Ольга Рогова
Сын Гетмана

Часть I
ОРЛЕНОК

I
В дороге

День клонился к вечеру, но горячее июльское солнце, по-видимому, не хотело уходить за горизонт и яркими потоками света заливало днепровские берега с их извилинами. По узкой береговой тропинке двигался небольшой отряд казаков человек в пятнадцать. Судя по их одежде, это были реестровые со своим старшим, ехавшим впереди всех на статном коне. Красная шапка с золотом и такого же цвета отвороты на синем жупане изобличали в нем казацкого сотника; богатой сабле, осыпанной дорогими каменьями, и прекрасному ружью тонкой французской работы мог бы позавидовать любой магнат. Рядом с ним, на здоровом татарском скакуне, ехал мальчик лет восьми, как две капли воды на него похожий.

– Тату, да скоро ли будет эта крепость, как ее там? – нетерпеливо прервал он молчание, обращаясь к сотнику.

– Потерпи, казак, атаманом будешь, – с усмешкою отвечал отец.

– Батько, – спросил казак, ехавший следом за сотником, – откуда эти французы лесу натаскали для своей крепости? Тут только голая степь кругом.

– Пан коронный гетман сказывал мне, что лес для Кодака они сплавляли с берегов Самары.

– А много там лесу, тату? – с любопытством спросил мальчик.

– Много, сынку, ой, много! Самара, что твой рай: и рыбы, и меду, и дичи, и черешен, и зверья всякого в лесах.

– Зачем же, тату, мы там не живем? Ближе бы к Сечи, к удалым казакам!

Отец усмехнулся, засмеялись и казаки.

– Ишь, какой прыткий! Что хорошо, то и наше! Атаман будешь, лихой казак, – весело проговорил коренастый старик с нависшими седыми бровями.

– А хочется тебе в Сечь? – спросил мальчика молодой казак с едва пробивавшимися черными усиками.

– Хочется, пан Смольчуг, дуже хочется! – отвечал мальчик и просиял.

– Слышь, батько Богдан, – обратился старик к сотнику, – твой орленок в орлиное гнездо просится.

– Поспеет еще! – нехотя отвечал тот. – Пусть сперва на Днепр да на пороги насмотрится.

– Да, братику, – шутливо заметил мальчику старик, – кто вверх по порогам не проехался и с татарами силой не мерился, тот не казак, ни в один курень не примут.

– Я, диду, ни порогов, ни татар не боюсь, – твердо отвечал мальчик. – Лишь бы татко позволил, а я готов хоть сейчас в Сечь.

– Позволяешь, что ли, Богдане? – весело окликнул сотника старик.

Богдан сурово взглянул на него.

– Век ты прожил, Ганжа, а ума не набрался! Что мутишь ребенка? Ты знаешь, какая у него голова: твоих шуток из нее после и колом не выбьешь.

Путники замолчали. Мальчик угрюмо опустил голову и потупился.

Так прошло несколько минут.

Вдали показались темные скалы Казацкого острова.

Ганжа подъехал к мальчику и ударил его по плечу.

– Чего зажурился? Брось ты эту Сечу! Мы лучше на нехристей поглядим, какие такие они птицы.

Мальчик поднял голову и, обращаясь к отцу, спросил:

– Тату, можно вперед поскакать?

– Можно, сынку; тут место ровное, да и трава полегла, негде татарину укрыться.

– Гей, ге! – прикрикнул мальчик, ловко встал в стремена и пришпорил лошадь.

Скакун взвился, захрапел и ринулся вперед. Мальчик то осаживал его, то несся вперед, то вдруг на всем скаку останавливался.

– Славный он у тебя наездник, Богданко! – сказал Ганжа, с видимым удовольствием следивший за всеми движениями мальчика. – Знатный из него выйдет казак!

Богдан молча кивнул головой.

– Поторопимтесь, хлопцы! – обратился он к казакам. – Теперь уж недалеко.

Вдали, в некотором расстоянии от реки, вырисовывались угрюмые бастионы только что выстроенной крепости. Казаки с угрюмым видом рассматривали эту новинку. Брови сдвинулись, лица нахмурились; старый Ганжа невольно схватился за эфес сабли.

– О, чтоб их, бисовы диты, – проворчал он. – Повымерли, видно, старые атаманы: не видать Сечи большие ни Тараса, ни Наливайка. И что это за Сечь, что допустила французишек над собою надругаться?

– Полно, полно, старина! – ласково сказал ему Богдан. – Еще и на наш век атаманов хватит. Пока у казаков сабли в руках, не страшны им крепости.

– Сабли-то казацкие что-то притупились, – с горечью возразил Ганжа. – То ли дело прежде: свистнул, гикнул казак, и сотни смельчаков, как из земли, вырастут, нагрянут дружно, все уничтожат: село ли, город ли, крепость ли, ничто перед их мощью не устоит.

Старый дед точно вырос, вспомнив прежние походы, прежние удачи. Согнутый старческий стан выпрямился, лицо озарилось отвагою. Все казаки тоже зашевелились, глаза заблестели, усы дрогнули, руки сами собою схватили сабли. Даже спокойный пан сотник заерзал на седле и задергал поводьями.

– Колдун, ты Ганжа! – усмехнулся он. – И что тебе за охота старое вспоминать? Что было, то прошло. Теперь мы служим королю: милостивый король не забудет нас, верных слуг своих.

– Видала пташка кукушкины слезки, – махнув рукой, проговорил Ганжа. – Поди ты мне с твоим королем, шкода одна!

Он, недовольный, замолчал.

Мальчик между тем внимательно посматривал то на отца, то на старого казака и вслушивался в их речь. «И татко как будто прав, и дид, – думалось ему, – кто же из них правее? Король милостив, спору нет: вон какую саблю татку подарил, а дид разве может быть неправ?..» Он задумался и даже не заметил, как подъехали к самой крепости.

Вокруг нее приютился целый городок наскоро сбитых лавчонок, клетушек и ларей со всяким товаром. Тут толпились преимущественно рабочие: великоруссы, армяне, турки, волохи, литвины, ляхи; отсутствовали только казаки, за исключением немногих, находившихся в услужении у пана Конецпольского.

Мосты крепости были подняты, а на валу взад и вперед ходили часовые в французских мундирах.

Евреи-корчмари, обступившие казацкий отряд, уверяли, что паны казаки не попадут в крепость до рассвета, так как после солнечного заката никого не пропустят, даже и самого короля.

– А ведь они, пожалуй, и правы, – сказал Ганжа Богдану. – Видно, придется заночевать в этом жидовском курятнике.

– Пустяки! – отвечал Богдан. – Я покажу французам грамоту коронного гетмана: там прямо приказано, чтобы нас впустили и снабдили всем необходимым.

– Да кому же ты покажешь-то? Будь это еще настоящие часовые, а то, видишь сам, какие-то куклы, точно из дерева выточены.

Предсказания Ганжи оправдались: несмотря на усердные окрики Богдана и на его уверения, что он посланец самого пана коронного гетмана, их все-таки в крепость не впустили, даже не обратили на них внимания. Полковник Марион, стоявший в крепости с двумястами человек, боялся какого-нибудь предательства со стороны рабочих и зорко следил за тем, чтобы после вечерней зари мосты ни для кого больше не опускались.

Пришлось вернуться к корчмарю Янкелю. Он уже ожидал их у первого поворота, между тесно сплоченными лавчонками.

– Да ты нас совсем в степь тащишь, – ворчал Ганжа, когда Янкель миновал множество переулков и закоулков. – Куда это все другие разбежались? Вон тут есть ближе лавчонки.

– А я вас, ваша милость, на откуп взял, – лукаво потряхивая бородкой, говорил еврей, – пока вы ездили в крепость, я другим и заплатил. Богатые паны казаки здесь не часто встречаются, за них можно дать отступного.

– Теперь ты это отступное с нас же сдерешь?

– Бедному Янкелю тоже надо жить, – скромно отвечал корчмарь, лукаво подмигивая и отворяя дверь своей лачужки.

II
Побег

– Хайка! – крикнул Янкель жене, входя в дверь. – Гости!

Через минуту явилась растрепанная еврейка в большом платке, небрежно накинутом на плечи, низко поклонилась гостям и засуетилась около печки.

– Тимош, иди сюда! – позвал сотник своего сына. – Чем сидеть в душной лавчонке, пока готовят ужин, мы с тобою побродим по берегу, посмотрим на Кодакский порог.

Примеру сотника последовали и другие казаки; в лачужке остались только Ганжа, Смольчуг и еще один пожилой казак, носивший прозвище Ивана Злого.

Ганжа подозвал Янкеля.

– Червонцы любишь? – спросил он его и повертел перед его глазами золотую монету.

– Что угодно пану? – проговорил Янкель и замер в выжидательной позе.

– Говори мне скорее про Сечь, про запорожцев, про Сулиму, ну, одним словом, про все, что знаешь, да не ври, не то пришибу.

Янкель сделал жалобное лицо и испуганно затряс головой.

– Пан казак хочет погубить бедного еврея. Что мы можем здесь знать про славных запорожских казаков? Они сюда к нам не заглядывают и не заглянут, – с удовольствием прибавил он, искоса посматривая на кулачище Ганжи.

– Ну, не тебе знать, куда они заглянут или не заглянут, – сурово перебил его казак. – А что ты про запорожцев кое-что знаешь, об этом ты сам проговорился.

– Ни, ни, вельможный пане! Когда я вам что говорил? – еще испуганнее прошептал Янкель.

– Ну, так я и сам знаю, что ты три года прожил в Сечи! И не бывало такого корчмаря на свете, который, пожив в Сечи, о ней бы забыл. Ты, наверно, знаешь все, что там делается.

В это время Хайка подошла к мужу и дернула его за полу кафтана.

– Бери! – шепнула она ему по-еврейски. – Здесь не скоро дождешься такого счастья.

– А зачем пану казаку знать про Сечь? – колеблясь, спросил Янкель. – Ведь пан казак регистровый!

– Ну, так что ж, что регистровый? Регистровым-то и надо знать о степных разбойниках. Я думаю, ты немало натерпелся от них, когда жил в Сечи?

Янкель, видимо, успокоился; лицо его приняло печальное выражение.

– Ах, пан казак, немало. Душегубы они! Три раза меня грабили... Зато ж и я им насолил...

– Вот как! – протянул Ганжа. – Ты, Янкель, я вижу, молодец! Чем же ты им насолил?

– Долго рассказывать, пане! Да вашей вельможности и не интересно слушать, – с лукавой улыбкой увильнул корчмарь.

– Пожалуй, что и так! – согласился Ганжа. – Так рассказывай же скорее, что делается в Сечи.

– Если пан даст два золотых, может быть, у Янкеля и развяжется язык, – вставила Хайка.

– И два золотых найдутся, – сказал Ганжа, вынимая из кармана другую золотую монету.

– Запорожцев теперь нет в Сечи, – таинственно начал Янкель, – Сулима награбил у турок и золота, и оружия; он теперь стоит за порогами, пробирается в Сечь...

– За порогами, говоришь ты? – с живостью перебил Ганжа. – Зачем его туда занесло?

– Они прятали свои сокровища в скарбницы, да прослышали, что татары их поджидают в степи; вот они и бросились за ними в погоню; перебили татар, а теперь, верно, скоро опять уйдут в Сечь.

– А где же теперь Сулима?

– Сейчас за порогами в степи, да только панам казакам не справиться с ними: их там видимо-невидимо.

Хитрая улыбка скользнула по губам Ганжи.

– А мы их сюда заманим, – сказал он весело. – Есть у тебя провожатый?

– Ой, пан казак, страшное дело затеваете! Сулима хитер и ловок, как лисица, а бесстрашен, как сам сатана.

– Ну, ладно! Мели там еще! Я этого Сулиму хорошо знаю. Укажи только проводника, а справиться-то я с твоим Сулимою справлюсь, и не таких видал.

Янкель с недоверием покачал головой.

– Как угодно пану казаку. Есть перебежчик. Он вчера прибежал из казацкого табора, пробирается к пану гетману... Я приведу его, если у пана казака есть золотые...

– Добре! – отвечал Ганжа. – А теперь давай есть; вон и пан Богдан с остальными вернулся.

У расторопного корчмаря нашлись и горилка, и пиво, а Хайка не хуже любой казачки сварила тетерю из рыбы и овсяной крупы.

Тимош сидел между отцом и старым дидом. Последний наклонился к уху Богдана и прошептал:

– Мне надо с тобою, батько, два слова перемолвить.

Богдан быстро взглянул на него и так же тихо ответил:

– После ужина.

«О чем бы им говорить, – подумал мальчик, – видно, что-нибудь очень важное, а то бы сказали при всех».

Когда отец и дид после ужина незаметно скрылись за дверь, Тимош прокрался за ними.

Темная, непроглядная южная ночь густым покрывалом окутала и Днепр с его берегами, и неуклюжую массу крепости, едва-едва вырисовывавшуюся в темноте.

– Пройдем влево, в степь, – прошептал Богдан Ганже, – тут еще, чего доброго, кто-нибудь подслушает.

Тимош, как кошка, тихонько крался за ними; когда они остановились, мальчик лег на траву и неподвижно, затаив дыхание, стал слушать разговор отца с Ганжою.

– Сулима недалеко, – говорил Ганжа, – здесь, за порогами.

– Вот как! – почти равнодушно заметил сотник. – Что ж из этого?

– А то, что стоит только ему дать знать, и он мигом разнесет этот французский муравейник.

– А кто даст ему знать? – недоверчиво возразил Богдан.

– Я! – уверенно и твердо ответил старик.

– Ты, братику, верно, забыл, что служишь королю, – насмешливо заметил сотник, – забыл, что записан в регистре и получаешь или, вернее сказать, получишь когда-нибудь свое жалованье.

Ганжа засмеялся.

– Вот то-то оно и есть, что «может быть» да «когда-нибудь»... Не ты бы говорил, не я бы слушал... Видит тебя Ганжа насквозь, хоть ты и хитрая лисица.

Богдан как-то двусмысленно крякнул и, помолчав, спросил:

– Что же тебе от меня надо? Едешь ты, так и поезжай, мне-то что ж?

– А то, батько, что я поеду со Смольчугом, а ты молчи; скажи, что послал нас вперед. Кто ведь их знает, все казаки, да не все надежные... Смольчуга-то я знаю: сам выходил, выхолил... Другие пусть лучше ничего не знают.

– Добре! – отозвался Богдан. – Мне все равно, хоть я и не жду от этого никакого толку. Не настал еще, братику, час, не испила еще мать Украина до дна чашу горечи, что поднесли ей паны. Добрым казакам лучше терпеть и беречь свои силы до поры до времени.

– Эх, Богдане, Богдане! Видна в тебе панская кровь, только наполовину ты казак. Разве может истый казак терпеть обиды? Разве может он гнуть шею под панскими ударами?

– А ты думаешь, что Сулима может нас избавить от панского ига? Поверь, что и ему не миновать плахи, как и всем прежним атаманам. Чтобы панов осилить, надо против них действовать их же оружием: надо иметь столько же ума, ловкости и изворотливости, как у них. А твоего крещеного татарина какой-нибудь пан Кисель за пояс заткнет, не говоря уже о таких ловкачах, как пан коронный гетман.

– А все-таки попробовать? – с некоторым колебанием проговорил Ганжа. – Эта французская махина не дает мне покоя, очень уж мне хочется разнести ее, чтобы от нее и праху не осталось.

– Все вы, казаки, такие, – с неудовольствием проговорил сотник, – вы как малые дети, чего захотите, вынь да подай, сами в огонь лезете; мудрено ли, что обжигаетесь.

– Быть может, и не обожжемся! – угрюмо заметил Ганжа. – До свидания, товарищ! – проговорил он, подавая руку сотнику.

– Бог даст, свидимся, если не в этой жизни, то в будущей! – отвечал тот полунасмешливо. – Иди вперед, а я немного погодя.

Ганжа быстро зашагал к корчме, а Богдан остался на месте, задумчиво вглядываясь в неясные очертания крепости.

Вдруг около него что-то зашевелилось в траве и точно из-под земли раздался голос:

– Тату!

Богдан был не из робких, но, как казак, верил и в колдунов, и в оборотней, и в русалок.

– Цур меня! Цур меня! – со страхом прошептал он, творя крестное знамение.

– Тату! Да, ведь, это ж я! – нетерпеливо проговорил Тимош, вылезая из-под сухой травы.

– Наше место свято, – бормотал сотник и пятился назад, чувствуя, как его обдает холодным потом. «Оборотень!» – подумал он.

– Да лихо же тебе, татко! – сердито крикнул мальчик, схватив его за рукав. – Чи я оборотень? Полно же тебе цураться!..

– Ты как сюда попал? – сердито вскрикнул наконец сотник, оправившись от испуга.

– Так же, как и ты с дидом, – бойко отвечал мальчик.

– Вот я тебе дам подслушивать! – с сердцем проговорил отец. – Отстегаю тебя нагайкой, так и будешь ты соваться туда, где тебя не спрашивают. Говори, зачем тебя сюда принесло?

– Ты знаешь, татко, что я и тебя не боюсь, и нагайки не боюсь; всякий казак должен привыкать к ударам. А пришел я сюда, чтобы слышать, о чем вы с дидом говорить будете. Дид прав, а ты виноват; ты к панам лезешь, а он не лезет.

– Ах ты, щенок! – крикнул Богдан. – Вот только жалко, нагайку в корчме оставил, а то бы я тебе показал, кто прав, кто виноват.

– Виноват всегда тот, кто сердится и дерется ни за что ни про что – это ты сам говорил, – хладнокровно заметил мальчик.

– Да как на тебя не сердиться? Татарчонок ты этакий, мразь ты этакая!

– Не кричи, татко, еще корчмари услышат, – спокойно проговорил мальчик. – Слушай лучше, что я тебе скажу: не хочу я больше с тобою ехать к панам, отпусти меня с дидом Ганжою и Смольчугом. Не отпустишь добром, все равно, в Сечь убегу!

Богдан стоял как ошеломленный.

– Да ты, хлопец, и впрямь с ума спятил. Какой ты казак, тебя от земли не видать!

– Я, тато, знаю, что в Сечи есть много мальчиков, и в походы они с другими казаками ходят. Вон и Смольчуг с семи лет всюду за дидом во все его походы ходит.

– Вот то-то и есть, что они вскружили тебе голову своими рассказами. Убежать задумаешь – на цепь посажу.

– Не пустишь добром? – с угрозою в голосе спросил мальчик.

– И не думай, и мысль всякую из головы выкинь.

– Добре! – протянул Тимош, и зловещая, угрюмая нотка прозвучала в его голосе.

Они молча вернулись в корчму. Казаки уже спали, только Ганжа с корчмарем да еще с каким-то подозрительным человеком перешептывались в углу. Подле них, на печи, спал пожилой плотный широкоплечий казак, Иван Злой. Он ворочался с боку на бок и громко храпел.

Тимош окинул их быстрым взглядом, но сейчас же, потупив глаза, поплелся за отцом в дальний угол, где набросано было свежее сено, прикрытое бурками. Они улеглись; Богдан положил Тимоша к стене и загородил его своим тучным телом.

Проспал он долго. Солнце стояло уже высоко, когда он, лениво позевывая, поднялся со своей импровизированной постели.

Первое, что поразило его, было отсутствие Тимоша. В углу на сене никого не было. Вчерашние события быстро пронеслись в его голове, и он, как ужаленный, вскочил на ноги.

– Где хлопец? – грозно крикнул он вертевшейся около печки Хайке.

Та плутовски закрыла глаза и с самою заискивающею улыбкою проговорила:

– Ваша мосць сами знаете, где они...

– Кто они? – С бешенством крикнул сотник. – Будешь ли ты говорить толком?

Хайка оторопела.

– Да паны ж казаки и пан маленький хлопец. Они уехали рано, рано на заре, когда все еще спали.

Богдан с сердцем хлопнул себя по лбу.

– И как мне не пришло в голову, что Тимош может убежать? – прошептал он. – Да хорош и Ганжа, взял с собою ребенка в такое опасное предприятие.

Богдан готов был рвать на себе волосы: в сердцах он накинулся на жену корчмаря.

– Чего вы смотрели? Зачем вы пустили с ними ребенка без моего ведома? Пусть бы ехали сами и ломали себе головы... Я вас всех в порошок изотру!.. – кричал он, топая ногами.

Хайка совсем растерялась; вытаращила глаза на грозного казака и незаметно попятилась к двери. Улучив благоприятную минуту, она юркнула за дверь и побежала к Янкелю, сновавшему между рабочими. Она безмолвно поманила его пальцем и, отведя в сторону, с испугом затараторила:

– Ой, Янкелю, Янкелю! Я не знаю, как душа во мне держится! Ой! Как я испугалася! Ой, ноги подкашиваются...

– Что случилось? – с испугом спросил Янкель.

– Тот, атаман-то казацкий... Ой, беда наша!

– Да говори толком! – сам дрожа от страху, расспрашивал Янкель. – Прибил он кого? Убил?

– Ой, нет! Ой, нет! Хуже, хуже!

Янкель едва держался на ногах с испуга: что же могло быть хуже?

– Ой, пропали мы! – причитывала Хайка, – он сказал, что в порошок нас изотрет. Так рассердился, глаза вытаращил, ногами затопал: такой страшный, я таких и не видывала...

У Янкеля отлегло на сердце: только рассердился – это еще ничего, и накричал, и ногами затопал – это даже хорошо, значит, горячий казак, а казачье сердце отходчиво.

Хайка оправилась от испуга и обстоятельно рассказала мужу, за что пан сотник рассердился. Янкель многозначительно приложил палец ко лбу и покачал головою. После некоторых переговоров и соображений оба они решили вернуться домой и постараться умилостивить пана.

Но, к величайшему их удивлению, пан сотник спокойно сидел за столом. На бледном лице его, украшенном черными усами, не было больше и тени волнения. Он даже слегка усмехнулся, когда перетрусившие хозяева тихо, крадучись, осторожно переступили один за другим через порог.

– Что, задал я вам страху! – с неестественно веселою ноткою в голосе проговорил он. – Я пошутил; я хорошо знаю, куда и зачем поехали мои хлопцы. А теперь вот вам за постой и угощение, – сказал он, вставая и бросая на стол горсть мелких монет. – Тебе же, хозяйка, вот особо за испуг, – прибавил он и сунул в руку Хайки золотую монету.

Янкель с женой, низко кланяясь, проводили щедрого пана до дверей, но, когда дверь за ним затворилась, они долго еще в недоумении покачивали головами и судили вкось и вкривь о происшедшем.

Выйдя на улицу, Богдан первым делом разыскал Ивана Злого.

– Ты слышал, о чем Ганжа разговаривал вчера с корчмарем? – в упор смотря ему в лицо, спросил Богдан.

– Слышал, – пасмурно отвечал Злой.

– Говори сейчас, в чем дело.

Отрывисто, как бы нехотя, посматривая в сторону, передал Злой разговор, слышанный им в корчме.

– Ну, смекай же, что я тебе приказываю, да смотри, хорошенько вбей в свою голову все, что я тебе скажу. Тимошко утек с казаками; треба мне его добыть назад. Ты поскачешь за ними вслед, притворишься, что хочешь с ними в Сечь, улучив минуту, схапаешь хлопца и привезешь до дому. Упрется, так и припугнешь; он тебя только одного и боится. Но смотри, чтобы каждый волосок на голове его был цел, не то, знаешь эту руку?

И сотник показал ему свой здоровый кулак.

– Понял?

– Понял, батько! – склабясь отвечал Злой. – Дуже понял!

– Ну, то-то же!

Они разошлись. Богдан отправился в крепость и приказал казакам быть наготове, так как скоро они пустятся в обратный путь. На расспросы о Тимоше, Ганже и Смольчуге он коротко отвечал, что послал их вперед.

От Злого тоже никто ничего не добился: он сумрачно оседлал коня, молча вскочил в седло, свистнул нагайкой и помчался в степь.

III
В таборе

Между тем Тимош с Ганжою, Смольчугом и перебежчиком были уже далеко в степи; они без передышки проскакали двадцать верст. Наконец Ганжа придержал коня и, обращаясь к своим спутникам, сказал:

– Надо поберечь коней! Погони за нами не будет.

Тимош беспокойно задвигался в седле.

– Кони добрые, диду! Отчего бы нам не скакать еще?

Ганжа с усмешкой посмотрел на него.

– Чего торопишься? Или боишься, что отец передумает? Отпустил, так уж не воротит.

Мальчик смутился и вспыхнул. Он не привык лгать, а сегодня утром обманул дида. Он не спал всю ночь, дождался, когда на рассвете казаки тихонько вышли из корчмы, как змея, проскользнул между тучным телом отца и стеною, прокрался на улицу и уверил дида, что отец отпустил его с ними. Дид не смел войти в корчму, боясь разбудить остальных казаков.

– Побожись, – сказал он ему.

Тимош побожился, и дид ему поверил. В ту минуту он даже не задумался, очень уж ему хотелось в степь; но теперь этот тяжкий грех камнем лежал на его душе; он каждую минуту оглядывался назад, ему чудился топот лошадиных копыт, виделся взбешенный грозный отец, и рука невольно передергивала уздечку.

Дорога между тем все более углублялась в степь. Днепр едва виднелся на горизонте темною, узкою змейкою. Только под вечер показался вдали казацкий табор.

Перебежчик остановился.

– Ну, панове казаки, дело мое сделано, – сказал он, – давайте мне деньги и отпустите меня на все четыре стороны, а я второй раз не хочу надевать себе петлю на шею.

Ганжа отсчитал условленную плату, казак пришпорил коня – через минуту его и след простыл. Путники же наши поскакали к табору, где их не особенно дружелюбно встретил сторожевой казак; он покосился на одежду Ганжи и Смольчуга и крикнул:

– Чего вам нужно, вражьи дети! Сворачивайте-ка подобру-поздорову: нам королевских холопей не надо!

– Были мы королевскими, да что было, то прошло, – спокойно отвечал Ганжа. – А ты, братику, не серчай! Доложи пану атаману, что старый Ганжа его хочет видеть.

Казак неохотно повернул коня, доскакал до четырехугольника, образовавшегося из возов, скрепленных цепями, и крикнул другому сторожевому:

– Поезжай до атамана! Хочет его видеть Ганжа; пускать ли его или нет?

В ожидании ответа прошло добрых четверть часа. Вернувшийся казак привез разрешение впустить; всадники въехали в четырехугольник, заполненный палатками. Это была Сечь в миниатюре. Посреди табора возвышалась большая турецкая палатка из дорогой материи.

Ганжа приподнял полу палатки и вошел в нее со своими спутниками. Сулима полулежал на большой атласной подушке, поджав под себя ноги и куря трубку. Тонкие черты синевато-бледного лица с легким оттенком золотистого загара, правильный, немного крючковатый нос, большие черные глаза с длинными ресницами, черные, как смоль, усы, гибкий стан и узенькая, слишком маленькая для мужчины рука, все говорило, что этот человек родился не под запорожским солнцем. Подле него, тоже на подушке, сидел другой человек, представлявший совершенную противоположность. Громадного роста, некрасивый, загорелый, с узкими блестящими глазами и длинным, начинавшим уже блестеть проседью, чубом, он казался выкованным из железа сказочным богатырем. Перед обоими стоял горшок с дымящеюся саламатою, которую они по очереди черпали ложками.

Ганжа и Смольчуг пожали обоим руки. Тимош стоял в стороне и с любопытством рассматривал атамана. Ему было страшно: атамана не обманешь, не уверишь его, что отец добровольно его отпустил; он насквозь видит: лучше признаться, будь что будет.

– Здоровы будьте, панове! – сказал Ганжа с низким поклоном.

– Здоров будь и ты, старый товарищ! – ласково кивнув головою, ответил Сулима.

– Каким тебя ветром к нам занесло? Ты, я вижу, в королевскую епанчу нарядился.

– Что же, друже! Епанча не кожа, можно ее и с плеч содрать, если прикажешь.

– А зачем мне тебе приказывать? У нас и своих довольно, – полушутливо, полусерьезно отрезал атаман. – Служи королю да получай жалованье, если только его тебе станут платить, а мы сами себе послужим: всякому свое. Мы нынче столько за один налет у турок выудили, сколько вам у вашего короля и в десять лет не выслужить. Так, что ли, Павлюга? – обратился он к своему товарищу.

Тот с самодовольною улыбкою кивнул головой в знак согласия и опять принялся за трубку.

Тимош с жадным любопытством взглянул на некрасивого казака. Так вот он, Павлюк Баюн, или Полурус, о котором он наслышался столько всяких рассказов. Вот он, этот богатырь, которому нипочем согнуть подкову, вырвать из земли дерево с корнем или кожу с мясом из бока у разъяренного быка! Тимош даже немного попятился было к выходу.

– А это что за хлопец? – спросил Сулима, кивнув головой на Тимоша.

– Гей, Тимош! Ты что же прячешься? – засмеялся Ганжа, подведя упиравшегося мальчика к атаману. – Это, братику, будущий вояка, сын Хмельницкого Богдана; отец его отпустил с нами.

– Неправда это, неправда, неправда! – почти с рыданием крикнул мальчик, закрыв лицо руками.

– Фу, цур тебя возьми! – с досадою крикнул Ганжа, – разве я вру, что ли? С ума ты спятил?

– Неправда, диду! Не сердись, диду! Обманул я тебя, – рыдал мальчик, упав на колени.

Пан атаман и Баюн разинули рты от удивления и молча смотрели, что будет дальше.

– Казни меня, пан атаман! – вскрикнул мальчик. – Я солгал, я обманул старого доброго дида; я и Богу солгал! Повесь меня, я не стою ничего больше!

Сулима улыбнулся.

– Ну, если всех таких хлопцев за их грехи вешать, то, пожалуй, и веревок не хватит, – заметил он.

Саженный богатырь встал со своего места, тихо подошел к мальчику и осторожно приподнял его с полу. В маленьких карих глазах его засветилось столько ласки и доброты, некрасивое лицо так оживилось, что Тимош невольно приободрился и даже осмелился взглянуть на страшного казака. В громадной фигуре Павлюка вместе с непомерной силой уживалась почти женская мягкость и любовь ко всему слабому, беззащитному. Несмотря на свои боевые подвиги, Павлюк мог заинтересоваться упавшей из гнезда птичкой, мог бережно укачивать дитя в люльке и растить щенят, котят, за что ему немало доставалось в Сечи от других казаков.

– Полно, сынку! – утешал он Тимоша, посадив его к себе на колени и гладя его по голове своею мощною рукою. – Не убивайся, а расскажи лучше, в чем дело. Нет такого греха на свете, которого нельзя было бы простить.

Тимош, удерживая рыдания, рассказал, как он обманул Ганжу и уехал с ним помимо воли отца. Павлюк с задумчивою улыбкою слушал горячую речь мальчика, а Ганжа сердито нахмурился и немилосердно теребил свой чуб.

– Ишь ведь, бисов сын! Будет мне теперь от пана сотника за твои проказы! Куда я теперь с тобою денусь? Да еще, чего доброго, он и сам сюда нагрянет за нами. Тогда, пожалуй, и дело наше из-за тебя не выгорит.

Быстрый, проницательный взор Сулимы, как молния, скользнул по добродушному лицу Ганжи и снова потупился.

Павлюк поднял Тимоша, как перышко, на руку, подошел к старику, потрепал его по плечу и сказал:

– Ну, полно, друже! Не сердись на хлопца. Видишь, он и то сам не свой. Бываем и мы грешны с тобой, старина, хотя нам Бог и больше разума дал, чем ему.

Ганжа смущенно почесал чуб: ему вспомнились слова сотника, укорявшего его в детском упрямстве, и он ласковее глянул на Тимоша, протягивавшего к нему руки со смущенной улыбкой.

– Уж добре, добре! – проговорил он, поцеловав его. – Я сам, старый дурень, виноват, что взбаламутил твою голову рассказами о казаках и их подвигах.

Павлюк осторожно спустил мальчика на пол, точно боялся раздавить его, хотя Тимош был далеко не из нежных и хрупких: коренастый, здорового сложения, ширококостный, с круглым лицом и сильными упругими мускулами, он казался гораздо старше своих лет.

– Утро вечера мудренее, друзья! – сказал Сулима. – А теперь присаживайтесь к нам; небось устали, проголодались. Я сейчас велю еще принести саламаты.

Он хлопнул два раза в ладоши и молча показал вошедшему казаку на горшок с едой. Тот быстро удалился, и через минуту горячее, дымящееся кушанье стояло перед гостями.

Все отвязали от поясов ложки и стали ужинать.

Тимоша скоро уложили спать, а взрослые долго еще о чем-то совещались и спорили и только на рассвете прилегли отдохнуть.

IV
Первое испытание

На другой день весь табор зашевелился. Отдан был приказ сниматься с места. Никто не знал, куда и зачем, но всякий торопился как можно скорее собрать пожитки, расцепить возы, оседлать коня и вооружиться. Атаман велел держать путь к порогам, где на одном из неприступных островов лежали лодки. Проехать через пороги вверх было гораздо опаснее, чем идти берегом, а летнее мелководье еще более увеличивало трудности, так как обозначилось много подводных камней. Тем не менее атаманы решили избрать водный путь, чтобы скорее ударить на крепость и не дать врагу опомниться.

– Завтра к вечеру мы уже будем в Кодаке, – возразил Сулима на замечание Ганжи об ожидающих их опасностях, – а это стоит того, чтобы потерять две, три лодки. Притом теперь берегом ехать не безопасно; сам ты говоришь, что выпустил из рук этого бездельника Вендзяло, и он ускользнул в степь. Если не наткнется на поляков, то, наверно, направит на нас татар, а их тут много бродит. Ведь его прямая выгода предать нас: он знает, что я ему не прощу измены, если останусь в живых.

Ганжа согласился с доводами атамана, и все двинулись к Днепру, к тому месту, где кончаются пороги. Там, ниже последнего, тринадцатого, порога возвышался неприступный утесистый остров – Кашеварница.

– Диду, как же мы попадем на этот остров? – с удивлением спрашивал Тимош, услыхав, что Сулима намерен сделать там привал.

– Вплавь! – лаконично отвечал старик.

Обоз остановился на берегу. Выслали сторожевых казаков и под их прикрытием стали готовиться к переправе. Тонкая, стройная фигура Сулимы вся ожила, вся дышала энергией и силой. Он носился на своем татарском бакемате взад и вперед и зорко следил, чтобы никто ничего лишнего с собою не брал.

– Брать по одному котлу на несколько куреней! – приказывал он. – Можно чередоваться! Кроме котлов, все оставить в обозе! Крупу и соль каждому с собою иметь. Пороху каждый захвати, сколько можешь. Жидов всех при обозе оставить. Обозу медленно двигаться по берегу, а если что, сейчас дать мне знать: сторожевая лодка пусть стоит у самых порогов, – наказывал он обозному.

При обозе оставили немного людей, да и те, кому приказывали оставаться, неохотно подчинялись этому приказанию. Слух о том, что поляки выстроили крепость, быстро облетел весь табор, все рвались разгромить ненавистную панскую затею.

Наконец все приготовления были окончены. Казаки быстро спешились, разделись, привязали одежду к седлам и поплыли, держась, кто за гриву, кто за седло. Тимош тоже последовал примеру всех, хотя Ганжа и советовал ему остаться на лошади, уверяя, что сильному степному скакуну ничего не значит нести на себе такого маленького хлопца. Но Тимош ни за что не хотел обременять своего коня.

– Я умею плавать, диду! – весело возразил он и бодро пустился в путь вслед за другими.

Течение было довольно быстрое; требовалось порядочное напряжение сил, чтобы держаться прямого направления и не терять из виду острова. Сперва Тимош плыл легко и свободно, но мало-помалу он почувствовал, что силы его слабеют.

– Гей, хлопец! Давай, подсажу! – не раз предлагал ему Ганжа, видя, что мальчик устает.

– Ни, диду! – отвечал мальчик, захлебываясь, пыхтя, но все-таки стараясь поспеть за другими.

Наконец, он почувствовал, что руки и ноги у него совершенно коченеют, в глазах темнеет, дыхание спирается. «Диду!» – хотел он крикнуть, но не мог и быстро булькнул в воду. Ганжа в эту минуту обернулся.

– Матка Божа! – воскликнул он. – Хлопца-то никак рыбы съели!

В эту минуту гладко выстриженная голова мальчика с черным коротким чубом вынырнула на поверхность. Ганжа ловким быстрым движением схватил его за чуб. Бледное лицо мальчика посинело, он казался совсем мертвым. Ганжа бережно перекинул его на седло и, придерживая одною рукой, поплыл дальше. Смольчуг плыл позади, он подхватил повод свободного коня и спросил Ганжу, не поддержать ли мальчика.

– Не надо, теперь уж недалеко, – отвечал тот.

Действительно, до острова оставалось только несколько саженей. Скоро они очутились в извилистых проливах, где надо было искусно лавировать между подводными камнями. Много казаков уже толпилось на берегу; кто одевался, кто подтягивал седло, кто сидел, закуривая люльку. Ганжа стал оттирать окоченевшего Тимоша, но тот долго не приходил в себя, так долго, что старый Ганжа даже испугался.

– Не умер ли? – с беспокойством пробормотал он и, прикрыв его своей буркой, опять стал усердно растирать ему грудь, руки и ноги.

– Эх, если бы горилки достать, – с сожалением проговорил он, посматривая на обступивших его казаков.

– Что выдумал, старый! Какая тебе горилка в походе! За горилку атаман таких палок надает, что и ног не унесешь... Был бы тут еще жид, он, может быть, и раздобыл бы, да жидов-то всех в обозе оставили.

На загорелых суровых лицах виднелось горячее участие; эти руки, бесстрастно коловшие и давившие сотни подобных малышей, теперь услужливо подстилали бурки и помогали кто чем мог.

Тимош слабо шевельнулся, с усилием вздохнул и открыл глаза. Старый Ганжа смахнул даже непрошеную слезинку и на радостях чуть не пустился в пляс.

Последняя партия казаков выходила на берег, а вместе с нею и сам атаман в сопровождении Баюна. Тимоша уже одели и закутали в несколько бурок. Он все еще не мог подняться на ноги, сидел и трясся как в лихорадке.

– Ге-ге, хлопец! – сказал Павлюк, подходя к нему. – Видно, казаком-то быть не так легко, как кажется; вот ты первого испытания и не выдержал. Как же ты поедешь вверх по порогам?

Тимош молчал и смущенно улыбался. Ему было стыдно, что он столько наделал хлопот старому Ганже и еще стыднее оттого, что тот его даже не побранил. «Хоть бы ругнул хорошенько! – думалось ему, – все бы легче было. Отец бы непременно уж раскричался, а то бы и нагайкою угостил, а они вон все какие добрые».

В глубине острова между скалами находилась котловина; в ней казаки расположились ужинать и ночевать. С рассветом предполагалось осмотреть челны, скрытые в бухте, приготовить их и сейчас же отправиться в путь, чтобы еще засветло проехать пороги. Зажгли костры, уселись вокруг дымящейся каши, пошли нескончаемые разговоры, рассказы, шутки и прибаутки.

Вдруг на одном из утесов показалась какая-то фигура; она медленно ползла в низ, цепляясь за камни и уступы. Все повскакали с мест, схватились за сабли, за пистолеты, как вдруг старый Ганжа воскликнул:

– Да это Злой! Ей-ей, Злой! Пусть меня ляхи слопают, если это не он! Утек и он за нами, хоть я его и не хотел брать с собой.

Иван Злой подошел к табору, оглядел всех с самым беззаботным видом и, отвесив низкий поклон на все четыре стороны, громко проговорил:

– Здоровы будьте, братове! Принимаете ли меня в свой кош?

Казаки обступили новоприбывшего и молча переглядывались друг с другом.

– А кто тебя здесь знает, друже? – обратился к нему Сулима.

– Я! – ответил Ганжа, выходя в круг.

– И я! – произнес Смольчуг, становясь с ним рядом.

– И я! – проговорил Тимош, тоже выступая вперед.

– Вот так добре! – засмеялся Павлюк. – Два казака да еще полказака, порука хоть куда!

Тимош немного смутился, но не отступил.

– Так ты его знаешь, старина? – обратился Сулима к Ганже. – Можешь за него поручиться?

– Мочь-то бы мог: он казак верный, до сих пор ни в чем дурном замечен не был, – проговорил в раздумье Ганжа, – да только лют он больно, положиться на него нельзя. Как рассвирепеет, и самого атамана зарубит.

– Ну, это плохая порука! – с усмешкой, как бы про себя заметил Павлюк.

– А ты что скажешь? – обратился атаман к Смольчугу.

– Да то же, что и дид, – проговорил молодой человек, – взять его – беда, и не взять – тоже.

– Ну а ты? – с усмешкой обратился атаман к Тимошу.

– Я, пане атамане, думаю, что надо его взять, – бойко проговорил Тимош.

Он в эту минуту чувствовал себя настоящим казаком и с гордостью посматривал на тесно сплотившийся круг.

– Иван Злой всегда слушался моего татка и был ему верным слугой. Я за него головой готов поручиться.

– Ого-го! – засмеялись казаки, – вот какая дорогая голова у нас в залоге!

– Что ж, – гордо возразил Тимош, – татко теперь дорого бы дал за мою голову, да не видать ему меня...

Чуть заметная усмешка скользнула по лицу Злого. Он быстро, мельком взглянул на Тимоша, покрутил ус и потом, обратясь к атаману, спросил:

– Что ж, принимаете меня, что ли? Буду служить вам верой и правдой!

– Принимаем, принимаем! – весело вскрикнули казаки и разбрелись к кострам.

– А дуже рассердился татко, когда не нашел меня в корчме? – спросил Тимош у Злого.

– Не знаю, – уклончиво отвечал тот, – я утек и не видал его.

Злой вообще обладал способностью лгать и изворачиваться, нисколько не смущаясь. Несмотря на свой ограниченный ум, он всегда находил выход из всякого затруднительного положения. И теперь, в разговоре с Тимошем и Ганжей, он обошел все щекотливые вопросы, рассказал, как прежде всего поспешил на Кашеварницу и, увидев челны, рассудил, что рано или поздно казаки сюда приедут.

– Я ведь здесь сижу с самого полудня, отощал совсем, – говорил он, поспешно хлебая кашу.

– А ты уж и челны пронюхал? – спросил его Павлюк, подозрительно осматривая его пытливым взором с головы до ног.

– Я нечаянно увидал челны. Бродил по острову и увидал.

– Гм, ловкий хлопец! – протянул Павлюк, покуривая люльку.

На другое утро, чуть свет, казаки поднялись и, пожевывая сухие лепешки, побрели к челнам. На противоположном берегу острова, в узком заливе, совершенно заслоненном скалами, качалось на волнах до пятидесяти длинных ходких чаек со сложенными снастями. Все казаки разделились на отряды, из каждого отряда вышли два рулевых, подошли к своим лодкам, внимательно осмотрели дно, уключины, оба руля – на носу и на корме. Плавание предстояло трудное, – малейшая неисправность могла погубить лодку вместе с ее гребцами. Повреждений и неисправностей оказалось немного. Чайки были прочные, только что перед походом выдолбленные из здоровых стволов лип и ив и обитые новым тесом. Кое-где доски отстали, но вбить новые гвозди ничего не стоило: у каждого рулевого был запас таких гвоздей. По краям челнов были привязаны толстые пучки камыша, обвитые ивовым лыком или боярышником и обхватывавшие лодку с обеих сторон от кормы до носа. Эти камыши тоже пришлось кое-где подвязать, подправить и починить некоторые из пятнадцати пар уключин, расшатавшихся от продолжительной гребли. Парусов пока не распускали: во-первых, потому, что не было ветра, во-вторых, при плавании против течения они только бы мешали.

Наконец челны были готовы. Каждый отряд человек в пятьдесят чинно, в строгом порядке подошел к своей лодке и занял привычные места. Гребцы подняли весла, ожидая приказания атамана. На атаманской чайке развевался красный флаг с белым крестом, а корма и нос были украшены дорогой парчой, перемешанною с аксамитом; во всем остальном она ничем не отличалась от прочих лодок, и в ней, так же как и в других, не было палубы.

Солнце стояло довольно высоко на небе, когда все разместились по лодкам и атаман дал условный знак, махнув три раза рукой. По первому мановению лодки отчалили, по второму гребцы опустили весла, а по третьему весь летучий флот стройными рядами выплыл в реку.

V
Неудавшееся похищение

Пасмурное утро первых августовских дней нависло густым туманом над Кодаком и его окрестностями. И в крепости, и вокруг нее, в еврейских лавчонках все еще спали, а за высокими скалами, окутанными туманом, как хищные птицы притаились казацкие чайки, пославшие вперед разведчиков.

Тимош сидел в одном из челнов рядом с Ганжой и Смольчугом; в воображении его живо рисовались только что пережитые страхи опасного путешествия.

– Что, братику, устал? – тихо спросил Тимоша Смольчуг, заглядывая в бледное, тревожное лицо мальчика. – Вот оно что значит казаком сделаться! Зато ты теперь казак настоящий, любой курень тебя примет.

Тимош знал это и сам. Во время плавания он ни разу не крикнул, как ни жутко приходилось ему подчас; только в одном месте, где лодка чуть не опрокинулась, толкнувшись о подводный камень, он бессознательно схватился за руку Ганжи и прошептал: «Матка Божа, спаси и помилуй!»

Вернувшиеся разведчики донесли, что в крепости все еще спят, а в лачугах кое-кто начинает просыпаться.

– Теперь время! – сказал Сулима. – Слушайте же, братове! Ни в крепости, ни в жидовском гнезде никого не оставлять в живых, будь то хоть полудикая собака, чтобы никто не ускользнул и не донес коронному гетману. Поняли?

– Добре, пане атамане! – отвечали казаки. Тихо подъехали чайки к берегу; в стройном порядке, молча, сошли казаки на берег и выстроились по куреням, оправляя сабли и готовя пистолеты. Крепость находилась от места высадки шагах в ста, и ее темный силуэт неясно вырисовывался в тумане.

Сулима позвал Ганжу.

– С какой стороны главные ворота? – спросил он шепотом.

Ганжа указал жестом.

– А подъемные мосты?

– Вон там! – тоже шепотом отвечал старик. – Ров широкий, но не слишком глубок, – прибавил он тихо, – а вал высокий, но взлезть на него можно.

– Добре! – сказал атаман.

Сулима подозвал куренных и отдал им приказание:

– Большая часть атакует крепость, меньшая оцепляет жидовский квартал и никого не оставляет в живых.

– А рабочие? – нерешительно спросил один из есаулов, – между ними есть и казаки...

– Все равно, всех изрубить: панских холопов нам не нужно!

Ганжа с Тимошем, Смольчугом и Злым попали во второй отряд. В то время, как Сулима и Павлюк бросились с криком к крепостному валу, другой отряд, под предводительством Ганжи, дружно оцепил тесно сплоченные лавчонки и в немом молчании с саблями наголо выжидал приказания рубить и колоть все живое.

Началась резня...

Ганжа, Тимош и Смольчуг вошли в лачужку Янкеля. Ганжа перерыл все пуховики, все тряпье, всю солому, лежавшую под лавкой: нигде ничего не было. В досаде он стукнул ногой об пол.

– От-то вражья сила! – крикнул он. – Куда же эти нехристи сгинули?

Он приказал Смольчугу и Тимошу стеречь избу, а сам вышел из дверей, обошел вокруг, заглянул под телегу, обшарил уголки бедной клетушки, даже поболтал саблей в чану с помоями; нигде никого ни оказалось.

– Ну, братику! Утек, видно, Янкель, – сказал вошедший Ганжа, обращаясь к Смольчугу. – Поищем другой добычи! А ты, хлопец, оставайся здесь и жди нас: чего доброго, еще сомнут тебя в свалке.

Смольчуг неохотно пошел за Ганжою. В битве на открытом поле он всегда был одним из первых, но эта беспощадная, нелепая резня и его не удовлетворяла, так же как и Тимоша.

Тимош остался один. Вдруг в тишине ему послышался под полом какой-то странный звук, не то писк мыши, не то стон, не то плач ребенка. Он прислушался: все тихо. Сжав в руке саблю, он внимательно стал осматривать пол, стены, углы и закоулки бедной лачуги. «Когда это мог Янкель убежать, – думал он. – Кажется, мы все время стояли около избушки и не видели, чтобы кто-нибудь из нее выходил».

В эту минуту откуда-то снизу ясно послышался плач ребенка. Тимош быстро припал ухом к полу и отчетливо услышал какой-то шелест, не то шепот, не то человеческие шаги. Он внимательно осмотрел пол и заметил, что две доски за печкой не соединялись с остальными. Когда он попробовал их рукой, они как будто подались; он сделал еще небольшое усилие, и доски приподнялись, а под ними оказалось пустое пространство, что-то вроде подвала. Недолго думая, одним прыжком он соскочил в подвал.

Его волновали противоположные чувства. Он гордился, что перехитрил Янкеля и нашел его убежище, но в то же время он и жалел его. «И его, и черноглазую Хайку, и всех их ребят также изрубят и искрошат, как остальных», – думалось ему. Он осмотрелся. Слабая полоса света проникала в открытый люк; через минуту он уже ясно различил у противоположной стены подполья испуганную Хайку, старавшуюся унять грудного ребенка. При появлении Тимоша она еще более съежилась и заслонила собой остальных ребят.

«А где же Янкель?» – подумал Тимош, но Янкеля нигде не было видно. Еврейка узнала Тимоша и задрожала при виде его обнаженной сабли. Тимош это заметил и гордо вложил саблю в ножны. В нем шевельнулось непонятное чувство жалости к этой беззащитной женщине и маленьким, худеньким, копошившимся за ее спиной детям. Если бы теперь сам старый дид вздумал убить ее, Тимош стал бы ее защищать.

– Не погубите, панычу! – шептала Хайка, бросаясь на колени.

– Не бойся, я ничего тебе дурного не сделаю, – важно ответил юный казак. – А где же твой муж?

– Янкеля нет, – с беспокойством ответила женщина, – он уехал. Да поможет ему всемогущий Бог, да услышит мои молитвы Иегова и да задержит он его подольше в городе! Не погубите нас, панычу, не выдавайте! – со слезами молила она, ползая по полу.

– Добре, добре! Сиди тут. Я сейчас уйду и закрою твое подполье.

Он осторожно выбрался на свет, прикрыл доски и как ни в чем не бывало сел у окна.

Вскоре разнеслась весть, что Сулима занял крепость. Казаки, захватившие предместье, с богатой добычей тоже поспешили к победителям. Когда Ганжа и Смольчуг вышли из хаты, Тимош позамешкался, делая вид, что ищет шапку. Дав им отойти на несколько шагов, он быстро вбежал в хату, подошел к люку, приподнял доски и шепотом спросил, заглядывая вниз:

– Ты будешь здесь, Хайка?

– Не знаю, – нерешительно ответила еврейка, – дети есть просят.

– Сиди тут! Я улучу минуту и принесу тебе чего-нибудь поесть.

– Велик Иегова! Есть же еще добрые панычи на свете!

Но Тимош ее уже не слышал; он вприпрыжку побежал за казаками, стараясь не смотреть на груды валявшихся всюду трупов.

Подъемный мост был спущен. У самого входа в крепость они встретили Ивана Злого.

– Эй, хлопче! Ты откуда взялся? – закричал Злому Ганжа. – Мы со Смольчугом тебя искали, а ты как сквозь землю провалился.

– Чи я дурень, что буду жидов бить – засмеялся Злой. – Тут у нас работа была почище.

– Да ведь атаман тебе велел идти с нами!

– Ну и велел, а я взял и утек.

– Ой, хлопче, не сносить тебе головы за твое своевольство! – с укоризною проговорил Ганжа.

Иван улыбнулся и почесал чуб; его коренастая фигура дышала каким-то диким разгулом и весельем. Тимош с отвращением отвернулся от него.

– Что воротишься от меня, хлопче? Чи не люб тебе Ивашко? Погоди, полюбишь!

Он пошел за ними следом, стараясь не упускать их из вида.

Далеко за полночь длилось шумное веселье. Атаман не вмешивался в дела разгульной толпы. Окруженный старшинами, он держался в стороне и предоставил своим людям полную свободу: он чувствовал себя полновластным господином своевольного Запорожья, знал, что в минуту необходимости мог подавить эту свободу одним мановением руки. Только около полуночи Тимошу удалось ускользнуть от Ганжи, растянувшегося на своей бурке. Мальчик уже заранее набил карманы чем только мог. За пазухой просторного казакина он спрятал бутылку вина, белый хлеб, несколько ломтей жареной баранины, а в карманы широких шаровар наложил лепешек, ржаных сухарей, лука и кукурузы. Проскользнув между пирующими, он ловко перебрался через вал, спустился в ров и побежал к избушке Янкеля. Запыхавшись, вбежал он в хату, открыл люк и шепотом позвал Хайку.

К великому его изумлению, из люка высунулась испуганная голова Янкеля.

– А, ты вернулся! – сказал Тимош.

– Я и не уезжал, добрый панычу! Я сидел вон там, в яме под соломой, – сказал он, показывая в угол подвала. – Я все слышал.

– Так зачем же Хайка мне сказала, что ты уехал?

– Со страха, – презрительно процедил Янкель.

«Ну, уж и ты храбрец!» – хотел было сказать Тимош, но удержался.

Он поторопился передать Янкелю все принесенное и побежал назад.

Он уже почти достиг рва, как вдруг из-за угла последней лачуги наскочило на него что-то огромное, неуклюжее; он почувствовал себя в чьих-то крепких руках и, подняв голову, увидал над собой лицо Злого.

– Что тебе от меня нужно? – крикнул было Тимош.

Но Иван зажал ему рот рукой и со словами: «молчи, щенок! Я тебя научу, как батька не слушаться!», стал опутывать его веревкой, переброшенной через плечо. Вдруг из-за края оврага тихо поднялась огромная фигура и мощная рука схватила Злого за плечо.

– Ты что делаешь? – прогремел голос Павлюка.

Ошеломленный Иван бросил Тимоша и вскочил на ноги. Оба казака смерили друг друга с головы до ног.

– А тебе что за дело? – злобно отозвался Иван.

– Отвечай, или я тебя научу говорить! – прогремел Павлюк, наступая на Злого.

– Ого! Руки-то и у меня есть, да и сабля еще не притупилась! – крикнул Иван, засучил рукава и выхватил саблю.

Но, конечно, богатырю Павлюку ничего не стоило справиться с казаком; через несколько минут Иван лежал уже на земле связанный, без сознания, а Тимош, освобожденный от веревок, в замешательстве стоял перед атаманом.

– За что он тебя связал?

– Не знаю! – отвечал испуганный Тимош.

– Как же ты тут очутился?

– Так, погулять пошел! – уклончиво прошептал мальчик, стараясь не глядеть в ястребиные очи казака.

– Гм, гм! – недоверчиво промычал Павлюк. – Странное гулянье ночью, между убитыми! Ну да все это мы узнаем. Я живо развяжу язык этому пучеглазому уроду, а теперь, хлопец, пора спать; твой дид давно уже на всю крепость храпит!

С этими словами он взвалил себе на плечи Ивана и зашагал, как ни в чем не бывало, к крепости, но временами потряхивая на плечах свою ношу. Тимош со смущенным видом поплелся за ним и в душе искренно желал провалиться сквозь землю.

VI
Суд

В казацком таборе, в небольшом четырехугольнике, образованном окопами, наскоро вырытыми привычной казацкою рукой, в самом центре обоза собралась рада. Допрашивали Ивана Злого, учинившего насилие над сыном Богдана Хмельницкого.

Сулима сидел на опрокинутом бочонке; над головой его развевалось воткнутое в землю казацкое красное знамя. Подле него, тоже на бочонке, сидел писарь со всеми своими атрибутами: почтенных размеров чернильницей, большим листом толстой грубой бумаги, печатью, воском и огарком восковой свечи. Тут же стояла и остальная казачья старшина с бунчуком и булавой. Против старшины расположились курени со своими куренными, атаманами, опиравшимися на толстые палицы и имевшими на плечах короткие меховые мантии. Довбиши ударили в котлы. Сулима принял булаву и приказал привести Ивана Злого, помещенного в одну из ближних палаток. Его привели и поставили среди полукруга. С левой стороны стал Тимош, с правой – Павлюк в качестве обвинителя. Лицо Злого осунулось и побледнело, глаза беспокойно перебегали с одного предмета на другой. Он искал, по-видимому, случая улизнуть, но державшие его дюжие казаки не сводили с него глаз.

– Карпо Павлович Гудзан! – торжественно произнес Сулима, обращаясь к Баюну, – что имеешь ты сказать про казака Ивана Злого и в чем его обвиняешь?

– Казак Злой, – начал Баюн с расстановкой, – учинил насилие над сыном славного казака Богдана Хмельницкого, лично известного и мне, и тебе, атаман: он связал его с явным намерением причинить ему зло.

Писарь записал показание обвинителя; атаман обратился к Злому.

– Что имеешь ты сказать в свое оправдание, принимашь ли ты обвинение Гудзана?

– Не принимаю, – ответил Злой, стараясь казаться спокойным. – Да будет ведомо всему войску запорожскому, что хлопец этот спознался с жидами. Я выследил его, когда он ходил в корчму жида Янкеля и слышал, как он там перешептывался с жидами; за то я его и связал.

Если б на казаков ударил из ясного неба гром с молнией, они не так бы удивились, как услышав о предательстве Тимоша.

– Брешет он, вражий сын! – вскрикнул Ганжа, выскакивая вперед. – Не может этого быть, вывернуться хочет, обелиться.

Сулима махнул на старика булавой, и тот, ворча, отступил к своему куреню.

– Карпо Павлович, где ты нашел их? – обратился атаман к Баюну.

– За рвом, у жидовских лачуг.

– Как ты туда попал, хлопец? – обратился атаман к Тимошу.

Тимош побледнел, смутился и, видимо, колебался отвечать.

Павлюк подошел к нему, положил свою мозолистую руку ему на голову и ласково проговорил:

– Не бойся, сынку! Выложи пану атаману всю свою душу. Я с тобой и в обиду тебя никому не дам.

Тимош благодарно глянул в нагнувшееся к нему лицо и тихо, нетвердым голосом проговорил:

– Я не спознавался с жидами, а только мне было их жалко: голодные они сидели, и ребятишки плакали, вот я и снес им поесть и попить.

После минутного молчания казаки зашумели. Услыхав признание Тимоша, Ганжа даже крякнул с досады:

– Ишь, бисов сын! Что надумал! Жидов кормить! А они зашлепают в своих пантофлях до ляхов да и приведут на нас ляшское войско. Вот уж навязал я себе заботу на шею; нехай бы тебя ведьмы съели!

Голоса разделились: кто был за Тимоша, кто оправдывал Злого, находя, что он поступил так, как следует. Завистники Баюна воспользовались случаем и, поглядывая на него с недоброжелательством, говорили:

– Небось, к другим строг! А сам, не разобравши дела, какую кашу заварил. Пускай бы казак поучил хлопца, вперед не стал бы соваться, где его не спрашивают.

Павлюк сурово молчал, исподлобья посматривая на всех, крутя свой густой ус. Он время от времени пытливым проницательным взором окидывал Злого, и тот невольно ежился под этим взглядом.

– Карп Гудзан! – обратился Сулима к обвинителю, – что имеешь сказать нам, берешь ли назад обвинение?

– Братья запорожцы! – начал Павлюк, сложив руки на груди и обводя взором все собрание, – и ты, храбрый атаман наш! Не один год вы знаете Баюна Полуруса, не в первый раз вы слушаете его советов. Поверьте же ему, други, и теперь: недобрый казак стоит перед вами и брешет он, вражий сын; по глазам его вижу – брешет. Рассудите вы только вот что: он говорит, что слышал, как Тимош перешептывался в хате с жидами; если он дужий казак, зачем же он пошел следом за хлопцем, который все равно никуда бы от нас не ушел. И зачем он, лихо его возьми, не вошел в хату и не перерезал все жидовское отродье? Спрашиваю вас, панове казаки, зачем ему было вязать хлопца?..

Сулима одобрительно кивнул головою, и после минутного молчания толпа загудела на иной лад.

– А и то, правда! – кричали казаки. – Допроси его, батько, отчего он не перерезал жидов?

– Оттого, братове, – продолжал Павлюк, – что он сам шпион! Нечего на меня коситься, как серый волк! – обратился он к Злому. – Ты бы хлопца-то связал да и утек с ним до ляхов. Признайся-ка, братику, я тебя насквозь вижу!

Толпа загудела.

– Допроси его, пане атамане! А не признается, батогами его, може и скажет.

– Признавайся, – обратился атаман к Ивану. Иван упорно молчал. Но его уже схватили десятки рук, собираясь подвергнуть пытке.

– Смилуйся, пане атамане! – взмолился он вдруг, увидав взвившиеся над обнаженной спиной батоги. – Не надо меня пытать, я и так все скажу.

Прерывающимся голосом покаялся он в своих намерениях, рассказал о поручении Хмельницкого и о том, что в нескольких шагах от крепости у него уж был приготовлен оседланный конь, которого он заранее вывел из крепостных конюшен.

– Под шибеницу его! – загудела рада. – В землю зарыть живьем! Батогами забить до смерти!

Густой голос Гудзана повелительно пронесся над толпой, и все сразу замолкли. Авторитет его в одну минуту вырос, и те, кто говорил против него, поспешили затеряться в задних рядах.

– Казак этот мой! – коротко отрезал он. – Я его обвинил, я и берусь расправиться с ним; кто его тронет пальцем, тот будет считаться со мною. Позволяешь ли мне, атамане? – обратился он к Сулиме.

Атаман утвердительно кивнул головой и опустил булаву. Было уже довольно поздно; все разошлись по палаткам, Павлюк повел к себе своего пленника.

– Ну, бисов сын! – обратился он к нему. – Как ты думаешь, что я теперь с тобой сделаю?

Злой сурово покосился на него.

– Прикончи уж скорей! – отвечал он мрачно. – Нечего надо мною насмехаться.

Павлюк взял его за конец веревки, которой он был связан, и потащил из табора в степь.

– Кончать его ведет, – говорили казаки, кивая на мощную фигуру, скрывшуюся в сумраке.

Отойдя шагов сто от лагеря, Павлюк остановился, не спеша вынул из-за пояса нож, медленно перерезал веревку, дал Злому легкого пинка в спину и проговорил:

– Ну, вражий сыну! Беги теперь на все четыре стороны, куда глаза глядят, да помни: если ты когда-нибудь вздумаешь вредить войску запорожскому, Карп Гудзан на дне моря тебя сыщет и встряхнет уж не так!

Злой в первую минуту ошалел и тупо, бессмысленно смотрел на своего избавителя, думая, что тот над ним издевается.

– Чего бельма-то вытаращил? – крикнул на него Павлюк. – Еще, чего доброго, пройдет кто-нибудь из казаков... Гайда в степь! И чтобы духу твоего не было!.. Баюн хоть и полурус, а все-таки крест на нем есть и жалость у него в сердце не умерла.

Злой бросился на колени:

– Батько, родной мой, золотой мой! Век не забуду, всю жизнь готов тебе служить...

– Ну, добре, добре! Утекай! – махнул ему Павлюк и с усмешкой, дергая себя за ус, смотрел, как замелькали пятки казака.

– Прикончил его? – спрашивали его встречные товарищи в таборе.

– Прикончил, – отвечал им с загадочной улыбкой Павлюк.

VII
Помилование

Стоял конец ноября. Великолепный дворец пана Конецпольского кишил нарядными панами, их прислугой, стражей и войском. В роскошном флигеле, в одной из старинных комнат верхнего этажа Тимош с нетерпением поджидал отца. Мальчик чувствовал себя неловко в этом громадном здании. Он терялся в непривычной для него сутолоке и пугливо прятался за широкую спину отца, проходя с ним по двору или входя в большую залу, кишевшую гостями. Когда же отец уходил, он скорее забирался наверх в отведенную им комнату и не знал, что с собой делать, чем заняться.

– Татко, наконец-то! – радостно проговорил он, порывисто бросаясь ко входившему отцу. – Кончился сейм?

Этот вопрос он предлагал отцу каждый раз, как тот возвращался домой: его беспокоила судьба Сулимы, разбитого наголову поляками и попавшего в плен вместе со своими товарищами. Отец постоянно отвечал ему какой-нибудь шуткой, но на этот раз он, видимо, был не в духе.

– Успеют еще всем им головы срубить, – мрачно отвечал он. – Тебе-то что до этого?

Со времени ареста Сулимы, Павлюка, Ганжи и Смольчуга Тимоша особенно раздражали резкие замечания отца насчет казачьих атаманов, попавшихся в плен. На все его просьбы о ходатайстве перед панами Богдан либо отмалчивался, либо отшучивался, и это еще более волновало мальчика.

– Как что? – почти крикнул он. – Как что? Это тебе нет дела до того, что твоих братьев казаков вешают; это ты не хочешь панов попросить ни о диде, ни о Павлюке, ни об атамане, а мне за них больно. Дид обо мне, как о родном, заботился; Павлюк заступился за меня, когда меня казнить хотели... Стыдно мне за тебя, татко! – нервно крикнул мальчик и разразился рыданиями.

Богдан несколько минут молча смотрел на него, нерешительно подергивая свой ус. «Рассердиться на него, – думал он, – обойтись строгостью – опять, пожалуй, убежит?».

– Полно, хлопче! – ласково проговорил он, кладя мальчику руку на плечо. – Я ведь не из нехристей! Если б можно было, я бы и сам не прочь помочь казакам.

– Как не можно? Ты можешь, только не хочешь! – упрямо проговорил мальчик. – Не хочу я жить без них! – разрыдался он опять – Пусть и мне отрубят голову: я вместе с ними ходил к Кодаку.

Богдан в раздумье погладил усы.

– Да полно же тебе! Ну, будет! – проговорил он, стараясь успокоить сына. – Я еще попробую сходить к пану канцлеру, – продолжал он, как бы разговаривая сам с собой.

Тимош ожил.

– Татко! Если ты это сделаешь, – задыхаясь проговорил он, – если живы будут и Павлюк, и Ганжа, и Смольчуг, никогда я этого не забуду, всегда буду во всем тебя слушаться.

Последующие дни прошли для Тимоша в тревожном ожидании. Он видел, что отец куда-то уходил, советовался с какими-то людьми, часто упоминал в разговорах имена канцлера, короля и пойманных казаков. Наконец кончился сейм; Тимош узнал из разговоров взрослых, что все казацкие старшины осуждены на казнь.

– Татко, что ж это будет? – приставал он к отцу. – Неужели нет помилования?

– Молчи, сынку! – утешал Богдан. – Атамана не помилуют, а других, может, и высвободим.

Настал день казни. На площади соорудили эшафот. Народ стекался со всех сторон, паны со своей многочисленной свитой, шляхтичи с чадами и домочадцами, казаки реестровые и запорожские, всякий мелкий люд – всевозможных национальностей купцы, ремесленники, хлопы из подгородных деревень... Для почетных гостей наскоро устроили места поближе к эшафоту; среди них особенной пышностью отличались места, предназначенные для ханских послов, пользовавшихся особым вниманием польских сановников.

Богдан с Тимошем стояли в толпе почетной свиты пана коронного гетмана. Мальчик за последние дни осунулся, глаза его ввалились и лихорадочно блестели; он крепко сжимал руку отца, шепча про себя молитвы.

Король отсутствовал. Его представителями были великий канцлер Оссолинский и великий канцлер литовский Радзивилл.

В толпе слышался сдержанный говор; казаки мрачно, злобно посматривали на панов, старавшихся превзойти друг друга великолепием костюмов и пышностью обстановки. Где-то в толпе кто-то из панской челяди хлестнул нагайкой не посторонившегося вовремя казака, мгновенно блеснула в воздухе казацкая сабля, но прежде чем она успела опуститься, десятки панских стражников схватили провинившегося, обезоружили его и поволокли из толпы. Несколько стоявших вблизи казаков схватились уже за сабли... и, бог знает, чем бы все это кончилось, если бы в самый этот момент не раздались возгласы: «Везут, везут!» Толпа дрогнула, задвигалась, заколыхалась... Из-за угла улицы показалась колесница с осужденными; на всех на них были надеты какие-то шутовские мантии; в руках они держали жезлы. Лицо Сулимы было бледно, но он старался не выказать смущения и время от времени перекидывался словами с сидевшим рядом католическим ксендзом. Павлюк мрачно исподлобья посматривал на толпу. Заметив Тимоша, он кивнул ему, и мягкая, немного грустная улыбка скользнула по его лицу. Тимош конвульсивно сжал руку отца.

– Татко! – прошептал он. – А помилование?

– Молчи, сынку, – отвечал тот и покосился на стоявших рядом шляхтичей.

Атаман твердо взошел на помост, снял с шеи небольшой образок в золотой оправе, набожно поцеловал его и, передавая ксендзу, сказал:

– Этот образок подарен мне его святейшеством; я бы хотел, чтоб его положили со мною в гроб.

– Желание твое будет исполнено, сын мой! – отвечал ксендз, благословляя его.

Атаман глубоко вздохнул, медленно поклонился на все четыре стороны, взглянул на палача, стоявшего подле деревянной плахи, сам отстегнул ворот и спокойно положил голову на плаху.

Тимошу все это казалось сном; он следил за движениями атамана и в то же время ждал, что вот-вот он сейчас проснется, что тяжелое видение исчезнет. Но когда взвился топор в мощной руке палача, когда что-то замерло и повисло над стотысячной толпой, мальчик не выдержал и с воплем «Татко, что же это такое?» повалился замертво отцу на руки.

Произошло маленькое замешательство вокруг Богдана; двое знакомых сотников бросились помогать ему; шляхтичи презрительно посторонились, Тимоша с большим трудом пронесли в ближайший шинок.

Когда мальчик открыл глаза, ему казалось, что он долго спал и видел страшный сон. Первое, что привело его в сознание, были дорогие ему лица, наклонившиеся над ним.

– Дид! Павлюк! – радостно вскрикнул Тимош, вскочив с соломенной подстилки. – Вы живы? А атаман?

Казаки грустно опустили головы; Павлюк положил свою большую коренастую руку на плечо мальчика.

– Не кручинься, хлопец! – сказал он, и в голосе его что-то дрогнуло.

Мальчик испуганно посмотрел на него.

– Так это был не сон! Как же вы-то спаслись?

– Спаслись, сынку! Спасибо пану канцлеру! – отвечал Ганжа.

– А татко? А Смольчуг? – спрашивал мальчик, озираясь.

– И Смольчуга помиловали. Он сейчас придет с твоим отцом. Нас троих и помиловали только. Между казаками ходят слухи, что отец твой просил пана канцлера, да он, видишь, не сознается в этом.

Тимош был уверен, что это дело его отца, но промолчал. Если отец не признавался казакам, значит, так нужно; он теперь готов был все сделать для отца.

– Ну, хлопче! Рад ты, что видишь нас? – весело спросил Павлюк.

Тимош засмеялся.

В эту минуту отворилась дверь, и Смольчуг показался на пороге.

– Если хлопцу лучше, то Богдан велел его привести к себе; он у пана коронного гетмана. Сегодня там пир, он никак не может отлучиться. Эге! Да он уже и на ногах! – продолжал Смольчуг, ласково потрепав мальчика по плечу. – Ну, пойдем же, хлопец! Татко тебя ждет.

Тимош простился с Павлюком и Ганжой и пошел со Смольчугом.

VIII
Ссора

В большом роскошно убранном зале, в замке коронного гетмана все было готово к великолепному пиршеству. На огромном столе, расположенном покоем и покрытом тремя тонкими скатертями, расставлен был дорогой сервиз персон на сто. Кроме этого почетного стола, по углам стояли еще столы для мелкой шляхты и всяких приживальцев, ютившихся около богатого пана. Множество бутылок иностранных вин, драгоценные кувшины и кружки с медом и пивом, замысловатые печенья, высокие бабы в виде башен, все это красовалось на столе вперемежку с букетами цветов, нарочно привезенных в Варшаву из панских теплиц. В конце зала помещался художественной работы массивный буфет из темного дуба с полками, украшенными резьбой, заставленными дорогой серебряной и золотой посудой и редким хрусталем.

Сановитый, почтенный дворецкий хлопотал за буфетом, вынимая посуду; огромные блюда едва поднимали двое служителей; кравчие в красных кунтушах, закинув длинные рукава за спину, стояли по трое с каждой стороны стола. Слуги зажгли восковые свечи в больших массивных канделябрах и чинно стали за стульями, а четверо молодых шляхтичей стали у дверей с умываньем: двое держали большой золотой таз с рукомойником, а двое других – прекрасные тонкие полотенца, украшенные искусным шитьем. Окончив свою работу, дворецкий вышел на середину зала и дал знак музыкантам, сидевшим на хорах над дверями. Трубачи грянули громкий марш, слуги отворили двери: пан коронный гетман, в сопровождении своих гостей, вступил в столовый зал. В числе почетных гостей было несколько сенаторов, иностранных послов и самая отборная польская аристократия. Каждого из них сопровождали их приближенные и слуги, так что дворецкому предстояло немало хлопот рассадить всех по местам. Богдан с Тимошем приютились за одним из боковых столов в обществе казацких сотников и полковников. Несколько шляхтичей, севших было с ними, один за другим перешли к другому столу, не желая быть в обществе казаков. Кушанья то и дело сменялись: за мясом следовала рыба, за рыбой дичь; всего было много, все было дорогое, с разными приправами на всякий вкус, хотя истому знатоку все это могло показаться и слишком жирным и не особенно изящным. Наконец две скатерти были сняты; подали сласти: пирожное, сладкое печенье, конфеты. Остатки роскошного пира доедала многочисленная прислуга, как хозяйская, так и приезжая. С винами паны могли управиться и одни, а челядь тут же в зале, в стороне ела кое-как руками дарованные ей лакомые кушанья, вытирала тарелки рукавами богатых кунтушей, обтирала свои сальные руки о дорогую одежду.

Шум стоял невообразимый: прислуга ссорилась, дралась; дворецкий со своими помощниками едва успевал унимать всю эту челядь. Не раз приходилось заглядывать в карманы слуг в поисках дорогих чарок, ложек и других мелких, но ценных вещей.

Паны беспрерывно предлагали тосты, менялись чарками, угощали друг друга. Токайское лилось рекой и развязало языки. У Тимоша закружилась голова от всего этого шума. Отец угощался с товарищами и порядком захмелел; мальчику стало не по себе: он встал и прокрался между прислугой к парадному выходу дворца, спускавшемуся широкими каменными ступенями во двор.

На лестнице было тихо и пусто. Слуги толклись или наверху, или в людских; швейцар дремал в своей каморке, помещавшейся у верхней площадки.

Тимош медленно спускался по ступеням, как вдруг услыхал за собой быстрые шаги. Его догонял мальчик, года на три старше его, высокий, стройный, с белокурыми вьющимися волосами; большие голубые глаза, опушенные длинными ресницами, темные брови и нежный матовый цвет лица придавали ему какое-то особенное выражение, не то меланхолически капризное, не то недовольное, скучающее. В глазах мальчика мелькало что-то неприятное, отталкивающее, а гордая решительная походка и резкие движения имели нечто вызывающее, почти дерзкое. Тимош посторонился и пошел следом за мальчиком. Тот вышел на двор и громко крикнул:

– Гей, Остапко! Коня!

Тимош облокотился о притолоку двери, с любопытством рассматривая незнакомого паныча. Богатая одежда пажа облекала его тонкий стройный стан; на бархатном берете красовалось дорогое страусовое перо, подхваченное брильянтовым аграфом. Под пытливом взором Тимоша паж почувствовал себя с минуту неловко, но тотчас же оправился, презрительно смерил его с головы до ног и крикнул:

– Ну, что ты тут стоишь? Беги на кухню и позови мне этого плута Остапенка.

Тимош с презрительною усмешкою заложил руки назад.

– Я тебе не холоп! – проговорил он спокойно. – Ступай, ищи сам своего Остапенка.

Паж вспыхнул.

– Дерзкий! – крикнул он. – Как ты смеешь не слушаться, когда я тебе приказываю! Деду Константину нужен сейчас его конь, а дед не любит ждать!

– Мне что за дело до твоего деда! – флегматично отвечал Тимош.

– Как что за дело? – горячился паж. – Как ты смеешь так говорить про деда? Мой дед князь Константин Вишневецкий! Славный князь Константин... Он сажал царей на царство... Так говорит отец, а отец никогда не лжет.

– Отвяжись ты со своим дедом и отцом! – сердито проговорил Тимош. – Говорю тебе, что я тебе не хлоп! Поди сам разыскивай своих коней!

Этот отказ совсем вывел из себя благородного отпрыска князей Вишневецких:

– Презренный хлоп! – закричал он. – Жаль, что здесь нет дяди Иеремии, он бы угостил тебя железными прутьями; но я и сам с тобою расправлюсь!

При этих словах он схватил Тимоша за воротник его суконного казакина с очевидным намерением уронить на землю... Но случилось нечто совсем для пажа неожиданное. Маленький приземистый мальчик оказался значительно ловчее и сильнее стройного князя; он как уж вывернулся из его рук, быстрым движением зацепил его «под ножку», повалил лицом вниз и стал осыпать довольно здоровыми ударами кулака. Паж завопил на весь двор:

– Спасите! Спасите! Разбой!

Из нижнего этажа дворца, где помещались кухни, повысунулись испуганные лица слуг, и через несколько минут десятки рук уж разнимали маленьких борцов.

– Кто такой? Откуда? Чей? – сыпались вопросы.

Двое конюхов схватили Тимоша и потащили в какой-то чулан.

– Кто ты? – спрашивали его.

Но Тимош от волнения не мог произнести ни слова и дико озирался. Молодого князя в это время тщательно чистили, спрашивая друг друга:

– Как это случилось? Кто этот дерзкий мальчишка, так отделавший вельможное княжа?

Князь Дмитрий плакал и от злости, и от волнения, и от боли, и от стыда. Его повели наверх и тотчас же доложили обо всем его отцу, князю Янушу, спускавшемуся в эту минуту с лестницы под руку с очень старым, но еще бодрым отцом, князем Константином.

– Сейчас мы разберем, в чем дело! – отвечал он сыну на его жалобу. – Я только провожу деда.

Между тем слух о том, что какой-то хлопец побил молодого князя Дмитрия, облетел гостей и мигом вышиб хмель из головы Богдана.

– Гей, братику! Уж не твой ли хлопец-то? Куда он девался? – подсмеивались казаки.

– А вот я его тотчас поищу! – торопливо проговорил Богдан, стараясь протолкаться между встававшими гостями.

Он ни на минуту не сомневался, что это был Тимош, вся задача для него заключалась только в том, как его выручить.

– Экий бисов хлопец! – ворчал он, пробираясь по двору, – одна шкода с ним!

Он без труда узнал, куда девали Тимоша, пробрался по полуосвещенным закоулкам к чулану, где стоял на страже один из конюхов, торопливо сунул руку за пазуху и нащупал кошелек.

– Пане конюший! – обратился он к рослому литвину, сторожившему маленького преступника, – нельзя ли выпустить хлопца, то мой сын!

– Не можно, пан сотник! Никак невозможно! Было бы сыну пана сотника не тягаться с князьями.

– Ах, добрейший пан конюший! Я и сам знаю, что он, лихо его возьми, не добре сделал, да може пан конюший сам отец; каково было бы пану конюшему, если б его сын там сидел!

Конюх почесал за ухом. У него действительно были дети, и даже много; он живо вспомнил, какую встряску задали недавно его младшему сыну за то, что он в дурную минуту подвернулся под ноги молодому пану Александру.

– Так уж пан конюший не будет строг! – с низким поклоном проговорил Богдан. – А карбованцы у нас найдутся.

– Хорошо говорить пану сотнику, а вот придут сейчас за хлопцем, откуда я его возьму?

– Пан конюший будет стоять у дверей, как ни в чем не бывало, – с заискивающей улыбкой проговорил Богдан, – пан скажет князьям, что хлопца, верно, ведьмы съели.

Литвин с минуту нерешительно смотрел то на протянутые золотые, то на дверь чулана, наконец махнул рукой и сказал:

– Ну, добре! У меня ведь тоже дети, а этому князьку так и надо, больно уж он задорен. Сынок пана сотника храбрый хлопец. Берите его, пан сотник, да утекайте поскорее; кони казацкие стоят вон там, в углу двора.

– Знаю! – кивнул Богдан, торопливо отворяя дверь чулана.

– Татко! – крикнул было Тимош.

– Я тебе дам татка! Каких бед опять натворил! – сердито пригрозил Богдан. – Молчи себе, пока цел.

Дальними коридорами провел он его на задний двор, быстро оседлал коня, посадил мальчика на седло вместе с собой и поскакал из замка.

Когда хватились виновника всей тревоги и его в чулане не оказалось, накинулись на литвина, но он с самым неподражаемым удивлением уверял, что не сходил с места и не отворял чулана. Паны разводили руками, а казаки посмеивались между собой, говоря по секрету, что сотник Богдан прехитрый казак.

Богдан поскакал к корчме, где остановились помилованные казаки. Несмотря на очень поздний час, старый корчмарь нисколько не удивился посетителям и с низкими поклонами проводил их в каморку к спящим казакам. Сотник едва их добудился. Наконец Павлюк очнулся, лениво протер глаза и с удивлением посмотрел на нежданных гостей.

– Выручайте, товарищи, – тревожно проговорил Богдан, – мой хлопец опять начудил.

– Эге! – протянул Ганжа, поднимаясь и усаживаясь на соломе. – Так я и думал!

– Что же он сделал? – спросил Павлюк.

– Правду сказать, я и сам у него не допытался, – ответил Богдан, – пусть уж сам покается. Говори, сынку.

Тимош взволнованным голосом передал свое приключение с князем Дмитрием, по временам исподлобья поглядывая то на отца, то на Павлюка, то на Ганжу.

Все трое хмурились, стараясь сурово смотреть на провинившегося; но он своим детским чутьем ясно сознавал, что старые казаки в душе его одобряют. Наконец Ганжа не вытерпел:

– И так-таки ты его и побил? – весело спросил он. – Добре, сынку! Ей-ей, добре! Мы не холопы! То нам не звычай, щоб нас як скотыну били! Ей-ей, Богданко, славный у тебя хлопец! Лыцарь будет, в обиду себя не даст!

– Лыцарь-то, лыцарь, – со вздохом сказал Богдан, – а вот что я теперь с этим лыцарем делать буду? Куда я с ним денусь? Князья Вишневецкие тоже обиды не спустят. Оставить хлопца у себя мне никак не можно; треба его хоть на первое время куда-нибудь спрятать.

Павлюк в раздумье гладил усы.

– Видишь ли, пан сотник! – отвечал он Богдану. – Долго я здесь не усижу; я уж сегодня разузнал кое-что; говорят, что крымский хан просит помощи у ляхов против буджаков; наши сильно поговаривают об этом. Мне это на руку, я готов хоть сейчас в поход двинуться, и охотников идти со мною немало найдется. Хлопца твоего я с радостью возьму: пусть привыкает!

Богдан задумался.

– Боюсь я, что он совсем от рук отобьется; одичает, пожалуй; да пора бы его и за книгу засадить!

– Ге, братику, – вставил Ганжа, – наука не конь, в степь не убежит! Годик, другой порыскает с запорожцами, а там и в бурсу его засадишь.

– Да ведь теперь дело к зиме идет, – возразил Богдан.

– Вот в том-то и штука; об этом-то я и думаю, что поход только в будущем году состоится, – заметил Павлюк.

– Ну, а пока что дид Ганжа хлопца спрячет, – весело проговорил старый казак и, хлопнув себя по лбу, прибавил, – ишь, ведь, старая голова, что бы сразу-то вспомнить!.. Смольчуг! Эй, Смольчуг! – тормошил он спящего казака, мирно храпевшего во все время разговора. – Да проснись же ты, сонный мешок!

Смольчуг наконец открыл глаза; Ганжа, схватив его за ворот, силой посадил.

– Чего тебе? – с неудовольствием спросил Смольчуг.

Ганжа совсем осерчал.

– Чего? Я его целый час бужу, а он спрашивает «чего»! Кабы не треба тебя было, я бы с тобою не возился!

Смольчуг с изумлением вытаращил на него глаза.

– Слушай толком! – продолжал Ганжа. – Надо хлопца спрятать! Вези его к своей тетке: она казачка добрая, а живет в такой трущобе, что и сам бес ее не разыщет.

– Кто его тетка? – спросил Богдан.

– Тетка его, видишь ли ты, казачка, сестра его матери, значит, и мать была казачка, а отец его был родом шляхтич. Богатые паны все имение у него оттягали, он и пошел на Сечь, к запорожцам. Жена-то его тогда уж померла, а сынишку он с собою взял... Маленький такой был, куда меньше Тимоша. Отец его, даром что шляхтич, а казак был добрый. Не раз мы с ним вместе против неверных ходили, да вдруг как-то шальная пуля его хватила. Так хлопец и остался у меня на руках: никого у него на свете нет, кроме меня да тетки, старой казачки.

Смольчуг, печально поникнув головой, слушал рассказ дида; когда тот кончил, он спросил его:

– Так ты думаешь отвезти хлопца к тетке Оксане? Скучно ему там будет.

– Поскучает, – отвечал Ганжа, – все лучше, чем к панам на зубок попасться.

Богдан вздохнул и поднялся с места.

– Ну, прощай, сынку! Слушайся панов атаманов да не дури больше, а то не сносить тебе головы: больно уж ты боек.

Тимошу вдруг стало грустно. Когда отец его обнял, у него на глазах показались слезы, и он долго сжимал отца в своих детских объятиях.

– Ну, полно, полно, – уговаривал его Богдан, – ведь не навек расстаемся. Я к тебе буду наведываться.

IX
На буджаков

Широкая, необозримая степь колыхалась целым морем высокой травы, переливавшейся всевозможными цветами. Все было в цвету, все благоухало, все жило, стрекотало под ласкающими лучами яркого солнца. Трава выбивалась даже и там, где тянулся лентой длинный шлях, превратившийся уже в сероватую полупесчаную, полуглинистую пыль.

По этому шляху медленно двигался довольно большой конный отряд татар и казаков. Впереди отряда ехали наши старые знакомые, Павлюк и Ганжа, а за ними следовали двое татарских начальников с Тимошем.

Больше года прошло с тех пор, как Тимош за свою ссору с князем Дмитрием должен был удалиться в изгнание к старой казачке. Он прожил у нее несколько месяцев, потом ездил с Павлюком и Ганжою в Сечь скликать удальцов в помощь крымскому хану против буджаков. Теперь они уже с месяц как воевали с ловким изворотливым врагом, то преследуя его в степи, то нападая в легких казацких чайках и турецких галерах на прибрежные селения. Вдруг главная буджакская орда ускользнула от них в степь, где и пропала в высокой траве; они уже несколько дней ездили взад и вперед, отыскивая хоть какой-нибудь след, но все их поиски оказывались тщетными.

Было далеко за полдень. Выносливые татарские бакематы с косматой гривой и толстыми неуклюжими ногами – и те притомились.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.