Людмила Дмитриевна Шаховская
Тарквиний Гордый

От составителя

Большинство произведений русской писательницы Людмилы Дмитриевны Шаховской, совершенно незнакомой нашему читателю, составляют романы из жизни древних римлян, греков, геллов, карфагенян. По содержанию они представляют собой единое целое – непрерывную цепь событий, следующих друг за другом. Фактически ею в художественной форме изложена История Древнего Рима.

Книга, предлагаемая вниманию читателей, является как бы первым томом Собрания сочинений Шаховской. Но мы в данном издании не намерены нумеровать выходящие книги. Этому есть несколько причин. Первая – внешняя: поскольку издание рассчитано на длительный срок, и участвовать в его выпуске будет несколько типографий, то может статься, что по техническим причинам какие-то книги задержатся с выходом, другие, наоборот, выйдут раньше. Согласитесь: приобретя, к примеру, 1-й, 7-й и 12-й тома, и не имея информации о их выпуске или невыходе, читатель будет испытывать некий дискомфорт. Вторая причина – внутренняя: издание построено по хронологическому принципу, а материал для него изыскивается в «глуби веков». Процесс подготовки, редактирования и т.п. осуществляется по мере поступления первоисточников. Сейчас в работе около 15 романов на эту тему, а всего их у писательницы свыше двадцати.

Поэтому мы не собираемся ни стеснять читателей нумерацией томов, ни лишать себя возможности иногда издавать что-нибудь подобное – промежуточное или параллельное в хронологическом значении. С этой целью все последующие книги отредактированы таким образом, что в начале их будут указаны годы происходящих событий, чтобы читатели имели возможность разобраться, в какой последовательности им знакомиться с творчеством Людмилы Шаховской, если они хотят придерживаться хронологического порядка чтения.

С этой же целью здесь приводится перечень романов не по времени их написания, а по ходу действия, придерживаясь хронологии согласно принятому в исторической науке разделению эпох.

ОТ ОСНОВАНИЯ РИМА ДО ЗАХВАТА ЕГО ЭТРУСКАМИ

На берегах Альбунея…действие: 750 г. до н. э.

При царе Сервии… 578

Вдали от Зевса…

Набег этрусков… 536-500

Тарквиний Гордый…

Три последних романа составляют серию бытовых картин, сгруппированных вокруг личности Турна Гердония.

ПЕРВЫЕ ВРЕМЕНА РЕСПУБЛИКИ

Сивилла – волшебница Кумского грота 510

Данное произведение как бы закрывает предыдущую тему, конкретно к этой эпохе относится лишь первая часть романа.

По геройским следам… 362

ПУНИЧЕСКИЕ ВОЙНЫ И ПОСЛЕДНИЕ ВРЕМЕНА РЕСПУБЛИКИ

Карфаген и Рим… 213-200

Над бездной… 79-62

Жребий брошен… 62-50

Эти романы не имеют общности в фабуле ни с предыдущими, ни с последующими, но два последних из них тесно связаны между собой и отчасти с романом «Нерон».

ЭПОХА КЕСАРЕЙ

Молодость Цезаря Августа… 45-38

Под властью Тиверия… 4 г. до н. э. – 38 г. н. э.

Эти романы связаны между собой общностью фабулы, а исторической стороной слиты с романом:

Нерон… 54-68 г. н. э.

Роман слегка касается фабулой предыдущих и относится к «Над бездной» в плане воспоминания потомками своих предков, как сравнение быта помещиков и поселян той и другой эпохи.

ПЕРВЫЕ ВРЕМЕНА ХРИСТИАНСТВА

Весталка… 77-85

Ювенал… 85-100

Потомки героев… 96-109

Серебряный век… 109-119

Кесарь Адриан… 119-124

Конец римской доблести… 124-138

Римляне в Африке… 136-140

Последние три романа имеют общих героев фабулы; тем, кто придает этому значение, следует читать их в вышеозначенном порядке.

ЖЕЛЕЗНЫЙ ВЕК

Бесчинства преторианцев и гладиаторов от эпохи Марка Аврелия и дальше до слияния римской Истории с византийской, галльской, сирийской и других стран, где от перемещения центра действия расплывается интерес в событиях, относящихся к Риму уже косвенно.

Сила духа… 138

Любимец Кесаря… 155-192

По праву сильного… 192-217

Первый из указанных романов, хоть и относится по времени к гонениям эпохи Кесаря Адриана, но совершенно отстоит от нее в смысле происходящих событий. Два последних произведения не имеют с предыдущим общей фабулы, но тесно связаны ею между собой.

Особняком в ряду исторических произведений Шаховской стоит роман «Лев-победитель», относящийся к 6-му веку нашей эры. Никакой связи с римской Историей он не имеет. Интересен тем, что является первым в русской литературе романом из Абиссинийской жизни.

Намерены мы показать и другую сторону творчества Людмилы Шаховской, в частности, опубликовать роман «Женщины моего века», состоящий из двух различных серий рассказов, охватывающих по времени вторую половину прошлого столетия.

Одним словом, наших читателей ждет знакомство с интересным и неординарным автором. И я им искренне завидую: ведь им еще только предстоит это прочесть.

Борис АКИМОВ

ГЛАВА I
Дух времени. – Два злодейских сердца

В наше время во всем житейском обиходе, пустом и важном, одинаково, человечество стремится кончать дела «скорее».

Вследствие этого люди не терпят ни затянувшихся спектаклей, урезывая без церемонии пьесы величайших гениев, ни многотомных романов, подобных знаменитому «Вечному Жиду».

Но так изменили вкусы и воззрения на искусство еще не все зрители и читатели; среди образованной публики есть много особ, вовсе не сочувствующих духу нашего времени.

Не желая ни навязывать огромных книг, ни сокращать их в ущерб цельности впечатления картин, мы решили соблюсти вместе и то и другое, чтобы читатели сами могли, по их вкусу, выбрать длинное или краткое повествование.

Мы решили делить наши крупные произведения на мелкие, чтобы для любителей длинных повествований в нескольких книгах получался роман, состоящий из частей, обработанных каждая в отдельные бытовые картины для желающих иметь рассказ краткий.

Наш рассказ «На берегах Альбунея» – бытовые картины древнего Лациума, относящиеся ходом действия к 750-му году до Р. X. и ранее, – составляют введение в самую суть нашей беллетристической «Римской Истории», как собрание легенд о латинских царях до основания Рима, их обычаях, верованиях, взаимных отношениях между собой и с иностранцами, в самой глубокой древности, когда Лациум еще был ничто иное, как идиллическое пастушье царство.

За этою книгой у нас следуют рассказы эпохи римских царей:

При царе Сервии.

Вдали от Зевса!..

Набег этрусков.

Читаемые по порядку, эти книги для желающих составляют один длинный роман, которому можно дать какое-либо общее название.

Они относятся к событиям 570-536 г. до Р. X.

Их продолжением является «Тарквиний Гордый» – эта предлагаемая книга, тоже составляющая нечто промежуточное, но вместе с тем и понятное для не читавших предыдущих повестей, оформленное в отдельный роман.

Древний Рим походил на муравейник, как в наши времена понимается строй жизни обитающих его насекомых: есть муравьи сторожа, воины, ухаживатели за яйцами и детенышами, слуги муравьиной царицы-матки, добыватели пищи, строители.

Каждый муравей употребляет всю свою жизнь только на заботы в вверенном ему деле для поддержания муравейника, а иное ничто муравью не интересно, даже не знакомо.

Древний Рим был человеческий муравейник, жители которого, хоть и одаренные разумом, употребляли все свои способности только на исполнение возложенных на них обязанностей.

Строгие формалисты, они не вдавались ни в какую критику. В ту эпоху, к которой мы относим наши три предыдущие и этот рассказ, в Риме редко выделялись люди, смотревшие несколько дальше религиозной обрядности и буквального подчинения дисциплине.

К таким инертным римлянам принадлежал даже знаменитый чудак того времени Люций Брут, родственник царской семьи[1].

Многое, творившееся в Риме, глубоко возмущало душу и сердце этого честного человека, но обо всем, что ему не нравилось, он молчал, затаив свои мнения в мрачных думах, молчал, пока необходимость не вынуждала его делиться горем с друзьями или остерегать их от явной опасности.

Большинство друзей Брута тоже молчало, покорное обстоятельствам, плыло по течению потока своего времени, не сопротивляясь ему, и лишь один человек из этого кружка римской аристократии, благородный Турн Гердоний, возвышал голос против слишком резких несправедливостей, начавших твориться в Риме.

Турн был горячего темперамента, пылкий человек.

Маститый царь Сервий любил его, охотно выслушивал горькую правду, говоримую без лести этим честным патрицием прямо в глаза, но, к сожалению, не исполнял советов ни его, ни его тестя, которого тоже любил, сбиваемый с толка людьми совсем другого склада направления.

Царь спокойно уехал в Этрурию на войну, поручив Рим мужу своей дочери, Люцию Тарквинию, формально сделав его своим заместителем, префектом-регентом.

Царь не верил дурной молве, ходившей про его зятя и другую, недавно овдовевшую дочь, будто эти люди, развратившись до забвения всех правил нравственности, составляют какой-то заговор, а между тем, на самом деле такой слух не был клеветою.

Хитрая Туллия, овдовевшая дочь царя, давала коварному Тарквинию советы, подстрекала на безрассудное дело, которое он пока еще старался скрывать даже от своих явных приверженцев, уверяя, будто заговор составляется им не против Сервия, а лишь с целью удалить от царя подчинивших его себе любимцев, заменить людьми своей партии.

Главную сущность затеянного дела Тарквиний доверял лишь самым надежным особам; такими им считались оставленные царем в Риме верховные жрецы, фламины Юпитера, Марса и Януса; они главенствовали в составляемом заговоре, держали в своих руках и направляли все его нити, как люди недовольные возвышением Эмилия Скавра, Турна и других вельмож, которым они завидовали.

Вполне охладев к своей жене, Тарквиний любил ее сестру Туллию с каждым днем сильнее, не замечая, что злая царевна наталкивает его на темные дела, каких без ее внушений он, может быть, не хотел бы совершить.

Два злодейских сердца поняли друг друга, сблизились; Тарквиний и Туллия пошли солидарно по мрачному пути губителей.

Новый правитель бесцеремонно и неотложно принялся карать и истреблять в Риме всех, кто ему не люб.

Между другими жертвами своей тирании Тарквиний казнил, велел сбросить с Тарпейской скалы, родственника Турна, презрительно отказавшись исполнить царскую волю, не обратив внимания на выхлопотанное помилование осужденному за участие в набеге этрусков[2].

Труп казненного Тарквиний отдал жрецам, выполняя свой обет, первого пленника принести в жертву одному из низших божеств, Инве, имевшему вместо храма посвященную ему пещеру в Палатинском холме.

Это жертвоприношение в главной сущности сходствовало с тем, как происходило чествование Терры[3], только общий тон его вышел не таким, как у поселян, губивших людей без злобы, по добродушному суеверию невежественных полудикарей[4].

Пред Палатинским гротом в обыкновенные праздники обитавшего в нем чудовища всегда бывало большое оживление, но теперь это торжество вышло не веселым.

Народ стеснялся присутствием регента с целой толпой вельмож; молодежь из простонародья неохотно и недолго кружилась хороводом около жертвы.

Некоторым не нравилось, что отдан на пожирание знаменитому чудовищу казненный мятежник, вопреки искони веков установленному правилу приносить в жертву только невинных.

На это жрецы низших разрядов, снисходившие до болтовни с простонародьем, давали уверение, будто регент не поступил самовольно, против царского повеления, а лишь фиктивно отверг присланное помилование, специально выхлопотанное для того, чтобы этруск перед казнью был как бы невинным.

Одни молчали, другие спорили, но в общем контингенте толпы участвующих было мало таких, кто поверил сбивчивому, запутанному объяснению, а всем вообще мнилось, что в этом не совсем обычном деле «что-то неладно».

Многие слышали ужасающий рев чудовища, раздавшийся изнутри горы, из какого-то провала в ней, после помещения жертвы в грот, не сомневались в приближении сверхъестественного существа для принятия или отвержения им жертвы, но видеть Инву, дождаться появления страшилища, никто из простонародья не рискнул, опасаясь, что живой человек покажется ему вкуснее мертвого.

Фигурировавший среди главных жертвоприносителей фламин Руф полагал, что роль Сильвина играет, как прежде, преданный его интересам разбойник Авл, не обращая внимания на неоднократные уверения своей невольницы, колдуньи Диркеи, будто она подметила некоторые изменения в его голосе, жестах, походке, общем облике фигуры, поведении.

Эта новость совпала с временем гибели Арпина, сына великого понтифекса, но ни гадалка, ни ее господин не придавали тому большого значения.

Руф торжествовал, победив своего заклятого врага Турна тем, что сгубил его зятя искусно сделанными внушениями регенту не лично, а через своего товарища, фламина Клуилия.

Как зверь, отведавший крови, Тарквиний жаждал казней и всяких иных терзаний ненасытно; гибель Авфидия не могла удовлетворить его лютость.

Во время жертвоприношения Инве подле пещеры стоял в глубокой задумчивости и отчасти рассеянный Марк Тулий, Vir sacris faciundi коллегии храма Марса, один из верховных жрецов, не принимавший активного участия в ходе обрядов этого моления по причине своей глубокой старости.

Когда простонародье бросилось бежать врассыпную прочь от Палатинского священного грота, испуганное ревом чудовища, Туллий, усмехнувшись, неосторожно пробормотал сам с собою:

– Экое дурачье!.. Они не предполагают, что там рычит человек, олицетворитель Сильвина.

– Вы слышали, что сказал этот жрец? – обратился Тарквиний к ближайшим любимцам, а после их подтверждения, к неосторожному старику: – Марк Туллий, ты выдал сакральную тайну; по уставам великого Нумы, за это ты повинен казни; ты должен умереть в норме самой тяжкой кары; мне нет даже надобности созывать коллегиальный суд для произнесения приговора над тобою, так как ты нарушил твою жреческую клятву при мне самом и вот этих достопочтенных людях. Тебя немедленно зашьют в мешок и кинут в море.

Старый жрец, достаточно хорошо узнавший характер Тарквиния, не пробовал оправдываться, поняв, что спасения ему нет, он вскрикнул и упал, сраженный параличом.

ГЛАВА II
Подле фамильного склепа

Турн Гердоний, отказавшись участвовать в беззаконном жертвоприношении трупа его казненного зятя Инве, тотчас после гибели этого Авфидия уехал в свою усадьбу, чтобы там править тризну в такой форме, как ему казалось за нужное, без помехи. К вечеру того дня, когда казнен этруск Авфидий, разыгралась буря. Бушевавший весь день без перерыва вихрь стал почти ураганом; сделалось ужасно темно.

Уже целый месяц в Риме и его окрестностях длился паводок от тогдашнего недостаточного количества сточных труб и каналов, которые начаты очень давно, даже раньше царя Анка Марция, забыто при каком властелине, но до сих пор не вполне устроены; их было мало и они часто портились, обваливались, засаривались, отчего в городе делалась грязь непроходимая, вонь невыносимая.

Опасаясь завязнуть в повсеместном болоте своих владений, Турн отложил начало тризны, жертвоприношение тени Авфидия и вместо тела помещение его меча в фамильный склеп свой родни, до следующего утра, потому что это кладбище патрициев-помещиков находилось не подле самой усадьбы, а одиноко среди гор.

Турн вызвал к себе свою жену с детьми, жившую в усадьбе отца, более комфортабельном, нежели его собственная.

У него было два сына-подростка 17-ти и 15-ти лет, еще не взятых на войну, но уже умевших владеть оружием на охоте, третий сын совсем крошечный, недавно родившийся, и 6-летняя дочь.

На заре от усадьбы к кладбищу тронулась скромная, немноголюдная процессия, так как помещик не оповещал о своем горе ближних поселян; они не пришли бы; им было бы неловко сетовать с ним о казненном этруске.

Турн был уверен, что это событие не только всем там известно, но многие из его соседей – сельчан-паганов и мелких хуторян-рустиканов, даже находились около Тарпеи, смотрели на казнь мятежника. Если бы они сочувствовали Турну больше, чем Тарквинию, они собрались бы к нему без зова, как всегда приходили, узнавая о новорожденном или покойнике в его семье.

Вообще в последние два года отношения поселян к этому помещику, прежде любимому вельможе всего округа, от каких-то неизвестных причин изменились, они дулись на него, придирались, несмотря на все его задабривания, угощения, исполнение их иногда довольно диких желаний. Что-то такое носилось между ними зловещим филином, шмыгало черной кошкой, неуловимое, едва заметное.

Турн был слишком горд, чтобы придавать значение чему-либо подобному.

Он считал себя прямым потомком рутульских царей, имеющих право занять трон римского царя после Сервия не меньше, чем зять этого последнего Тарквиний, сын прежнего царя Приска.

Турн презирал Тарквиния, презирал и мужиков, когда ему говорили, что их недовольство помещиком возникло от происков и внушений царского зятя и фламина Руфа.

Во главе процессии к кладбищу осанисто шел старый, толстый управляющий Грецин, как был показывая дорогу, за ним его сыновья Прим и Ультим несли носилки, устроенные по подобию одра для мертвеца, величиною с рост человека, где вместо тела лежал среди пышных покровов этрусский меч, увенчанный зеленью и цветами.

Турн шел за этим одром, имея ассистентами своих старших сыновей, понурив голову в печальной думе о зяте, погибшем не только бесславно, но и противозаконно; ему вспоминались все когда-либо дошедшие к нему слухи про Тарквиния, все мелочи и пустяки их недружелюбных встреч, на что Турн прежде не обращал ни малейшего внимания; вспоминалась гибель семьи его друга Брута, приписанная им иным причинам; он начинал верить мнению Брута-чудака, что царский зять Тарквиний, столь гордый, величавый человек, этикетно недоступный, в сущности, такое же ничтожество, каким был и его умерший брат, хилый Арунс, по словам Брута, отравленный женою; Тарквиний кукла, которую оживляет, приводит в движение, могучий рычаг чужой воли, царевны Туллии-вдовы.

За Турном шли его жена и дочь, дочь Грецина Амальтея, несколько сторожей и пастухов; чужого народа не было.

Невдалеке от мавзолея процессия остановилась.

Старый Грецин в страхе замахал руками, указывая на белеющее в роще здание: на лестнице его входа сидел леший с чем-то огромным на руках, как бы охраняя этот предмет от могущих явиться сюда зверей, птиц, чужих людей, враждебных, способных растерзать то, дорогое другим, принесенное им сюда для чего-то.

Увидев процессию и, очевидно, узнав идущих, чудовище стремительно убежало и пропало из вида в горах, оставив не только принесенную добычу, но и огромную дубину.

В лежащем Турн узнал труп своего зятя, бережно помещенный на площадке крыльца; это тело было все разбито от падения с высот Тарпеи при казни, но не имело никаких иных повреждений, от зубов или когтей чудовища, получившего его в дар от Тарквиния и жрецов.

– Инва не принял жертвы от беззаконников! – вскричал Турн, склоняясь к трупу с изумлением.

Он приказал соорудить костер среди «устрины»; – это была плотно утрамбованная площадка подле склепа, в центре которой возвышалось сложенное из обтесанных камней вместилище для костра, – нечто похожее на большой стол с закраинами, мешавшими сваливаться костям и пеплу.

Туда поместили тело этруска и сожгли на принесенном одре; пепел и обгорелые кости собрали в наскоро добытый горшок, чтобы после переложить в достойную его, дорогую урну, и поставили в склеп, к предкам Гердониев, Скавров и др. родни Турна.

Над прахом повесили принесенный этрусский меч.

Рабы славили Сильвина (лешего) Инву, гения рамнийских лесов, и просили у господина позволения взять себе его дубину, но Турн не позволил, опасаясь оскорбить чудовище.

Это орудие было столь массивно и тяжело, что никто не мог владеть им, даже поднимали с трудом; один Турн, как силач, мог бы применять его к делу.

– Авфидий!.. Авфидий!.. – воскликнул он, призывая мертвого зятя со взглядом на склеп. – Больше всего на свете я теперь желал бы этою дубиной раздробить головы твоим погубителям!..

– Кроме тебя, господин, – сказал ему придурковатый Ультим, – из наших один Арпин мог бы прогуливаться с такою тросточкой!..

Кое-кто из рабов осторожно усмехнулся, рассматривая обрубок молодой сосенки, выдернутой с корнем руками, если и человеческими, то больше похожими на медвежьи.

Они оставили дубину на том самом месте, где нашли ее, относясь к ней с неменьшим почтением, как если бы вместо нее был посох царя Сервия, уверенные, что Сильвин придет за нею, точно не имея возможности добыть себе другую.

– Да, Арпин поднимал наотмашь такие дубинки, – сказал Турн с грустным вздохом, – но Сильвин не вернул нам его тела, а это убеждает меня всего тверже в том, что не он, а внук фламина, убил его. Скавру придется справить по сыну фиктивные похороны, жечь его изображение из воска. Скажите мне, нет ли каких-нибудь новых слухов о подробностях этого нашего семейного горя?

ГЛАВА III
Беседа за тризной. – Силен. – Лалара. – Ютурна

Турн сел на камень под развесистым деревом, осенявшим окраину площадки-устрины; жена и сыновья поместились к ногам своего главы, расстелив циновку; слуги почтительно стояли сзади них.

Все они стали есть принесенные сюда лепешки, еще с вечера напеченные для тризны при особых молитвенных наговорах, запивая вином и молоком.

– Есть новый слух, господин, да больно нехорош! – отозвался старый Грецин на вопрос вельможи. – Так нехорош, что я не смею и вымолвить твоей милости.

– Говори без обиняков, что бы ни было; ведь не ты, конечно, выдумал? – сказал Турн, оглянувшись, и сурово и печально.

– Твой враг фламин Руф пустил такую молву. Сначала, сам помнишь, господин, фламин говорил явно, будто Арпина убил его младший внук Виргиний, но тот всеми клятвами заклялся, что он того не убивал, потому что Арпин был его другом, и стал сваливать дело на чужие плечи, уверяет всех, будто Арпина задрал Сильвин в горах, когда он, простившись с Виргинием, пошел к своей родне в Самний. Этому у нас одни верили, другие нет, а недавно… только я, право, и вымолвить боюсь… недавно старшины деревенские болтали, будто Арпин убит Титом-лодочником по приказу… (Грецин осторожно нагнулся и шепнул)… по приказу твоей милости.

– Что?! – вскрикнул Турн, точно раненый, и вскочил с камня.

Они отошли на несколько шагов от совершающих тризну и заговорили тихо.

– Я велел убить сына моего тестя!.. Кто мог поверить такой нелепости?! Очумели вы все тут в деревне-то?! Чем мог вызвать меня на такой шаг мальчик, которого я любил, как и все в нашей семье?

– Ты, вишь, не желал делить с ним наследства после тестя; великий понтифекс стар; он скоро умрет; Арпин, известно, был у него незаконный, от иностранки, самнит; он не мог завещать ему никакой недвижимости; и римские дома, и здешняя вилла, все это перейдет твоей супруге, а деньги, посуду, драгоценности, он мог тайно подарить своему сыну, отпустив его к матери в Самний.

– И поселяне верят?! Я теперь понял причину, за что они на меня дуются. Ах, какая клевета!.. И неужели правда никогда не всплывет?! Неужели мы не узнаем, от кого погиб наш богатырь?..

– Есть только одно средство, господин – спросить самого Инву.

– Спросить Инву, Сильвина!.. Ты одурел, Грецин!..

– Сильвин здешний во всем подобен тем Силенам, о которых я в греческих книгах читывал, господин: сказано там вот что: «Силен знает все прошедшее, настоящее и будущее, но человеку ни за какие жертвы не сказывает; он сдается только тому, кто его перехитрит. Царь Мидас налил в реку так много вина, что вся вода в ней стала пьяною; заплясали рыбы, закувыркались раки, стали прыгать ундины, наяды, напился с ними Силен да и заснул на берегу мертвецким сном, а царь Мидас подкрался и стал выпытывать, что ему было нужно; пьяный Силен впросонках все ему выболтал…»

– А Юпитер язык ему за болтовню не вырвал? – перебил рассказ тонкий детский голосок 6-летней девочки.

Подняв голову, Турн увидел свою дочь, бывшую не совсем обыкновенным ребенком; умея лазить, как векша, Ютурна, убежавшая от тризны, обманув надзиравшую за ней Амальтею, залезла на дерево и качалась на толстой ветви над головой отца. Она все слышала, все поняла в его перешептыванья с управляющим.

– Надо слезть, госпожа, – сказал Грецин, подставляя ей свое плечо под ногу, как ступеньку.

Но Ютурна только еще шибче раскачала ветвь, болтая ногами в воздухе.

– Я знаю эту сказку про Силена, – говорила она, – знаю и про Лалару. Слышишь, отец, как лягушки-то расквакались по всему болоту к дождю?! Они и сложили этот миф… ла-ла-рр… ла-ла-рр… ла-ррунд… рр… лягушки рассказывали одна другой, а деревенские подслушали: «Жила-была наяда, которую звали, как меня, Ютурна. Нимфа Лалара не любила ее за то, что та была красивее; Юпитер любил Ютурну, а Лалару нет. Мать говорила: «Лалара, не болтай очень много, удерживай язык», а та не слушалась, пошла к Юноне и сказала: «Муж твой любит наяду Ютурну больше чем тебя». Юпитер разозлился на Лалару за болтовню, вырвал у нее язык, и сослал ее в адское болото, превратил в лягушку. Ее вел туда Меркурий, покровитель купцов и воров. Лалара ему понравилась. У нее в болоте родились два мальчика, Виалы – придорожные духи».

Тогдашняя римская девочка благородной семьи росла среди взрослых, которые не стеснялись в ее присутствии никакими разговорами, все называли попросту настоящим именем, и людей и деяния их. Девочка знала такие вещи, о каких в более культурную эпоху позднейших времен ей не могло быть известно лет до 15-ти.

Но это не портило их. Они жили на лоне природы вполне согласно с ее законами. Римские девочки были все обучены грамоте, а дочь патриция каждая знала греческий язык и этрусский; это считалось необходимым; она знала и мифологию, хоть и не вполне, и не твердо, забывала и перепутывала.

Дикая и эксцентричная Ютурна любила погибшего Арпина, потому что он походил на нее самое, поощрял ее эксцентричные выходки, учил ее лазанью по деревьям, стрельбе из лука, и другим таким занятиям, не входившим в число занятий, нужных римской девочке, но не запрещенных, как забава, по ее еще малому возрасту.

Ютурна сильно жалела Арпина, когда разнеслась молва о его гибели в горах. Ей все казалось, что он откуда-то вернется, и вот-вот, как бывало, высунется из кустов его курчавая голова с огромными глазами, и добродушною улыбкой на широком лице.

Ютурна знала о вражде своего отца и деда с фламином Руфом, начавшейся неизвестно в какие, никому не памятные времена, с пустяков спора о пограничных участках поместий, но от прикладывания всевозможных песчинок разросшейся с гору, уже грозящую рухнуть, на ее отца и задавить клеветой, так как фламину удалось поссорить его с Тарквинием и поселянами.

ГЛАВА IV
Фералия – Лемурия

Турн ничего не знал ни о составленном в Риме заговоре, ни о гибели царского родственника Туллия тотчас после его зятя.

Имея от царя бессрочный отпуск, он намеревался долго прожить в деревне, совершая обряды тризны в фамильном склепе и дома. Он не вникал ни в какие слухи, даже приказал, чтобы никто из домочадцев не говорил ему ничего про Тарквиния, не желая раздражаться еще хуже против этого беззаконника.

– Не докучайте!.. Не докучайте мне!.. – восклицал он с негодованием. – Я хотел бы забыть о самом существовании на свете этого ужасного царского зятя.

Его жена совещалась с общею любимицей семьи Амальтеей, где бы им найти в деревне старуху, умеющую правильно совершать обряды поминовения умерших, так как ее прежняя помощница в подобных делах, мать Амальтеи, недавно умерла.

Около них играла бусами и раковинами девочка, воображая себя лесною нимфой, вся обвешанная травой и цветами.

– Ну, что же Амальтея? Неужели никого больше нет? – спросила недоумевающая матрона Эмилия.

– Из таких, госпожа, я никого не знаю в нашем округе кроме дряхлой Стериллы. – Ответила дочь управляющего с поклоном.

Эмилия поморщилась.

– Это экономка на вилле фламина, который погубил и Арпина и Авфидия.

– Мама, пригласи Диркею! – вмешалась Ютурна. – Я люблю ее, она говорит хорошие сказки и так отлично, заунывно, протяжно поет; она стала бы петь «тристы» (погребальные гимны).

– Это дочь Стериллы, колдунья, злая, отвратительная.

– Я слышала, что она выше колдуньи. Она Сивилла.

– Я боюсь, что эти бабы порчи нам напустят. – Сказала Эмилия в раздумье.

Но на 8-ой день сетований она велела пригласить одну только мать, потому что не умела произносить всех формул совершения тризны. Амальтея и др. невольницы вовсе этого не знали.

Ютурна приставала к матери с просьбой пригласить Сивиллу, которой она уже давно не видала, но Эмилия не захотела.

– Не смей говорить про нее! – крикнула она наконец нетерпеливо.

– В таком случае, я стану играть в Сивиллу; я буду Сивиллой сама. Я стану завывать «тристы» в саду.

Эмилия ничего не ответила; ей было не до девочки, она следила за приготовлением фиалковой настойки для предстоящей церемонии, наз. фералия (поминки).

Вечером в дом пришла без особенных упрашиваний от соседей экономка, к которой наиболее подходил именно эпитет «дряхлой».

Казалось, что эту Стериллу малейшее дуновение свалит с ног, а худобою она казалась прозрачной, точно бестелесный дух мертвеца.

Помимо уменья совершать обряды, эта старуха одним видом своей внешности всякому казалась наиболее подходящей для такого дела.

Ненавидевший ее господина Турн ничего не говорил с нею; Эмилия тоже отнеслась горделиво, но все-таки сказала ей несколько приветственных слов.

Зная, что в этом доме ее опасаются, как соседской шпионки, Стерилла со своей стороны не стала докучать господам льстивой болтовнёю, уверенная, что и без того ей хорошо заплатят, если исполнит все нужное без упущений; честность и щедрость Турна Гердония были известны в околотке всем.

Эмилия уселась на пол, на постеленный для нее ковер; служанки поместились подле нее на полу таким образом, что составился полукруг у одного места стены, где прогрызена мышью норка, нарочно оставленная без уничтожения для таких случаев.

Стерилла села во главе полукруга и долго бормотала дикий сумбур заклинаний, а потом взяла тремя пальцами три зерна ладана и положила в мышиную норку[5].

Взяв кусок свинца, она его обмотала ниткой, бормоча новые наговоры, завязала узлом, разжевала семь штук черных бобов, намазала смолою рыбью голову, проколола медною длинною иглою, обжарила на огне маленького факела, залила этот факел вином, а оставшееся в кружке выпила, отчего стала пьяною, но это также была ее обязанность, входившая в пункты обрядов.

– Победили языки неприятелей!.. Победили уста вражьи!..

Громко возгласив заключительную формулу, Стерилла встала с пола и поклонилась, давая понять, что эта часть обрядов кончена.

Эмилия и служанки тоже встали.

Не принимавший участия в этом обряде, но бывший все время здесь, Турн дал денег, после чего старуха ушла домой, покачиваясь. Придурковатый брат Амальтеи, Ультим, проводил ее до соседской усадьбы.

– Слышала ли ты, старая карга, что Сильвин не сожрал трупа казненного господского зятя, а почтительно принес его к нам и уложил на самое крыльцо усыпальницы? – спросил этот мальчик с оттенком горделивого задора, во время пути.

– Слышала, – отозвалась Стерилла, презрительно махнув рукой, – какое в том чудо?!

– Господин говорил, что гений рамнийских лесов почтил в его зяте невинного страдальца, героя.

– Ври больше!.. – и старуха хрипло расхохоталась, – герой!.. Страдалец!.. Это мятежник-то!.. Ведь, он этруск был… знаю…

– Так что же? Царь, вишь, прислал помилование, да опоздал.

– Это не наше дело разбирать, паренек, что там царь, что регент делает, а что Сильвин – знаю. Он погнушался съесть труп казненного, потому что тот – ларв[6].

– Ларв! – воскликнул Ультим, разинув рот от изумления.

– Конечно, ларв. Этруски все колдуны самые злые, заведомые. Если бы Сильвин его не принес, Авфидий сам вылез бы из пещеры, куда его бросили после казни. Регент Тарквиний, известное дело, молодой человек, не смыслит таких дел, а я удивляюсь, как это жрецы-старики оплошали, особливо мой-то господин, фламин Руф… Ну, да он, может быть, знал, что делал, себе на уме… известно всем, Руф так свят жизнью, что вся эта мелкотравчатая братия божков, – все Сильвины, Ларвы, Виалы, – служат ему, моему господину, на побегушках у него, на задних лапках, как собачки, танцуют…

– Это ты спьяна врешь! – усмехнулся Ультим.

– Чего спьяна?! Скоро помянете вы меня!.. Мой господин, думаю, нарочно велел лешему принесть вам тело этруска, чтобы тот, как злой ларв, мутил тут у вас… Станет он скорехонько вылезать из могилы да бродить… ведь, вы его сожгли без всяких мер; не угомонили дух-то его колдовской?

– Чем?

– Меня бы призвали, пощедрее бы заплатили, я бы и научила вас, а теперь поздно… сожгли его… ловите!.. Улетел, как воробей с ладони!.. Фью!..

– А чего же не сделали?

– Колдуна хоронить, особливо этруска, попросту нельзя, паренек: надо вскрыть его, разными наговоренными травами набить, зашить тоже ниткой особенной, спряденной из шерсти не рожденного, а вырезанного ягненка, коль ему промеж ребер вбить так, чтобы в один бок вошел, из другого вышел, торчал, стрелы наперекрест воткнуть ему под кожу, всего истыкать медными иглами, и в рот набить черных зерен разных… ничего вы этого не сделали…

– Правду ты говоришь, Стерилла! – подтвердил нагнавший их сзади деревенский старшина Камилл. – Колдуна хоронить попросту не следует.

Это был такой же дряхлый и худой старик, как и фламинова экономка, к которой он, люди говорили, когда-то был неравнодушен в юности, а теперь верил ее знаниям по части всякой премудрости суеверий, как и весь округ (pagus) признававший Стериллу в делах культа ни с кем несравненною magistra pagi, совершительницею обрядов, под пару одному Камиллу, в их округе.

– И когда ты умрешь, – продолжал он, – я первый примусь выполнять все это над тобою.

– Еще до меня, сосед, над кем-нибудь другим исполнишь.

– Над кем?

– Увидим там!.. Только уж меня, сосед, Тогда непременно позовите; даром все выполню.

Стерилла махнула рукою в знак прощанья и шмыгнула в калитку Руфовой виллы.

Она не удивилась, что Леший принес тело казненного к его родне; ей была вверена фламином уже давно «сакральная тайна» римских жрецов, – что роль этого мифического существа, Сильвина Инвы, гения рамнийских лесов, со времен незапамятных играет какой-либо человек, служащий римским жрецам, испытанный в его верности их интересам, – такой, на которого им можно положиться.

Стерилла долго стояла у калитки, приотворив ее, следя за уходящими, не в силах совладеть с охватившим ее чувством злости, ненависти, зависти к семье соседского управляющего за то, что тем людям лучше живется, чем ей с дочерью: они принадлежат доброму и честному господину, который любит их; она с дочерью – невольницы злодея, также любимые, но всю жизнь делавшие только зло, сплетавшие по его приказу интриги, козни, обманы, наталкивавшие других на убийства, убивавшие и сами, варившие яды и всякие иные вредные зелья.

Извести всю семью Турна было манией фламина Руфа. Извести всю семью управляющего было жгучим желанием Стериллы.

фламину удалось погубить мужа сестры и брата жены Турна: этруск, замешанный в набеге, казнен, несмотря на присланное от царя помилование, но второе злодейство имело совсем другой финал. Спасенный фламином от заслуженной казни разбойник, игравший роль Лешего-Сильвина, всем обязанный Руфу и оттого преданный его интересам, получил приказ убить юношу Арпина, но при нападении убит им самим, чего фламин с его экономкой не знали.

Стерилле удалось отравить медленным ядом жену Грецина, отчего та долго изнывала и наконец недавно умерла.

Припоминая все эти злодейские удачи свои и господина, старуха хрипло хохотала вслед Ультиму, а когда мальчик пропал из вида, она пошла на болото выкликать Лешего, чтобы совещаться о новых своих и господских затеях, довольная больше всего случайною встречей со старым поселянином, уверенная, что заронила ему в голову мысли, каких до этого у него не было.

Камилл был весьма уважаем в округе (pagus), как один из старшин, имевших право по очереди или в силу выбора поселян, – свободных жителей деревни (rus) рустиканов или паганов, – быть в течение года главою, – magister pagi, – выполнять всякие обряды, сохранять в своей памяти или рукописях и передавать другим поверья, приносить жертвы, толковать сны, петь гимны во главе хора, говорить мифы.

Камилла часто выбирали в магистры округа не в очередь или просили выбранного другого старшину уступать ему место на время праздника, потому что он считался самым искусным жрецом знахарем этого округа, как и Стерилла с ее дочерью, но не был их конкурентом в получении награждений, гонораров, выполняя лишь то, что считалось обязанностью мужчины, как и они выполняли тоже особую, женскую, часть ритуалов.

Стерилла заронила ему мысль, что не только заведомый колдун или этруск становится по смерти ларвом, но вообще всякий казненный, каким бы ни было способом, самоубийца, даже случайно погибший неестественною смертью.

Особенно сильно Камилл всегда и прежде боялся утонувших в тамошнем повсеместном болоте, теперь же этот страх усилился в нем до того, что старик не решился идти через топь к приятелю, так как возвращаться придется в самую полночь. Там без следа пропал дядя Турна, пошедший на охоту; туда опущено множество стариков, принесенных в жертву разным божествам воды и земли; туда Турн опустил, утопил нескольких провинившихся невольников; там недавно схоронили и жену Грецина.

Мысли Камилла, по коварному навету старухи, невольно перенеслись на Грецина. Поселянам давно хотелось принести его в жертву, но господин не давал. Камиллу вспомнилась деревенская молва, и будто дочь Грецина осмелилась ответить на любовь внука фламина, господского врага. Если бы кто-нибудь донес Турну об этой близости, Грецину, пожалуй, несдобровать, Но Камиллу не хотелось его губить самому, хотелось принести в жертву с уважением, оставшись с ним в хороших отношениях. Если бы кто-нибудь другой донес, дело было бы иное.

– Ты, дружище, провинился, а я тут ни при чем! – думал старшина, проходя домой мимо усадьбы. – И какой бы я ему славный кол забил!.. Как бы я его изготовил по всем уставам и правилам!.. Расчудесно!..

И он с самодовольной улыбкой оглянулся на окошко квартиры управляющего, где светился вечерний огонь.

Когда наступила полночь, Турн встал с постели, не обуваясь, и прислушался.

И в доме и на дворе усадьбы царила полная тишина; по заранее данному приказу, собаки, птицы, скот и лошади наглухо заперты; люди не смели вставать с постелей; выходная парадная дверь оставлена с вечера отворенной настежь.

Турн пошел, стараясь не производить шороха, в сад; там в беседке был для него приготовлен чан воды; он трижды вымыл руки, подошел к тому месту развалившейся стены, где была брешь, размытая водою, чего он не приказывал чинить; отвернувшись, Турн бросил в брешь за стену в грязь разлившегося паводка черные бобы, приговаривая:

– Это я бросаю; этими бобами даю выкуп за меня и ближних моих[7].

Сказав эту формулу дважды, Турн не оглядывался, веря, что тень казненного Авфидия поднимет бобы, себе в жертву. Снова вымыв руки, он стал бить в медный щит, прося тень своего зятя мирно покоиться в могиле, не вредить его семье и владениям. Девять раз произнес он формулу:

– Выйди, тень, выйди!..

Утром вся семья, как в предыдущие дни, ходила процессией к фамильному склепу; на жертвеннике перед урной Авфидия сожгли хлеб, смоченный настойкой из фиалок и посыпанный солью.

Одной Ютурне с ними не было; никто не заметил, куда она девалась, когда и как отстала от толпы идущих. Опасаясь, что резвый ребенок, как уже случалось, залезет к конуре злой цепной собаки или раздразнит кошку, родители заторопились домой, не захотев отдохнуть на далекой поляне.

Они с ужасом увидели свою дочь на самом опасном месте усадьбы. Ютурна залезла в брешь развалившегося забора и стояла, спокойно глядя на расстилающуюся за забором гладь топкой грязи паводка, образовавшегося повсюду, кроме некоторых мест, безбрежное море воды соединенных болот, рек, озер и ручьев.

Стена могла рухнуть под ногами девочки; каждый неверный шаг грозил стоить ей жизни.

Испугавшись за нее, Турн махал руками на всех идущих, приказывая им молчать, чтобы не спугнуть дитя, которое вот-вот упадет в трясину, откуда не станет возможности не только спасти ее живою, но и найти тело мертвой.

Пока он обошел по дороге усадьбу до ворот, и пришел через сад в беседку, его дочь успела занять еще более опасное место. Это была ветвь старого дерева, протянувшаяся через забор из сада над трясиной.

На этой ветви сидела Ютурна, вскарабкавшаяся туда по отлогой части стенной бреши, и болтала ногами в воздухе, качаясь на непрочном сиденье, держась одной рукой за ветвь, простиравшуюся выше, над ее головою.

ГЛАВА V
Подарок Сильвина

– Поди ко мне, милое дитя! – позвал испуганный отец. – Я дам тебе хорошие лакомства.

– Не пойду, – возразила упрямая девочка, еще шибче раскачавшись на ветви дерева, – мне тут хорошо; ты меня отсюда не можешь взять до тех пор, пока я сама не захочу придти домой, а я не захочу долго, долго, до самого вечера. На этом дереве есть молодые побеги и почки; я их буду кушать, как птичка, и не проголодаюсь. У меня есть игрушка, которою не надоест играть, – смотри, какая!..

Она имела в руках что-то особенное, похожее на искусно сделанную каким-то досужим человеком, но не профессиональным мастером, цепь из таких вещей, которые в обыденном быту несоединимы, как изящное с грубым и дорогое с дешевым.

Это были просверленные и связанные проволокой золотые деньги, составлявшие в Риме еще довольно значительную редкость, потому что их там не чеканили, а лишь получали иногда торговлею из других стран и привозили с войны, как добычу.

Рядом с деньгами звенья цепи перемежались раковинами, красивыми металлическими бляхами, годными на пояс или сбрую, кусками коралла, аметиста, и ничего не стоящими, пестро окрашенными деревяшками.

Турн рассматривал издали эту странную цепь с возрастающим страхом, как нечто сверхъестественное.

– Откуда это у тебя, милое дитя? – спросил он дочь, недоумевая, как снять ее с дерева, потому что малейшее ее неловкое движение при сопротивлении воле старших могло уронить ее в трясину болотного паводка.

– Мне лягушки дали, – ответила Ютурна.

– Лягушки?!

– Я убежала от вас, чтобы играть в Сивиллу; вы ведь петь тристы на кладбище мне не позволите; я хотела петь их тут в беседке, да услышала, как лягушки квакают за стеною. Я высунулась в пролом и стала глядеть, как они прыгают смешно, точно купаются, и все кричат «ла-ла-ра!.. Ла-ла-рунд!» я стала петь им про Лалару… Вдруг кто-то перебросил из болота сзади меня эту игрушку на пол беседки, точно с дерева; я даже слышала, как кто-то шлепнулся сверху в болото, огромный, тяжелый.

– Уж не Сильвин ли?!

– Я не видела.

– Я боюсь, что он унесет тебя, утопит; слезь скорее ко мне, моя Ютурна!..

– Сильвин не утопит; если он унесет меня в болото, я буду прыгать там с лягушками и петь им про Лалару. Ты же, отец, говорил, что Сильвин добрый; ты благодарил его за то, что он не съел дядю Авфидия, а принес к нам. Если он добрый, то не съест и меня.

– О, злой мой рок!.. Что мне делать с этим непослушным ребенком!..

Если бы так осмелился прекословить один из сыновей, Турн изругал бы его, стал бы грозить сеченьем до крови и другими наказаньями, но на Ютурну его рука никогда не поднималась, язык не поворачивался на угрозы ей.

Это было дивное дитя, отмеченное перстом судьбы, поразительно красивое, в длинных вьющихся локонах черных волос при смуглой коже, с блестящими глазами, взор которых, казалось, проникает и в высь поднебесную и в тьму преисподней[8].

Турн готов был заплакать гораздо горче, нежели у кладбища, как он только что плакал о своем погибшем зяте; ему стало казаться, что Инва требует жертвой другого человека за доставление теля Авфидия, и выбрал себе Ютурну: – для людоеда, каким по мифологии считался этот Сильвин римских болот, могло казаться вкуснее мертвого, пожилого воина.

Турн, будучи человеком самой строгой честности, старого закала, чуждался верховных жрецов, зная от своего тестя, Великого Понтифекса, много дурного о их частной жизни, сталкиваясь с ними и сам у царя в достаточной мере, чтобы потерять к ним всякое уважение.

Он знал, что Руф, будучи ему соседом по имению, ненавидит его хуже всех других, ищет его гибели, но не вникал в ход его интриг, даже ради своего спасенья, – не следил за врагом, а продолжал идти наторенною стезею жизни, как жили его отцы и деды.

Не допуская самой мысли, чтобы Сильваном мог сделаться человек, Турн испугался за свою дочь. Спасти Ютурну, думалось ему, можно только предложением взамен ее другой жертвы, такой же хорошей, если капризный Леший удовольствуется этим, но могло случиться и так, что никакие замены его не насытят, он вызовет намеченную им девочку к себе, усыпив всех надзирающих, и унесет.

– Как можно скорее, я отдам ему кого-нибудь другого, – решил Турн, и глядя на свою дочь, продолжавшую качаться на непрочной ветви над трясиною, болтая про лягушек и Сильвина.

– Слышишь, отец, как они квакают? Они славят воду: – аква-ква!.. аква-ква-ква!..[9] славят Лалару; она лягушечья царевна в адском болоте.

– Слышу, слышу, слезай! – ответил Турн, размышляя о другом.

Его выбор ни на ком не останавливался для принесения в жертву вместо дочери, потому что все на свете казались ему хуже этого любимого сокровища его сердца, а тем не менее из рабов никто не мог с нею равняться.

– Непослушная Сивилла! – сказал он Ютурне, стараясь улыбнуться, – сиди, если хочешь, целый день на дереве, разговаривай с лягушками про Лалару, а мы сейчас станем новый обряд совершать; ты этого не увидишь.

– Не пойду, – отозвалась девочка, перебрасывая из руки в руку деньги и раковины, – я тут независима от твоей власти, как ты говорил, что Ариций прежде был независим от Рима. Ты жалел, что Рим стал приказывать всему Лациуму. Тут на ветке свобода, отец… свобода, которую ты любишь сам…

– Глупая!.. Лациум в зависимости от чужих людей, а ты моя дочь. Разве это все равно?

– Не знаю, но тут хорошо; тут лягушки, птички. Взгляни, как орлы вьются в поднебесье, точно воины выслеживают врагов… глядят, глядят, выберут лягушку или рыбу, или птичку, и ринутся. Отец, почему в Риме больше всех животных почитают волчицу?

– Она символ Акки Ларенции, прозванной волчицей за нелюдимый нрав или волчий образ жизни, такое поведение, как у волчицы. Акка Лауренция, зовется теперь Ларенцией, потому что воспитала Ромула и Рема, Ларов города Рима[10].

– А если бы не это, было бы лучше почитать всех выше орла.

И девочка, раскачавшись на ветви, запела, очевидно, в порыве вдохновения, экспромтом дикую песню:

Играйте, летайте
Над нами, орлы!..
Вы неба Владыке
Приятны, милы!..

– Отец, – сказала Ютурна, прервав свою песню, – если бы самый главный бог, который выше Зевса, – Оркус Неведомый, захотел, он мог бы сделать так, чтобы самый лучший, его любимый орел, стал бы все кружиться над водою… кружился, кружился и день и ночь, долго, долго, и при этом становился бы все больше, больше… Его огромные крылья затмили бы солнце, луну, все звезды, покрыли бы, как крышей, весь Рим, так что дождик не мог бы идти, покрыли бы Лациум, Этрурию, всю Италию, всю землю… что было бы тогда?

ГЛАВА VI
Колдунья на болоте

Турн не знал, что ответить странному ребенку, и ушел, решив прислать к ней Амальтею в надежде, что любимая невольница легче его сумеет сгладить упрямство Ютурны.

Оставшись снова одна и продолжая качаться на древесной ветви, девочка увидела Стериллу, идущую берегом тоже по той гати, где только что прошел с семьею и слугами Турн, за которым колдунья злорадно следила своими глубоко-впалыми, горящими глазами, как за птицей, готовой вот-вот сейчас влететь в раскинутые сети.

Стерилла знала, что Турна нельзя обвинить в противозаконном погребении тела казненного зятя, так как помилование прислано от царя раньше казни, следовательно, регент казнил его противозаконно, о чем уже толковали в деревнях, но не это виделось злой старухе будущей причиной его скорой гибели.

Она совещалась с лешим об этом всю ночь, не подозревая, что под его медвежьей маской кроется Арпин, брат жены Турна, убивший прежнего «олицетворителя», разбойника, защищаясь при его нападении.

Стерилла и дочь ее подметили некоторые перемены в облике фигуры и манерах Сильвина, но жрецы не придавали этому значения, и колдуньи перестали остерегаться своего помощника.

Ничего этого не знавшая девочка позвала старуху, как лучшую приятельницу, и заговорила с нею.

– Стерилла, погляди, что я тебе покажу!..

Не имея возможности подойти через топь к самой стене, старуха осталась на гати, откуда могла разговаривать, но не в силах была подробно разглядеть предмет, бывший в руках девочки.

– Вижу, вижу, наша красавица! – отозвалась она, торопясь уйти своей дорогой, но осталась, заметив пришедшую женщину с ребенком на руках. – А-а-а!.. – воскликнула она, обращаясь к ней, – моего господина правнучек!..

– Ну, не болтай, Стерилла! – Перебила Амальтея с испугом, косясь на девочку.

– Чего не болтай!.. И лягушки-то об том давно все квакают.

– Об чем они квакают, Стерилла? – спросила Ютурна с величайшим интересом.

– А об том, госпожа, что пора ей быть в болоте; лягушки по ней соскучились; к себе ее зовут. Скажи твоему батюшке, что пора ее туда бросить и с ребенком ее.

– Скажу… скажу, чтобы и меня отпустил к лягушкам; весело у них, Стерилла?

– Ха, ха, ха!.. Очень весело!.. Если ты хочешь, госпожа, чтобы твой батюшка отпустил Амальтею к лягушкам, то скажи ему что она…

– А-те череп размозжу! – прервал глухой, дрожащий голос, и в плечи старой колдуньи впились сильные, молодые руки.

Обернувшись она увидела старшего брата Амальтеи, Прима. Он возвращался одиноко после всех с кладбища, оставленный там для каких-то починок. В руках его были клещи, гвозди, огромный молоток и веревка.

– Посмей сказать, про что не надо! – говорил он замахнувшись. – Я тебя сейчас столкну в трясину, где тебе самое надлежащее место, бабушка. Губишь ты добрых людей ни за что, ни про что, морочишь, мутишь во всем околотке… и помяни мое слово!.. Дождешься, что кто-нибудь рассчитается за нас всех, за все, что ты с дочерью здесь у нас начудесила!..

Пока он говорил, Стерилла опомнилась от внезапного испуга, вырвалась, присевши из-под руки юноши, и заговорила твердо и веско, точно отчеканивая слова.

– Что это я хочу сказать такое? Не слышав ровно ничего, он мне разбивать голову собирается!.. Да ты, парень, сначала узнай в чем дело-то! Маленькая госпожа балуется, ну и я хотела пошутить с нею, хотела сказать, что твоя сестра самая лучшая невеста, хотела жениха ей посватать, самого царя лягушек, Сильвина-Инву, давно он ее у меня просит… а! Готов!.. Ха, ха, ха!

Стерилла заметила, что Прим заснул стоя под влиянием устремленного на него ее магнетического взора вытаращенных огромных глаз. Она со смехом наложила ему на голову и на плечи болотной тины с травою, поместила и все его принесенные инструменты.

– Стой тут дураком, статуей окаменевшей, удалый молодец! – воскликнула она, кончив насмешку. – Стой, пьяный, бормочи, покачивайся, кажись всем пьянее отца твоего! Пусть господин-то отколотит тебя за мой испуг!

И она поплелась домой, довольная своею местью.

– Амальтея! – говорила между тем девочка, – ты слышишь, что говорит Стерилла? Сильвин за тебя сватается.

– Слышу, госпожа, – отозвалась молодая невольница с усмешкой, – пусть ее городит глупости!

– Это не глупости, Амальтея! Сильвин, стало быть, бросил сюда это ожерелье не мне, а для тебя. Если ты наденешь, станешь его невестой.

– Надену, надену, госпожа, если ты слезешь, наконец, с этого опасного дерева и придешь ко мне, принесешь подарок Сильвина.

– Вот он, гляди!

Упрямо не слезая с дерева, Ютурна перебросила цепь рабыне. Молодая женщина обомлела от страха. В деревянных побрякушках, шариках, подвесках, кисточках, она узнала сделанные ею и другими поселянками вещи для украшения корзины Сатуры, в которой недавно принесен в жертву, умерщвлен Балвентий, старый свинопас Турна. О нем ходила молва, будто он был колдуном, вследствие чего многие боялись его тени, носящейся над болотом, где его погубили.

Рассказ девочки о том, как это ей досталось, совершенно расстроил Амальтею, верившую как и все, в бытие всевозможных фантастических существ римской мифологии, боявшуюся их.

Ютурна, напротив, очень любила этот сказочный, волшебный мирок, веселую гурьбу божков-проказников, сатиров, сильвинов, дриад, ундин, нимф и др. полудухов, близких к людям, не бессмертных, а только очень долговечных, водящих хороводы по вершинам гор, поющих и танцующих на полянах лесов, бегающих по воде с волны на волну, летающих, прыгающих, обладающих знанием будущего и иными духовными способностями, веселую гурьбу, какою эти дети греко-римской фантазии изображались на стенных картинах, какими видала их Ютурна в домах отца, деда и других родных.

Она просидела на дереве, болтая детский сумбур, почти до самого обеда, и только голод вынудил ее спрыгнуть на землю.

Получение странного ожерелья, болтовня колдуньи, рассказ Грецина про пьяного Силена, все это при лепете любимой девочки легко навело Турна на мысль отдать Сильвину вместо дочери в жертву Амальтею с ее ребенком.

У Амальтеи есть отец и братья; они не посмеют противиться решению господина, но станут рыдать, обнимать его колена, умолять о пощаде молодой женщины и младенца, напоминать о своей долгой верной службе, причем Грецин имел еще ту привилегию, что был не совсем заурядный раб: он получил некоторое образование, ставившее его выше остальной прислуги; он был благородного происхождения из разрушенного Сибариса, только теперь это прозвище «сибаритский архонт» употреблялось относительно его в насмешку.

Турн решил обмануть этих людей, употребив средством совет самого Грецина.

– Ты, конечно, слышала, как в день похорон твоего дяди Авфидия Грецин говорил про царя Мидаса, советовал мне напоить Сильвина вином до пьяна, чтобы он открыл, кто убил нашего бедного Арпина.

Так сказал Турн уже к вечеру дочери, целый день говорившей ему про Сильвина и Стериллу.

– Я это слышала, отец, – отозвалась бойкая девочка, – но Грецин так советовал потому, что сам любит пить вино, если ты поставишь вино для Сильвина, Грецин будет тайком выпивать его.

– Мы посадим Амальтею с ребенком сторожить амфору в беседке.

– Хорошо! Но только и я буду сторожить, буду там играть и увижу Сильвина, как он напьется пьяным, а наши работники его, как Мидас Силена, неводом опутают, поймают.

Разговаривая с дочерью, Турн бессознательно выполнил внушение колдуньи, только ни она, ни он, ни руководивший всею интригою Руф не знали, кто теперь крылся под шкурой чудовища.

ГЛАВА VII
Отдаленный крик

Когда Прим, разбуженный прохожими поселянами, вернулся с гати домой, все решили, что он пьян, угощенный кем-нибудь по дороге с кладбища, но родные напрасно приставали к нему с расспросами об этом казусе, молодой человек упорно говорил одно и то же:

– Я ничего не пил, я пригрозил соседке Стерилле, что прибью ее за то, что привязалась с насмешками к моей сестре, и старая Ламия навела на меня столбняк.

Ультим хохотал над братом, а Грецин сам нетрезвый, ладил:

– Не показывайся таким господину! Поешь скорее капусты!

И он совал ему в руки кочан, от которого пред этим сам откусывал, потому что римляне издавна ели капусту, как средство от опьянения.

Другие слуги тоже не верили в колдовство, главным образом потому, что Амальтея, перебиваемая в беседке болтовнёю девочки и писком своего ребенка, не все слышала в переговорах брата с колдуньей, а главное, ей нельзя было как и Приму, объяснить самую сущность причин их ссоры, что старуха подучивала Ютурну донести о любви Амальтеи ко внуку фламина.

– Не знаю, за что она на нас злится, – отвечала эта молодая невольница на общие вопросы, – так с чего-то привязывалась, придиралась она ко мне, вы знаете, от этих соседей нам никогда никакого добра не бывало. Да и гать-то далеко от пролома. Я не все слышала, что эта старая ворона каркала там.

– А я слышала, – вмешалась Ютурна, – Стерилла говорила, что Сильвин за тебя сватается… и я сказала отцу, что она советовала отдать тебя ему, отпустить к лягушкам в болото, и отец сказал, что отдаст.

Из всех одна Эмилия поверила в случившийся казус.

– Говорила я вам, что эта баба порчи нам напустит. Так и вышло. – Заявила она, как неопровержимую аксиому, разводя руками и покачивая головой.

Приму быть бы битым неизбежно, потому что господин часто звал его к себе, поручая разные сельскохозяйственные дела, как трезвому и более толковому человеку, нежели его отец, в последние два года совсем, так сказать, опустившийся, одряхлевший, от разных семейных неприятностей.

Турн видел Прима, заметил издали, что тот как будто «не в порядке», но отогнал такую мысль, как странную, а потом помешал новый казус, на этот раз приятный – прибытие всеми любимого гостя, привезшего, однако, ужасные вести.

Солнце садилось. Расстроенный опасениями за дочь от всего случившегося, Турн, стоя на дворе усадьбы, резко, повелительно хлопнул в ладоши условный сигнал вызова управляющего.

Этот звук гулко повторили сумрачные своды глубокого вестибулума – крытой, широкой террасы парадного крыльца господского дома с толстыми каменными колоннами без капителей, примитивной, самобытной, латинской стройки, еще незнакомой с симметрией, соразмерностью, и другими условиями греческих архитекторов, отчего все здание казалось приземистым, тяжеловесным, мрачным, больше похожим на сарай или коровник, нежели на жилище вельможи.

– Где мои сыновья, Грецин? – спросил Турн, обращаясь к толстяку, появившемуся из Двери своей квартиры. – В такой сильный ветер неужели они охотятся?

– Не знаю, господин, – ответил управляющий с поклоном, – я не видел их с самого полудня, ты изволил приказать Амальтее караулить Амфору с вином, поставленную в беседке для Сильвина в жертву, а я, естественно, караулил мою дочь; я, право, боюсь, господин, как бы Инве женщина не показалась привлекательнее вина.

– А я боюсь, как бы мои сыновья не показались ему желательнее твоей дочери, леший такую бурю нагнал сегодня, что их, пожалуй, сдует с ног, сбросит в болото, прямо к нему в лапы или в пропасть с горной кручи.

– Эту бурю, я уверена, нагнала нам соседская экономка, – вмешалась Эмилия, – она ужасна, как ламия кошмара полуночных видений! Я ни за что больше не позову ее в наш дом, лучше вызову знахарку откуда-нибудь издалека. Ее горящие глаза точно провалившиеся в ямы, ее загнутый подбородок, стремящийся острием кверху соединиться с концом крючковатого носа, ее гнусавый голос – все это мерещится мне после наших поминок неотступно. Если бы я не любила Амальтею, я высекла бы ее за рекомендацию подобной ворожеи. Такую бабу и случайно-то встретить на дороге опасно, к беде это.

– Я полагаю, – перебил Грецин, – что молодые господа не отважатся идти теперь на открытое место. Впрочем, конечно, кто же им запретит, если даже твоя милость не всегда может их засадить дома за книгу или невод плести.

– А ты целый день просидел тоже с Амальтеей в беседке? – спросил Турн.

– Никак нет, господин, – возразил старик с некоторым страхом перед суровым помещиком, – у моей дочери есть там дело помимо приказа твоей милости сторожить жертву, она возится со своим ребенком и вышивает кайму для платья госпожи, а мне что там делать? Полны руки дела без того. Я засел, изволишь знать, в мою каморку сметы писать и счеты сводить; каморка в сад окном, я нет-нет да и выгляну, все видно, что там в беседке. Уж больно мальчик-то хорош! Золотой слуга вырастет для твоей милости!

– Пора тебе старшего сына женить, не то свободная ему полюбится, а этого чтобы у нас не было! Слышишь? От свободной мне пользы не будет, дети в деревне останутся на воле. Если ни одна работница ему не нравится, я ему сам жену выберу, новую пришлю, теперь с войны будет добыча немалая.

– Это как твоей милости угодно.

У Грецина навернулись слезы, но он не осмелился ни словом противоречить господину.

Турн, помолчав, снова заговорил про своих сыновей.

– Безрассудные! Как только вырвутся из города в деревню, с утра до ночи в лесу и болоте, не разбирая ни погоды, ни дороги, ни часов. Чует мое сердце, Грецин, что это болото когда-нибудь поглотит их, как поглотило моего дядю, когда я еще был маленьким, поглотило не мало и поселян и рабов; много там людей утонуло от своей неосторожности.

– Что же я должен делать, господин? Моих советов и остережений молодые господа не изволят слушать, – произнес старик с примесью горькой ноты в голосе. – Отдаляются от меня все больше и больше. Бывало шага без меня здесь не делают, а теперь поговаривают, будто для охоты с ними я стар, а для надзирания они из возраста вышли. Умоляю тебя, господин, не приказывай мне больше следить за ними, запрети им сам, твоей родительной властью, так шутить с нашею опасною топью. Вспомни предсказанье Диркеи, будто «блеск твоей славы может померкнуть в болоте».

– Да… Напрасно я тогда, в праздник Терры, прогнал дочь Стериллы с пустыми руками, не дал ей денег! Злая колдунья накаркала мне, как ворона к дождю, чего-то недоброго: всего-то я уж не помню, но общий тон и смысл ее тогдашних завываний не дает мне спокойно спать. Вот уже и начались беды: погиб так ужасно мой зять на Тарпее; в Риме своевольничает, превышая данную власть, Тарквиний. Он ненавидит меня по наветам Руфа, ненавидит и моего тестя, а мои сыновья…

– Еще раз умоляю тебя, господин, не поручай мне следить за ними! – перебил управляющий со смелостью старого служаки. – Запрети им так шутить с нашим болотом. Изволь сам посудить, долго ли тут до беды: погода ужасная, вихрь развоевался хуже эт… (он хотел сказать «этруска», но не посмел, вспомнив, что казненный зять его господина принадлежал к этому племени)… хуже сам… (но он вспомнил, что убитый неизвестно кем Арпин имел матерью самнитку)… хуже ру… (но рутулом был старинный царь, предок Турна, тетка его была за герником, сестра жены – за марсианином; римский вельможа тех времен обыкновенно роднился со всеми племенами Италии, какие становились на время союзниками Рима для отражения общих врагов)… хуже… то бишь, как его?.. самого Аквилона, который корабли опрокидывает. Может случиться землетрясение; отломится берег; ну, а тогда, сам знаешь: кто раз попал в нашу трясину, разве из нее выберется?

– Но все-таки их смелость нравится мне, – проговорил помещик с оттенком гордости, – в них сказываются наши предки, цари рутульские, а грядущее… кто же его может знать? С моими сыновьями случится лишь то, что угодно судьбе, а ее никто не избежит. Не могу же я запретить моим сыновьям ходить на охоту.

Лицо Турна приняло суровое, озабоченное выражение; он вздохнул от защемившего ему сердце предчувствия, в последнее время нередко мучившего его.

– Я не желаю запрещать моим сыновьям развивать в себе энергию и укреплять тело, – сказал он в раздумье, – ничто не закаляет человека лучше борьбы со зверями и стихиями. Я их браню только за неосторожность, за то, что они без надобности подвергают свою жизнь опасностям. Тебе известно, Грецин, что мы люди царского рода, наши предки…

Турн умолк, прервав речь на самом горячем месте тирады; он услышал отдаленный крик, вскоре повторившийся несколько раз с малыми промежутками.

И он и его управляющий, оба решили, что в болоте кто-то погибает, отчаянно зовет на помощь.

– Живо, Грецин! – вскричал помещик, испугавшись за сыновей. – Вели Приму взять вооруженных людей и идти за мною.

– Исполню, господин.

Поклонившись, толстяк поплелся будить старшего сына, который до сих пор не приходил в себя. Он угрюмо ворчал:

– Кого еще там леший дерет на болоте?! Надо этим господам жить тут в деревне зимою, когда, право, не до них нам!.. Самая горячая пора всяких работ на прохладе, а тут еще с ними возись, угождай, ублажай… эх! Рабство!

ГЛАВА VIII
Над болотной топью

Капуста, как видно, не всегда помогала. Прим явился заспанный, вялый, но Турн не обратил на это внимания, поглощенный идеей возможности гибели сыновей.

– Боги, спасите! – воскликнул он, подняв глаза к небу. – Обоих этих молодцов, Прима и Ультима, готов вам отдать в жертву за моих сыновей!..

Сердце Грецина облилось кровью при таком обете.

– А я отдал бы за моих сыновей всю его семью, с самим господином на придачу! – подумал он, но молчал, поникнув головою в горьком раздумье.

Скоро Турн и его свита, вооружившись шестами, ходулями, и другими приспособлениями для ходьбы по знакомому им болоту, торопливо шли в ту сторону, откуда раздавались крики.

Буря не ослабевала. Стало темно, вихрь ревел, врываясь в пещеры и горные углубления со свистом, похожим на стоны, заглушая временами повторявшиеся крики несчастного человека, попавшего в топь, сбивая с толка его избавителей.

Вечер наступал такой хмурый, ненастный, что даже вблизи идущие ничего не могли разглядеть, и только благодаря привычке к этой болотистой местности, не сбивались с неприметных взору тропинок.

Они скоро услышали вместо призывных криков радостный возглас и увидели приземистого молодого человека, который стоял подле лошади, стараясь успокоить ее, испуганно бьющуюся.

Турн узнал своего друга и приказал слугам удалиться, а внимательно оглядев его при свете факела, заметил, что тот весь в болотной тине, как и его лошадь.

– Что с тобой случилось, Юний Брут? – спросил он удивленно. – Ведь ты отлично знаешь эту местность с детства.

Брут, отвечая, взъерошил свои курчавые волосы и выдернул два-три лепестка из этой спутанной шевелюры, куда постоянно у него набивалась пыль, соломинки, древесная зелень и др. дрянь.

– Знаю я, друг, и великий Рим тоже с детства, – отозвался он с улыбкой чудака, – а теперь хожу в нем, как в потемках среди трясины. Ты понимаешь, конечно, что легко утонуть в болоте, когда над ним господствует Пан, подобный Тарквинию, не играющий на свирели, а способный только нагонять «панический страх»; Пан с такими панисками, как Клуилий и Руф.

– Но почему ты так запоздал в дороге, Юний?

– Я рассчитывал приехать к тебе еще засветло, да буря залепила мне глаза пылью; я сбился с тропинки, стал блуждать; лошадь моя остановилась, точно почуяв волка, и как я ее ни понукал, не пошла дальше; я дернул вожжей, хотел повернуть назад, а у нее вдруг задние ноги провалились. Я уцепился за дерево, стал кричать и вместе тянуть лошадь из трясины, наконец прыгнул от дерева на торчащий из трясины камень.

– Ловко! Ты счастливо отделался! Ты мог упасть мимо камня прямо в топь. Если бы злосчастная судьба не заставила тебя стать Брутом (Тупоумом), тебя прозвали бы Авдакс (смельчак).

– Ну нет, дружище! – возразил чудак с усмешкой. – Я в Авдаксы не пойду! Да и тебе не советую выказывать слишком явно твою отвагу. Ты мне много раз прежде говаривал «терпи и жди!». Теперь я приехал сказать тебе то же самое.

– В каком смысле?

– А в таком, что теперь очень мудрено идти прямою дорогою в Рим. Один неверный шаг – и провалишься.

– Зачем ты приехал, Юний? Неужели только для того, чтобы сетовать со мною в дни моего траура? Или тебя царь прислал с каким-нибудь поручением? О казни моего несчастного зятя узнано? Дошла к вам весть?

– Царь гневен на Тарквиния за это и за многое другое еще… Помнишь, как мы детьми стали раз подражать уличным мальчишкам и ты меня подучил, став к тебе на плечи, яблоки воровать через забор у дедушки Туллия?

– Помню, но к чему ты это теперь приплел в разговор? Милая привычка у тебя, Юний! Никогда ты о деле не скажешь прежде, чем не наговоришь кучи пустяков.

– А помнишь, как я бешеного кота представлял? Дед Туллий разыгрался со мною и Фигулом… я до того увлекся, что в самом деле влепился в него с разбега и расцарапал руки ему?

– Ну!..

– Ну… теперь в деда Туллия морские раки впились и сосут ему руки побольнее моих царапин.

– Как?

– Разве ты не слыхал, что он казнен?

– Туллий-сакердот казнен?! Я слышал, что его отрешили за старостью, это было давно пора сделать.

– Тарквиний к этому отрешению присоединил поругание старика над его изображением – казнь in effigie.

– Это был такой старый гриб, что приходился чуть не дедом самому Сервию, а тебе и твоим ровесникам в родне – просто proavus – предок, прапрадед.

– Некоторым особам мнится, будто после отрешения Туллий увезен не в затвор на покой, а казнен, утоплен.

– Тайно утопить такую особу, как жрец vis sacris faciundi, мудрено!

– Для Тарквиния с Руфом мало мудреного на свете, мой друг! Извратили они и другие, им подобные люди, все законы и уставы в великом Риме! Ты размысли и проследи, с какою постепенностью у нас все переходит одно в другое: в глубокой древности, еще до наших предков, при Ларах, было положено, что сан жреца – должность пожизненная; ни отрешать, ни увольнять нельзя было того, кто обрекался алтарю на всю жизнь до смерти, а когда это оказалось не всегда возможным, придумали убивать жрецов на жертвенниках, когда они по старости или болезненности больше не годились для службы. Нравы смягчились, а закон остался… как тут быть? Люди правдивые, прямые, как ты, Турн, просто отменили бы такой закон, неподходящий людям нашего времени, но изворотливые интриганы, подобные Руфу, каких и прежде было не мало, внушили царю Нуме оставить закон, не ломать прадедовских заветов. Они это сделали, несомненно, для того, чтобы, опираясь на все еще существующий, не уничтоженный закон, когда желают, могли губить своих противников, сами в то же время уклоняясь от подчинения этому закону. Такие люди выдумали фиктивные обряды мнимой смерти…

– Я это все знаю, Юний.

– Стало быть знаешь, что Туллий, считаемый как бы мертвым, должен был лежать в гробу?

– Разумеется… Но я не могу придумать, за что эту старую развалину Тарквиний мог казнить.

– За что… Во-первых, за то, что он был в родстве с Сервием Туллием и пользовался его расположением.

– Да… но… в таком случае, Тарквинию прежде всех следовало бы казнить самого себя; после смерти его брата, он самый близкий и любимый родственник царя.

– И самый лютый его враг-ненавистник.

– Это все знают… Это ни для кого не тайна, кроме самого Сервия, который не хочет слышать никаких разоблачений о его зяте, точно ум его отуманен Атэ, богиней безрассудства. Отрешение Туллия сакердота полная тайна, ты говоришь?

– Именно… Кого я ни спрашивал, никто не мог сказать мне с полной достоверностью про финал этих обрядов. Все видели, что аблекты регента вынули из гроба и бросили в море предмет, увернутый в холст, больше ничего не известно. Был ли это манекен, лежавший в гробу, или напротив, – манекен оставлен, а утоплен старик, – спроси фламина Руфа… Быть может, он это откроет тебе «по дружбе»…

И Брут усмехнулся своим словам.

– Жаль старика, если так случилось! – воскликнул Турн.

– Конечно, жаль… Но есть нечто еще важнее: твой тесть Эмилий Скавр отравлен и все догадались кем: Руф незадолго до этого присылал свою невольницу с пустыми поручениями к Вулкацию.

– Мой тесть отравлен! – вскричал Турн с начинающимся рыданием, – он недавно говорил мне о своем непоколебимом убеждении, что Тарквиний намерен искоренить всех могущественных особ, которых любит царь, чтобы потом покуситься и на жизнь царя.

– Сервий и так скоро умрет; походные неудобства окончательно разбили его старое тело, но Тарквинию этого мало; он опасается, что Сенат изберет в цари не его после Сервия, а другого… Ты знаешь, кого, тебя, потомок Турна, царя рутульского.

– А ты говоришь мне «терпи и жди!» Нет, Брут, время действовать.

– Я говорю лишь в том смысле, чтобы ты поступал осмотрительно. Обстоятельства крайне опасны. Твой тесть еще жив и его, может быть, удастся спасти от подозрительной болезни, которою он захворал; поедем к нему завтра же с зарею в Этрурию.

– К сожалению этого совершенно нельзя; на этих днях в Ариции назначено обычное, ежегодное совещание старейшин области; Тарквиний тоже непременно приедет. Если бы я оставался на войне, я мог бы не участвовать в совете моего родного города, но так как все узнали, что я покинул стан в бессрочный отпуск, то могут счесть, будто я туда внезапно вернулся к царю нарочно чтобы уклониться от участия в рассмотрении наших областных дел, могут подумать, будто справедлива пущенная моими врагами клевета – я изменник; сочувствую восставшим этрускам только по той причине, что среди них был мой зять.

– Но твой тесть умирает, это уважительный предлог отъезда.

– Ты знаешь, Юний, что я люблю Скавра, как родного отца, его гибель будет лютым горем моего сердца, но ведь он еще не умер и ты говоришь, что спасание даже возможно.

– Врачи надеются.

– Я пошлю к нему немедленно жену с детьми.

– Проезд совершенно безопасен; этруски покорились нам.

– Благодарю, мой лучший друг, что приехал лично известить меня о новом бедствии. Еще можно отвратить этот перун Рока.

– Будем надеяться! «Терпеть и ждать» как ты советовал.

– Ты человек незаменимый, Юний! Я провижу в тебе нечто великое. Не только мой тесть, но даже и дядя Тарквиния, Эгерий Коллатин, согласен с нами, что этого царского зятя, во что бы то ни стало надо отстранить от престолонаследия. Такой человек на курульном кресле Ромула будет тираном.

– Тарквиний знает все замыслы нашей партии, Турн. Руф и его друг Клуилий давно все разведали, нашептали регенту в уши ужасных слов целую гору.

– Я решил поднять этот вопрос на совете старейшин в Ариции, решил узнать, на кого там можно рассчитывать и кого остерегаться.

– А по-моему лучше бы тебе не ездить, Турн, на этот совет! Чует мое сердце что-то недоброе. Поедем в Этрурию к царю и твоему тестю. Эмилия с детьми проедет тихо так долго, что старик успеет умереть, не передав тебе свои последние заветы, тогда как мы налегке верхом быстро доскачем.

– Да… конечно… мой священный долг принять последний вздох героя, которого я любил, но этого нельзя; я никогда не пропускал годовых съездов старейшин моей родины.

– А еще вот что, Турн, я хочу сказать тебе: если наши старания увенчаются успехом, Сенат отстранит Тарквиния от трона, станет предлагать царскую повязку тебе…

– Ты уже говорил, что так может случиться; я потомок латинских и рутульских царей.

– Не стремись, Турн, в цари над Римом! Ты, конечно, был бы лучшим из всех царей, какие у нас были с самого Ромула, но…

– Но я и не думал стремиться в цари… Вы сами даете мне эту идею.

– Думал или нет, тебе это лучше известно, как и мне то, что об этом думаю я сам… Ты знаешь мои клички: Брут, Говорящий Пес… Если б «Тупоум» вдруг навострился умом, он мог бы вам открыть мысли «собаки». Я часто видал старых псов, как они сидят, глядя на прохожих своей улицы: глядит пес, и такой у него взгляд осмысленный, что, право, точно не морда, а физиономия… почем вы знаете, что проносится в голове животного? Быть может, пес думает… думает гораздо более умно, чем полагают… И люди узнали бы кое-что новое, если бы пес заговорил… Да он и говорит, только не с людьми, а с себе подобными, которые понимают его. Люди не понимают меня, Турн. Как же вы хотите, чтобы я говорил с вами?

– Не собакам же ты открываешь твои идеи, Брут!

– Я ищу людей, подобных мне.

– Но не нашел?

– Эх!.. Нашел или нет, все равно тебе. Мне жаль и тебя и Эмилия Скавра, и многих, кто может погибнуть… раз… помнишь? Это было перед самою смертью Арунса, я точно без ума, приплыл рекою в лодке к твоим землям на болоте. Ты охотился, мы встретились. Я сказал тебе многое ужасное, как я хотел убить Туллию … Как Арунс убил рабыню… помнишь? Ты мне на все мои проекты мщенья отвечал одно: «Терпи и жди!..»

– Да, Юний, я это слишком хорошо помню, потому что мои беды начались именно с того злосчастного дня. Расставшись тогда с тобою, я пошел в священную рощу на праздник здешней сельской Терры. Невольница Руфа, колдунья Диркея, привязалась там ко мне, вымогая подачку…

– Ищи всегда
Приязнь слуги,
Чьи господа –
Твои враги!..

– перебил Брут с горькой усмешкой.

– К сожалению, я это тогда забыл, – продолжал Турн свои воспоминанья, – я помнил только мою ненависть к Руфу, господину колдуньи, и прогнал ее с пустыми руками…

– Забыв и благое правило «подстроить месть врагу через его слугу?»

– Именно… через несколько минут мне припомнилась эта твоя поговорка, да было поздно приводить ее в исполнение.

– Ты идеалист, простак.

– Я честный человек.

– Знаю, но не могу хвалить, что ты не применяешься к духу времени. Представь, что вдруг откуда-нибудь сейчас прямо на нас выпрыгнет и понесется разъяренный бык: я постараюсь сойти с его дороги, скрыться за дерево, стушеваться, чтобы он меня не заметил, а ты, я уверен, схватишь его за рога.

– Именно.

– Турн! Не всегда это можно делать. Я не говорю, чтобы ты унижался перед разными рабами вроде колдуньи Руфа, но…

– Я снизошел до унижения перед этой негодяйкой, но Диркея не взяла у меня целого кошелька денег, который я ей предлагал за ворожбу. Как сейчас слышатся мне ее заунывные напевания, точно она каждое слово глубоко врезала в мою память: -

Прощенье Сивиллы
Царь гневно отверг
И блеск его силы
В болоте померк…

Она величала меня царем, как бы делая намек, что имеет силу над Руфом, способна помирить его со мною, склонить его симпатии от Тарквиния ко мне. Фламин-диалис, ты знаешь, как много значит в Риме! В прорицаниях его невольницы я понял угрозу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Некоторые историки полагают, что он был двоюродным братом Тарквиния Гордого, а другие – более далеким членом его семьи.

Вернуться

2

О возникновении и постепенном развитии ненависти между Тарквинием и Турном сказано в трех предыдущих рассказах.

Вернуться

3

Описанное в нашем рассказе «Вдали от Зевса!»

Вернуться

4

Человеческие жертвы совершенно отменены сенатом Рима лишь в 97 году до Р. X. при консуле Крассе.

Вернуться

5

Фасты Овидия, кн. 2. Этот поэт полагал, что от общего праздника Фералий, поминок всех мертвецов, месяц назван февраль, но не утверждал, что это достоверно, потому что частным образом этот обряд совершали и в другое время, кто когда хотел поминать своих родных.

Вернуться

6

Вредящий дух мертвеца.

Вернуться

7

Фасты Овидия, кн. 5.

Вернуться

8

Она фигурирует героиней наш. рассказа «Сивилла».

Вернуться

9

Аква (acgua) по латыни вода, слово похожее на лягушечье кваканье.

Вернуться

10

Несмотря на строгое преследование всего языческого, низвержение кумиров и многих памятников, священные волчицы живут в Капитолии Рима и в наши дни, оставленные при всей суровости католического фанатизма.

Вернуться