Андрей Воронин
Слепой против Бен Ладена

© Составление. Оформление. ООО «Харвест», 2006.

Глава 1

Окно спальни выходило во двор, и, когда на небе не было луны, а лампочка над подъездом не горела, что случалось довольно часто, в комнате царила кромешная тьма. Именно так все и было в ночь возвращения: старая луна умерла, новая еще не успела родиться, а фонарь над подъездом пал смертью храбрых в неравной схватке с юными вандалами, которым, по всей видимости, свет мешал культурно отдыхать. Фонарь печально глянул на Глеба сверху вниз пустой жестяной глазницей, когда тот, расплатившись с таксистом, поднялся по выщербленным бетонным ступенькам на невысокое крылечко и приложил электронный чип к контакту магнитного замка. Фонарь словно пытался предупредить старого знакомого о тщете подобных усилий, и верно: замок опять оказался испорченным, и железная дверь открылась сама, без усилий, стоило лишь потянуть за круглую металлическую ручку.

Самих виновников этих разрушений в подъезде не оказалось, от них остались лишь запахи табачного дыма и дешевого вина, россыпь окурков на заплеванных ступеньках да пара бутылок зеленого стекла под батареей на площадке между первым и вторым этажом. И хорошо, что ребята успели смыться: Глеб дьявольски устал и еще не адаптировался в так называемом цивилизованном мире, где не принято убивать людей из-за таких мелочей, как разбитая лампочка, загаженная лестница или некстати произнесенная дерзость.

Сейчас, лежа на спине в теплом мраке спальни и слушая ровное дыхание Ирины, он невесело улыбнулся своим мыслям. Переход из безжалостного Средневековья, где можно все, если ты достаточно силен, и нельзя ничего, если ты слаб и безоружен, в разлинованный, как тетрадка первоклассника, сложный, многоликий мир мегаполиса произошел слишком быстро. Три часа тряски по разбитой дороге в расхлябанном армейском грузовике, пара часов лета в грузовом трюме транспортного «Ила», где все лежали, раскинувшись, на брезентовых тюках, курили и молчали, стремительный бросок по скоростному шоссе на заднем сиденье генеральского «мерседеса», пересадка в такси возле станции метро, получасовая поездка по слякотным, по-зимнему серым и неуютным московским улицам и – здравствуй, новая жизнь! Вернее, старая, но успевшая за несколько дней забыться так основательно, что ее впору считать новой…

По комнате распространялся густой, изысканно-тяжелый аромат роз. Цветы были вручены, душ принят, ужин с легким вином съеден, и можно было позволить сознанию выключиться, отдохнуть, но Глеб не спешил засыпать, наслаждаясь этими первыми за долгие две недели минутами тишины и полного покоя. Он лежал на спине, дыша медленно и ровно, как спящий, и каждой клеточкой усталого тела впитывал упоительное ощущение домашнего уюта: это были чистые простыни, мягкая подушка, благоухающая розами темнота и любимая женщина, мирно спящая рядом.

За окном в ненастной декабрьской мгле медленно проехала машина. Дизельный движок урчал и рокотал так громко, что его было слышно через тройной стеклопакет, и даже сквозь сомкнутые веки Глеб не столько увидел, сколько почувствовал, как по потолку спальни прополз косой четырехугольник света фар. Тело привычно напряглось, превратившись во взведенную пружину, но дизель замолк у соседнего подъезда. Хлопнула дверца, где-то на пределе слышимости разразился противными электронными трелями домофон, и спустя какое-то время деликатно стукнула, закрывшись, железная дверь подъезда. Глеб задумался было, кому это не спится в ночь глухую, но тут же выбросил эту чепуху из головы: в этом городе по разным оценкам проживало от тринадцати до пятнадцати миллионов человек, и подавляющему их большинству не было до Глеба Сиверова и его жены никакого дела. «Я дома», – еще раз напомнил он себе и совсем уже было решил спать, как вдруг Ирина, не шевельнувшись, а лишь легонько защекотав кожу у него на груди вздрогнувшими ресницами, негромко сказала:

– Ты мне так и не сказал, где ухитрился так здорово загореть.

Сна в ее голосе не было ни капли, из чего следовало, что некоторые привычки и умения передаются от мужа к жене без каких бы то ни было сознательных усилий с той или другой стороны, как вирус гриппа или еще чего похуже.

– Ну где-где… – отозвался Глеб, постаравшись, чтобы этот ответ как можно сильнее походил на сонное бормотание разбуженного только наполовину, смертельно усталого человека. – Ты почему не спишь?

– А я сплю, – все так же негромко объявила Ирина, плотнее прижимаясь к его боку. – И ты спишь и видишь во сне, будто я с тобой разговариваю. И мне снится то же самое, так что мы квиты.

Глеб не совсем понял, что она имела в виду, но слово «квиты» ему не понравилось. Оно предполагало наличие каких-то неоплаченных счетов, обиды, какой-то бреши в отношениях, которую ему так и не удалось заткнуть купленным возле метро роскошным букетом. Да и чему тут удивляться? Разве что тому, что Ирина до сих пор не послала его вместе с его драгоценным Федором Филипповичем и их проклятой работой ко всем чертям и не принялась, пока еще не поздно, налаживать личную жизнь. Если бы такое однажды случилось, Глеб ее понял бы и, уж конечно, не осудил, поскольку искренне считал ее любовь самым настоящим подвигом – таким, на какой способна одна женщина из миллиона. А может, и одна из миллиарда…

Тем противнее было врать.

– Ну, раз уж мы оба спим, – с невидимой в темноте улыбкой произнес он, – тогда можно говорить откровенно. На самом деле, если честно, я эти две недели вовсе не работал, а отдыхал. Белый песок, синее море, голубое небо, королевские пальмы и девушки, прекрасные, как мечта. А также шезлонги, коктейли, яхты, номера люкс… ну, и все прочее, чему полагается быть в подобных местах.

– Ага, – сказала жена с непонятным удовлетворением. – Пляж, девушки, пальмы… А айсберги?

– Какие айсберги?

– Большие, белые и холодные… Вдоль всего побережья, как горы…

При слове «горы» Глеб поморщился.

– По-моему, ты действительно спишь, – заметил он. – Айсберги вдоль всего пляжа бывают только в Антарктиде. Но там не бывает ни пальм, ни отелей, ни красивых девушек.

– Зато оттуда, где все это бывает, – сказала Ирина, – люди не возвращаются с загаром только на лице и ладонях. Или ты лежал на пляже в свитере и брюках?

– Хоть бы раз ты меня приревновала, – Глеб душераздирающе зевнул. – Хоть к кому-нибудь. Значит, в пляж и девушек ты не поверила…

– Да ты и не старался, чтоб я поверила, – заметила Ирина.

– Верно, не старался. Надо было губной помадой перепачкаться, что ли…

Ирина фыркнула, но как-то не очень весело, а Глеб испытал чувство похожее на глухое раздражение: ну что это она выдумала? Что это еще за расспросы? Ведь, казалось бы, давным-давно обо всем договорились – раз и навсегда…

– Ладно, – будто угадав его мысли, вздохнула жена, – давай спать, конспиратор. Служебный долг ты исполнил, супружеский тоже, так что теперь имеешь полное право на отдых. Да я и сама устала. На работе у нас сегодня был совершенно сумасшедший день, так что…

Она замолчала на середине фразы, тихонько зевнула и через пару секунд опять задышала медленно и ровно. Глеб немного полежал молча, не шевелясь, заново обдумывая то, что уже было обдумано сотни раз, а потом негромко окликнул ее по имени. Ответом ему было лишь сонное дыхание, но он не был уверен, спит Ирина на самом деле или только притворяется, не желая продолжать бессмысленный, напрасно затеянный разговор. «Долг платежом красен, – подумал Глеб. – Вот уж действительно квиты…»

Этот короткий обмен двусмысленными репликами, похожий на прерванную в самом начале дуэль на шпагах, всколыхнул в душе старую горечь. Над потревоженным болотом воспоминаний жужжащим роем поднялись опостылевшие, назойливые, как комары, уже много лет остающиеся без ответов вопросы, и у каждого точь-в-точь как комариный хоботок торчало жалящее, ядовитое «почему». Почему у него отняли его собственную жизнь, дав взамен чужую? Почему в этой чужой жизни столько крови и лжи? Почему… А, к дьяволу!

Теперь он был уверен, что не уснет до утра, но усталость брала свое, и неожиданно для себя Глеб почувствовал, что проваливается в сон, как в бездонный черный колодец. Он падал в пустоту, кружась, как сорванный ветром кленовый лист, становясь все легче, переставая ощущать свое тело, и наконец полностью растворился в темноте. Затем темнота поредела, рассеялась, уступив место серенькому ненастному полусвету, и он увидел безрадостный и угрюмый черно-белый пейзаж, состоявший только из черных камней, белого снега и серого, повисшего прямо над головой неба…

* * *

…Они лежали среди заснеженных камней, сами заснеженные и неподвижные, как камни. Лишь очень редко кто-нибудь один медленным и плавным, почти незаметным глазу движением немного менял позу и снова застывал, сливаясь с пестрым черно-белым фоном.

Они лежали здесь долго, но рация молчала, как один из здешних камней, никто не давал отбой, не отменял приказ, и это означало, что им придется лежать здесь столько, сколько понадобится – ни больше, ни меньше.

Сырые тучи лениво клубились почти над самыми их головами, цепляясь за скалистые выступы. Время от времени из них начинала сеяться мелкая ледяная крупка, и это было хорошо, потому что снег окончательно скрадывал очертания замерших среди камней человеческих тел. Но сами тучи внушали некоторое беспокойство. Они были похожи на обыкновенный густой туман, и ничто не мешало ему опуститься еще немного, всего на несколько десятков метров. А когда это случится, всё вокруг – и те, кто лежал в засаде, и крутой, почти отвесный склон, на котором они затаились, и едва различимая среди камней козья тропка внизу – все утонет в этом мокром сером киселе, и тогда…

Тучи действительно опускались, но это происходило медленно, едва заметно – проходили целые часы, пока какой-нибудь каменный выступ, царапавший серую мглу зазубренной верхушкой, исчезал в тумане целиком, до самого основания. Где-то шли люди, которых так терпеливо ждали; они приближались к точке рандеву, о котором не подозревали, а тучи, будто находясь с ними в тайном сговоре, мучительно медленно ползли вниз по неровному каменистому склону, чтобы укрыть крутую козью тропку серой пеленой, против которой бессильна самая мощная современная оптика.

Те, кто лежал среди камней на покатом уступе, куда невозможно было попасть без специального альпинистского снаряжения, сохраняли спокойствие. Это было одно из многочисленных умений, которыми они обладали, и сейчас настало самое время его применить.

И вот внизу, на занесенной снегом каменистой тропе, которую мог отыскать лишь тот, кто знал о ее существовании, возникло движение. В окулярах оптических прицелов, один за другим беззвучно выскользнув из-за серого каменного горба, появились четверо в потрепанном полевом камуфляже. Смуглые лица до самых глаз заросли иссиня-черными бородами; у одного на бритом черепе красовалась зеленая повязка, трое щеголяли в вязаных шапочках армейского образца. У того, что был в повязке, поперек груди висела длинная винтовка Драгунова, такая же, как у тех, кто смотрел на него сверху; трое его товарищей были вооружены автоматами, у каждого на поясе болталась деревянная кобура со «стечкиным»; оптика снайперских винтовок позволяла видеть грозди гранат на поясах.

Бородач в повязке остановился, расчехлил висевший на груди бинокль и внимательно осмотрел нависший над тропой почти отвесный склон. На какой-то миг окуляры бинокля уставились прямо в стеклянный глаз оптического прицела, что смотрел на бородача сверху, но тут же скользнули в сторону, продолжая ощупывать склон: солнца не было, и прицел «драгуновки» даже сквозь бинокль на таком расстоянии выглядел просто одним из бесчисленных серо-черных пятен на белом фоне.

Наконец бородач опустил бинокль и махнул рукой своим спутникам. Один из них что-то коротко произнес, поднеся к самым губам микрофон портативной рации, и группа двинулась вперед – как прежде, гуськом, поскольку иначе по этой тропе идти было просто невозможно.

Те, кто засел на склоне, не шелохнулись, позволив вооруженным людям беспрепятственно покинуть сектор обстрела. Это была всего-навсего группа разведки, и, судя по всему, она не обнаружила ничего подозрительного. Впрочем, судить об этом было еще рано; только время могло показать, насколько совершенной была маскировка.

Место для засады было выбрано почти идеально. Как правило, разведка идет двумя группами – одна движется низом, по тропе, другая верхом, по склону. Если тропа проходит между двумя склонами, разведывательных групп соответственно становится три. Но в этом месте, если верить проводникам и данным аэрофотосъемки, склон был непроходим, и разведчикам пришлось временно объединиться. Недаром там, на тропе, их было четверо – слишком много для того, чтобы просто идти гуськом и глазеть по сторонам.

Так или примерно так рассуждали все бойцы засевшего в скалах небольшого отряда – все, за исключением одного, который, строго говоря, был тут человеком посторонним и, в отличие от остальных, точно знал истинную суть происходящего. Исходя из этого знания, он мог предполагать любую неожиданность, любую хитрость, вплоть до карабкающегося по отвесной стене, увешанного смертоносным оружием бородатого скалолаза или не менее бородатого дельтапланериста, готового в любую секунду вынырнуть из туч, поливая их позицию свинцом из ручного пулемета. Когда на карту поставлено так много, расслабляться нельзя до тех пор, пока все не кончится – так или иначе.

«А с другой стороны, – думал он, лежа на холодных камнях и глядя на тропу в прицел снайперской винтовки, – ну что тут такого особенного? Здесь ходили сотни раз – и не такие персоны, и не с таким грузом… Они давным-давно привыкли к тому, что мы воюем не умением, а числом и что армейская засада – это не меньше взвода солдат, обязательно с бронетехникой и поддержкой с воздуха… Нет, все должно пройти нормально».

В принципе, все это было правильно, но тревога его не оставляла. Армейская разведка сотворила настоящее чудо, добыв информацию, сделав возможной эту засаду, и теперь только от него и тех людей, что лежали рядом, почти неразличимые на фоне камней и снега, зависело, будет ли от этого чуда хоть какая-то польза. Он знал, что не успокоится, пока в перекрестье прицела не появится нужный человек, и еще он знал, что ждать осталось недолго: разведка никогда не удаляется от основной группы слишком далеко, все время оставаясь на расстоянии прямой слышимости.

Он не ошибся: прошло не более пяти минут, прежде чем из-за поворота тропы показались те, кого они ждали. Их было семеро, и тот, ради кого все это было затеяно, шел в середине. Невысокий, одетый, как и все остальные, в теплый армейский камуфляж, он двигался раскованно, как человек, прекрасно владеющий каждым мускулом своего тела. Он курил длинную сигарету и, скаля крупные желтоватые зубы, что-то весело втолковывал шедшему впереди долговязому угрюмому чеченцу с ручным пулеметом поперек живота. Рюкзак у него за плечами выглядел не таким тяжелым, как у остальных членов этого небольшого отряда, «Калашников» калибра 5,75 был новенький, будто только что с завода, на поясе вместо «стечкина» или «Макарова» висел австрийский «глок» в открытой кобуре. А вот граната была всего одна, и тот, кто наблюдал за тропой через оптический прицел, точно знал почему. Это было не оружие, а страховка на всякий пожарный случай.

В командах не было нужды: каждый заранее знал, что, когда и как нужно делать. Не было известно лишь количество целей да место в колонне, которое займет веселый араб; все остальное – все, что можно было предусмотреть и оговорить загодя, – было сто раз предусмотрено и оговорено. Поэтому теперь каждый взял на мушку «своего» человека и замер в ожидании сигнала.

Тонкое, как паутина, перекрестье прицела перемещалось с лица араба на грудь и обратно, палец в тонкой шерстяной перчатке нежно обвил холодное железо спускового крючка. Длинный ствол «драгуновки» с тяжелым черным цилиндром глушителя на конце едва заметно шевельнулся в последний раз и замер. Паутинная крестовина остановилась на обмотанной зеленым армейским шарфом смуглой шее, палец плавно потянул податливую сталь. Раздался короткий сухой щелчок, прицел на мгновение заволокло сероватым дымком, а когда он рассеялся, стало видно, как араб, обхватив ладонями простреленное горло, мягко, будто из него разом вынули все кости, опускается на заметенные снегом камни.

Следом ударил глухой залп, который можно было услышать только здесь, наверху. В засаде сидели настоящие профессионалы, и оружие у них в руках было настоящее, проверенное – снайперские винтовки Драгунова с глушителями для тонкой работы и безотказные «калаши» с подствольными гранатометами на тот случай, если уходить придется с боем. Сейчас они воспользовались винтовками, и там, внизу, на тропе, все это выглядело, наверное, как некое проявление гнева Божьего, словно Всевышний, устав метать громы и молнии, взял в десницу заправленный смертью невидимый шприц и принялся с завидной ловкостью делать бесшумные инъекции.

Стрелок, подавший сигнал к атаке первым выстрелом, успел еще раз спустить курок, а потом стрелять стало не в кого. Люди на покатом скалистом уступе зашевелились, снег бесшумно посыпался с их одежды слежавшимися ломкими пластами. Разворачиваясь на лету, в двадцатиметровую пропасть упали веревки, карабины замкнулись с глухим лязгом, и три фигуры в пестром зимнем камуфляже стремительно и тихо заскользили вниз по натянутым, как струны, нейлоновым тросам.

Человек, стрелявший в араба, первым коснулся шипастыми подошвами горных ботинок каменистой почвы и, не глядя по сторонам, устремился к своей жертве. Араб лежал на пропитавшемся кровью снегу, и снежинки медленно таяли на его не успевшем остыть смуглом лице. Стрелок без лишних церемоний перевернул его на спину и запустил руку под пятнистую зимнюю куртку, новенькую, явно надетую впервые. То, что он искал, обнаружилось во внутреннем кармане – теплая плоская коробочка из прозрачного пластика, внутри которой сверкало и переливалось круглое радужное зеркало компакт-диска.

«Контроль», – сказал за спиной у стрелка хриплый простуженный голос, и на тропе приглушенно захлопали пистолетные выстрелы. Ответом на один из них был короткий, сразу оборвавшийся стон. Обращая на эту будничную работу спецназа не больше внимания, чем на продолжавший сеяться с низкого пасмурного неба снежок, стрелок передвинул со спины на живот плоскую брезентовую сумку и бережно извлек из нее портативный компьютер. Серая пластиковая коробка с переливающимся яркими красками экраном выглядела на фоне диких заснеженных гор и разбросанных вокруг окровавленных трупов неуместно, почти нелепо – так же, впрочем, как и темные солнцезащитные очки, надетые ее владельцем поверх белой трикотажной маски.

Кусая от нетерпения губы, человек подождал, пока компьютер загрузится, и вставил диск в дисковод. Копирование уже началось, когда с той стороны, куда направлялась уничтоженная группа, гулко простучала автоматная очередь. Это, как и следовало ожидать, вернулась разведка, не получившая, наверное, ответа на очередной радиовызов.

Оставшийся наверху снайпер послал атакующим достойный ответ; те двое, что вместе с человеком в темных очках спустились на тропу, залегли в камнях и тоже открыли огонь. Стрелок лег на землю, прикрыв компьютер своим телом, и терпеливо дождался конца процедуры копирования. Один раз автоматная очередь вспорола снег и разбросала мелкие камешки в каком-нибудь сантиметре от его левого ботинка, но он даже не оглянулся – взгляд его был прикован к цветной полоске на экране, что росла, вытягивалась слева направо – быстро, но вместе с тем мучительно медленно.

Наконец копирование завершилось, смолкла и стрельба. Человек в темных очках, не интересуясь результатом перестрелки, извлек из ноутбука ненужный больше компакт-диск. В это мгновение на его запястье с неожиданной силой сомкнулись окровавленные пальцы. Человек повернул голову и встретился взглядом с подернутыми мутной предсмертной поволокой глазами араба, которому полагалось быть мертвым, как кочерга, но который продолжал цепляться не только за жизнь, но и за свой драгоценный диск.

– Поздно, – сказал ему человек в темных очках и ударил араба по лицу.

Сжимавшая его запястье ладонь разжалась и бессильно упала в снег, черные, как спелые маслины, глаза устало закрылись. Стрелок положил диск обратно в коробку и затолкал ее арабу во внутренний карман. После этого он закрыл и убрал в сумку ноутбук, встал с земли и огляделся.

Последний остававшийся наверху снайпер уже спустился на тропу и как раз в этот момент деловито сматывал веревку. Потерь не было; спецназовцы стояли в сторонке, каждый на своем месте, контролируя пустую тропу. Стрелок в темных очках кивнул командиру группы, который выжидательно смотрел на него, и тот подал своим бойцам сигнал к отходу. Прикомандированный стрелок задержался на месте перестрелки. На это никто не обратил внимания: у спецназовцев была своя работа, а у него – своя.

Когда последняя фигура в зимнем камуфляже скрылась за поворотом тропы, человек в темных очках наклонился над арабом и одним точным движением вырвал чеку у висевшей у него на поясе гранаты. Прежде чем нырнуть за камень, он еще успел вложить кольцо в откинутую руку поверженного врага, хотя и не знал, останется ли оно там после взрыва. Те, кто послал араба сюда, и те, к кому он шел, ожидали, что при первых признаках грозящей ему опасности гонец взорвет себя вместе с посланием. Они не могли предполагать, что первым признаком угрозы станет пуля из снайперской винтовки, и человек в темных очках очень хотел, чтобы они этого так и не узнали. Конечно, подозрения останутся, но разбитый, разорванный в клочья диск должен их хоть немного успокоить. Со временем им передадут другой, но это уже не столь важно…

Взрыв взметнул к серому небу облако желтоватого дыма вперемешку со снегом и щебенкой, мелкие осколки дождем пробарабанили по склону. Потревоженные камешки еще катились, подпрыгивая, сверху вниз, а человек в темных очках уже покинул укрытие и, поправив на боку сумку, ни разу не оглянувшись, быстро зашагал туда, где полминуты назад скрылись спецназовцы.

…Уже на границе условленного квадрата их настигли и почти взяли в клещи, но вызванная по радио «вертушка» поспела вовремя. Пилот на бреющем полете вошел в ущелье, вспахал склоны ракетами, пробороновал свинцом и засеял костями, после чего, снизившись, принял на борт то, что осталось от группы, – одного мертвеца и троих живых, из которых один был ранен в живот автоматной пулей и умер по дороге в госпиталь.

Глава 2

– Значит, говоришь, в свитере загорал… – с кривой усмешкой повторил генерал Потапчук и покачал головой. – Да, Ирину можно понять. Она наверняка устала от такой жизни. Будь я на ее месте, давно бы постарался избавиться от муженька, который может выйти за хлебом, а вернуться через год… или вообще не вернуться.

– Ну, если я не вернусь, избавляться от меня не придется, – заметил Глеб, раскуривая сигарету.

– Это как сказать, – проворчал генерал. – Это нормальный человек – инженер, учитель или там сантехник – пропадает по-человечески. Попал под машину, получил железкой по черепу, инфаркт схлопотал… А про тебя ведь и знать никто не будет, жив ты или помер. Вот и непонятно: то ли ждать тебя, то ли нет… Это, приятель, не только к Ирине относится.

– К кому же еще? Уж не к вам ли? Вы что, тоже хотите от меня избавиться? – изумился Глеб.

Федор Филиппович поморщился: это была не самая удачная шутка, и они оба об этом знали.

– Я хотел сказать, что мне тоже частенько приходится тебя дожидаться, не зная, жив ты или умер, – довольно сухо уточнил генерал.

Глеб подошел к окну и, раздвинув планки жалюзи, выглянул на улицу. Серый московский полдень, на жестяном карнизе рыхлый, тающий снег. По стеклу, оставляя мокрые дорожки, медленно сползали сырые хлопья, с крыши капало, а двор при взгляде сверху представлял собой сплошное море серо-коричневой слякоти с редкими островками грязно-белого снега на газонах.

– Чертова погода, – поделился он своими наблюдениями с Федором Филипповичем. – В такую погоду ничего не хочется – ни жить, ни умирать.

Он отпустил жалюзи, подошел к столу и включил кофеварку. Ему хотелось не столько выпить кофе, сколько ощутить его запах, наполнить им комнату, что сделало бы существование более терпимым. Если бы не Потапчук, предпочитавший всем видам и направлениям музыки полную тишину, Глеб послушал бы Гайдна, но Федор Филиппович сидел на диванчике, глядя из-под насупленных бровей с каким-то не совсем понятным выражением, и Глеб решил, что лучше повременить с музыкальной паузой.

– Ты хорошо поработал в Чечне, – нарушил молчание генерал и, вынув из портфеля, положил на стол пухлый незапечатанный конверт. – По идее, я должен был бы предложить тебе взять Ирину и смотаться куда-нибудь в теплые края на недельку-другую – отдохнуть, набраться сил, а главное, вернуть себе нормальное мироощущение.

Глеб небрежно взял со стола конверт, заглянул под клапан и бросил на подоконник – тоже небрежно, как не заслуживающую внимания безделицу.

– Это было бы славно, – согласился он. – Но в том, как это прозвучало, мне слышится некая недоговоренность. Как говорится, есть «но»… Ведь есть, правда?

– Не без того, – вздохнул Потапчук. – «Но» – это, брат, такая зловредная вещь, что без нее в этом мире вообще ничего не обходится. Ее к любому утверждению можно присобачить, и, что характерно, не ошибешься.

– Хм, – сказал Глеб, – любопытно. Никогда об этом не думал. Но… – он засмеялся и покачал головой. – Пожалуй, вы правы. Итак, что же следует за этим вездесущим «но» в данном конкретном случае? Я хорошо поработал в Чечне, но?..

– Но слишком хорошо – это уже не совсем хорошо, – закончил Потапчук. – Я имею в виду, не совсем хорошо для тебя, – добавил он, заметив, как Слепой удивленно приподнял брови. – Ты действительно очень хорошо поработал, сделал большое дело, но каждое завершенное дело может потянуть за собой новое, как каждое законченное утверждение чревато очередным «но». Стоит только вместо точки поставить запятую, как…

Он умолк, явно заблудившись в собственных иносказаниях. Глеб закурил еще одну сигарету, выключил кофеварку и только после этого пришел Федору Филипповичу на помощь.

– Вы хотите сказать, – произнес он, разливая по чашкам курящийся ароматным паром кофе, – что в этом деле вместо точки стоит запятая?

– Запятая, многоточие… К черту знаки препинания! – Потапчук отхлебнул из чашки, обжегся, зашипел, плеснул себе на пальцы, выругался и от греха подальше поставил кофе на стол. – Ты хоть знаешь, что именно перехватил?

– Скажем так: догадываюсь, – ответил Глеб, рассеянно вытирая со стола кофейную лужицу носовым платком.

– Так вот, чтобы ты не догадывался, я тебе скажу все прямо как есть, – объявил Федор Филиппович и завистливо покосился на сигарету Сиверова. – Это была свеженькая, с пылу, с жару, программа дешифровки кодированных сообщений, передаваемых через Интернет. То есть какой-нибудь бородатый подонок, сидя у себя в горах, заходит на самый что ни на есть невинный сайт, где вывешены разные красивые картинки, находит нужную – скажем, портрет морского окуня анфас или панораму Женевского озера, – скачивает ее на свой компьютер, прогоняет через эту самую программку и через пару минут вместо красивой картинки имеет пространное послание от своего руководства – подробную инструкцию по проведению очередного террористического акта или, к примеру, финансовую ведомость. Или еще что-нибудь…

– Не скажу, что это старо как мир, – заметил Глеб, пробуя кофе, – но и новым этот фокус, увы, не назовешь.

– Все верно, – согласился Потапчук. – Они пользуются этой штуковиной уже не первый год. Но тут, как и в большинстве подобных случаев, все упирается… ну, упрощенно говоря, в коды. Пока наши ребята раскалывают одну такую программу, боевики уже выбрасывают ее на помойку и пользуются новой, в принципе похожей на предыдущую, но совершенно иной по сути. А ты…

– А я перехватил эту новую программу на полпути от производителя к потребителю, – закончил за него Глеб, – да еще и ухитрился обставить все дело так, словно ее никто и не перехватывал – вроде бы хотели перехватить, но не сумели благодаря личному мужеству геройски погибшего курьера… Так? И наверное, это дало определенный результат, раз вы все ходите вокруг да около, не желая прямо сказать, в чем дело. Поганое, наверное, дело, если даже у вас язык не поворачивается…

– Наоборот, – возразил Федор Филиппович с излишним, как показалось Глебу, энтузиазмом. – Я пришел рассказать тебе о нашей большой удаче, а ты сразу – «поганое дело»… Видишь ли, ты отработал настолько чисто, что нам удалось воспользоваться твоим трофеем. Мы перехватили и расшифровали сообщение, направленное одному из крупных полевых командиров. Оно как раз касается условий финансирования на будущий год. У них там, видишь ли, возникли кое-какие спорные вопросы, и… Ну, словом, перехваченное нами сообщение содержит прямые доказательства того, что один из основных источников финансирования чеченских боевиков расположен где-то на территории Европы.

– Тоже мне, новость! – фыркнул Глеб. – На территории старушки Европы чего только нет! Понаписали законов на свою же голову, гуманисты чертовы, сами себе петлю на шею накинули…

– Про политику двойных стандартов мы с тобой сейчас говорить не станем, – прервал эту тираду генерал. – Еще мы не станем обмениваться догадками, слухами и газетными сплетнями. Благодаря твоим усилиям мы можем говорить о фактах, а они таковы, что упомянутый мной источник финансирования – это не просто анонимный номерной счет в каком-нибудь банке, умеющем хранить секреты своих клиентов, а конкретное лицо или группа лиц, которые не только регулярно поддерживают террористов деньгами, но и осуществляют прямое руководство их деятельностью. Причем, говоря о террористах, я имею в виду не только наших джигитов. Речь идет о гораздо более широкой сфере деятельности, понимаешь?

– Не вполне, – признался Глеб, ввинчивая сигарету в пепельницу с такой силой, словно давил опасное насекомое. – Пока что, товарищ генерал, мне кажется, что вы не то политинформацию для меня проводите, не то надумали поручить мне в одиночку покончить с международным терроризмом. До такого, Федор Филиппович, даже голливудские сценаристы еще не додумались.

– Они до многого не додумались, – проворчал Потапчук. – И не только они, заметь.

– Ой-ей-ей, – протянул Сиверов. – Чует мое сердце, не к добру этот разговор!

– Почему же не к добру? – изумился Федор Филиппович. – Как сейчас помню, прошлый раз, когда надо было обследовать морги в окрестностях Питера, ты жаловался на свою горькую долю: дескать, какому-нибудь чиновнику Интерпола вечно достается Европа с отелями и прочими прелестями, а ты-де только и делаешь, что обшариваешь российские помойки.

– Так ведь это же совсем другое дело, – уныло возразил Глеб. – В данной ситуации я, честно говоря, предпочел бы помойку.

– А я предпочел бы выйти в отставку, переехать за город и жить в свое удовольствие, – сообщил генерал. – Тебе, ей-богу, не угодишь! Россия тебе не нравится, Европа тоже не по нутру… Извини, в Тимбукту у меня для тебя дел нет!

– Жалко, – притворно вздохнул Глеб. – А я было размечтался… Понимаете, Федор Филиппович, – продолжал он задушевным тоном, – и у Европы, и у России имеется один общий и очень существенный недостаток: они чересчур большие. Искать то, не знаю что, и тут и там можно до конца дней своих.

– А кто тебе сказал, что тебя отправляют искать то, не знаю что? – удивился генерал.

– Я так вас понял.

– Еще бы! Ты ведь не даешь мне рта раскрыть!

Глеб посмотрел на сердитое, озабоченное лицо Федора Филипповича и решил больше с ним не пререкаться. Тем более что он и сам не знал, какой бес все время тянет его за язык, заставляя подавать ненужные реплики. Все-таки Федор Филиппович, хоть и проверенный товарищ, почти друг, одновременно являлся генералом ФСБ и его, Глеба, единственным и непосредственным начальником. Конечно, если бы они оба в данный момент были при погонах, разговор сложился бы совсем по-другому: Глеб просто выслушал бы приказ и ответил: «Есть!» Когда-то все именно так и происходило, за тем небольшим исключением, что Федора Филипповича в погонах он видел только на фотографиях, а генерал не видел Сиверова в погонах никогда. Да и приказы в ту далекую пору Глебу отдавались, как правило, не в устной форме, а в виде конвертов с инструкцией, фотографией клиента и гонораром, приносимых в условленные места курьерами, всякий раз новыми. Работа ликвидатора была проста и понятна по сравнению с тем, чем Слепому приходилось заниматься в последнее время, но ностальгии по тем дням он не испытывал. Иметь свободу принимать решения, пусть незначительную, и высказывать свое мнение, пусть оно даже не будет учтено, это все-таки лучше, чем быть бездушным инструментом, отзывающимся на нажатие кнопки.

Правда, свобода выбора предполагала ответственность за последствия. Но Глеб всегда предпочитал отвечать за себя, а не за незнакомого дядю в генеральских погонах…

– Ты пойми, Глеб Петрович, – снова заговорил Потапчук, думавший, похоже, о том же, – ведь это дело, кроме тебя, поручить некому. Послать туда обыкновенного тупого исполнителя я не могу – испортит он мне все, и не будет толку. Ситуация такова, что принимать решения придется самостоятельно, на месте, и решения эти должны быть правильными. Ну и, сам понимаешь, наша европейская резидентура для такой работы тоже не годится, потому что, помимо решений, там могут понадобиться еще и активные действия. А это такая штука, что мы рискуем в два счета остаться без агентурной сети, которая создавалась десятилетиями. Смекаешь, о чем я говорю?

– А то как же, – вздохнул Глеб. – Вот это и есть спасение мира по голливудскому сценарию: пришел, увидел, подумал секунды полторы, а потом разнес полгорода и ушел, никем не замеченный.

– Разносить полгорода не надо, – успокоил Федор Филиппович. – Я всегда ценил тебя как в высшей степени аккуратного работника. Европе и так достается от террористов. Не хватало еще, чтобы ты тоже приложил руку к ее разрушению…

– Да, – согласился Глеб, – Европа – это, конечно, не Соединенные Штаты. Вот там я бы с удовольствием что-нибудь разрушил.

– Не торопись, – утешил его Потапчук, – жизнь еще не кончилась. Даст бог, съездишь и в Штаты.

– Куплю себе стетсоновскую шляпу, – мечтательно произнес Сиверов, – из буйволовой кожи, парочку шестизарядных револьверов… И в Даллас. Эх!

– Шестизарядные револьверы – это красиво, но непрактично, – сказал Федор Филиппович. – А что касается шляпы, то придется тебе пока вместо стетсоновской довольствоваться тирольской. Такая, знаешь, с узкими полями и желательно с перышком…

– Она мне не пойдет, – возразил Глеб. – Хотя само упоминание о тирольской шляпе радует. Значит, все-таки не вся Европа, а один вполне определенный ее регион… И что это? Швейцария? Бавария?

– Австрия, – ответил генерал. – Конкретно – город-герой Вена.

– Вот уж действительно город-герой, – усмехнулся Слепой. – Пропустить через себя транзитом столько наших эмигрантов и устоять – это настоящий подвиг. С этим может сравниться разве что стойкость и героизм ирландского Шеннона.

– Аэропорт Шеннон – пункт дозаправки трансатлантических авиарейсов, следующих из Европы в Америку, – сказал Потапчук. – Тут никакого сравнения быть не может. А Вена – это Вена… Там не только наших, там всяких иммигрантов хватает…

– В том числе и арабских, и кавказских, – подхватил Глеб. – Вот за что не люблю мусульман, так это за фанатизм.

– Христианский фанатик ничем не лучше мусульманского, – сухо заметил Потапчук.

– Да я не намерен объявлять крестовый поход! – воскликнул Глеб. – Просто с европейцами, согласитесь, легче разговаривать. Вежливо осведомился, как дела, а потом врезал рукояткой между глаз, и он твой навеки. Скажет все, что знает и чего не знает. А мусульманин только плюнет тебе в лицо и засмеется: давай, мол, пес неверный, действуй! Аллах меня уже заждался… Это, наверное, потому, что у мусульман до сих пор государства религиозные, а у нас, у европейцев, – такие светские, что дальше некуда. Бога нет, а раз так, то и бояться некого, кроме того, у кого кулак больше.

– Трудно с тобой в последнее время, – пожаловался Потапчук. – Болтаешь, как… Могу тебя утешить: с мусульманами тебе дело иметь не придется. По крайней мере, вначале.

– А я думал, что еду в Вену как раз затем, чтобы присмотреться к тамошней мусульманской тусовке.

– Может быть, со временем тебе и придется этим заняться. Но пока… Дело в том, что мы не только перехватили сообщение, переданное через Интернет для наших джигитов, но и выяснили, кто его отправил.

На этот раз Глеб ничего не сказал, ограничившись молчаливым кивком. Шутки кончились, начиналась вполне рутинная работа с конкретным человеком, проживающим по конкретному адресу. Если уж Федор Филиппович заговорил об этом, значит, ехать в Австрию действительно придется – осматривать тамошние достопримечательности, сидеть в пивных, добывать информацию, принимать решения и тут же, без промедления претворять их в жизнь. И если верить Потапчуку, решения обещают быть такими, что их осуществление нельзя доверить ни тупому исполнителю, ни хваленой высокоинтеллектуальной резидентуре, которая, надо полагать, больше всего на свете боится засыпаться, засветиться и быть выдворенной из Европы на родину. Правильно, кто же, находясь в здравом уме и твердой памяти, станет рисковать таким тепленьким местечком, а заодно и собственной шкурой?

– Полагаю, – продолжал генерал, – человек, которого нам удалось вычислить, является обыкновенным посредником – получает на свой электронный адрес эти самые картинки, в которых содержится закодированная информация, и вывешивает их на определенном сайте. Вряд ли он много знает, но чем черт не шутит!.. Проследи за ним, установи его связи, контакты, потолкуй по душам, в конце-то концов… Имей в виду, что фактор времени в данном случае имеет решающее, первостепенное значение.

Тон у него был совсем не тот, что две минуты назад, когда он ворчливо препирался с Глебом, сам получая от этой приятельской перебранки нескрываемое удовольствие. Теперь это и впрямь был генерал, ставящий перед подчиненным боевую задачу, и Сиверов не стал высказывать вслух то, что думал. А думал он о том, что задача, вероятнее всего, окажется невыполнимой. Лубянское начальство можно было понять: добившись некоторого успеха, они стремились, пока не поздно, закрепить этот успех и двигаться дальше. Что же до провала, то им он ничем не грозил: такие люди, как Глеб Сиверов, тем и удобны, что имена их не значатся ни в одном списке, а значит, в случае чего можно просто забыть об их существовании…

Эти мысли не вызвали у него в душе никакого отклика: Глеб давно привык к своей «загробной» жизни и в самую последнюю очередь стремился в герои.

Федор Филиппович между тем со стариковской неторопливостью положил на колени свой потрепанный портфель, откинул крышку и начал выкладывать оттуда все необходимое: паспорт, билет на самолет, увесистую пачку цветастых, как конфетные фантики, евро и, наконец, главное – тощую пластиковую папочку, где лежал единственный отпечатанный на лазерном принтере листок с данными, которые удалось собрать венскому резиденту.

Глеб извлек из папки листок и быстро пробежал его глазами. Закончив, он хмыкнул. Данных было негусто, да и те, что были, лишний раз подтверждали только что мелькнувшую у него догадку: в Европу он скорее всего прогуляется понапрасну.

– Это турпоездка, – сказал он Потапчуку, который выжидательно смотрел на него исподлобья.

– Может быть, да, – медленно проговорил Федор Филиппович, – а может быть, и нет. Во всяком случае, я предпочел бы, чтобы ты думал иначе. Если вместо работы получится отдых, я буду последним, кто бросит в тебя камень. Только помни, что ты едешь туда именно работать, а не отдыхать.

– Постараюсь не забыть, – пообещал Глеб и, продолжая разглядывать листок, как будто там могло быть что-то, чего он не заметил сразу, потянулся за новой сигаретой.

* * *

Пауль Шнайдер посмотрел на стенные часы, а потом, словно не доверяя им, поддернул левый манжет и бросил взгляд на дорогой швейцарский хронометр. Эту нехитрую процедуру герр Шнайдер проделывал уже, наверное, двадцатый раз за последние сорок минут, но время от этого, увы, не пошло скорее. Стрелки часов прилипли к циферблату, будто намагниченные, и еле-еле ползли. Не удержавшись, он снова посмотрел на стенные часы, потом на хронометр, а потом и на циферки в правом нижнем уголке монитора, обозначавшие точное время. Показания всех трех приборов полностью совпадали, и если в точности стенных часов и компьютера Шнайдер еще мог сомневаться, то швейцарский хронометр, предмет гордости, купленный им четыре месяца назад, был непогрешим. Да и не бывает так, к сожалению, чтобы сразу трое вполне исправных часов отставали одинаково, минута в минуту, секунда в секунду…

Вообще-то, сегодня, как и всегда, спешить Паулю Шнайдеру было некуда. Работа у него была необременительная, и, по большому счету, ему было безразлично, сидеть перед компьютером здесь, в офисе, или у себя дома. Более того, офис был единственным местом, где Пауль Шнайдер мог общаться с представителями рода человеческого непосредственно, без помощи компьютерной сети. Так что в других обстоятельствах Пауль Шнайдер ни за что не стал бы поминутно смотреть на часы, изнывая от нетерпения в ожидании конца рабочего дня.

Однако сегодня был особенный день – день, которого Пауль ждал уже давно. Утром по электронной почте пришло сообщение об очередном денежном поступлении, и, произведя нехитрый подсчет, Шнайдер понял, что теперь располагает суммой, достаточной для уплаты первого взноса за небольшой домик в пригороде. Это была его давнишняя мечта, ради осуществления которой он на протяжении многих лет отказывал себе если не во всем, то во многом, не брезгуя никаким приработком. У него была неплохая работа в офисе, чистая, не слишком сложная и прилично оплачиваемая, однако без побочного заработка приобретение собственного жилья пришлось бы отложить еще лет на десять. Герру Паулю было тридцать, он был близорук, уже начал лысеть и как-то незаметно обзавелся солидным бюргерским брюшком, которое стало расти особенно быстро после того, как Шнайдер бросил курить. Женщины не баловали его своим вниманием, а время обзаводиться семьей уже наступило. Герр Пауль не без оснований подозревал, что приобретение симпатичного белого коттеджа под красной черепичной крышей сильно поспособствует росту его популярности у прекрасной половины человечества, и сейчас, когда до заветной цели было рукой подать, он с огромным трудом сдерживал нетерпение. Шнайдер уже созвонился с агентом по продаже недвижимости и условился о встрече, которая теперь занимала все его мысли, мешая сосредоточиться на работе. Он дважды перепутал бумаги, за что удостоился выволочки от фрау Меркель, своей непосредственной начальницы. Даже не поворачивая головы, Пауль ощущал на себе ее озабоченные, неодобрительные и удивленные взгляды, но все равно не мог избавиться от неотступного видения: аккуратный белый домик с красной крышей и дубовой дверью, увитый плющом.

Он столько лет мечтал об этом, что сейчас представлял себе все так ясно, словно видел наяву. Отмытые до скрипа оконные стекла весело поблескивают, отражая голубизну неба, на гладкой, без единой трещинки подъездной дорожке стоит чистенький, ухоженный автомобиль – пока что его старый «датсун», за который он окончательно расплатился только в этом году, но, если дела и дальше пойдут так же хорошо, вполне возможно, появится и что-нибудь посолиднее. Пауль Шнайдер был реалистом и не мечтал заполучить все сразу. Он двигался к своей цели постепенно, шаг за шагом, и побочный заработок, найденный через Интернет в позапрошлом году, заметно ускорил это продвижение. Машина – не дом; еще три-четыре простых, необременительных, щедро оплачиваемых выхода в сеть, и можно будет начать захаживать в автомобильные салоны – присматриваться, прицениваться, сравнивать… Выбирать.

Подумав об этом, герр Шнайдер в очередной раз задался вопросом: кто и, главное, почему столь щедро оплачивает такую пустяковую работу? Получить по электронной почте красочную фотографию смеющегося младенца, пушистого котенка или оседлавшего вершину горы старинного замка с коротенькой незатейливой подписью и вывесить ее на указанном сайте – это ведь, в сущности, вообще не работа!

Пауль Шнайдер был не настолько глуп, чтобы не подозревать за всем этим какой-то сложной махинации. Разумеется, кто-то использовал его как ширму и получал, надо полагать, доход, несоизмеримый с суммами, которые выплачивались Шнайдеру за его услуги. Герр Пауль был законопослушен и, случись такая нужда, выложил бы полиции все, что знал. Однако полиция его ни о чем не спрашивала, а состава преступления в своих действиях он не находил. В конце концов, все это могло быть частью какой-нибудь большой, продуманной и рассчитанной на годы вперед рекламной кампании…

Такое объяснение выглядело не очень логичным и правдоподобным, однако придумать что-нибудь получше Пауль Шнайдер не успел: мелодичный звонок из скрытого репродуктора известил его о конце рабочего дня. Выключая компьютер и убирая в стол бумаги, герр Пауль мимоходом подумал, что так бывает всегда: стоит ему всерьез задуматься о том, что же на самом деле представляет собой его вторая работа, как что-нибудь непременно мешает ему довести свои рассуждения до хоть сколько-нибудь приемлемого, непротиворечивого вывода. То телефон зазвонит не вовремя, то начнется его любимое телевизионное шоу, то соседка по лестничной площадке, пожилая, всегда подвыпившая фрау Мюллер, попросит отпереть вечно заедающий замок…

Спохватившись, он снова выдвинул ящик стола и переложил оттуда в портфель несколько документов, которые собирался просмотреть дома. Близилось время годового отчета, фрау Меркель не признавала отговорок, и надо было компенсировать сегодняшнее нерабочее настроение.

Застегивая портфель, он вновь подумал о таинственных картинках, которые кто-то неизвестный вывешивал через него в Интернете. В конце концов, ему было не так уж интересно знать правду: интуиция подсказывала, что правда эта может оказаться неприглядной. И что тогда? Отказаться от легкого заработка, а значит, и от нового дома, и от семейного счастья? Как бы не так! К такому радикальному изменению своих планов Пауль не был готов.

Улучив момент, когда фрау Меркель в своем стеклянном аквариуме отвернулась, занятая телефонным разговором, Шнайдер смешался с гомонящей толпой коллег и выскользнул в коридор. У него было ощущение, что начальница не прочь потолковать с ним с глазу на глаз, и этот разговор никоим образом не входил в его планы. Да, сегодня он был рассеян и допустил парочку мелких просчетов, но пусть фрау Меркель немного остынет, а завтра будет новый день, и, вдохновленный сделанным приобретением, Пауль постарается вернуть себе благосклонность начальницы…

Он спустился в подземный гараж, отпер свой потрепанный «датсун» того неописуемого желто-коричневого цвета, который его приятель Алекс Циммер шутливо называл «киндеркака», и уселся за руль, стараясь при этом как можно меньше смотреть по сторонам, чтобы не встречать насмешливых взглядов знакомых. Насмешки скорее чудились Паулю, чем существовали на самом деле; он сам об этом догадывался, но неловкость, испытываемая им всякий раз, когда приходилось на людях садиться за руль старой непрестижной машины, от этого не становилась меньше.

Двигатель, к его немалому облегчению, не закапризничал и завелся сразу, стоило только повернуть ключ. Шнайдер выжал сцепление, передвинул рычаг ручной коробки передач, плавно дал газ и выехал из гаража, напоследок помахав рукой знакомому охраннику.

В воротах ему пришлось остановиться, чтобы пропустить двигавшиеся по улице автомобили. Он сидел, подавшись вперед, высматривая просвет в потоке машин, и не замечал стоявшего на тротуаре человека в просторной матерчатой куртке, который, засунув руки в карманы, пристально разглядывал человека за рулем «датсуна». Мелкий сухой снежок падал на его непокрытую голову, снежинки застревали в густых темных волосах, скользили по темным стеклам солнцезащитных очков, надетых незнакомцем, несмотря на пасмурную погоду.

Когда машина герра Шнайдера, рыкнув неисправным глушителем, вырвалась на дорогу и пропала из вида где-то за перекрестком, человек в темных очках неторопливо закурил сигарету, выкурил ее до половины, бросил окурок в стоявшую поблизости урну и, пройдя по тротуару два десятка метров, свернул в гостеприимно распахнутые зеркальные двери секс-шопа.

Пауль Шнайдер ехал домой, чтобы успеть перекусить и переодеться перед встречей с агентом по продаже недвижимости. Он нетерпеливо подгазовывал, стоя на перекрестках, и все косился на свой швейцарский хронометр, пребывая в блаженной уверенности, что все его сегодняшние неприятности, как реальные, так и воображаемые, остались позади, в покинутом, опустевшем до завтрашнего утра офисе.

Герр Пауль даже не подозревал, как глубоко он заблуждается.

Глава 3

Агент по продаже недвижимости Эрнст Трауб снимал небольшой офис на третьем этаже старого кирпичного здания недалеко от центра города. Аренда помещения в этом районе стоила бешеных денег. В результате Траубу пришлось довольствоваться крошечным кабинетом, к которому примыкала еще меньших размеров приемная, где сидела секретарша, но он был доволен: солидный офис в престижном районе внушает клиенту уверенность, что он обратился именно туда, куда нужно, хотя в наше время куплей-продажей легче всего заниматься через Интернет. Собственно, именно так сейчас работают все, и Эрнст Трауб не был исключением. Однако обычными телефонными переговорами он также не брезговал, лица своего от клиентов не прятал и всеми силами старался поддерживать имидж солидного предприятия, хотя состояло оно из него самого да наемной секретарши, которая не выносила табачного дыма, вечно путала бумаги, ломала ксерокс и выглядела как оживший свод статей Уголовного кодекса о наказаниях, предусмотренных за сексуальные домогательства.

За сплошным, без переплета, оконным стеклом сгущались ранние декабрьские сумерки. Не вставая, Трауб протянул руку, дернув за шнур, опустил жалюзи и включил в кабинете свет. Часы на стене показывали половину шестого, рабочий день близился к концу. Сквозь открытую дверь виднелся угол стола, занимавшего собой почти все пространство крохотной приемной, и обтянутое розовой вязаной кофточкой костлявое плечо фройляйн Дитц. Секретарша была ярой сторонницей женского равноправия и на этом основании совершенно не следила за своей внешностью, полагая, что главное в ней, как и во всяком современном человеке, деловые качества, а не цвет глаз и форма груди. Увы, деловые качества фройляйн Дитц недалеко ушли от ее внешности; говоря по совести, Трауб не мог дождаться окончания ее контракта, чтобы наконец избавиться от этой сушеной рыбины с куриными мозгами и гигантским самомнением. Его так и подмывало выкинуть ее на улицу пинком в вислый зад, не дожидаясь заветного дня, но это грозило ему серьезными неприятностями – вплоть до судебного преследования, ибо фройляйн Дитц пришла к нему из бюро по найму, и до истечения срока контракта закон был целиком и полностью на ее стороне.

Секретарша поднялась с места, как будто мысли Трауба разбудили ее, и, шаркая тупоносыми туфлями на плоской подошве, вошла в кабинет. В руках у нее была папка с бумагами на подпись; это означало, что фройляйн Дитц наконец-то справилась со всеми своими делами и, в принципе, свободна, хотя до конца ее рабочего дня оставалось еще около получаса.

На всякий случай просмотрев поданные секретаршей бумаги во избежание не раз возникавшей путаницы, Трауб лихо поставил на них свою размашистую подпись и вернул папку фройляйн, которая стояла напротив, отделенная от него обширной поверхностью стола, распространяя по кабинету смешанный запах духов и застарелого пота.

– Спасибо, фройляйн Дитц, – не поднимая глаз, чтобы не видеть унылой лошадиной физиономии с недовольно поджатыми бледными губами, сказал он.

Чтобы его нежелание смотреть на секретаршу не выглядело слишком демонстративным, Трауб неторопливо и старательно, как будто совершая некое архиважное действо, завинтил колпачок дорогого паркера с золотым пером, убрал ручку во внутренний карман пиджака и только после этого поднял глаза.

– Вы можете быть свободны. У меня сегодня еще один клиент, но я справлюсь без вас.

– Вы уверены? – спросила эта селедка таким тоном, словно сомневалась в способности начальника без посторонней помощи хотя бы завязать шнурки на ботинках.

– Вполне, – бесцельно перелистывая настольный календарь, ответил он. – Этот… – он заглянул в блокнот, чтобы освежить память, – этот Шнайдер так торопится осыпать нас с вами золотым дождем, что мне приходится тормозить его, а не подгонять. Не пройдет и часа, как мы с ним заключим отличную взаимовыгодную сделку. А вы отправляйтесь домой, ваш Микки, полагаю, уже заждался. Кстати, как его здоровье?

– Благодарю вас, ему уже лучше, – немного смягчившись, ответила секретарша.

Микки был ее кот – жирная, как племенной боров, уродливая бесполая тварь отвратительной черно-белой расцветки. Трауб удостоился чести лицезреть этого монстра три или четыре дня назад, когда взволнованная хозяйка притащила его с собой на работу как живое свидетельство того, что ей срочно необходим отгул для неотложного визита к ветеринару: ее любимец страдал от жестокого расстройства желудка, явившегося, как полагал Трауб, следствием не менее жестокого обжорства. Кот сверкал глазами сквозь частые прутья переносной клетки, утробно выл, как вышедший на тропу войны индеец, и так вонял дерьмом, что после ухода секретарши офис пришлось проветривать.

– Передавайте ему привет и наилучшие пожелания, – выдавив дежурную улыбку, сказал Трауб и мысленно добавил: «Чтоб он сдох!»

Секретарша довольно долго копалась в приемной – шуршала одеждой, звенела ключами, щелкала замочком сумки, – а потом наконец ушла, напоследок пожелав Траубу удачной сделки и приятного вечера. Сказано это было таким тоном, каким обычно произносят пожелание провалиться сквозь землю. Трауб не обратил на это внимания: главное, что его волновало в данный момент, это чтобы фройляйн Дитц поскорее убралась подальше.

Как только за ней закрылась дверь, Трауб выдвинул верхний ящик стола, достал оттуда сигареты и пепельницу и с наслаждением закурил, выпустив длинную струю дыма в табличку с надписью «Не курить!», сделанной на двух языках – английском и немецком. Бравада, с которой это было проделано, ему самому показалась чистой воды ребячеством, но, в конце концов, ему было просто необходимо перебить запах, оставленный секретаршей.

Выкурив сигарету почти до фильтра, Трауб сейчас же зажег новую и, спохватившись, полез в средний ящик стола за нужной папкой, где у него лежали приготовленные специально для Пауля Шнайдера документы на несколько выставленных в данный момент на продажу домовладений. Настало время встретиться с клиентом лицом к лицу и вступить в единоборство, где каждый норовит получить побольше, дав взамен как можно меньше. Впрочем, пока этот Шнайдер не казался серьезным противником: напротив, он так торопился заключить сделку, что, казалось, был готов подписать документы, так ни разу и не взглянув на дом, который собирался купить. Впрочем, тут совесть Трауба была чиста: завалящего товара он не держал, и, коль скоро мелкие детали клиента не интересуют, почему бы не пойти ему навстречу?

Он положил папку на край стола, а потом, дотянувшись до стены, щелкнул выключателем. Под потолком загудела вытяжная вентиляция, табачный дым заколебался и лениво, будто нехотя, потянулся в прикрытую пластмассовой крышкой трубу. Хозяин конторы тщательно затушил сигарету, высыпал содержимое пепельницы в мусорную корзину и спрятал пепельницу в ящик стола. После этого он посмотрел на часы, и в это самое мгновение из приемной послышался звук открывшейся двери.

До назначенного времени оставалась еще без малого четверть часа, и Трауб невольно усмехнулся: клиенту действительно не терпелось расстаться с деньгами. Впрочем, особенно обольщаться не стоило: агент по недвижимости навидался всякого. Среди клиентов попадались порой такие типы, что и вспоминать не хотелось.

– Могу я войти? – поинтересовался из приемной невидимый клиент.

– Герр Шнайдер? – включая на полную мощность самую обаятельную из своих улыбок, крикнул в ответ Трауб. – Входите, прошу вас!

Клиент шагнул через порог. Трауб начал подниматься ему навстречу, сияя улыбкой и заранее протягивая для пожатия руку, но вдруг застыл в странной позе человека, настигнутого жестоким приступом радикулита. Протянутая рука повисла в воздухе, широкая улыбка медленно сползла с побледневшего лица.

– Герр Шнайдер? – не веря собственным глазам, пролепетал Трауб. – Что это за маскарад?

– Если будете вести себя разумно, вам ничего не грозит, – глухо произнес незнакомец и подкрепил свои слова красноречивым движением руки, сжимавшей огромный черный пистолет.

* * *

Пауль Шнайдер приехал на место немного раньше условленного срока и потому позволил себе минут десять поиграть в любимую игру любого европейца с небольшим достатком. Игра называлась «найди бесплатную парковку» и заключалась в непрерывном кружении по узким улочкам вокруг нужного вам места. Кружение это продолжалось, пока не становилось окончательно ясно, что все бесплатные парковочные площадки заняты и что стоимость сожженного во время игры бензина уже превысила плату за парковку. После этого оставалось только покориться судьбе и, нащупывая в кармане бумажник, отправиться на поклон к ближайшему парковочному автомату.

На этот раз Шнайдеру не повезло, и, покатавшись по улицам, он припарковался на платной стоянке, расположенной вдобавок ко всему метров на двести дальше от того места, где он мог бы остановиться сразу, если бы не валял дурака. Теперь это место оказалось занято новеньким, с иголочки, японским минивэном, в багажнике которого копалась толстая пожилая фрау в седых кудряшках, обрамлявших широкую и свирепую, как у старого пирата, физиономию.

Скормив автомату несколько монет и получив чек, Шнайдер посмотрел на часы. Времени у него оставалось в обрез, чтобы подняться на третий этаж и отыскать там офис агентства. Это было очень хорошо; Пауль подозревал, что выждать несчастные несколько минут он просто не в состоянии, а приходить раньше назначенного времени не хотелось. Спешка – такое же проявление непунктуальности, как и привычка всюду опаздывать, да и с чисто деловой точки зрения слишком явно проявлять свое нетерпение вряд ли стоило…

В просторном вестибюле, который скрывался за дубовой дверью, с виду такой же, как в обычном жилом доме, было светло и чисто. Пауль на всякий случай еще раз сверился со списком расположенных в здании офисов и отыскал номер помещения, занимаемого конторой Трауба. Он нажал кнопку рядом с фамилией агента по торговле недвижимостью и, наклонившись к решетке микрофона, назвал себя. Искаженный динамиком мужской голос предложил ему подняться. Пауль вздохнул, расправил плечи, пригладил ладонью остатки волос и проверил, не сбился ли на сторону узел галстука. Тут он заметил торговый автомат в углу, зазывно пестревший яркими сигаретными пачками. Шнайдеру вдруг нестерпимо захотелось закурить, хотя он избавился от этой пагубной привычки уже три года назад, причем произошло это легко, без адских мук, столь красочно описываемых заядлыми курильщиками. Разумеется, приобретать сигареты, которые помогли бы ему справиться с вполне понятным волнением, Пауль Шнайдер не стал. Вместо этого он разорвал пакетик жевательной резинки, сунул в рот мятную пластинку, бросил бумажный шарик в урну и вызвал лифт.

Ярко освещенный коридор третьего этажа был пуст, лишь в дальнем конце мелькнула мужская фигура – похоже, кто-то из здешних служащих. Шнайдер остановился возле двери с нужным номером и, не найдя кнопки электрического звонка, постучал. Ответа не последовало. Расценив это как приглашение, Пауль повернул ручку и вошел в приемную.

Крошечная, довольно уютная приемная была пуста. На столе секретаря горела настольная лампа, тускло отражаясь в плоском экране компьютера; к обтянутой тканью спинке офисного стула пристало несколько длинных светлых волосков. Шнайдер почему-то обратил внимание на эту мелочь, хотя из-за волнения не мог бы сказать, какого цвета в приемной стены.

Расположенная налево от входа дверь кабинета была открыта. Там тоже горел неяркий свет, слышался негромкий гул вытяжной вентиляции. Из комнаты тянуло горьким запахом табачного дыма, который показался отвыкшему от табака Шнайдеру каким-то особенно резким.

– Герр Шнайдер? – послышался мужской голос. – Входите, прошу вас!

Пауль переступил порог. Кабинет был побольше приемной, но тоже невелик, всего в одно окно. Сидевший за просторным письменным столом человек поднялся, через стол пожал посетителю руку и указал на удобное кресло. Шнайдер сел, с любопытством разглядывая первого в своей жизни агента по продаже недвижимости, с которым он встретился по делу, как клиент.

Эрнст Трауб оказался совсем не таким, каким Пауль его представлял. Это был среднего роста, сухопарый и подтянутый мужчина с густой темной шевелюрой и излишне демократичными взглядами, о чем явно свидетельствовала черная водолазка, надетая им вместо подобающих случаю пиджака и рубашки с галстуком. На спинке кресла, как на плечиках, висела темная матерчатая куртка, а на столе, рядом с пластиковой канцелярской папкой, лежали солнцезащитные очки, выглядевшие так, словно их сняли минуту назад. Говорил Трауб с каким-то трудноуловимым акцентом, не замеченным Паулем во время телефонного разговора. Поразмыслив секунду, Шнайдер решил, что имеет дело с баварцем. Эти типы испокон веков придерживаются собственных взглядов на то, что можно и чего нельзя, а их варварский акцент давно стал притчей во языцех не только в Германии, но и далеко за ее пределами.

Впрочем, к интересующему Шнайдера делу происхождение агента не имело ни малейшего отношения. Главное, чтобы у этого типа хватило ума правильно оформить сделку и не пытаться обжулить клиента, потому что суду безразлично, баварец ты, еврей или коренной обитатель Вены в двенадцатом поколении. Пауль Шнайдер робел перед женщинами и стеснялся своей старой машины, но это вовсе не означало, что он не способен распознать и притянуть к ответу мошенника, дерзнувшего поднять руку на его сокровенную мечту.

– Чай, кофе, сигарету? – осведомился Трауб.

– Благодарю вас, – отказался посетитель. – Время уже позднее, мне хотелось бы поскорее покончить с делами и отправиться домой. Да и вы, – добавил он, красноречиво покосившись в сторону висевшей на спинке кресла куртки, – я вижу, торопитесь.

Трауб обернулся через плечо, чтобы понять, куда он смотрит, увидел собственную куртку и добродушно рассмеялся.

– Поверьте, я никуда не тороплюсь. Я ждал вас с большим нетерпением, герр Шнайдер, а что касается беспорядка… Прошу меня простить. Я сегодня пораньше отпустил секретаршу, и мне некого было послать за сигаретами. Вот и пришлось бегать за ними самому…

Как ни взволнован был Пауль Шнайдер, это заявление показалось ему полнейшей чепухой, и сразу по двум причинам. Во-первых, он сомневался в существовании секретарш, которые в наше эмансипированное время бегают за сигаретами для своего шефа. А во-вторых, доннерветтер, сигаретный автомат стоит в вестибюле на первом этаже, и, чтобы воспользоваться его услугами, достаточно просто спуститься вниз на лифте. А для этого вовсе не обязательно надевать куртку!

Хотя, с другой стороны, и секретарши бывают разные, и сигарет того сорта, который предпочитает этот баварец, в автомате могло просто не оказаться… И вообще, существует масса причин, по которым герр Трауб мог ему солгать. Он мог выйти, например, в аптеку за лекарством от болезни, про которую ему не хотелось бы упоминать в разговоре с посторонним, или еще куда-нибудь – да хотя бы и в пивную, пропустить стаканчик!

Все эти рассуждения каким-то непонятным образом придали Шнайдеру уверенности в себе. Перед ним был точно такой же человек, как и он, из плоти и крови, со своими слабостями и недостатками; к тому же финансовое благополучие этого человека некоторым образом зависело от Пауля. Он расслабился и принял в кресле более свободную позу, дивясь той робости, которую буквально минуту назад испытывал в отношении этого странного баварца.

Трауб легко поднялся, обогнул стол и со словами: «Прощу простить, я буквально на одну секунду» – удалился в приемную. Послышался металлический щелчок; Шнайдер мог бы поклясться, что сию минуту слышал звук повернувшегося в замке ключа, если бы это не было полным абсурдом. Увы, он не ошибся: возвращаясь за стол, Трауб, не скрываясь, опустил в карман брюк ключ, сверкнувший в свете настольной лампы тусклым металлическим блеском.

– По вечерам, – ответил он на изумленный взгляд Шнайдера, – сюда повадился врываться какой-то сумасшедший. Я четырежды вызывал полицию, и его забирали, но всякий раз выпускали снова, поскольку никакого ущерба он, по их мнению, не причиняет. Так вы в самом деле ничего не хотите? Ни чаю, ни кофе, ни сигарету?

– Я бросил курить, – с гордостью сообщил Шнайдер, – но вы можете не стесняться. Курите, если вам хочется.

– Спасибо, – отказался агент, – я никогда не курю во время работы.

Пауль демонстративно повел носом, и Трауб рассмеялся.

– Я не говорил, что не курю на рабочем месте, – уточнил он, – я сказал: не курю во время работы. Согласитесь, работа и рабочее место – это не совсем одно и то же. Рабочее место – это вот этот стол, – он похлопал ладонью по крышке стола, – а работа – это общение с клиентом, в данный момент – с вами, герр Шнайдер.

– Скажите, – вмешался в этот поток болтовни клиент, чувствуя, что Трауб намеренно уводит разговор в сторону от вопроса, который интересовал его в данный момент даже больше, чем приобретение домика в пригороде, – а зачем вы вынули из двери ключ?

– Я? – на лице Трауба появилось выражение комического изумления. – Ключ?

Продолжая попеременно задирать то левую, то правую бровь, он пошарил по карманам, извлек оттуда ключ и, моргая, уставился на него.

– Действительно… Мой бог, что со мной сегодня творится?! Простите, это я машинально…

«Либер готт! – мысленно воскликнул Шнайдер, осененный внезапной догадкой. – Да он же пьян!»

Трауб положил ключ на край стола и улыбнулся Шнайдеру.

– Ну что же, приступим?

– Может быть, мне лучше зайти в другой раз? – осторожно поинтересовался Пауль.

– Вы можете не поверить, – доверительно сообщил ему Трауб, – но на коттеджи в пригороде сейчас бешеный спрос, и он проявляет отчетливую тенденцию роста. Это просто какой-то бум! Поэтому, герр Шнайдер, не стоит откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня. В следующий раз условия заключения сделки могут существенно измениться, причем не в вашу пользу. Как вы, должно быть, понимаете, я говорю о цене.

Намек на возможность повышения цены болезненно уколол Пауля, хотя тот и понимал, что это могло быть обыкновенным трюком прожженного дельца. Странные, однако, у этого баварца методы ведения бизнеса! Запереть клиента на ключ и пугать его повышением цен – это же какие-то гангстерские замашки!

Откуда-то, как показалось Шнайдеру изнутри обшитой деревянными панелями стены, донеслись глухие удары и едва слышное нечленораздельное мычание.

– Это тот самый сумасшедший, о котором я говорил, – заметил Трауб, придвигая к себе лежавшую на столе папку. – Уже явился, как видите. Не понимаю, куда смотрят его родственники. Ведь он может причинить себе вред!

Он раскрыл папку и зачем-то нацепил на нос темные солнцезащитные очки, хотя, по мнению Пауля, света в кабинете и так было недостаточно. Эти надетые в полумраке темные очки в сочетании с доносившимися из-за стены потусторонними звуками, которые стихли так же внезапно, как и начались, произвели на посетителя очень неприятное впечатление. Шнайдер серьезно задумался о том, нормален ли сам герр Трауб.

– Итак, – снова заговорил торговец недвижимостью, открывая папку, внутри которой поблескивали ярким глянцем рекламные фотографии утонувших в густой зелени белых домиков с разноцветными черепичными крышами, – вас, как я понимаю, интересует небольшой коттедж в пригороде. Давайте посмотрим, что у нас есть… Должен вам заметить, – перебив сам себя, доверительно сообщил он, – что стоимость даже самой скромной недвижимости в указанных вами районах значительно превосходит финансовые возможности конторского служащего с вашим размером жалованья. Вы уверены, что такая покупка вам по карману, герр Шнайдер?

– Я кредитоспособен, – сдержанно и сухо сообщил клиент.

– О да! Представленные вами документы не оставляют в этом сомнений. Некоторые сомнения вызывает лишь… э… не поймите меня превратно, прошу вас, но… Словом, мне решительно непонятно, откуда у вас столько денег!

Шнайдер выпрямился в кресле и надменно вздернул подбородок.

– Не уверен, что вы имеете право этим интересоваться, – еще суше заявил он.

– Мой бог, конечно же нет! – горячо воскликнул Трауб. – Просто мне, как заинтересованному лицу, хочется быть уверенным в полной законности предстоящей сделки. Ведь вопрос, который я вам задал, не имея на это никаких законных прав, может возникнуть у тех, кто такие права имеет!

– У налогового управления ко мне претензий нет, – сквозь зубы сообщил Шнайдер.

Этот разговор чем дальше, тем больше не нравился ему. Чертов баварец действительно не имел никакого права интересоваться его доходами. Да он и не должен был этого делать, если хотел совершить выгодную сделку! Какая ему разница, откуда у покупателя деньги; в конце концов, он-то ничем не рисковал, продавая ему в рассрочку не телевизор или холодильник, а дом в пригороде! Недвижимость дешеветь не собирается, тут баварец прав. Поэтому, если Пауль не сможет выплатить кредит и дом у него отберут, агент никоим образом не окажется в убытке – напротив, он получит изрядную прибыль, дважды продав один и тот же дом. Так какого дьявола?..

– Это мне известно, – кивнув, согласился Трауб. – Но, как выразился один древний философ, все течет, все изменяется… Да-да, герр Шнайдер! Сегодня у налоговой полиции к вам нет никаких вопросов, а завтра они могут появиться. И не только у налоговой полиции, но и у самой обыкновенной, и, быть может, даже у Интерпола… Вам это никогда не приходило в голову?

– Нет, не приходило. Зато прямо сейчас мне пришло в голову кое-что другое, – Пауль Шнайдер встал и гордо выпрямился. – Вы не догадываетесь что?

– Догадываюсь, – сказал Трауб и небрежным движением сунул в карман лежавший на столе ключ от входной двери. – Поверьте, герр Шнайдер, это неудачная мысль.

Пауль на мгновение оторопел от такой неприкрытой, ленивой и снисходительной наглости, но это длилось недолго: он родился и вырос в свободной, цивилизованной стране и в полной мере обладал чувством собственного достоинства.

– Немедленно выпустите меня отсюда! – металлическим голосом приказал он. – Это насилие! Я вызову полицию!

– Интересно было бы узнать, как вы намерены это сделать, – все так же снисходительно заявил герр Трауб, который, как уже начал подозревать Пауль, вовсе таковым не являлся. – Перестаньте орать, Шнайдер, и сядьте. Нам с вами предстоит долгий и содержательный разговор. Что же касается полиции, то я очень сомневаюсь, что вы согласитесь добровольно посвятить ее в некоторые подробности своей биографии.

– В моей биографии нет ничего, чего я мог бы стыдиться! – заявил австриец. – Откройте дверь, или я ее выломаю!

– Как? – поинтересовался сидевший за столом Эрнста Трауба человек. – Она открывается вовнутрь, а инструментов у вас нет…

– На шум сбежится половина здания, – запальчиво объявил Шнайдер, – и вам не поздоровится!

– Прежде всего не поздоровится вам, – заверил его собеседник. Он запустил руку куда-то под стол и, вынув оттуда, продемонстрировал огромный черный пистолет самого зловещего вида. – Сядьте, Шнайдер, сядьте!

Прозвучавший в его голосе резкий приказной тон включил внутри Пауля механизм послушания, о существовании которого тот даже не подозревал. Этот механизм, являвшийся продуктом многовековой истории в высшей степени дисциплинированной и некогда весьма воинственной австрийской нации, включился в самый неподходящий момент, и, вместо того чтобы броситься бежать и во все горло звать на помощь, Пауль Шнайдер послушно опустился в кресло для посетителей.

– Это другое дело, – благодушно произнес лже-Трауб, кладя свой жуткий пистолет поверх раскрытой папки, прямо на заманчивые картинки с видами аккуратных белых домиков. Затем он снял очки и, положив их рядом с пистолетом, внимательно уставился прямо в глаза Паулю прищуренными темными глазами. – Значит, вам нечего скрывать от полиции? Вы уверены?

– Не понимаю, какое вам до этого дело, – сказал Шнайдер, невольно отводя взгляд.

– Вопросы здесь задаю я, – сообщил незнакомец. За стеной опять послышались глухие удары и мычание, но он, казалось, этого не услышал. – Давайте поговорим о вашем побочном заработке в мировой электронной сети. Я имею в виду те веселые картинки, которые вы время от времени получаете по электронной почте и за очень приличное вознаграждение размещаете на сайтах соответствующего содержания.

– Это что, противозаконно? – огрызнулся Шнайдер.

– О, ни в коей мере! Это ведь не детская порнография и не сцены насилия, так что с этой стороны все в полном порядке. Но, дорогой герр Шнайдер, даже такой болван, как вы, должен понимать, что никто в этом печальном мире не расстается с деньгами просто так! Особенно с такими солидными… А?

– Я не потерплю оскорблений! – сообщил австриец, которому очень не понравилось слово «болван».

– Еще как потерпите, – возразил незнакомец. – К тому же это не оскорбление, а простая констатация факта: вы болван, наживший крупные неприятности из-за собственной жадности. Домик ему захотелось… – он прибавил какое-то короткое, энергичное слово на незнакомом языке, похоже ругательство. – Но ваши личные неприятности – ничто по сравнению с теми бедствиями, которые вы, герр Пауль, обрушили на головы ни в чем не повинных людей – женщин, детей, стариков…

Как ни странно, даже после этих слов Шнайдеру первым делом пришла на ум некая финансовая афера, в которой он принял невольное участие. Какое-нибудь ложное банкротство, крупный банковский крах, оставивший без сбережений сотни, а может быть, и тысячи вкладчиков…

– Ну, что вы уставились на меня, как свинья на ветчину? – с презрением спросил незнакомец. – Вы, европеец, гражданин свободной, цивилизованной, демократической страны, стали прямым пособником исламских террористов! Валяйте бегите жаловаться на меня в полицию! Вы будете очень удивлены, когда ваш приход оформят как явку с повинной… Или вы мне сейчас скажете, что не знали, на кого работали?!

Шнайдер почувствовал примерно то же, что и человек, внезапно сбитый с ног и упавший лицом в зловонную лужу. На какое-то время он оцепенел, лишившись способности не только говорить и двигаться, но даже и думать. Потом в мозгу у него будто лопнул какой-то нарыв, и мысли, вырвавшись на свободу, понеслись с сумасшедшей скоростью.

Первая была такая: «Вот так влип!», вторая – «Мой бог, какой ужас!» Третья касалась аккуратного белого домика, с мечтой о котором, кажется, можно было попрощаться, а когда вернулось спокойствие, возникла трезвая и холодная мысль: «Никто ничего не докажет».

Пауль Шнайдер понимал, что эта мысль не делает ему чести, но, доннерветтер, ничего более конструктивного в голову ему сейчас не приходило. В конце концов, он действительно ничего не знал, и обратного не докажет никакой суд. Если судить за подобные вещи, можно упечь за решетку кого угодно, от официального Интернет-провайдера, обеспечивающего доступ в мировую сеть всем желающим, в том числе и педофилам, и террористам, до какого-нибудь фрезеровщика, всю свою жизнь вытачивающего затворы для пистолетов и даже не задумывающегося о том, кто и в кого будет из этих пистолетов стрелять.

Потом он посмотрел на своего собеседника, и мысли его немедленно приняли иную, не столь оптимистичную окраску. Незнакомец опять нацепил свои очки, и черные линзы холодно, недружелюбно поблескивали в свете настольной лампы. Можно было только догадываться, кто он такой и на кого работает. Зловещий черный пистолет в сочетании с незнакомым акцентом и разговорами об исламском терроризме наводил на весьма печальные размышления; Паулю очень некстати вспомнилось то немногое, что он знал о методах работы израильской разведки Моссад, и он похолодел. Ну конечно! Если бы незнакомца в темных очках заботила такая чепуха, как сбор доказательств и соблюдение тонкостей юридической процедуры, он повел бы себя совсем не так.

Вот, например, как он тут очутился? Никакой он не Трауб, и это явно не его кабинет. Каким образом он узнал, что Пауль будет здесь сегодня вечером? Что сделал с настоящим Траубом?

Ответы были очевидными, и они подразумевали такой стиль действий, с каким Пауль Шнайдер в реальной жизни еще не сталкивался. Что-то подобное он видел только на экране телевизора и, помнится, всегда горячо одобрял решительные поступки героев, которые убивали негодяев направо и налево без суда и следствия. А уж худших негодяев, чем современные террористы, просто невозможно себе вообразить!

Вот в этом-то и заключался весь ужас его положения. Подумав, Пауль понял, что слова незнакомца о пособничестве террористам звучат куда более логично, чем его собственные предположения о каких-то финансовых махинациях. Скорее всего картинки, которые он размещал на разных сайтах, содержали в себе некие закодированные послания. Действия Пауля Шнайдера объективно выглядели как самое настоящее пособничество и даже соучастие в совершении террористических актов, отсюда и слова про женщин, стариков и детей… И что в сложившейся ситуации предпримет этот решительный малый, этот темноволосый иностранец, обращающийся с огромным черным пистолетом так непринужденно, будто орудует зубочисткой? Обратится в суд?

– О майн либер готт! – пролепетал Пауль Шнайдер, чувствуя, что бледнеет.

«Лед тронулся, господа присяжные заседатели. Это вам не мусульманин», – весело подумал Глеб и вкрадчиво произнес:

– Итак?..

Глава 4

Фройляйн Марта Дитц, личный секретарь агента по торговле недвижимостью Эрнста Трауба, загнала свой похожий на сверкающую елочную игрушку крошечный «фиат» на стоянку перед подъездом конторы, заглушила двигатель и дисциплинированно затянула ручной тормоз. Ее тонкие, почти неразличимые из-за полного отсутствия косметики губы недовольно поджались, когда она увидела на соседнем парковочном месте длинный темно-зеленый «ровер» своего шефа. Получалось, что Трауб уже в конторе, и это не вызвало у фройляйн Дитц никакого энтузиазма, поскольку означало, что с самого утра у нее будет невпроворот работы и что спокойно выпить традиционную чашечку кофе перед началом трудового дня ей вряд ли удастся.

Она посмотрела на часы. До начала работы оставалось еще целых двадцать минут. Трауб, конечно, не посмеет возражать, если она за это время выпьет кофе. Еще бы он посмел! Тут уж одно из двух: либо помалкивай, либо плати сверхурочные. Но помалкивать этот жирный боров, естественно, не станет. Ничего не запрещая прямо, он все-таки будет стоять над душой, излагая свои соображения по поводу того, что такое бизнес, как к нему следует относиться, как, по его мнению, должен вести себя служащий, сохраняющий лояльность по отношению к фирме, от кого конкретно зависит процветание упомянутой фирмы и кто, наконец, даже не надеясь на элементарную человеческую благодарность, регулярно оплачивает счета за электричество, в непомерных количествах потребляемое кофеваркой фройляйн Дитц. Так что кофе она, конечно, выпьет, но вот удовольствие от него вряд ли получит.

С точки зрения фройляйн Марты, Эрнст Трауб был непроходимо туп, самодоволен, непривлекателен и жаден. В начальнике ее раздражало все: лицо, фигура, одежда, голос, манеры. Фройляйн Марту бесила его глупая жизнерадостность, идиотские шутки и привычка оплакивать каждый потраченный цент – привычка, которую у себя самой она считала добродетелью.

Вообще, фройляйн Марта Дитц была само совершенство, если не снаружи, то уж наверняка внутри. Так, по крайней мере, полагала она сама, и ей до сих пор не встретился безрассудный смельчак, у которого хватило бы нахальства с этим спорить. Иногда ей казалось, что ее шеф готов высказать вслух свои никчемные соображения по этому поводу, и она с радостью готовила к бою тяжелую артиллерию, но Трауб всякий раз сдерживал свой неразумный порыв, и правильно делал – в случае чего фройляйн Дитц уничтожила бы его беглым огнем так же основательно, как испанские завоеватели некогда уничтожили цивилизацию древних инков.

Ей не в чем было себя упрекнуть, и она не позволяла этого другим. Если под ее руками ломался купленный на прошлой неделе ксерокс, виновата была не она, а производитель копировальной техники или недобросовестный поставщик. Если ей случалось перепутать на столе у Трауба бумаги, которые он по свойственной ему ограниченности считал важными, это происходило только потому, что секретарша в тот момент думала о вещах по-настоящему важных – о том, например, как лихо она позавчера отбрила мясника, дерзнувшего отпустить двусмысленный комплимент по поводу ее прически. И если она до сих пор оставляла безнаказанными косые, полные животного вожделения (как ей казалось) взгляды шефа, так только потому, что он свято соблюдал возложенные на него трудовым соглашением обязательства и неплохо платил.

Итак, Трауб явился в контору до начала работы, чего за ним, вообще-то, не водилось. Фройляйн Дитц восприняла это как еще одну мелкую несправедливость судьбы, которую следовало стойко перенести, заперла машину и, гордо неся сухую носатую голову с собранными на затылке в пучок жидкими сальными волосами, величественно вступила в вестибюль.

Шаркая огромными плоскостопыми ступнями, она подошла к лифту. Компания четырех молодых людей обоего пола, занимавшаяся чем-то до отвращения похожим на грубый флирт, при ее приближении почтительно умолкла. Теперь все смотрели прямо перед собой, делая вид, что незнакомы. Фройляйн Дитц сухо поздоровалась и, ни на кого не глядя, первой вступила в кабину. Когда створки дверей сомкнулись, оказалось, что в лифте она одна. Фройляйн Дитц не удивилась: ей было не привыкать. Отпраздновав свой тридцать пятый день рождения, она окончательно поняла, что семейное счастье ей не светит, и вздохнула с облегчением: мысль о том, что рано или поздно придется впустить в свою личную жизнь какого-то самца с волосатой грудью и пивным животом, не особенно радовала ее даже в юности. Она была худа, костлява, некрасива, носила обувь сорок третьего размера и совершенно не следила за своей внешностью, поскольку не видела в этом нужды. У нее был кот Микки и походы в лютеранскую церковь по воскресеньям, а в чем-то большем она просто не нуждалась.

Поднявшись на третий этаж, секретарша подошла к двери конторы. Дверь, как и следовало ожидать, оказалась незапертой. В приемной ощущался слабый, наполовину выветрившийся, но явственный запах табачного дыма, заставивший фройляйн Дитц недовольно наморщить длинный хрящеватый нос. Трауб прекрасно знал, что она не выносит этого запаха, и с маниакальным упорством курил в офисе в ее отсутствие, надеясь, наверное, что она умрет от рака легких раньше его.

– Герр Трауб, я на месте! – крикнула она в приоткрытую дверь кабинета, постаравшись вложить в этот возглас все неодобрение, которое испытывала в отношении шефа.

Ответа не последовало – никакого, даже в виде рассеянного нечленораздельного мычания, каким начальник иногда приветствовал ее, когда был сильно занят. Это было уже чересчур. Фройляйн Дитц распахнула дверь и вошла в кабинет с твердым намерением преподать этому зарвавшемуся наглецу урок хороших манер.

Кабинет, к ее немалому удивлению, оказался пуст. Запах табачного дыма здесь ощущался сильнее, чем в приемной, на столе лежала забытая папка с разбросанными в полном беспорядке рекламными фотографиями пригородной недвижимости. Неодобрительно поджав губы, фройляйн Марта приблизилась к столу, чтобы навести порядок. Не заботясь о какой бы то ни было последовательности и соответствии фотографий сопроводительным запискам, она сложила все бумаги ровной стопкой, закрыла папку и выдвинула верхний ящик стола. При виде лежавших там грязной пепельницы и открытой пачки сигарет фройляйн Дитц пренебрежительно фыркнула: Трауб был идиотом вдвойне, если думал, что она станет мыть за ним его вонючую пепельницу. То обстоятельство, что шеф ее об этом ни разу не просил, фройляйн Дитц просто упустила из виду.

Она закрыла верхний ящик, выдвинула следующий и положила туда папку. Ей было чем гордиться: едва ли не впервые за все время своей работы у Трауба она положила вещь туда, где ей надлежало находиться, хотя до сих пор так и не видела между ящиками письменного стола никакой принципиальной разницы.

Когда она задвигала ящик, ее взгляд нечаянно упал на стоявшую между тумбами стола корзину для бумаг. Очистка корзины, естественно, не входила в ее обязанности, это было дело уборщицы, которой платил хозяин дома; интересоваться содержимым мусорного ведра герра Трауба из чистого любопытства фройляйн Марте мешало чувство собственного достоинства. Но сегодня что-то привлекло ее внимание. Секретарша взглянула повнимательнее и испуганно отпрянула: в корзине поверх ненужных бумаг, парочки смятых окурков и россыпи сигаретного пепла ничем не прикрытый лежал огромный черный пистолет.

Сама не понимая, что делает, фройляйн Дитц протянула руку, взялась – нет, не за рукоятку пистолета, на это она бы просто не отважилась – за край корзины и потянула ее на себя, вытащив из-под стола.

И сразу же поняла: что-то не так. Ведь пистолет сделан из железа и должен иметь приличный вес, а корзина заскользила по гладкому паркету так легко, словно была пуста – ну, или почти пуста, за исключением нескольких скомканных листов писчей бумаги да пары сигаретных окурков. Можно было подумать, что пистолет ей померещился и продолжал мерещиться до сих пор – черный, зловещий, с коричневой деревянной рукояткой и толстым длинным стволом.

Все еще не рискуя коснуться его, фройляйн Дитц взяла корзину за края обеими руками, оторвала ее от пола и покачала вверх-вниз, оценивая вес. Она не ошиблась: корзина была слишком легкой.

Уже начиная понимать, в чем дело, но все еще испытывая странное чувство, секретарша поставила корзину на пол и осторожно дотронулась до рукоятки пистолета. Вместо холодного гладкого железа и лакированного дерева пальцы ее ощутили обыкновенную пластмассу. Осмелев, фройляйн Дитц взялась за рукоять двумя пальцами и брезгливо выудила из корзины игрушечный пластмассовый пистолет, только на первый взгляд казавшийся неотличимым от настоящего.

– Шайзе! – с чувством произнесла фройляйн Дитц, пользуясь тем, что ее никто не слышит.

Осмотрев пистолет со всех сторон и мысленно помянув недобрым словом безответственных кретинов, дающих в руки детям такие игрушки, фройляйн Марта бросила свою находку обратно в корзину, а корзину задвинула на место, под стол. Затем она выпрямилась, вытирая пальцы носовым платком, и задумалась о том, что эта странная находка могла означать.

Первым, что пришло ей в голову, была мысль о сумасшествии, которое наконец-то настигло герра Трауба. Она понимала, что ее предположение почти наверняка очень далеко от истины, но оно было таким приятным, что фройляйн Марта некоторое время тешила себя, обдумывая его со всех сторон. Выводы были неутешительными: оказалось, что сумасшествие начальника будет иметь весьма печальные последствия и для нее лично, и фройляйн Марта с некоторым сожалением оставила эту мысль.

Потом ее осенило: ребенок! Внебрачный сын, зачатый во грехе! Игрушка, разумеется, была куплена для него, а потом Трауб почему-то передумал ее дарить, оставив бедного малютку без сюрприза, пусть даже такого сомнительного, как тот, что лежал в корзине.

Каков мерзавец!

Фройляйн Дитц отошла от стола, с удовольствием предвкушая, как выскажет Траубу все, что думает по этому поводу. Однако где же он сам? Она находится в кабинете уже почти десять минут, а шеф так и не появился. Он действительно сошел с ума, если счел возможным оставить открытый кабинет без присмотра на столь долгое время!

Впрочем, ничего страшного не случилось, даже наоборот: оплошность шефа от души порадовала секретаршу, поскольку давала дополнительную возможность сделать ему язвительное замечание. Вдохновленная, она направилась к стенному шкафу, на ходу расстегивая пальто.

Ввиду мизерных размеров помещения им с Траубом приходилось довольствоваться одним стенным шкафом, устроенным внутри полой перегородки, отделявшей кабинет от приемной. Для того чтобы начальник и секретарша не беспокоили друг друга во время работы, шкаф был оборудован дверцами как со стороны кабинета, так и со стороны приемной. Это было очень удобно, поскольку позволяло хотя бы одеться и раздеться, не мозоля друг другу глаза. Не желая пользоваться дверью Трауба, как будто при общем внутреннем пространстве шкафа это имело хоть какое-то значение, фройляйн Дитц вышла в приемную, отперла «свою» дверь собственным ключиком, хранившимся в ящике ее стола, сняла пальто и потянулась за своими персональными плечиками, болтавшимися в шкафу рядом с длинным шерстяным пальто Трауба.

Но запах… Пахло так, словно кто-то воспользовался шкафом в качестве уборной. Фройляйн Дитц опустила глаза, чтобы отыскать источник этого зловония.

Ее протяжный, пронзительный, как пожарная сирена, вопль был слышен на всех четырех этажах здания. Он заставил обернуться прохожих на улице, а с одним пожилым господином, накануне приехавшим в Вену из Марселя, случился сердечный приступ – к счастью, легкий.

Когда сбежавшиеся на крик люди ворвались в приемную, их взорам предстала фройляйн Дитц, без чувств распростертая на полу возле открытого настежь стенного шкафа. Пока кто-то бегал за нашатырем, еще кто-то вызывал по телефону врача, а сердобольные дамы, присев на корточки, не без удовольствия похлопывали фройляйн Дитц по щекам, один из оставшихся без дела мужчин мимоходом заглянул в шкаф.

Позже он рассказывал, что в этот момент едва не составил компанию секретарше. В это было легко поверить, поскольку в шкафу, на полке для обуви, частично скрытый длинным пальто, полулежал с заведенными за спину руками самый настоящий монстр. На нем был темный деловой костюм с белой сорочкой и модным галстуком, а над воротником сорочки красовалась жуткая зеленовато-серая харя с оскаленной пастью, откуда торчали окровавленные клыки, которым позавидовал бы даже граф Дракула.

* * *

Пауль Шнайдер не помнил, как добрался до дома. Он не помнил даже, как покинул контору торговца недвижимостью, – настолько его потряс состоявшийся в этой конторе разговор. Придя в себя, он с удивлением обнаружил, что находится в своей крошечной двухкомнатной квартирке – живой, здоровый и невредимый. Последние два с половиной часа сохранились в памяти в виде каких-то беспорядочно перемешанных, никак не связанных между собой обрывков. Перед внутренним взором всплывали то блестящие в полумраке линзы темных очков, то огромный пистолет, лежащий, как пресс-папье, на россыпи глянцевых фотографий, то мелкий сухой снег, летящий навстречу из темноты и с тихим шорохом бьющийся в ветровое стекло, то мигающие, нестерпимо яркие огни светофоров, то приставшие к спинке кресла длинные женские волосы…

Международный исламский терроризм… Каково, а?! И ведь ничего не скажешь, этот тип в темных очках скорее всего говорил чистую правду. Какие там к черту финансовые махинации?! Какие банкротства?!

Пауль упал в надувное кресло, но тут же вскочил и принялся нервно расхаживать из угла в угол по комнате, с привычной ловкостью огибая предметы скудной меблировки. События этого вечера перемешались у него в голове и частично стерлись из памяти, зато кое-что другое он помнил очень даже отчетливо.

Удивительнее всего было то, что ему сейчас вспоминались события, на которые он прежде совсем не обращал внимания, то есть не усматривал между ними связи. Во-первых, его упражнения с картинками, поступавшими по электронной почте: Пауль находил очередную картинку в своем почтовом ящике, некоторое время любовался ею, не особенно задумываясь над тем, что она может означать, а затем размещал на нужном сайте. А во-вторых, то, что происходило, как правило, через день-другой после этого. О последствиях сообщали средства массовой информации; там тоже были картинки, но уже совсем иного плана: разрушенные здания, пылающие автомобили, изувеченные трупы… в том числе стариков, женщин и детей, о которых упоминал незнакомец в темных очках.

Да, теперь, когда этот жуткий тип открыл ему глаза, Пауль Шнайдер отчетливо видел связь, о которой раньше даже не догадывался. А может быть, просто не хотел? Разумеется, не хотел! Ведь незнакомец говорил правду: никто не расстается с деньгами просто так, без выгоды для себя. И если деньги сыплются дождем безо всяких усилий с твоей стороны, это означает лишь, что за твою удачу до поры до времени расплачивается кто-то другой. И кому же захочется знать, кто он, этот кто-то, и какую цену запросил с него твой неведомый благодетель? Куда спокойнее ни о чем не догадываться и продолжать откладывать деньги на уютный белый коттедж с черепичной крышей…

Приняв неожиданное решение, Пауль бросился на кухню, распахнул шкафчик над мойкой и стал лихорадочно рыться внутри, с грохотом роняя на пол кастрюльки, миски, какие-то баночки, блюдца… Ударившись об угол мойки, с треском разлетелось на куски старинное блюдо саксонского фарфора – наследство покойных родителей, и сейчас же в стенку из соседней квартиры заколотила своей клюкой разбуженная шумом фрау Мюллер.

Наконец Шнайдер нашел то, что искал, – открытую пачку сигарет, в которой не хватало всего двух или трех штук. Еще несколько минут ушло на поиски зажигалки, которая валялась в одном из ящиков на кухне с тех самых пор, как Пауль бросил курить. К счастью, она работала, хотя газа в ней оставалось меньше половины. Окажись зажигалка сломанной, Пауль очутился бы в весьма интересном положении, поскольку других источников открытого огня в доме не было.

Горький дым резанул гортань, как зазубренный нож, заставил закашляться и сразу ударил в голову. Перед глазами все поплыло, но это ощущение почти сразу прошло, а вместе с ним улеглась и лихорадочная нервозность. Теперь Пауль, по крайней мере, мог думать, а чтобы думалось лучше, он отыскал в другом шкафчике хранившуюся с прошлого года бутыль дешевого канадского виски и щедро плеснул в высокий стакан, из которого обычно пил апельсиновый сок по утрам.

Стиснув зубы и зажмурившись, с жидким огнем в пищеводе и с дымящейся сигаретой в уголке рта, Шнайдер попытался припомнить, как много выболтал незнакомцу в темных очках. Собственно, ничего существенного он сказать не мог по той простой причине, что ровным счетом ничего не знал, но было кое-что, о чем следовало бы умолчать, по крайней мере пока.

Через некоторое время Пауль открыл глаза, облегченно вздохнул, затянулся наполовину истлевшей сигаретой и, уронив на усеянный разбросанной посудой и густо посыпанный специями пол кривой столбик пепла, еще раз хорошенько глотнул из стакана. В разговоре с незнакомцем он ухитрился-таки сберечь свой единственный козырь, и теперь следовало незамедлительно принять решение.

Пауль сунул в карман брюк сигареты, прихватил со стола бутылку, стакан и чайное блюдце и, хрустя осколками, покинул замусоренную кухню. Фрау Мюллер за стеной наконец угомонилась, и Пауль мысленно возблагодарил Господа за то, что у старой карги хватило ума не вызвать полицию.

В гостиной он снова сел в свое любимое надувное кресло, ногой придвинул журнальный столик и расставил на нем принесенное из кухни. Сигарета дымилась, как в старые времена; она успокаивала и одновременно помогала сосредоточиться, и сейчас Шнайдер не понимал, как мог обходиться без табака целых три бесконечно долгих года. Он вел здоровый образ жизни, и сейчас табачный дым в сочетании с алкоголем не отуплял его, как это бывает с людьми уставшими от излишеств, а стимулировал, обостряя умственные способности.

А это ему сейчас требовалось как никогда, потому что Паулю Шнайдеру было о чем подумать.

Припрятанный в рукаве козырь представлял собой некий электронный адрес, который Паулю удалось раздобыть не совсем корректным путем в самом начале сотрудничества с… ну да, если угодно, с террористами. Словом, с теми, кто ему платил.

Насколько этот козырь важен, можно было только догадываться. А если это уже давным-давно никакой не козырь, а просто бессмысленный набор никому не нужных символов – остывший след, который никуда не ведет? О том, что случится, если это действительно так, Пауль думать не хотел. Он предпочитал верить, что этот адрес по-прежнему существует и что за ним стоит конкретный человек, не подозревающий о том, что Пауль знает, как его найти.

Если так, у него было два пути. Можно было сообщить адрес полиции, Интерполу или этому бешеному иностранцу в темных очках. Это был бы весьма похвальный поступок, достойный законопослушного гражданина свободной и единой Европы. Но что за этим последует?

А вот что. Воспользовавшись электронным адресом, полиция, Интерпол или этот сумасшедший в темных очках, может быть, разыщут таинственного террориста или группу террористов. Кто-то будет убит, кто-то арестован, кто-то из полицейских чинов получит повышение по службе, а Пауля Шнайдера неминуемо притянут к суду – если не в качестве обвиняемого, то уж главным свидетелем обвинения наверняка. По закону он виновен в пособничестве террористам, а значит, ему грозит продолжительный срок тюремного заключения. В тюрьме ему не выжить – не выжить уже хотя бы потому, что в той же тюрьме, вероятнее всего, будут содержаться люди, которых он выдал, или их коллеги, которые не упустят случая разделаться с предателем.

Но даже если он выступит в суде как свидетель, ничего хорошего его все равно не ждет. Свою теперешнюю работу он потеряет, новой не найдет – кто же возьмет на работу человека, уличенного в связи с террористами? Да это и неважно, потому что на свободе, как и в тюрьме, его очень быстро отыщут и лишат жизни приятели тех, кого он выдал.

И все это – вместо аккуратного белого домика под черепичной крышей, с дубовой дверью, с вечнозеленым плющом…

«Да, – подумал Пауль Шнайдер, – чем так использовать свой единственный козырь, лучше его вообще не иметь!»

Но существовал и другой способ – рискованный, дерзкий, сулящий в случае успеха большие деньги, а в случае неудачи… Что ж, с Паулем не случится ничего такого, о чем бы он уже не подумал. Тюрьма или смерть – вот и все, что грозит ему в случае провала. Но ведь есть надежда и на успех!

«Надо решаться», – понял он.

Решиться на активные, рискованные действия было тяжело. Куда легче и безопаснее казалось все-таки обратиться в полицию и переложить ответственность за свою судьбу на плечи тех, кто обязан заниматься такими делами по долгу службы. Пауль еще раз обдумал, к чему приведет сотрудничество с властями, и не нашел ни одного аргумента за. Попытка вывести своих анонимных работодателей на чистую воду для него была равносильна самоубийству. Умирать Пауль Шнайдер не хотел – он хотел жить, и жить хорошо. А главное, у него в руках был относительно верный способ достичь цели, не нанеся при этом вреда никому, кроме все тех же анонимных отправителей электронных посланий. А поскольку они являлись террористами, любой вред, нанесенный им, можно было смело отнести к разряду в высшей степени похвальных, едва ли не героических поступков…

Такой взгляд на собственную безумную затею немного развеселил Шнайдера, и он удивился, обнаружив, что еще не утратил способности улыбаться.

Спиртное придало ему храбрости. Продолжая глупо ухмыляться, Пауль наполнил стакан, закурил новую сигарету, подсел к стоявшему в углу комнаты рабочему столу и включил компьютер.

Он набирал текст быстро, не останавливаясь, будто боялся, что решимость покинет его. По экрану ползли, возникая из ничего, ровные черные строки.

«Дорогой друг! – писал Пауль Шнайдер. – Сотрудничество с Вами было приятным и в высшей степени плодотворным, однако в силу некоторых не зависящих от меня обстоятельств оно подошло к концу. В результате одной встречи, которую я никак не могу назвать приятной для себя, мне стала ясна истинная подоплека деятельности, которой я занимался по Вашей просьбе. Вы должны понимать, что я имею в виду. Вы должны понимать также, что я не стал бы продолжать с Вами сотрудничать, даже если бы мне не угрожала реальная опасность ареста, а быть может, и смерти. Тем не менее я счел небесполезным сохранить в секрете некоторые детали наших взаимоотношений – в частности, электронный адрес, по которому намерен отправить данное послание. Полагаю, дальнейшее сохранение конфиденциальности отвечает Вашим интересам. Полагаю также, что Вы не откажетесь открыть на мое имя счет в офшорном банке и поместить на этот счет 2 000000 (два миллиона) евро, после чего поможете мне покинуть Европу и перебраться в страну, не выдающую таких людей, как мы с Вами. Такова, дорогой незнакомый друг, цена моего молчания, и я уверен, что, поразмыслив, Вы согласитесь с моими условиями.

Остаюсь искренне Ваш

Пауль».

Закончив, Шнайдер перечитал получившееся послание и остался им доволен. Немного подумав, он исправил два миллиона евро на четыре, хотел накинуть еще миллион для ровного счета, но воздержался, решив, что четырех ему хватит вполне, а больше могут просто не дать. Причин откладывать дело в долгий ящик у него не было, и, выйдя в Интернет, Пауль отправил свою депешу по адресу, который помнил наизусть. После этого он подлил себе виски, закурил новую сигарету и, перемежая глотки с затяжками, стал думать, что же он только что натворил, во что ввязался и чем все это закончится.

Знакомая, милая сердцу, хотя и успевшая изрядно надоесть обстановка холостяцкой квартиры внушала уверенность, что все будет хорошо. Пока он был дома, с ним не могло случиться ничего дурного, за исключением мелких неприятностей вроде прохудившейся прокладки в кране или визита фрау Мюллер, в очередной раз по пьяной лавочке испортившей замок входной двери. Пауль Шнайдер был не из тех, кто готов в любой момент пуститься в одиночное плавание без руля и ветрил. Совершив решительный, пусть даже глупый, поступок, он немедленно спрятался в свою раковину, как улитка, и затаился там, лелея надежду, что все как-нибудь обойдется, утрясется само собой и вскоре забудется. А если даже и нет, то останется в памяти как смешной курьез, вроде того случая, когда Алекс Циммер по ошибке надел трусики своей любовницы и в таком виде вернулся домой, к жене.

Докурив сигарету и сделав глоток виски, он посмотрел на часы. Стрелки показывали без четверти одиннадцать. Пауль был уверен, что ждать ответа на свое послание ему придется, как минимум, до завтрашнего утра, но он ошибся: едва он протянул руку, чтобы выключить компьютер, как на экране появилась надпись, извещавшая о необходимости проверить почтовый ящик.

Послание было совсем коротким. «Мы согласны, – гласило оно. – Никуда не отлучайтесь, ждите дальнейших инструкций».

– Майн готт! – воскликнул Пауль.

Он никуда не собирался выходить, поскольку воспоминания о встрече с человеком в темных очках были еще слишком свежи. Что до инструкций, то Шнайдер был готов ждать их хоть до утра, поскольку чувствовал, что заснуть ему все равно не удастся. Оставив компьютер включенным, он сварил себе кофе, вернулся с ним в гостиную и расположился в кресле перед телевизором.

Пауль вдруг понял, что ему, ничем не выдающемуся мелкому конторскому служащему тридцати лет, удалось натянуть нос всем: и террористам, и полиции, и даже тому жуткому иностранцу в темных очках, который так напугал его в кабинете торговца недвижимостью. И Шнайдер обнажил все тридцать два зуба в широкой, торжествующей улыбке.

…На противоположной стороне улицы, в припаркованном у обочины прокатном автомобиле, Глеб Сиверов удалил с экрана ноутбука сообщение, вызвавшее у Пауля Шнайдера такой прилив положительных эмоций. Он уже третьи сутки прослушивал телефонные разговоры Шнайдера и просматривал его электронную почту, и сегодня наконец его старания начали приносить плоды. Агент по кличке Слепой тоже улыбался, хотя не так широко и торжествующе, как его подопечный, – в отличие от Шнайдера, Глеб точно знал, что ничего веселого и приятного им обоим не предстоит. В особенности это касалось австрийца, но каждый получает именно то, чего заслуживает, и не более того…

Он переставил ноутбук на соседнее сиденье, поудобнее устроился за рулем, скрестил руки на груди, закрыл глаза и приготовился ждать.

Глава 5

Когда первый шок миновал, возгласы удивления и испуга смолкли, а присутствующие вспомнили наконец, что все они взрослые, цивилизованные, образованные люди, давно уже переставшие верить во всякую чертовщину, до кого-то с изрядным опозданием дошло, что в стенном шкафу лежит вовсе не монстр, забравшийся сюда переждать светлое время суток, а человек в резиновой маске вампира, какую можно купить в любой сувенирной лавке или магазине игрушек за совершенно пустячную сумму.

Кто-то во всеуслышание высказал предположение, что это неуместная шутка. Зная взаимную любовь, которую питали друг к другу Трауб и его секретарша, в это было легко поверить, тем более что первой жертвой жестокого розыгрыша стала именно фройляйн Дитц. Шутнику предложили перестать валять дурака, вылезти из шкафа и полюбоваться, до чего довели его дурацкие шуточки.

Шутник никак не отреагировал на это предложение: он продолжал полулежать в шкафу в дьявольски неудобной позе, сохраняя полную неподвижность, и присутствующие усомнились в том, что он жив. Ноги у него были туго и очень умело стянуты длинным кашемировым шарфом Эрнста Трауба, а на брюках темнело большое влажное пятно, служившее источником запаха, который столь неприятно поразил открывшую шкаф секретаршу.

Вслед за каретой «скорой помощи» была незамедлительно вызвана полиция, после чего кто-то отважился наконец снять с лежавшего в шкафу человека дурацкую маску. Обнаружилось, что человек этот был не кто иной, как торговец недвижимостью Эрнст Трауб собственной персоной. Глаза его были заклеены липкой лентой, рот заткнут резиновым кляпом на цепочке, какие используют порой в своих сексуальных забавах садомазохисты, из каждого уха торчало по изрядному клоку ваты; он, как и его секретарша, пребывал в бессознательном состоянии, но был, вне всякого сомнения, жив. Кто-то благоразумно предложил дождаться полиции и медиков, чтобы, как он выразился, не исказить картину преступления. На самом же деле было понятно, что человеку просто не хочется пачкать руки и вообще встревать в историю из-за какого-то Трауба и его дуры секретарши.

Ничто так не способствует пробуждению в человеческой душе благородства и прочих высоких порывов, как высказанное кем-то другим в присутствии дам и коллег по работе малодушие. Раздался целый хор негодующих возгласов, после чего пострадавшего общими усилиями наконец-то извлекли из шкафа, уложили на пол и освободили от липкой ленты. Сделать это оказалось несложно, поскольку Трауб оставался без сознания и ничего не чувствовал.

Затем ему развязали ноги и вынули изо рта густо заслюнявленный кляп, а из ушей – вату. Освободить руки оказалось сложнее, поскольку они были скованы наручниками – опять же, не полицейскими, а такими, какие можно приобрести в секс-шопе, с мягкими прокладками внутри, предохраняющими запястья адептов нетрадиционного секса от возможных повреждений.

Кто-то предложил вызвать слесаря, но тут обнаружилось, что ключ от наручников прикреплен к галстуку герра Трауба обыкновенной канцелярской скрепкой. Тут как раз подоспел нашатырь и прибыли медики и полиция. Трауба погрузили на носилки и увезли, фройляйн Дитц привели в чувство; полиция опросила свидетелей, записала их показания и велела очистить помещение, после чего вплотную взялась за секретаршу.

Фройляйн Дитц знала немного, но все-таки больше, чем зеваки, вынувшие ее начальника из стенного шкафа. Она рассказала, что накануне вечером Трауб остался в конторе, чтобы дождаться клиента, фамилия которого, как ей казалось, была не то Шульц, не то Шмерц, не то и вовсе Хайдель. Сверившись с блокнотом герра Трауба, полиция выяснила, что клиента звали Пауль Шнайдер и что назначено ему было на шесть.

Затем секретарша поведала полицейским, как, явившись сегодня утром на работу, она обнаружила машину шефа на стоянке внизу, как вошла в незапертый офис и, наводя порядок на столе Трауба, нашла в мусорной корзине игрушечный пистолет, с виду точь-в-точь как настоящий. Он был немедленно извлечен из корзины, подвергнут тщательному осмотру, признан действительно игрушечным, отнесен к разряду улик и упакован в полиэтилен для последующего дактилоскопического исследования.

Каким именно образом фройляйн Дитц наткнулась на своего шефа в стенном шкафу, уже не представляло интереса. Секретаршу поблагодарили за помощь следствию, посоветовали закрыть контору и отправляться домой, после чего полиция отбыла – частично в участок, частично в больницу, откуда уже сообщили, что пострадавший пришел в себя и готов дать показания.

Герр Трауб лежал под капельницей и был бледен нездоровой бледностью, однако ночное приключение, по-видимому, не нанесло серьезного вреда его здоровью. Едва завидев в дверях человека в полицейском мундире, он, не дожидаясь расспросов, принялся с жаром рассказывать о том ужасе, который пережил.

Рассказ его был недолгим. Около шести, немного раньше назначенного для встречи с Паулем Шнайдером времени, в его приемную кто-то вошел. Полагая, что это явился клиент, герр Трауб пригласил посетителя пройти в кабинет. Увидев на пороге человека с резиновой маской вампира вместо лица, он натурально остолбенел и поинтересовался у того, кого считал Шнайдером, что должен означать весь этот маскарад. Вместо ответа посетитель посоветовал ему вести себя благоразумно, подкрепив свои слова недвусмысленной демонстрацией огромного черного пистолета – как показалось герру Траубу, армейского «кольта» сорок пятого калибра.

Сообщение о том, что его сковали наручниками и засунули в шкаф под угрозой применения детской игрушки китайского производства, герр Трауб воспринял довольно спокойно. У него не было ни времени, ни желания проверять, настоящий пистолет в руках у посетителя или игрушечный, заявил он. А потом добавил, что полиции следовало бы запретить продажу подобных, с позволения сказать, игрушек под угрозой пожизненного тюремного заключения.

Словом, не подозревая, что его пугают пластмассовой подделкой, герр Трауб вел себя разумно и позволил неизвестному лицу в маске вампира – предположительно своему несостоявшемуся клиенту Паулю Шнайдеру – сковать себе за спиной руки, заклеить глаза, заткнуть уши и рот, что превратило его в некий вариант буддийской скульптурной композиции из трех обезьяньих фигурок, называемых «ничего не вижу», «ничего не слышу» и «ничего не скажу». После этого на голову ему нахлобучили какой-то воняющий резиной мешок – ту самую маску вампира, засунули в шкаф, связали ноги и заперли на ключ.

Что происходило в его офисе дальше, Трауб понятия не имел. В шкафу было душно, маска воняла резиной, тело затекло. Он неоднократно пытался позвать на помощь, мыча сквозь кляп и барабаня связанными ногами в стенку шкафа, но никто не услышал. Окончательно обессилев, он лишился сознания и пришел в себя только здесь, на больничной койке.

В принципе, теперь картина преступления была ясна, и единственным подозреваемым полиция считала Пауля Шнайдера. Именно для встречи с ним Трауб задержался у себя в конторе позже обычного; кроме того, если бы преступником был не Шнайдер, то, явившись в назначенное время, герр Пауль наверняка застал бы злоумышленника в конторе и спугнул его или, по крайней мере, сообщил в полицию. Но ни того, ни другого не произошло, и это давало основания подозревать в нападении на торговца недвижимостью именно его.

Правда, было решительно непонятно, зачем Шнайдеру все это понадобилось. По словам секретарши, из офиса ничего не пропало – по крайней мере, ничего, что представляло бы собой хоть какую-то ценность в глазах грабителя. Трауб утверждал, что никаких ценных документов или, боже сохрани, наличных денег у него в конторе также не было. Как ни старался, он не смог припомнить имени хотя бы одного человека, которого мог бы назвать своим врагом, – за исключением, разумеется, собственной секретарши. Преступление, казалось, не имело мотива; можно было предположить розыгрыш, но даже для самой злой шутки все это выглядело чересчур жестоко.

Кое-кто из полицейских заподозрил, что Эрнст Трауб сказал далеко не все, что знал. С этим можно было соглашаться или спорить, но одно было ясно всем: в первую очередь необходимо разыскать и допросить главного подозреваемого, Пауля Шнайдера.

Домашний адрес установили по номеру телефона, который имелся в конторе Трауба, и на квартиру герра Пауля незамедлительно выехал наряд полиции.

Как ни торопились полицейские, они, увы, приехали слишком поздно. Пауль Шнайдер находился у себя дома, но дать показания по поводу совершенного минувшим вечером нападения на контору торговца недвижимостью уже не мог – ему мешала засевшая в голове пуля. Квартира была перевернута вверх дном, и это при том, что никто из соседей не слышал шума. Лишь престарелая фрау Мюллер, ближайшая соседка Шнайдера, сообщила, дыша на полицейских парами неусвоенного алкоголя, что в одиннадцатом часу вечера слышала какой-то грохот у него на кухне, который прекратился после того, как она постучала в стену, и больше не возобновлялся.

В последнем можно было усомниться, поскольку старуха вечером почти наверняка была пьяна и, приняв на ночь добавочную дозу, могла благополучно проспать извержение вулкана. Однако остальные соседи тоже ничего не слышали, даже выстрела, которым был убит Шнайдер.

Судя по беспорядку в квартире, убийцы что-то искали – возможно, деньги на приобретение дома. Но свои сбережения убитый хранил в банке. Все прямо указывало на безработных иммигрантов из стран «третьего мира», которые, по всей видимости, рассчитывали на легкую добычу, а ушли с пустыми руками. Свою злость неудачливые грабители выместили на ни в чем не повинном компьютере Шнайдера, разобрав машину буквально на куски и сломав в ней все, что было можно.

* * *

Пауль Шнайдер сам накликал беду, попытавшись решить свои проблемы самым глупым способом из всех, какие можно было изобрести в сложившейся ситуации. Получив распоряжение ждать инструкций, он действительно стал их ждать.

И, разумеется, дождался.

Это произошло гораздо раньше, чем можно было ожидать. В начале третьего ночи, когда Пауль, вопреки своему намерению не спать до утра, уже начал клевать носом, раздался звонок в дверь.

Вздрогнув, он очнулся, гадая, слышал ли на самом деле только что раздавшийся звонок или ему почудилось. На экране телевизора двое атлетически сложенных мужчин совокуплялись с блондинкой в одном чулке и остроносых туфлях на высокой шпильке. Блондинка сладострастно стонала. Пауль зевнул.

Потом он посмотрел на часы. Никаких гостей он не ждал, тем более в третьем часу пополуночи, да никто и не мог бы позвонить ему прямо в квартиру, не вызвав предварительно по вмонтированному в дверь подъезда переговорному устройству. Оставалось предположить одно из двух: либо звонок ему действительно приснился, либо у соседки опять что-нибудь стряслось – кошка под ванной застряла или испортился смывной бачок унитаза. Фрау Мюллер была дамой старой закваски и полагала, что мужчина должен уметь делать своими руками буквально все на свете, а главное, получать от этого удовольствие. Сама она, надо отдать ей должное, не только самостоятельно выполняла всю женскую работу по дому, но и не брезговала таким архаичным занятием, как штопка. Однажды в знак благодарности за какую-то мелкую услугу она заштопала Паулю рубашку, да так ловко, что штопку можно было разглядеть, лишь если знать, что она есть.

Еще фрау Мюллер была большой любительницей пропустить рюмку-другую мятного ликера. Эта ее слабость, хоть и была весьма предосудительной, почему-то вызывала у Пауля непонятную симпатию с оттенком снисходительности. Чудаческая приверженность к рукоделию и любовь к спиртному в глазах Шнайдера придавали соседке человечность, которой так не хватало большинству его деловитых, подтянутых, безупречно корректных знакомых. С такой же теплотой Пауль относился и к своему приятелю Алексу Циммеру, которого все вокруг считали конченым человеком, а Шнайдер искренне любил – любил именно за то, что все остальные столь же искренне в нем осуждали.

Словом, если бы дело происходило не в третьем часу ночи, можно было не сомневаться, что в дверь позвонила именно фрау Мюллер. Но, поскольку в такое время старуха обычно спала мертвым сном, вряд ли это была она. Разве что у нее стряслось что-то по-настоящему серьезное…

«Ерунда, – подумал Пауль, задумчиво разглядывая стоящее у правого локтя полное окурков чайное блюдце. – Старая карга спит как убитая, и я тоже задремал, и этот дурацкий звонок мне просто приснился…»

В дверь снова позвонили – длинно, настойчиво. Удивленно хмыкнув, Шнайдер вопросительно покосился на экран телевизора, будто ожидал от участников группового спаривания совета. Троице на экране было не до него. Блондинка, оседлав лежащего на спине атлета, во весь опор скакала на нем к какой-то одной ей известной цели; второй атлет, не принимающий участия в скачке, в картинной позе стоял поодаль, потягивая красное вино из бокала размером с небольшой аквариум и рассеянно играя устало повисшей штуковиной, формой и размером напоминавшей очень крупную сардельку.

В дверь продолжали звонить.

Шнайдер выкарабкался из кресла и, шаркая домашними тапочками, зевая во весь рот, поплелся в прихожую, перебирая в уме возможные причины, по которым фрау Мюллер могла побеспокоить его в столь неурочное время. У него за спиной протяжно и хрипло закричала блондинка. Она кричала так, словно ее сажали на кол; впрочем, в некотором роде так оно и было.

Уже в прихожей ему подумалось, что это может быть вовсе не фрау Мюллер, и его обдало нехорошим холодком. Но на двери подъезда стоял прочный, надежный электрический замок, а людей, способных открыть любую дверь ногтем, Пауль видел только в кино, так что…

Он все-таки заглянул в дверной глазок и тут же испуганно отпрянул: вместо седых кудряшек и пестрого застиранного халата почтенной фрау, из-под которого, принимая во внимание время суток, должны были торчать кружева и оборки ночной рубашки, Пауль увидел незнакомого мужчину примерно своего возраста, с гладко зачесанными назад иссиня-черными волосами и оливково-смуглой кожей, которую оттенял видневшийся в вырезе куртки воротник белоснежной рубашки.

В дверь снова позвонили.

– Кто там? – осторожно спросил Шнайдер.

– Вы меня не знаете, – ответил из-за двери приглушенный голос с едва уловимым, тягучим, как патока, восточным акцентом. – Я по интересующему вас делу.

– По какому еще делу? – трусливо спросил Шнайдер. – Я никого не жду! Какие могут быть дела в третьем часу ночи?

– Не валяйте дурака, Шнайдер, – сказали из-за двери. – Вы же сами просили о помощи! Откройте дверь! Вы что, хотите, чтобы меня здесь увидели?

Пауль уже и сам не знал, хочет он этого или нет. Ему впервые пришло в голову, что довести затеянный им шантаж до благополучного завершения может оказаться не так просто, как ему представлялось вначале. О чем он вообще думал, когда выходил на связь с террористами? Воистину, виски – плохой советчик…

Но если не открыть, четыре миллиона и сладкая жизнь в стране, не выдающей преступников, навсегда останутся просто нереализованной возможностью, шансом, от которого он отказался из-за обыкновенной трусости и нежелания рисковать. Четыре миллиона пропадут, а опасность все равно останется, и от нее не спрячешься за запертой дверью квартиры…

Замок трижды щелкнул, дверь распахнулась, и стоявший на лестничной площадке человек боком проскользнул в прихожую. Он был со Шнайдером примерно одного роста, одет с иголочки, как настоящий австриец, и благоухал хорошим, дорогим одеколоном. Смуглая кожа, нос с характерной горбинкой, густая смоляная шевелюра и темные, как спелые маслины, глаза выдавали его восточное происхождение. Но походил он при этом не на террориста, а на арабского шейха, путешествующего инкогнито, и это немного успокоило Шнайдера, который представлял себе профессионального убийцу немного иначе.

Ни разу не оглянувшись, как будто Пауль был просто швейцаром, на которого не стоит обращать внимание, не раздеваясь и даже не сняв перчаток, ночной гость прошел в гостиную. На светлом ламинированном полу осталась цепочка влажных следов; некоторое время Пауль стоял, глядя то на эти следы, то на дверь гостиной, где скрылся незнакомец, а потом запер входную дверь и прошел в комнату.

Гость уже сидел в кресле, из которого минуту назад поднялся Шнайдер, и с явным неодобрением смотрел на экран телевизора, откуда по-прежнему неслись сладострастные стоны. Испытывая неловкость, как будто его поймали за каким-то нехорошим занятием, Шнайдер выключил телевизор и присел на краешек своего любимого надувного кресла.

– Хотите кофе? – спросил он, чтобы хоть как-то начать разговор. – Или, может быть, виски?

Гость взглянул на него исподлобья – так, как смотрят на человека, нежданно-негаданно изрыгнувшего несусветную глупость, – и вернулся к внимательному изучению ногтей своей правой руки, которые разглядывал до того, как Пауль задал свой вопрос. Перчатки лежали у него на колене, и это еще больше успокоило Шнайдера: надетые в теплом помещении перчатки ассоциировались у него с нежеланием оставлять отпечатки пальцев.

– Прежде всего, – негромко заговорил гость, продолжая разглядывать ногти, – я хотел бы узнать, насколько реальна угроза, о которой вы писали. Расскажите подробно, что с вами стряслось.

– Не думаю, что у нас есть время… – начал Пауль, но гость довольно бесцеремонно его перебил.

– А я думаю, – сказал он, – что никто на всем свете не согласится заплатить четыре миллиона евро просто так, ни с того ни с сего. Прежде чем расстаться с такой суммой, мы должны убедиться, что ситуация действительно настолько серьезна, как вы утверждаете. Мы деловые люди, герр Шнайдер, не пытайтесь нас надуть!

– Надуть?! – на время забыв о своих опасениях, возмутился Пауль. – Вы полагаете, что я пытаюсь вас надуть? Ну так слушайте!

Собравшись с мыслями, он подробно и обстоятельно пересказал незнакомцу все, что произошло с ним накануне вечером. Оказалось, что, пока он дремал в кресле перед телевизором, его память не спала – она трудилась, восстанавливая события из обрывков и раскладывая их по полочкам в строгой хронологической последовательности. Пауль даже не подозревал об этой кропотливой деятельности и был очень удивлен, обнаружив, что помнит беседу с человеком в темных очках до мельчайших подробностей.

Рассказ получился коротким, но исчерпывающим. Дослушав до конца, гость задумчиво кивнул головой.

– Значит, – сказал он, – они уже в течение некоторого времени прослушивают ваши телефонные переговоры.

– Что?! – изумился Шнайдер.

– А как тогда, по-вашему, этот человек узнал, что вы будете у Трауба в шесть часов вечера?

– Да, действительно, я об этом думал, но, признаться, не догадался…

– Я вижу, что не догадались, – пренебрежительно согласился гость. – Если бы вам пришло в голову, что кто-то подключился к вашей телефонной линии, вы бы, наверное, подумали и о том, что содержимое вашего компьютера также могло контролироваться. То, что вы воспользовались электронной почтой, – ваша оплошность, герр Шнайдер.

– Но…

– Понимаю. Откуда вам было знать? Это не ваша игра, вас никто не ознакомил с ее правилами, да вы и сами, как я понял, не хотите с ними знакомиться. Кроме того, было бы хуже, если бы вы, не предупредив нас, продолжали работать под контролем спецслужб…

– Вы совершенно напрасно разговариваете со мной как со своим сообщником, – преодолев робость, сухо заметил Пауль. – Впредь я не желаю иметь с вами и вашей организацией ничего общего. Меня не интересует, чем вы занимаетесь. Мне нужны мои деньги и содействие в пересечении границы Евросоюза. После этого можете забыть обо мне, а я забуду о вас.

– Вы правы, – неожиданно легко согласился гость. – Вы человек иной веры, которому чужды цели нашей борьбы, вы не желаете предавать свой народ… продолжать предавать свой народ, так будет вернее. Но есть еще одно дело, герр Пауль, которое нам с вами необходимо закончить, прежде чем мы расстанемся навсегда.

– Какое же? – рассеянно спросил Шнайдер, который уже мысленно рисовал себе перспективы новой, свободной от каких бы то ни было обязательств, богатой и беспечной жизни.

– Ваш компьютер. Я полагаю, до сих пор в него все-таки никто не проник, иначе вместо вас меня бы здесь встретила полицейская засада. Но после вашего исчезновения его содержимое наверняка будет очень внимательно изучено, а нам бы очень не хотелось, чтобы какие-нибудь случайно сохранившиеся на жестком диске данные помогли полиции выйти на след. Все электронные носители информации, все записи – все должно быть уничтожено прямо сейчас. Как только вы покончите с этим делом, мы покинем этот дом. Машина ждет внизу, билеты и новый паспорт вам передадут в аэропорту… Так что приступайте, герр Шнайдер, нам нужно уехать до наступления утра.

Пауль посмотрел на компьютер, который все еще тихо жужжал в своем углу. Он был куплен совсем недавно, и превращать его в груду мертвого железа, как того требовал гость, было невыносимо жалко. Но, с другой стороны, не с собой же его брать!

– Вы правы, – согласился он. – Начиная новую жизнь, незачем цепляться за старый хлам.

– О да, – сказал гость. – Вы себе даже не представляете, какая чудесная жизнь вас ждет. Место, которое мы для вас выбрали, – это просто… ну просто рай!

– Что же это за место? – поинтересовался Пауль, который, вооружившись отверткой, уже снимал боковую стенку системного блока.

– К чему забегать вперед? – ответил гость. – Всему свое время, герр Шнайдер. Имейте терпение. Пусть это будет для вас сюрпризом.

Работа не заняла много времени. Через каких-нибудь двадцать минут компьютер превратился в кучу расплющенных, раздавленных, ощетинившихся пучками цветных проводов частей. Среди них поблескивали сломанные пополам компакт-диски, виднелись разноцветные пластиковые прямоугольники надломленных дискет. Пауль работал на совесть: ему не хотелось, чтобы полиция, обнаружив на каком-нибудь из находившихся в квартире цифровых носителей невзначай пропущенное упоминание о его связи с террористами, принялась бы искать его по всему свету.

– Вот и все, – сказал Пауль, с треском переломив пополам последнюю дискету и небрежно уронив обломки на замусоренный пол. – Я, пожалуй, соберу вещи.

– Все необходимое вы можете купить в аэропорту, – заверил его гость. – И потом, вы кое-что упустили из виду.

– Вот как? Что же?

– Существует еще один носитель, на котором хранится информация о нас, – заявил гость. – Как ни жаль, его тоже придется уничтожить.

Шнайдер оглядел разгром на рабочем столе и растерянно развел руками.

– Не понимаю, что вы имеете в виду, – сказал он.

Вместо ответа гость медленно поднял левую руку, легонько постучал себя пальцем по лбу, а затем указал этим пальцем на лоб Пауля.

– Как? – растерялся тот. – Надеюсь, вы шутите?

– Ах, герр Шнайдер, – доверительно произнес гость, вынимая из-под полы пистолет с глушителем, – поверьте, мне не до шуток!

Прозвучал негромкий, как хлопок в ладоши, выстрел. Калибр пули был невелик, но она ударила несчастного в лоб, как огромный кулак, швырнув его спиной на диван, не раз служивший постелью его беспутному приятелю Алексу Циммеру. Когда Шнайдер медленно сполз со спинки дивана на сиденье и мягко завалился на бок, он был уже мертв, как клюка фрау Мюллер. Зиявшее посередине лба пулевое отверстие яснее любых слов говорило о том, что последний в этом доме носитель информации, на котором могли быть записаны сведения о предосудительной связи с террористами, разрушен окончательно и бесповоротно.

Грешная душа Пауля Шнайдера отправилась проверить, пускают ли пособников исламских террористов в рай, обещанный ему ночным гостем.

Глава 6

Прежде чем запустить двигатель арендованного «сааба», Глеб Сиверов немного поколебался. Человек, поздно ночью явившийся навестить Пауля Шнайдера, не был похож на бандита, уличного подонка, которого ожидал увидеть Глеб; нет, этот тип выглядел как настоящий профессионал, и попытка за ним проследить могла привести к непредсказуемым последствиям.

Конечно, Глебу удалось дважды сфотографировать ночного гостя – сначала в профиль, когда тот возился у двери подъезда, выводя из строя современный электронный замок, а затем на выходе, анфас, в тот самый момент, когда фонарь над подъездом ярко осветил его смуглое, с тонкими восточными чертами лицо. Длиннофокусный объектив и ночная оптика почти на сто процентов гарантировали вполне приличное качество снимков, но это ровным счетом ничего не означало: мало ли на Востоке арабов? Да и мало ли их в старушке Европе? Фотография – это всего лишь картинка. Ее не расспросишь, ни в чем не уличишь.

Колебался Глеб недолго. Проверять, как там герр Шнайдер, вряд ли стоило: этот глупец наверняка уже ни в чем не нуждался. Четыре миллиона ему подавай! Как же, держи карман шире… Не на тех нарвался, приятель! Денег они, конечно, не считают, но лишь тогда, когда речь идет о закупке оружия и подготовке новых бандитов. А шлепнуть такого, как ты, им сам Аллах велел. То есть это они так думают, что велел, но это уже их с Аллахом дело – настанет время, и всем воздастся по делам их, кому при жизни, а кому и после нее…

Поэтому, когда черный «БМВ», на котором приехал араб, скрылся за углом, Глеб запустил двигатель и мягко тронул «сааб» с места. Повернув направо, он увидел впереди машину араба и немного прибавил газу, чтобы не потерять ее. Он даже не надеялся, что этот киллер – с виду настоящий принц крови – приведет его к пресловутому источнику финансирования террористов, о котором говорил Федор Филиппович. Это был обыкновенный исполнитель, который скорее всего ехал к себе домой после удачно проведенного дела, но другой зацепки Глеб просто не имел. Все, что он мог сейчас, это повиснуть у араба на хвосте и посмотреть, куда приведет этот след.

Ярко освещенные центральные улицы были пустынны и чисты, лишь у немногочисленных ночных кабаков толпились какие-то люди – в основном молодежь. Мимоходом Глеб подумал, что лет через десять большинство этих ярко освещенных ночных шалманов либо закроется вовсе из-за отсутствия публики, либо превратится в места отдыха мусульманской молодежи – турок, арабов, каких-нибудь албанцев – словом, детей иммигрантов. Он торчал здесь уже без малого неделю и если и встречал на улице детей, то это непременно оказывались черноглазые, смуглые, очень симпатичные крепыши с ярко выраженной восточной наружностью. Их укутанные платками матери шли рядом, опустив глаза, лишь изредка бросая по сторонам осторожные взгляды; их горластые или, напротив, молчаливые, но одинаково смуглые и небритые папаши проводили, казалось, круглые сутки за столиками кафе, где оседала львиная доля их социальных пособий.

Вспомнив все это и еще многое другое, Глеб подумал: «Что, черт подери, я делаю? Это же бесполезно, мы же пытаемся переломить ход истории, которая давно вынесла нам приговор! Еще какая-нибудь сотня лет, и людей, относящихся к так называемой белой расе, на земле не останется. Христианство исчезнет и будет забыто, половина земного шара станет молиться Аллаху, а вторая – Будде… Предотвратить это может только какой-нибудь глобальный катаклизм, но уж никак не мы с Федором Филипповичем. Ну найду я ему этот центр финансирования, ну и что? Один прихлопнем, а завтра на его месте появятся три новых, вот и весь эффект от нашей службы, которая и опасна, и трудна…»

Усилием воли Глеб отогнал ненужные мысли – он был на работе, и эмоции тут ни к чему. Тот факт, что на смену одному подонку всегда приходят пятеро, еще не означает, что зло должно оставаться безнаказанным.

Когда расстояние между ним и черным «БМВ» сократилось, Глеб рассмотрел номера. Если он хоть что-то понимал в здешней системе регистрации автомобильного транспорта, эти номера были выданы в Зальцбурге. Это, увы, ничего не означало: машина могла находиться в угоне, могла быть только зарегистрирована в Зальцбурге, в то время как ее хозяин постоянно проживал в каком-то другом месте… В конце концов, номера могли оказаться просто фальшивыми, но Глеб машинально запомнил непривычное сочетание цифр и латинских букв.

Над головой проплыл ярко освещенный щит дорожного указателя, извещавший о том, что они движутся в направлении Зальцбурга. «БМВ» вдруг начал плавно ускоряться – водителю, похоже, наскучило соблюдать правила движения, и он решил прокатиться с ветерком. Глеб недовольно поморщился: старенький «сааб» пребывал в неплохом техническом состоянии, но где ему было угнаться за гордостью немецкого автомобилестроения!

Гонок по прямой, впрочем, не получилось. На ближайшем перекрестке «БМВ» резко притормозил и лихо свернул налево, даже не подумав включить указатель поворота. «А, чтоб тебя!» – сквозь зубы пробормотал Сиверов, поняв, что обнаружен.

Бессмысленно кружа и петляя, черный «БМВ» двигался впереди, будто задавшись целью взять Глеба измором. Это была бесполезная затея; к тому же здесь, на узких улочках с крутыми поворотами, преимущество в мощности двигателя мало что значило – все решало мастерство водителя, в котором араб, как скоро выяснилось, заметно уступал Глебу. На крутых виражах «БМВ» пьяно вилял, чудом избегая столкновения, покрышки пронзительно визжали, оставляя на мокром асфальте широкие, курящиеся горячим паром черные полосы. «Что он делает, идиот? – думал Глеб. – Ведь видит же, что так ему от меня не отвязаться! Гнал бы по прямой – давно бы скрылся за горизонтом, а мне бы осталось только локти кусать…»

В этот момент в глаза ему ударил отраженный зеркалом заднего вида свет фар. Это было уже не в первый раз, только до сих пор Глеб не придавал этому значения. Но теперь он делил свое внимание между маячившим впереди «БМВ» и тем, что творилось сзади.

А там, держась за ним как приклеенный и повторяя все его маневры, шел еще один черный «БМВ» – приземистый, широкий, с плоской акульей мордой и слепящими пятнами включенных на полную мощность фар. Теперь все стало ясно: араба с самого начала надежно страховали, и Глеб, думая, что выслеживает дичь, сам стал законной добычей, угодив в капкан между двумя машинами, значительно превосходившими его потрепанную тележку и мощностью двигателя, и маневренностью. Араб нарочно устроил эту игру в пятнашки, чтобы отвлечь внимание преследователя от второй машины, заманивал, завлекал в укромное местечко, где его можно будет взять в клещи и стереть в порошок…

Они стрелой пронеслись мимо ярко освещенной витрины магазина игрушек, где жила своей механической жизнью рождественская сказка. Белоснежка с пластмассовым личиком что-то втолковывала ушастому, согласно кивающему головой зайцу; бородатые гномы пилили дрова, доставали из колодца воду, варили кашу в подвешенном над трепещущими языками фальшивого пламени котелке; невидимый насос нагнетал воду, и она весело журчала среди пенопластовых берегов, под горбатым деревянным мостиком, с которого полосатый кот удил рыбу, размеренно взмахивая удочкой… Глеб досконально изучил это электромеханическое диво, поскольку днем у него была масса свободного времени, а игрушечный пистолет и маску вампира он приобрел как раз в этом магазине. Пистолет остался лежать в мусорной корзине под столом у торговца недвижимостью, но жалеть об этом не приходилось: этой ночью Глеб столкнулся с противником, которого трудно будет напугать даже настоящим пистолетом, не говоря уж о пластмассовой подделке.

Передняя машина ощутимо замедлила ход, а задняя, наоборот, приблизилась. Нужно было срочно что-то решать: события явно близились к развязке, а Глебу совсем не хотелось проверять, настоящие ли пистолеты у арабов, – он и так знал ответ.

Передний «БМВ» зажег рубиновые тормозные огни. Справа открылся проезд, и Глеб, не думая, направил «сааб» в узкую щель между домами. Задняя машина повторила его маневр, но с небольшим опозданием, и, посмотрев в зеркало, Сиверов удовлетворенно кивнул: радиус проделанного на большой скорости поворота оказался слишком широк, «БМВ» занесло, он сильно ударился задним колесом о высокий бордюр, и водителю лишь с огромным трудом удалось выровнять машину.

Глеб взял автомобиль в аренду в первый же день своего пребывания здесь и потратил уйму времени, кружа на нем по городу. Это было довольно-таки дорогостоящее удовольствие, зато теперь он ориентировался в центре, как в собственной прихожей, и мог с закрытыми глазами прочертить маршрут из точки А в точку Б, где бы эти точки ни располагались. Он изучил все повороты, расположение улиц, направление одностороннего движения и периодичность переключения сигналов светофоров. И теперь убедился: его старания были не напрасны.

Сиверов вел машину, почти не задумываясь, с каждым очередным поворотом увеличивая разрыв между своим «саабом» и черным «БМВ» преследователей. Машина, в которой ехал киллер, не принимала участия в погоне, и Глеб понял, что араб не был обыкновенным бойцом. Киллер с наружностью шейха не стал рисковать своей драгоценной персоной, для этого существовали другие люди – те, которые в данный момент гнались за Глебом Сиверовым, то приближаясь, то отставая после очередного безумного виража.

Двигатель «сааба» вдруг споткнулся, чихнул, машина содрогнулась, но мотор уже снова работал ровно и мощно, как ему и полагалось. «Только этого не хватало», – подумал Глеб, озабоченно косясь на шкалу топливного датчика. Бензина в баке было больше половины, а значит, машина пребывала далеко не в столь идеальном состоянии, как уверял его механик в гараже.

Двигатель снова чихнул.

– Брось, старик, – сказал ему Глеб. – Что это ты выдумал?

Теперь он внимательно прислушивался к машине. Различал басовитое «ду-ду-ду» не вполне исправного глушителя, свист ремня генератора, дробное клацанье клапанов и короткие взвизги гидроусилителя на крутых поворотах. Эти звуки, привычные для любого российского автолюбителя, здесь, в сердце Европы, да еще при сложившихся обстоятельствах слагались в похоронный марш. Глеб понял, что еще немного – и удирать от кровожадных арабов придется пешком.

Он свернул в улочку с односторонним движением. Обе обочины были густо заставлены припаркованными на ночь машинами, и Глеб мчался по узкой, как ствол пневматической винтовки, улице, моля здешнего европейского бога о том, чтобы никто не попался навстречу. Намалеванные на асфальте белые стрелы, указывающие направление движения, были нацелены остриями прямо в него; он мчался против движения, и свернуть в случае чего было просто некуда. Позади, на некотором удалении, неотступно маячили фары преследователей. Им нечего было бояться встречной машины: как ни крути, а разминуться с Глебом она не могла. И преследователи наверняка молили своего аллаха, чтобы тот послал эту встречную машину, тогда можно будет, полюбовавшись грудой исковерканных обломков, отправляться домой спать.

Впереди показалось ярко освещенное устье улицы, вливавшейся под прямым углом в другую, куда более широкую и, насколько помнил Глеб, прямую, как стрела. «Направо или налево?» – заколебался он, решая, куда свернуть. Повернуть направо было намного разумнее, потому что слева дорога ныряла в тоннель, а потом, карабкаясь по крутому склону лесистого холма, уходила в район новостроек. «Направо», – решил Глеб и в ту же секунду, повинуясь внезапному импульсу, круто вывернул руль в противоположную сторону.

Визжа и оставляя за собой дымящиеся полосы расплавленной резины, машина вылетела на проспект, как из пушки, тяжело перескочила газон разделительной полосы и, набирая скорость, с ревом устремилась к тоннелю.

Полицейская «ауди», дежурившая на перекрестке с улочкой, откуда с ревом вылетел видавший виды серый «сааб», засверкав проблесковыми маячками, сорвалась с места и устремилась в погоню в тот самый миг, когда вслед за «саабом» из той же улочки выскочил черный «БМВ». Даже если бы за рулем «БМВ» был профессиональный гонщик, он все равно уже ничего не сумел бы сделать: огромный черный автомобиль в мгновение преодолел отделявшее его от «ауди» расстояние и почти под прямым углом врезался в бело-зеленый багажник.

– То-то же, – глядя в зеркало заднего вида, произнес Глеб Сиверов. – Здесь вам, ребята, не Аравийский полуостров и не Палестина, здесь – Европа. А над Европой кто главный? Уж не ваш аллах…

Он припарковал машину в тихой боковой улочке, выключил двигатель, погасил фары, откинулся на скрипучую спинку сиденья и с наслаждением закурил.

* * *

За ночь тучи куда-то ушли, и день выдался ясный, солнечный, сухой и безветренный. Легкий морозец шутя пощипывал уши и кончик носа, далекие снежные вершины тонули в голубоватой дымке. Отсюда, из предгорий, они были видны лишь как туманный силуэт, служивший окружающему пейзажу достойным обрамлением. Воздух был чист, как родниковая вода, им было невозможно надышаться. На цементных плитах смотровой площадки и на гранитном парапете поблескивала в лучах негреющего декабрьского солнца легкая изморозь, дыхание вырывалось изо рта паром – не густым, как это бывает в сильные морозы, а тоже легким, прозрачным.

Со смотровой площадки открывался прекрасный вид на раскинувшуюся внизу долину, где среди непрочной белизны выпавшего ночью снега виднелись черепичные крыши и поднимающиеся над ними дымы небольшого селения, по виду – небольшого городка, а по количеству населения – средних размеров российской деревушки. Левее, на небольшом удалении от первого, виднелось еще одно селение, и дальше, если приглядеться, можно было различить все те же черепичные крыши и дымы. Это были те самые предместья, в одном из которых герр Пауль Шнайдер, уже несколько часов назад получивший почетное право называться покойным, мечтал купить себе небольшой уютный домик.

Долину наискосок пересекала едва различимая на таком расстоянии нитка железной дороги; рядом вилась темная лента скоростного шоссе. Отсюда, со смотровой площадки, казалось, что несущиеся по шоссе автомобили едва ползут. По железной дороге медленно, как гусеница по ветке, двигался красный пригородный поезд – старый, тихоходный, намного более привычный и уютный, чем новомодные экспрессы, похожие не столько на поезда, сколько на реактивные самолеты, которым какой-то шутник обрезал крылья.

На смотровой площадке стояла всего одна машина – сильно подержанный, видавший виды, но все еще сохраняющий завидную резвость и вполне приличный внешний вид темно-синий «БМВ» пятой серии, один из тех, что в Австрии и соседней Баварии с некоторых пор зовутся «фермерскими лимузинами». Автомобили эти, некогда очень дорогие и престижные, действительно весьма активно приобретались фермерами во время сельскохозяйственного бума начала девяностых годов прошлого века; с тех пор многое изменилось, для фермеров настали не самые легкие времена, и многие из них до сих пор продолжали ездить на своих морально и физически устаревших «лимузинах», вызывая злорадные улыбки тех, кто не мог позволить себе купить такую машину тогда и был не в состоянии приобрести ее современный аналог сегодня.

Пассажиры «лимузина», приличного вида немолодая пара, стояли у парапета смотровой площадки, любуясь видом. На мужчине была светлая зимняя куртка и тирольская шляпа с узкими полями и смешным перышком, а его седая благообразная супруга выглядела как манекен из витрины магазина, торгующего одеждой для пожилых светских дам. Мужчина курил пенковую трубку, озирая расстилавшийся перед ним, будто сошедший с рождественской открытки, вид сквозь толстые стекла очков в мощной роговой оправе. На его гладко выбритом лице застыло выражение снисходительного одобрения, и было непонятно, относится оно к пейзажу или к хорошей работе его собственного пищеварительного тракта. На груди у него на черном матерчатом ремешке висела серебристая коробочка цифрового фотоаппарата, но снимать он не спешил, не находя, по всей видимости, в расстилавшейся внизу панораме ничего примечательного.

Они еще не успели замерзнуть, когда на стоянку, нехорошо чихая, вполз серый «сааб», на бортах и капоте которого красовались крупные надписи «RENT A CAR»; ниже можно было разглядеть номер телефона бюро по прокату автомобилей.

«Сааб» остановился, его двигатель заглох, чихнув в последний раз. Некоторое время из машины никто не выходил, как будто пологий подъем в гору стоил водителю не меньших усилий, чем автомобилю, и теперь он должен был немного прийти в себя, прежде чем делать что-то еще. Затем дверца распахнулась, и из машины, пригнув голову, выбрался мужчина лет сорока, в темной матерчатой куртке и солнцезащитных очках. Засунув руки в карманы, он подошел к парапету и остановился на некотором удалении от пожилой супружеской четы, явно не желая мешать им своим присутствием. Он стоял неподвижно, засунув руки в глубокие карманы куртки, и, поблескивая темными линзами очков, смотрел вниз, а может быть, и прямо перед собой – невозможно было уловить не только направление его взгляда, но и выражение лица. Вероятнее всего, он просто давал отдохнуть машине и ему сейчас было безразлично, на что смотреть.

Постояв так минуты две, мужчина порылся в кармане, достал оттуда пачку сигарет и вытащил одну из пачки. Из другого кармана появилась зажигалка; сложив ладони, мужчина принялся чиркать колесиком. Это продолжалось достаточно долго, чтобы все, кому это было интересно, могли понять: зажигалка у него тоже неисправна.

Пожилая чета, стоявшая на некотором удалении от него, переглянулась, и на их лицах промелькнуло одинаковое выражение абсолютного взаимопонимания, которое достигается лишь в процессе многолетней, полной взаимных уступок и искренней заботы супружеской жизни. Мужчина в тирольской шляпе запустил руку в карман, где у него лежала зажигалка, и повернулся к бедолаге из прокатного «сааба», выражая ненавязчивую готовность прийти на помощь. Этот жест был предельно корректен: с одной стороны, его нельзя было не заметить или неправильно истолковать, а с другой – он ни к чему не обязывал, и мужчина в темных очках имел полное право не обратить на него внимания и попытаться добыть огонь каким-нибудь иным способом.

Человек в темных очках, однако, не захотел добывать огонь трением. Виновато улыбаясь, он приблизился к пожилому господину в тирольской шляпе, вежливо поздоровался и, разведя руками, в одной из которых была незажженная сигарета, а в другой – забастовавшая зажигалка, попросил огня.

Пожилой господин с благосклонной улыбкой протянул ему свою зажигалку.

– Да у вас прямо настоящий бунт машин, если позволите заметить, – произнес он, попыхивая трубкой, дым которой пах вишней и ванилью.

– О да! – воскликнул человек в темных очках. Он высек огонь, прикурил и вдруг, подняв брови высоко над оправой очков, воззрился на зажигалку пожилого господина, что лежала у него на ладони.

– Посмотрите-ка! – воскликнул он. – Ваша зажигалка точь-в-точь как моя!

И, вынув из кармана, он показал пожилому господину свою зажигалку, которая действительно была в точности такой же.

– Это действительно странно, – признал пожилой господин, внимательно изучив обе зажигалки сквозь очки. – Мою подарил мне приятель. Он мастерит их сам, и я всегда считал, что купить такую в магазине невозможно.

– Я приобрел свою с рук, по случаю, – сказал человек в темных очках и, подбросив зажигалку на ладони, небрежно опустил ее в карман. – Она мне понравилась, а ее владелец, между нами, был в стесненных обстоятельствах…

– Выходит, у нас с вами есть общие знакомые, – сказал пожилой господин.

– Скорее, знакомые знакомых, – поправил его собеседник.

– Ну и наделали же вы шума, – помолчав пару секунд, заметил пожилой господин.

Благожелательная улыбка пропала с его лица, и тон теперь был совсем другой – куда более теплый, чем вначале, но вместе с тем неодобрительный. Таким тоном взрослые отчитывают милого, но несносного малыша, и человек в темных очках это почувствовал.

– Зато у вас тишь, гладь да божья благодать, – сказал он спокойно. – Конспирируетесь, пароли сочиняете, играете в шпионов… «Штирлиц шел по Берлину, и ничто не выдавало в нем советского разведчика, кроме волочившегося сзади парашюта»… Вы хотя бы знаете, что этот фокус с зажигалками, а заодно и весь сопутствующий ему диалог почти слово в слово списан у Пристли?

Пожилой господин окутался облаком душистого дыма, пряча за ним улыбку.

– Да, знаю, – сообщил он. – Я сам это придумал. И я удивлен, что это известно вам. Да, Пристли, Джон Бойнтон… Ну и что? С чего вы взяли, что наши нынешние оппоненты читали Пристли?

Сиверов хмыкнул, невольно признавая правоту собеседника. Действительно, вряд ли роман Пристли о борьбе британских контрразведчиков с нацистскими шпионами был популярен у здешних аборигенов, не говоря уж об исламских террористах, которые если вообще что-нибудь читали, так только Коран.

Еще он подумал, что генерал Потапчук, в отличие от какого-нибудь шахида, наверняка читал Пристли, и, следовательно, он думал так же, раз одобрил использование этого старинного, описанного в художественной литературе незамысловатого пароля.

– С вами приятно разговаривать, – заметил пожилой господин тоном, который явно противоречил его словам, – но у нас мало времени.

– Что ж, к делу так к делу, – согласился Глеб. – Хотя, признаться, я бы с удовольствием поболтал еще. – Что вам удалось выяснить?

Пожилой господин недовольно пожевал губами, вздохнул и, пососав погасшую трубку, сказал:

– Как вы понимаете, времени у нас было в обрез. Но, к счастью, задача оказалась несложной. Можете считать, что вам повезло. Или не повезло – это, как говорится, с какой стороны посмотреть. Удача ваша заключается в том, что сфотографированный вами араб – человек известный. Это некто Фарух аль-Фаттах…

– Ба! – воскликнул, перебив его, Глеб. – Даже так? Тогда можете не объяснять, в чем заключается мое невезение. Полагаю, тот факт, что я жив и говорю с вами, можно отнести к разряду чудес. Фарух аль-Фаттах – один из лучших специалистов «Аль-Каиды» по устранению неугодных людей, правая рука самого Усамы! Вернее, одна из его многочисленных правых рук…

– Да уж, – криво усмехнувшись, согласился пожилой господин, – количеству рук у этого подонка позавидует любой головоногий моллюск. Я рад, что вам не надо объяснять, кто такой Фарух аль-Фаттах.

– Да, личность известная, – кивнул Глеб. – Но ведь американцы, помнится, похвалялись, что шлепнули его в Афганистане!

– Мало ли чем похвалялись американцы, – возразил пожилой господин. – И не только американцы…

– Что да, то да, – опять согласился Глеб, припомнив некоторые сообщения российских СМИ, опубликованные с подачи департамента, который платил ему гонорары.

Пожилой господин постучал трубкой о ладонь, выбивая пепел и крошки табака.

– Должен вам заметить, – сухо сказал он, – если вы не в курсе… То, что аль-Фаттах – известный террорист, числящийся к тому же в покойниках, вовсе не означает, что здешний закон станет смотреть сквозь пальцы на его убийство.

Глеб поднял очки на лоб и посмотрел на него с холодным любопытством.

– Следует ли из этого, – спросил он, выдержав многозначительную паузу, – что вы доставили то, о чем я просил?

– Разумеется, – сказал пожилой господин, плавным жестом убирая трубку в карман. – Все, как вы просили. Хотя я и не понимаю, зачем вам это нужно. Аль-Фаттаха в одиночку вам не взять…

– Мне нужен вовсе не он, – перебил Глеб. – А посвящать вас в свои планы я не уполномочен.

– Рад слышать, что они у вас есть, – сдержанно съязвил господин, удостоившись за это укоризненного взгляда своей спутницы. – Тогда, быть может, вам будет небезынтересен тот факт, что аль-Фаттах был неоднократно замечен в компании некоего Халида бен Вазира.

– Впервые слышу, – сказал Глеб. – Вообще, должен вам заметить, что араб, замеченный в компании другого араба, – не такая уж редкость.

Краем глаза он заметил легкую тень улыбки, скользнувшей по пухлым, все еще сохраняющим красивую форму губам спутницы пожилого господина. Правда, Сиверов так и не понял, была эта улыбка ответом его шутке или она выражала что-то иное – например, терпеливую снисходительность взрослой, умудренной опытом тети по отношению к неразумному и не лучшим образом воспитанному дитяти.

– Так кто же он такой, этот Халид бен Вазир? – спросил Глеб.

– Он араб, как вы совершенно верно подметили, – невозмутимо ответил собеседник. Они разговаривали, стоя на расстоянии около метра и не глядя друг на друга, так что со стороны могло показаться, что два совершенно незнакомых человека обмениваются ничего не значащими замечаниями о погоде и красотах пейзажа, который и впрямь был хорош. – Постоянно проживает в Зальцбурге на протяжении уже добрых шести лет. До этого, по некоторым данным, учился в Кембридже, сразу же по окончании которого перебрался в Австрию. Молод, явно очень хорошо обеспечен, из дома выходит редко и очень ненадолго. Считается вполне законопослушным, ни в чем предосудительном не замечен, исправно платит налоги – немалые, судя по тому, что имеет собственный дом в старой части города.

– А чем зарабатывает на жизнь, неизвестно? – спросил Глеб.

– Нет. Похоже, размеры личного состояния избавляют его от этой необходимости. Известно, что его специальностью в Кембридже были компьютерные технологии и, в частности, программирование…

В такую удачу было трудно поверить: уж очень четко прослеживалась линия, которая связывала убитого на Кавказе курьера, покойного венского клерка Пауля Шнайдера, его убийцу, одного из доверенных лиц самого бен Ладена, Фаруха аль-Фаттаха и молодого арабского программиста с кембриджским дипломом, который безвылазно сидел в скучном австрийском Зальцбурге и неизвестно чем занимался…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.