Наталья Александрова
Услуги маленького дьявола

© Александрова Н. Н., 2015

© Оформление. ООО «Издательство «Э», 2015

* * *

Ровно в восемь тридцать в квартире Николая Васильевича Трубина заработал домофон.

– Николай Васильевич, машина подана! – раздался голос шофера Жени.

Трубин был уже одет, он вышел на лестничную площадку. Возле лифта стояла незнакомая девушка – невысокая, симпатичная, с немного раскосыми глазами.

«Небось от Валеры уходит, – подумал Трубин с легкой завистью, – шалун Валерик, за сорок уже, а каждый день новых девушек водит. И не проводит ведь».

Легким кивком обозначив свою симпатию, он вошел вслед за красоткой в лифт. Она замялась, нажимая на кнопку, и лифт пошел не вниз, а вверх.

– Э, девушка, вы куда? – удивился Трубин. – Вы что-то не то нажали!

– Да что вы? – с милой улыбкой девица обернулась к нему и вдруг, с резким шипением выдохнув воздух, мгновенным неуловимым движением накинула на шею Николая Васильевича тонкий шелковый шнурок.

«Что за безобразие!» – хотел возмущенно крикнуть Трубин, но ничего такого крикнуть он уже не мог, потому что в гортани его что-то противно хрустнуло, и невыносимая боль хлынула в горло, как расплавленный металл.

Николай Васильевич пошатнулся, замахал руками. Глаза его вылезли из орбит, в лифте стало сразу удивительно темно, и все вокруг сделалось дымно-багровым. Потом в голове у него взорвался слепящий шар, и все закончилось.

Николай Васильевич Трубин сполз по стене и затих на полу лифта с широко открытыми выпученными глазами, в которых навсегда осталось выражение удивления и обиды.

Симпатичная девушка аккуратно сняла с шеи Трубина шнурок, убрала его в карман своей куртки и выскользнула из лифта, который как раз остановился на четырнадцатом этаже.

Открыв дверь, она вышла с лестничной площадки на широкий балкон, пригнулась, чтобы ее не было видно снизу, и перебралась на соседний балкон. Через минуту девушка уже спускалась на лифте в соседнем подъезде, а еще через минуту она вышла из подъезда, не привлекая к себе внимания, и быстрым деловым шагом направилась к остановке общественного транспорта.

Шофер Женя подождал еще несколько минут – мало ли что может задержать босса, – наконец снова подошел к домофону.

Довольно долго никто ему не отвечал, наконец, в динамике послышался заспанный и недовольный голос Риммы Григорьевны, супруги Трубина, которая почти никогда не вставала раньше двенадцати часов.

– Как – где Николай Васильевич, – удивленно переспросила она, – тебе лучше знать где. Разве он еще не уехал?

Пару раз окликнув мужа и даже сделав несколько шагов по бескрайней квартире, Римма Григорьевна вернулась к домофону и с еще большим недовольством заверила Женю, что дома босса нет.

Шофер забеспокоился, потому что по совместительству на него возлагалась и охрана Трубина. Открыв своим ключом дверь подъезда, он вошел внутрь и вызвал лифт, чтобы подняться на шестой этаж. Но когда лифт спустился и двери его открылись, ситуация прояснилась во всей своей отвратительной достоверности.

Женя не справился с задачей охраны шефа. Шеф сидел на полу лифта с широко открытыми выпученными глазами, и он был несомненно и стопроцентно мертв.

На экране плазмы девочки в разноцветных платьях кружились под музыку, держа в руках огромные искусственные цветы. Я сидела на диване, закутавшись в плед, и тупо пялилась в экран. Было совершенно нечего делать, то есть я не представляла себе, что могу поделать в данной ситуации. Все, что могло случиться, уже случилось, и от меня больше ничего не зависит.

Вот именно, в этой истории от меня никогда ничего не зависело. Все, что произошло со мной за последнее время, случилось как бы помимо меня, без моего на то желания. Мной манипулировали, мной управляли, причем так искусно, что я ничего не замечала. Сама того не желая, я делала то, что от меня требовалось, и думала, что инициатива исходит от меня самой.

И все же, был ли момент в этой истории, когда я могла остановить ход событий или хотя бы направить их в другую сторону? Был ли эпизод, когда от моих поступков что-либо зависело?

Я – человек глубоко реалистичный. Научную фантастику с детства терпеть не могу. Все эти разговоры о том, что вот как было бы здорово и что вообще было бы, если бы можно было вернуться на две недели назад и в понедельник утром встать не с левой ноги, а с правой, по моему мнению, не стоят и выеденного яйца. Но я хочу понять, отчего я позволила собой управлять, кто я – безмозглая идиотка или просто жертва случайного стечения обстоятельств?

Итак, когда же все началось? Тогда ли, когда я вытащила письмо из нашего почтового ящика? Оно было адресовано мамуле, и обратный адрес указан – город Зауральск. В Зауральске у нас с мамулей родственников нет, общих знакомых тоже, поэтому я бросила письмо в прихожей на столик с телефоном и больше про него не вспоминала. Что, если бы я тогда разорвала то письмо, не читая, и клочки пустила бы по ветру? Ничего бы не изменилось, потому что в наше время, когда почтовое ведомство работает из рук вон плохо, никто не станет доверять важную информацию простому письму.

Стало быть, началось все гораздо позже, когда вечером у нас в квартире раздался длинный междугородний звонок. Краем уха я разобрала мамулин голос, радостно кого-то приветствующий, и поскольку не последовало ее окрика: «Александра, это тебя!», спокойно продолжала заниматься своими делами.

Чтобы не возвращаться потом к второстепенным вопросам, сразу же скажу, что по профессии я журналист. По профессии, но не по призванию, считает моя мать, и в некоторых случаях я склонна с ней в этом соглашаться. Так или иначе, чем-то нужно зарабатывать на жизнь, потому что живем мы с мамулей вдвоем, нас некому содержать – у мамули уже нет мужа, а у меня – еще нет. Но, как не устает она повторять, если я и дальше буду продолжать в том же духе, то вряд ли он (супруг) у меня когда-нибудь вообще появится.

Так что в тот вечер, когда звонили из Зауральска, я сидела в своей комнате за компьютером и писала статью, уже не помню на какую тему. Статью нужно было сдать к завтрашнему утру, поэтому я углубилась в работу с головой. Поэтому, как выяснилось гораздо позднее, я просто не расслышала мамулиного вопроса: не буду ли я против, если у нас в квартире поживет некоторое время ее старинный приятель из Зауральска? В гостинице для него слишком дорого, а у нас все же три комнаты, и живем в них только мы вдвоем, так что мамин приятель никого не стеснит.

Когда я работаю, то разговариваю с мамулей, пользуясь методом Винни-Пуха, то есть через равные промежутки времени вставляю в ее монолог попеременно две фразы: «Да-да, конечно» и «Нет-нет, ни в коем случае». Очевидно, подошла очередь «Да-да, конечно», потому что мамуля, услышав положительный ответ, тотчас же оставила меня в покое.

Скажу сразу, я пыталась пользоваться таким же методом не только во время работы, потому что мамуля у меня, конечно, женщина неплохая, меня любит, но еще не потеряла надежду перевоспитать свою единственную дочь. Просто удивительно, как моя мать – женщина, обладающая завидной толикой здравого смысла, независимостью и упорством, а также всегда умевшая трезво оценивать свои и чужие силы, может питать такие беспочвенные надежды. Скорее всего, ей просто стыдно признать свое поражение.

Предмет спора в конечном итоге у нас всегда один: это я, моя внешность, мой характер и образ жизни. Дело в том, что мы с мамулей не блещем красотой. Не подумайте, конечно, что на лице у меня или у мамули какое-нибудь жуткое родимое пятно или нос загибается крючком, как у Бабы-Яги. От такого безобразия Бог миловал. И глаза у нас самого обычного размера, и нос не длиннее нормы, и рот не как у лягушки… Но в целом нельзя не признать, что внешность у нас с мамулей самая ординарная, невыразительная внешность, ни один взгляд не остановится ни на лице, ни на фигуре. По рассказам мамули, она поняла это очень рано, чуть ли не в шестом классе школы. Она не стала расстраиваться и плакать по ночам в подушку, как поступили бы все остальные девчонки в ее возрасте. Нет, мамуля поразмыслила в одиночестве и сделала ставку на стиль.

«Я – женщина, которая сделала себя сама!» – любит повторять мамуля, она до сих пор следует принятому в шестом классе решению и очень гордится собой.

Действительно одевается и причесывается моя маман всегда с большим вкусом, хотя, на взгляд некоторых, слишком уж экстравагантно. В этом отношении я – полная ей противоположность, совершенно не слежу за своим гардеробом и частенько даже забываю сделать макияж перед выходом на работу. Для мамули такое просто немыслимо, она даже мусор вынести на лестницу – и то ненакрашенной не выйдет.

Надо сказать, что усилия мамули не пропали даром – не в отношении меня, а в отношении ее самой. Сейчас она работает на «Ленфильме» – преподает там на коммерческих курсах, учит глупеньких дочерей обеспеченных родителей, как одеваться, накладывать макияж и правильно выходить из иномарки, будучи одетой в мини-юбку.

Я же считаю, что уж если природа не посчитала нужным одарить человека красотой, то никакой экстравагантностью этого не заменишь. Мамуля возражает, что такая позиция выработалась у меня от лени, мужчины не так падки на красоту, как заявляют об этом, и что если бы я приложила хоть немного сил… В общем, это неинтересно.

Кажется, я отвлеклась от темы. Кстати, это один из моих недостатков – я жутко рассеянна, вечно все забываю и опаздываю на любую встречу. Кроме того, не могу сосредоточиться на главном, отвлекаюсь по пустякам, как и сейчас.

Так вот, я думаю, что случилось бы, если тогда на вопрос мамули, не против ли я, чтобы у нас пожил некоторое время ее приятель из Зауральска, я ответила бы «Нет-нет, ни в коем случае». Думаю, что ничего бы не изменилось. Мамуля бы стала убеждать меня, трясти за плечо, отвлекла, наконец, от компьютера, и результатом всего этого осталась бы ненаписанная статья. А Петр Ильич все равно бы поселился у нас, мамуля бы меня уговорила.

После того звонка я снова все забыла и очень удивилась, когда как-то рано утром обнаружила мамулю на кухне. Она ставила тесто.

Как я говорила, мы очень похожи лицом, а также есть у нас некоторые общие внутренние качества. Например, лень. Я ленива и не боюсь в этом признаться – раз уж такая уродилась. Но мамуля тоже ленива, так сказать, в быту, только она утверждает, что ей, как сугубо творческой натуре, невмоготу заниматься обыденными вещами – так она называет домашнее хозяйство. Подозреваю, что именно поэтому они в свое время расстались с моим отцом. Но это было очень давно, и мамуля не любит об этом вспоминать.

Так или иначе, мамуля может загореться и испечь какой-нибудь немыслимый торт, сшить за один вечер весьма экстравагантную юбку или связать шарф дивного сочетания цветов, но изо дня в день готовить, мыть, убирать и стирать она не в состоянии. Я, как уже говорилось, могу себя заставить убирать только за собой, на обиход второго человека моей силы воли не хватит.

Мамуля быстро нашла выход, и в нашей квартире два раза в неделю стала появляться Анна Леопольдовна – весьма бодрая старушка, расторопная и деловая. Мамуля откопала ее в дебрях «Ленфильма» – бабулька всю жизнь снималась в массовках. Так как в последнее время жизнь на «Ленфильме» не очень-то кипит, массовочных заработков явно не хватало, и Леопольдовна согласилась пойти в домработницы.

Нынче утром мамуля обреталась на кухне, на ней был кокетливый передничек в розовую клеточку и руки по локоть в муке.

– Что случилось? – сонно вытаращилась я на родительницу. – С чего это пироги с утра?

– Как это – с чего? Сегодня приезжает Петр Ильич, надо же накормить человека с дороги как следует!

Увидев по моему лицу, что я понятия не имею ни о каком Петре Ильиче, мамуля не рассердилась, а принялась терпеливо объяснять, что сегодня во второй половине дня прилетает из Зауральска ее старинный приятель, они когда-то давно вместе учились в институте, близко дружили…

– Бывший поклонник? – на всякий случай осведомилась я.

– Ах, да что теперь об этом вспоминать! – отмахнулась мамуля. – Это было лет сто назад!

– Скажи Леопольдовне, чтобы ничего у меня на столе не трогала! – крикнула я перед тем, как закрыться в ванной.

– Александра! – мамуля не дала двери захлопнуться. – Я очень тебя прошу, выгляди сегодня прилично! Человек первый раз тебя видит, что он подумает?

– Господи, да я-то ему зачем! – отмахнулась я. – Он же к тебе приезжает…

– Он приезжает по делам, – строго напомнила мамуля, – а твой внешний вид – форменное неуважение к гостю!

– Мам, ну что же делать, если я некрасивая уродилась, – заныла я, – мам, я на работу опоздаю…

– На свою работу ты можешь хоть вообще не ходить! – закричала мамуля. – Лучше бы занялась собственной внешностью, тогда, глядишь, и работу бы нашла приличную!

На такой выпад я не посчитала нужным отвечать, вырвала ручку двери у мамули из рук и закрылась в ванной на задвижку.

Стоя под душем, я подумала, что насчет работы мамуля безусловно права. Ей есть на что сетовать, потому что она-то как раз приложила в свое время все силы, чтобы устроить меня на приличную работу.

После окончания мной факультета журналистики мамуля решила, что лучше всего будет устроить меня на телевидение. Там, дескать, все на виду и больше шансов, что меня заметят и продвинут. Она нажала на все пружины, вспомнила все свои связи, телефон чуть не расплавился от бесконечных разговоров. И однажды мамуля торжественно сообщила мне, что есть шанс получить работу на городском телеканале. Меня приглашают на собеседование. Все, что могла, она для своей дочери сделала, и теперь все зависит только от меня самой. Мамуля еще протащила меня по магазинам и заставила купить брусничного цвета строгий костюм и очки в темной оправе – для солидности.

Утром в назначенный день, обрядив свою дочь во все это, мамуля вытолкала меня из дома, пожелав, как водится, ни пуха ни пера. Не знаю, как бы обернулось дело, возможно, я и сумела бы произвести впечатление на будущего работодателя, но…

Человек я довольно здоровый, редко болею, но природа наградила меня жуткой аллергией на желтые цветы. То есть совершенно распространенный случай – аллергия на пыльцу желтых цветов, это описано в медицинском справочнике. Как только в радиусе десяти метров от меня появляется желтый цветок – одуванчик, первоцвет, желтая ромашка или огромный цветок тыквы, – я начинаю жутко чихать, нос закладывает намертво и из глаз текут реки слез. Спокойно существовать могу только осенью и зимой, разумеется, если не ходить в ботанический сад.

В тот раз было начало апреля, на улицах еще лежал снег, но у редактора в кабинете стоял огромный букет желтых нарциссов. Я смогла ответить только на два его вопроса, а дальше расчихалась и сквозь слезы успела разглядеть только выражение брезгливого удивления на его лице.

Мамуля рвала и метала. Она никак не могла примириться со своим поражением.

Вообще я заметила, что сенная лихорадка ввиду своего проявления не считается у обычных людей за болезнь. Ну, подумаешь, почихала немножко. Еще никто не умирал от чиха, говорят мне. Так-то оно так, но попробуйте вести переговоры о работе, когда в носу свербит, а тушь предательски растекается от слез. Надеяться, что работодатель сам страдает чем-то подобным и проникнется ко мне сочувствием, – значит ждать от судьбы слишком многого. Если даже собственная мать заявила мне тогда в пылу ссоры, что я все сделала нарочно, что уж говорить о посторонних…

С телевидением таким образом было покончено, и мамуля устроила меня в газету «Невский вестник». Меня взяли в отдел культуры, но назначили испытательный срок. Сначала все шло хорошо, я довольно быстро освоилась в газете, но когда испытательный срок подходил к концу, в нашем городе проездом оказался известный дирижер. То есть когда-то он жил в нашем городе, но после того, как получил всемирную известность, судьба забросила его не то в Париж, не то в Мадрид – словом, застать его в Питере считалось величайшей удачей, а взять интервью – недосягаемой мечтой каждого журналиста, работающего у нас в отделе культуры.

Он согласился выкроить несколько минут в своем расписании, и, можете себе представить – послали меня! Кто-то был в отпуске, кто-то – в командировке в Сочи – там проходил кинофестиваль, словом, все приличные люди куда-то испарились, и судьба дала мне шанс приобщиться к искусству в лице великого дирижера.

Надо сказать, она же, сволочь – судьба, я имею в виду – этот шанс тотчас же и отняла. В этот раз дело происходило в конце мая, когда в нашем городе буйно цветут желтая акация, барбарис и чубушник лемуана (это такой отвратительный кустик, усеянный достаточно крупными желтыми цветками).

Мы с дирижером условились встретиться в холле гостиницы, а перед гостиницей был скверик, где присутствовали все вышеупомянутые кусты.

В холл я вошла, заливаясь соплями и закрывая лицо платком, так что портье даже забеспокоился, не плохо ли мне. От чиха я ничего не могла произнести, и дирижер, который вышел в холл, не опоздав ни на минуту, очень встревожился, одолжил мне свой носовой платок, но затем поглядел на часы, извинился и сказал, что время мое вышло, а он сейчас должен спешить в аэропорт. Самолет, сами понимаете, ждать не будет.

Фотограф Витька Колобков успел только сделать несколько снимков, но без интервью они были не нужны. Витька жутко на меня разозлился и настучал начальнику отдела. Как уж он там живописал мое поведение, не знаю, но из отдела культуры меня выперли с треском.

На память о несостоявшемся интервью у меня остался только носовой платок великого человека.

Вы, может быть, хотите спросить, отчего я не пользуюсь различными препаратами, которые так широко рекламируются? Человек глотает таблетку и тут же нюхает букетик цветов или прижимает к груди любимого котика. Я вас умоляю, моя аллергия плевать хотела на все супрастины и кларитины! Чихать я все равно буду, только в сон клонит, и голова тяжелая, как чугунный шар, ни строчки не напишешь…

У мамули на все свое мнение, она утверждает, что у меня это нервное. Действительно, мне достаточно увидеть по телевизору букет чайных роз, как становится трудно дышать, а если хотите испортить мне настроение, пришлите по почте открытку с желтыми хризантемами.

Все эти безрадостные мысли текли в моей голове, пока теплые струи омывали тело.

– Александра! – мамуля стучалась в дверь. – Вот теперь ты действительно опоздаешь!

На кухне был налит для меня кофе и лежал один сухой тост – мамуля знает, что ничего, кроме этого, я утром проглотить не могу. Она редко варит для меня кофе, так что я сразу же заподозрила, что ей от меня что-то нужно.

– Сашура! – просительно сказала мамуля. – Я сегодня никак не могу вернуться раньше семи, так что будь добра, посиди дома…

– Это еще зачем? – уставилась я на нее, но, заметив, как потемнели от гнева мамулины глаза, вспомнила:

– Ах да, твой Петр Ильич… А он к музыке никакого отношения не имеет?

– Оставь, пожалуйста, свои насмешки! – вспыхнула мамуля. – Неужели трудно сделать для матери такую простую вещь?

– Ну хорошо, хорошо, я отпрошусь пораньше, – согласилась я, – поработаю дома…

Редакция нашей газеты «Невский вестник» находится в самом центре города в потрясающем старом доме, принадлежавшем до революции известному книгоиздателю Марксу, однофамильцу бородатого философа. Этот дом отличается замечательно запутанной планировкой. Новый человек, войдя в него, ни за что не найдет нужную комнату, а после часа бесплодных блужданий не сможет без посторонней помощи выбраться наружу. Бесконечные лестницы и лесенки соединяют этажи и коридоры Марксовского дома самым причудливым образом. На пятый этаж можно попасть только с третьего, а на шестой – только со второго.

Коридор четвертого этажа славится тем, что из его окон можно увидеть знаменитый двор с водосточными трубами в форме драконов и крылатых рыб, а на шестом этаже, говорят, есть комната, в которую попасть вообще невозможно, хотя оттуда временами доносятся стук пишущей машинки и нецензурные выкрики.

Отдел, в котором я работаю, в газете называют «лягушатником». Для этого есть две причины. Первая, более очевидная и не такая обидная, заключается в том, что наш отдел размещается в бывшей ванной комнате особняка, о чем напоминают сохранившиеся кое-где на стенах остатки кафельной плитки и тематическая роспись на потолке – изображенное с большим вкусом болото, поросшее осокой и камышами, по которому важно вышагивает красивая длинноногая цапля, выискивая спрятавшихся там и тут очаровательных ярко-зеленых лягушек.

Вторая причина, о которой мы предпочитаем не вспоминать, – та, что наш отдел – самый незначительный, неперспективный, непрестижный в газете, короче – болото.

К нам ссылают работников, не вписавшихся в основные отделы.

Вообще по внешнему виду сотрудника газеты сразу можно узнать, в каком отделе он работает: в отделе новостей – модные, хорошо одетые парни с легкой щетиной на щеках, с горящими взглядами и такими быстрыми движениями, что здороваться с ними нужно, как стрелять по самолету – с упреждением.

В спортивном отделе – коротко стриженные бывшие спортсмены, толстеющие от прерванных тренировок, в мешковатой и вечно измятой одежде, с легким запахом спиртного и отчетливо выраженными криминальными знакомствами.

В нашем отделе работают профессиональные неудачники. Во главе дела стоит Анфиса Сорокопуд, худая и злая, как плюющаяся кобра.

«Нашей Анфисочке поправиться бы, – сказал как-то на пьянке Мишка Котенкин, – фамилия-то располагает… Да только стервы толстыми не бывают…»

Впрочем, Анфисой мы называем ее довольно редко, между собой и за глаза зовем не иначе как «наша Гюрза».

Тот же Мишка Котенкин в приступе творческого вдохновения раскопал в Интернете замечательную фотографию гюрзы, поедающей бедную беззащитную лягушку, и разместил ее на своем компьютере в качестве «обоев», так что теперь каждый день, включая и выключая компьютер, он смотрит в ясные глаза любимой начальницы.

Наша Гюрза отвечает Мишке полной взаимностью. Подозреваю, что ее злобность и истерический характер вызваны в значительной степени тем, что Гюрза считает себя незаслуженно обойденной: руководить отделом неудачников, «болотом» – для ее самолюбия это ужасный удар.

Сам Мишка Котенкин, на которого я уже несколько раз ссылалась, – можно сказать, луч света в нашем болоте. Остроумный веселый мужик лет тридцати пяти, он умеет ладить с людьми, знает, где, что и когда происходит, дружит с половиной города… Он был бы очень хорошим журналистом, если бы не один большой недостаток: Мишка совершенно не умеет писать. Иногда он по полдня сидит над какой-нибудь дурацкой фразой, и все равно у него выходит скучно, блекло и убого.

«Гастроли знаменитого английского коллектива прошли с большим успехом», – пишет он о приехавшей в Питер легендарной группе.

– Мишка! – кричит на него большой поклонник музыкантов Кап Капыч. – Ты что – про нижнетагильскую самодеятельность пишешь? Мишка, я на концерте этих «Кридонс» был… Там одни немолодые мужики собрались – целый зал! И еще их любовницы – ну, эти-то как раз помоложе. А музыканты-то сами уже не мальчики… Но как начали они играть! Мишка, ведь это юность наша вернулась! Ведь мы же мальчишками и думать не могли, что когда-то их живьем услышим – при Советской-то власти! Там мужик один в зале плакал, да и я сам чуть слезу не пустил! А ты – «гастроли… с большим успехом…» – тьфу!

Мишка краснеет, но ничего поделать не может: литературных способностей Бог не дал. Поэтому он вечно шатается по редакции, слушает разговоры и умоляет:

– Как, как ты сейчас сказал? Ну-ка повтори, я спишу фразочку…

Упомянутого мною Как Капыча вообще-то зовут Петя Капитонов, но поскольку он ведет в нашей газете воскресные разделы для женщин, рубрику «Хозяйке на заметку», страничку для девочек «Подружка», колонку «Советы доктора Капитоновой» (как похудеть за два месяца на двадцать килограмм, не отказывая себе в любимых заварных пирожных), злые редакционные языки прозвали его Капитолиной Капитоновной, а потом – Кап Капычем. Кличка прилепилась намертво.

Кап Капыч – спокойный добродушный дядька с большим пузом, могучими плечами бывшего борца и окладистой бородой. Для работы в основных, престижных отделах редакции у него недостает темперамента, а в своих дамских рубриках Петя чувствует себя как рыба в воде. Со временем он научился неплохо готовить, часто приносит на работу печенье собственной выпечки, а в ящике стола прячет спицы и клубок шерсти.

Не так давно главный редактор газеты, которого мы видим реже, чем радугу зимой, решил печатать на последней полосе материалы на темы секса и эротики, и эта тематика обрушилась на бедного Кап Капыча, как снег на бедуина. Теперь, кроме привычных советов по похудению и ведению домашнего хозяйства, бедный Петя отвечает на страницах нашей газеты какой-нибудь Марии Петровне Кукушкиной, озабоченной тем, что ее муж на сорок пятом году совместной жизни исполняет супружеские обязанности без прежнего вдохновения.

«Мне очень понятны ваши проблемы, дорогая Мария Петровна, – пишет Петя от лица доктора Капитоновой, – два года назад мой муж тоже начал охладевать к исполнению своего супружеского долга, но я не пустила это дело на самотек, а приобрела несколько комплектов очень сексуального французского нижнего белья и записалась на курсы эротического танца при районном дворце творчества юных. С тех пор моего Антона Антоновича как подменили, и он исполняет супружеские обязанности не реже трех раз в сутки…»

Со своими рубриками Кап Капыч справляется успешно, но от него требуют еще и эротических рассказов. Это для него оказалось непосильной задачей, и эротическую прозу взвалили на мои хрупкие плечи. Вообще, так сложилось, что мною в отделе затыкают все дыры – и в переносном, и в буквальном смысле. Когда в газете неожиданно снимают какой-нибудь материал, и на страницах возникает белое пятно, Главный звонит Гюрзе, а Гюрза подзывает меня и шипит сквозь зубы:

– У тебя все равно нет никакой работы. Ну-ка набросай по-быстрому двадцать строк по проблемам детской наркомании! Чтобы через сорок минут материал был готов!

Я послушно сажусь за компьютер и выдавливаю из себя двадцать строк, как Антон Павлович Чехов выдавливал из себя раба.

Сегодня в нашем лягушатнике все было как обычно, только что-то не видно было Мишки Котенкина. Перекинувшись парой слов с Кап Капычем – он напомнил, что за мной эротический рассказ к пятнице, я раздумывала, как бы половчее поговорить с Гюрзой, когда она сама позвала меня из кабинета:

– Петухова, зайди ко мне!

Петухова – это я.

Гюрза сидела за столом. Перед ней я с удивлением обнаружила мою отпечатанную статью про центры досуга для пожилых людей. Гюрза безжалостно чиркала по ней красным карандашом.

– Не умеешь построить фразу, – шипела она, – чему вас только в университетах учат?

Я мгновенно разозлилась. Именно над этой статьей я работала долго и написала ее хорошо. Тему предложила мне соседка-пенсионерка. Она как раз посещала этот самый центр досуга и рассказала подробно, чем там занимаются старушки. Относительно построения фразы у меня тоже было все в порядке. С этим соглашался не только Мишка Котенкин, но и остальные сотрудники.

Я заглянула Гюрзе через плечо. Она правила текст, и я вовсе не уверена, что он от этого стал лучше. Но попробуй поспорить с начальством, все на тебя попадет! К тому же нужно было уйти пораньше… И я смолчала.

Гюрза, которая ожидала возражений, слегка удивилась и подняла на меня глаза. Я стояла, вытянув руки по швам и вылупившись на нее, как новобранец.

– Что ты молчишь?

– Если хотите, я переделаю или новую напишу! – гаркнула я.

– Ну ладно, – смягчилась Гюрза, – не нужно переделывать, вот тут исправить и все…

Я чуть не ляпнула: «Рада стараться!», но вовремя прикусила язык – был уже явный перебор.

– И вот еще что, – продолжала наша пресмыкающаяся. – Котенкин заболел, так что с тебя видеообзор, музыкальные новинки и книжный рынок.

– Вот мило! – фыркнула я. – Да времени-то всего-ничего осталось!

– Ничего, не рассыплешься, – в своей обычной манере заметила Гюрза.

– Тогда буду дома работать! – потребовала я. – Чтобы не отвлекали.

Гюрза издала звук – нечто среднее между фырканьем и кашлем, я посчитала это согласием и поскорее удалилась из кабинета.

В квартире было тихо и относительно чисто после визита Анны Леопольдовны. Пахло мамулиными пирогами. Вспомнив наставления мамули, я постояла несколько минут перед зеркалом – причесалась и слегка подкрасила глаза. Обычно дома я хожу в спортивных брюках и в старом свитере, но в этот раз мамуля очень просила выглядеть прилично. Однако выбирать как-то было не из чего. Я уже говорила, что не очень-то обращаю внимания на свою внешность и не стремлюсь пополнять гардероб. Это у мамули шкаф буквально набит тряпками. Я же в основном предпочитаю носить брюки. Вот недавно в хорошем магазине была осенняя скидка и мне достались две пары джинсов по цене одной. Цвета тоже подходящие – ярко-розовый и ярко-зеленый. В этот раз я остановилась на зеленых джинсах, а к ним – дивного оттенка рыжий свитер, связанный Петей Капитоновым мне в подарок. Кап Капыч обожает для меня вязать. Он говорит, что я худенькая, поэтому получается очень быстро – два раза спицами махнул, и рукав уже готов…

Нарядившись к приходу дорогого гостя, я включила компьютер и опомнилась только, когда услышала звонок в дверь.

Дверь я открыла сразу. Сколько раз дорогая мамуля повторяла мне: «Прежде чем открыть дверь, подумай, ждешь ли ты кого-нибудь, спроси, кто там, выгляни в глазок». Своими бесконечными повторениями она добилась только того, что я совершенно отключилась от напоминаний и теперь открываю дверь всем, не спрашивая.

Но в этот раз советы мамули пригодились, дверь же я открыла, потому что ждала ее гостя. На пороге стоял симпатичный немолодой дядечка с добрыми голубыми глазками и редеющими седыми волосами.

– Здравствуйте, Шурочка! Вы всегда открываете дверь кому угодно?

– Здравствуйте. Только я Сашенька, – ответила я, улыбнувшись, как могла приветливее, – а вы, наверное, Петр Ильич?

– Совершенно верно, – он покосился на солидный кожаный чемодан. – Лялечка, должно быть, говорила обо мне. Вы позволите войти?

– Да, конечно, – спохватилась я, – мама говорила… Поэтому я так и открыла без расспросов.

Я помогла ему внести чемодан – хотя он и сопротивлялся, повторяя, что еще не так стар, чтобы позволить женщинам таскать свои чемоданы. На его невысказанный вопрос – точнее, на быстрый вопросительный взгляд, я сказала, что мама придет часа через полтора, и проводила в приготовленную для него комнату. Самой мне нужно было продолжать работу – как уже говорила, из-за болезни Мишки Котенкина Анфиса поручила сделать за него обзор новинок видеорынка. Я села за компьютер и углубилась в рецензию на фильм ужасов, посвященный захвату нашей родной планеты кровожадными маринованными огурцами с Юпитера.

Разделавшись с этими космическими захватчиками (хотя, конечно, разделалась с ними не я, а очередной голубоглазый бойскаут, превративший кровожадных пришельцев в овощное рагу), я спохватилась, что не исполняю роль гостеприимной хозяйки. Но в это время в дверях квартиры заскрежетали ключи, и на пороге появилась моя дорогая мамуля.

– Лялечка! – воскликнул наш седовласый гость.

– Петруша! – радостно ответила мамуля.

Мне трудно было поверить, что кто-то назвал мою мамулю, эту стопроцентную леди, это воплощение стиля и тона, «Лялечкой», но еще труднее – что это сошло ему с рук, однако все было именно так.

Мамуля немедленно устроила мне сдержанную и очень стильную выволочку за то, что не занимаюсь гостем, не кормлю его, не развлекаю разговорами и вообще веду себя, как невоспитанный ребенок. Но тут уж мы с Петром Ильичем выступили единым фронтом, доказывая ей, что человеку с дороги надо дать пять минут (или там полтора часа, но кто считает), чтобы очухаться, переодеться и прийти в себя, не говоря уже о том, что хотя мне и разрешили сегодня вернуться пораньше, это не значит, что можно не выполнять свою работу.

При слове «работа» Петр Ильич несколько оживился и сделал было попытку расспросить насчет моей трудовой деятельности, но мне удалось ловко уйти от ответа. Терпеть не могу, когда люди расспрашивают меня о работе! Некоторые несведущие личности считают, что жизнь журналиста – один сплошной праздник, посещение выставок, презентаций, всевозможных тусовок. Другие люди при слове «журналист» вспоминают несколько известных имен – в основном тех, кого часто видят по телевизору. Есть действительно серьезные журналисты, которые много и хорошо пишут, но их немного – потому что либо ты пишешь, либо болтаешься по тусовкам.

Мне нечем похвастаться – работаю много, но рутинно, поэтому не люблю распространяться об этом.

Мамуля заварила свой любимый чай с бергамотом и благоухала на всю кухню смесью «Графа Грея» с «Шанелью номер пять». Пока она ставила на стол огромный и румяный пирог с капустой, я в своей обычной манере доедала последний маринованный огурчик, случайно затерявшийся в банке – все равно на всех его не хватит, а что я достаю огурцы из банки рукой, так они такие скользкие!

Петр Ильич тем временем сидел в углу, с умилением наблюдая за мамулиным хозяйственным рвением, и одновременно продолжал допытываться, чем же я собственно зарабатываю на хлеб и огурцы. Я сдалась и вкратце рассказала о трудных буднях среднестатистического репортера, недооцененного начальством и окружающими. Петр Ильич сочувственно покивал, но затем, к моему удивлению, не ограничился ни к чему не обязывающим сочувствием, а выдал сногсшибательную сентенцию, поражающую своей свежестью, как ментоловая жевательная резинка:

– Каждый человек – кузнец своего счастья!

И продолжал в той же ментоловой манере:

– Не надо ждать милостей от природы. Взять их у нее – наша задача.

Я подумала, что с этим оракулом мы будем иметь массу неприятностей – в смысле того, что он окажется страшным занудой и будет поучать меня, пока не надоест до чертиков, но мамуля в это время поставила на стол чашки, сахарницу, печенье с тмином и свой любимый серебряный чайный набор. Я так поразилась, что забыла даже о мудрых высказываниях Петра Ильича.

Дело в том, что этому серебряному набору, в который входит три пары щипчиков, назначение которых я всегда путаю, и три вилочки, с которыми дело обстоит примерно так же, почти двести лет. Мамуля сервирует им чай крайне редко, только для самых дорогих и почетных гостей.

Я внимательно посмотрела сначала на набор, потом на Петра Ильича, затем на мамулю. Она была сама любезность и приветливость. Но я-то хорошо изучила свою мать и могу определить, когда она просто любезна, а когда по-настоящему радуется гостю. Так вот, сегодня она действительно была рада. Она глядела на этого бодрячка Илью Петровича, то есть тьфу! – Петра Ильича, совершенно телячьими глазами, улыбка умиления не сходила с ее лица. Кем он ей был? Говорит, что учились в институте, а такое впечатление, что сроднились, сидя в яслях на одном горшке… И потом, он кажется гораздо старше… Хотя мамуля-то умеет маскировать свой возраст как никто! Больше сорока пяти ей не дашь, а на самом деле моей мамочке… Если родила она меня в двадцать восемь, а мне сейчас двадцать пять… то мамуле… Ужас какой, если она узнает, что я разболтала всем про ее возраст, она просто сживет меня со свету!

Надо отдать должное мамуле и ее гостю: после совместного чаепития они удалились в мамулину комнату и предались там воспоминаниям юности, а меня оставили в покое. Я быстренько выудила из Интернета все, что касалось музыкальных новинок, и накатала рецензию на новый детективный роман Мымриной «Затерянный в супермаркете». На сегодня работу можно было считать законченной, но отчего-то я не испытывала никакого морального удовлетворения.

Я выключила верхний свет и легла на диван. Было скучно, не хотелось ни читать, ни смотреть телевизор. В такие минуты я сама себе противна. Некрасивая, заурядная личность, к тому же абсолютно бесталанная. Гожусь только на то, чтобы давать краткий обзор новинок видеорынка. Ничего не читаю, кроме дурацких детективов, и те приходится просматривать наспех, а иногда просто заглядывать в конец, иначе никакого времени не напасешься. Мне двадцать пять лет, но нет на примете ни одного приличного мужика, с которым хотелось бы не то чтобы жить вместе, но хотя бы встречаться чаще, чем раз в две недели. Относительно замужества даже мамуля никогда не заводит никаких разговоров. Она понимает, что ее дочь для замужества вряд ли когда созреет.

Провалявшись в полутьме минут сорок, я решила, что хватит заниматься самобичеванием, и вскочила с дивана. Вдохнула свежий вечерний воздух из открытого окна и подумала, что если бы все на самом деле обстояло так плохо, как я сейчас представила, то выход у меня был бы только один – немедленно выброситься из этого самого окна на улицу, а учитывая, что мы живем на втором этаже, вряд ли удалось бы достичь желаемого эффекта.

На самом деле со мной все не так уж отвратительно. Насчет красоты, как утверждает мамуля, – все относительно. То есть если уже меня совсем припечет, можно отдаться в мамулины опытные руки, и она сумеет сотворить из своей непутевой дочки что-то приятное для глаз. Дальше, я вовсе не одинока, меня любят в редакции, и еще есть куча приятелей. Относительно мужчин: только не подумайте, что я старая дева! В этом смысле все нормально, все произошло в свое время, просто я считаю, что любовь в жизни – не самое главное. И пишу я не так плохо, просто Гюрза придирается – такая уж стерва уродилась. И если сейчас встряхнуться и сделать несколько звонков, то можно закатиться с компанией в ночной клуб или в ресторан.

Успокоившись, я послушала еще немного, как на улице заливается сигнализация в машине соседа, закрыла окно и легла спать.

Вернувшись на следующий день с работы, я обнаружила в доме кучу гостей. Очень мило: мамуля даже не удосужилась меня предупредить.

Мамуля сбилась с ног и летала, как заведенная, из кухни в комнату. Увидев меня, она прощебетала что-то и упорхнула, а в коридор выплыла Ираида.

– Сашок, привет! – она подставила щеку для поцелуя.

Я ткнулась носом в тугую щеку, в который раз поразившись ее упругости. Ираида – старинная мамулина приятельница, сколько себя помню – вечно она толчется у нас в доме. Сама по себе Ираида ровным счетом ничего из себя не представляет – работает где-то изредка непонятно кем, но есть у нее постоянное хобби: Ираида коллекционирует мужей. Сейчас она на перепутье после четвертого, но, зная Ираиду, все уверены, что скоро быть ей замужем за пятым. Внешность у нее яркая и довольно-таки вульгарная, она любит носить блестящие платья, на шее какое-нибудь монисто и в ушах – огромные серьги, которые покачиваются и звенят при ходьбе, как китайские колокольчики от ветра. Все четыре предыдущих Ираидиных мужа были абсолютно разными: первый – физик, доктор наук, он сейчас в Штатах работает, второй или третий – директор кафе «Сарацин», что на Большом проспекте (директор сейчас в Израиле, а вместо кафе в том помещении находится зоологический магазин «Кошачьи подарки»). Был среди мужей нищий запойный художник, и уж не помню кто еще, но у всех этих мужчин была одна, вернее две общие черты: во‑первых, они все по очереди женились на Ираиде, а во‑вторых, все они, несмотря на разницу в общественном положении, были людьми талантливыми и очень незаурядными. Ираида, несмотря на кажущуюся внешнюю недалекость, обладает сверхъестественным нюхом на интересных мужчин. Она выискивает их где угодно и умеет заинтересовать своей персоной настолько, что многие решаются на ней жениться. Правда, продолжались все ее браки недолго – максимум лет пять, но все же количество мужей о чем-то да говорит.

Трудно себе представить более несхожих людей, чем Ираида и моя мамуля, но тем не менее дружба их продолжается, как я уже говорила, много лет. Думаю, что мамулю с ее стильностью и хорошими манерами не может не отталкивать Ираидина вульгарность, но ее, как и всех нас, привлекает Ираидина жизнерадостность и неиссякаемый оптимизм. Ираида просто налита жизненной энергией, она бьет из нее через край.

– Как жизнь? Что-то ты бледненькая, хахаль бросил? – забросала меня вопросами Ираида.

Я не обиделась бы на нее, если бы даже и вправду меня только что бросил «хахаль» – Ираида никогда не говорит людям гадости из любви к искусству.

– Устала что-то, – пожаловалась я просто так, чтобы что-то ответить.

– Это нехорошо, с этим надо бороться, – всерьез озаботилась Ираида, – мужика заведи себе поздоровее – все как рукой снимет.

– Где его взять-то? – уныло возразила я. – На дороге мужики не валяются…

– На дороге только самое дерьмо валяется, – согласилась Ираида, – хорошую вещь на дороге не найдешь.

– Помогла бы, что ли, – машинально бормотала я, снимая ботинки.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.