНУ». Полногрудая вагоновожатая в белой форменной блузке яростно звонит в трамвайный звонок. Шины скользят на брусчатке, такси заносит.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

первобытного мышления (фр.).

Вернуться

2

любезный читатель (фр.).

Вернуться

3

любезная госпожа (фр.).

Вернуться

4

милое дитя (фр.).

Вернуться

5

Здесь: язык без речи (фр.).

Вернуться

6

вещь в себе (нем.).

Вернуться

7

Наука (ит., нем.).

Вернуться

8

Перо (нем., фр.).

Вернуться

9

Чтобы писать? (нем., искаж.)

Вернуться

10

ручка (фр.).

Вернуться