Амур Бакиев
Легионы идут за Дунай

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА

РИМЛЯНЕ

Марк Ульпий Траян – император Римской империи.

Лаберий Максим – легат Нижней Мезии, полководец Траяна.

Публий Элий Адриан – двоюродный племянник Траяна, будущий император Римской империи.

Марциана – старшая сестра Траяна.

Матидия Старшая – дочь Марцианы, племянница Траяна.

Вибия Сабина – дочь Матидии, внучатая племянница Траяна и будущая жена императора Адриана.

Лициний Сура – друг и соправитель Траяна.

Авидий Нигрин – друг и наперсник Траяна.

Авл Корнелий Пальма – лучший полководец Римской империи в эпоху Траяна.

Гай Кассий Лонгин – приближенный императора Траяна.

Лузий Квиет – начальник конницы Траяна, по происхождению шейх одного из мавретанских племен.

Гай Клавдий Север – легат Траяна.

Манлий Клодиан – в романе легат Траяна.

Гай Светоний Транквилл – друг и личный секретарь будущего императора Адриана. В романе описаны молодые годы Светония.

Публий Корнелий Тацит, Плиний Младший, Яволен и Нераций Приски – выдающиеся люди эпохи, писатель-историк, ученый-публицист и ведущие юристы Римской империи в первой четверти II века н. э.

Апполодор из Дамаска – ведущий архитектор Римской империи.

Антоний Супер, Ювений, Минуций Квадрат, Меммий Милой – трибун, центурион и рядовые легионеры – действующие лица романа.

Луций Бебий Вер – в романе капитан Дунайской эскадры Римского флота.

Гай Аттий Непот – в романе командующий Дунайско-Черноморскими морскими силами Римской империи.

Марк Барбий Тициан – центурион легиона. Представитель средних слоев военачальников, выдвинувшихся за заслуги при императоре Траяне.

Агафирс – сармат-языг, шпион на римской службе.

Сатрак – сын вождя сарматов-языгов, подручный Агафирса.

Дакиск, Корат, Веджес – дакийские старейшины, перешедшие на сторону Траяна.

Сасиг – старейшина, изменивший Децебалу.

ДАКИ И СОЮЗНИКИ

Децебал – царь Дакии.

Котизон – сын Децебала.

Тисса – в романе дочь Децебала.

Тзинта – жена Децебала.

Регебал – брат Тзинты, шурин Децебала.

Диег – родной брат Децебала.

Сусаг – лучший полковник царя Децебала.

Плав – приближенный Децебала, воспитатель его сына Котизона.

Сервилий (Мукапор) – дакийский старейшина, живший среди римлян под видом торгового агента. Разведчик царя Децебала.

Мукапиус – верховный жрец культа Замолксиса при дакийском царе.

Тит, Леллий, Феликс – римляне, перешедшие на службу царю даков.

Скориб – строитель метательных машин царя Децебала.

Дриантилла – жена Скориба.

Мукапор, Сирм, Дарабал – сыновья Скориба.

Харальд Глаз Дракона – предводитель ватага германских берсеркров, союзник царя Децебала.

Хаген Убей Сразу – сын Харальда.

Ратибор, Борак, Адномат – вожди и старейшины карпов, сарматов и бастарнов, предводители военных отрядов союзников.

Верзон, Пируст, Дазий, Сабитуй, Тарскана – вожди дакийских племен, подданные Децебала.

Фаритак – старейшина степных сарматов. Союзник Децебала.

Мамутцис, Сиесиперис – старейшины даков, послы царя Децебала к парфянскому царю.

Белял – капитан пиратского судна, переправлявший дакийских послов в Парфию.

Дамосикл – трактирщик в Одессе, связной между даками и Белялом.

ПЕРСОНАЖИ, ФИГУРИРУЮЩИЕ В СОБЫТИЯХ, ПРОИСХОДЯЩИХ НА ГРАНИЦАХ ПАРФЯНСКОГО ЦАРСТВА

Бань Чао – наместник китайского императора на северо-западе Ханьской империи, получивший приказ предпринять военный поход и установить контакты с далекой Римской империей.

Гань Инь – посол Бань Чао к парфянскому царю.

Сюань Чжи, Цао Ли Дэ – в романе военачальники Бань Чао.

Пакор – парфянский царь.

Фраат – в романе визирь шаха Пакора.

Канишка – царь Кушанского царства, располагавшегося на юго-востоке Парфян. Пользуясь междоусобной борьбой за престол, вспыхнувшей в Парфянском царстве, Канишка начал военные действия против Пакора, но потерпел поражение от китайского корпуса Бань Чао.

Самудранас – в романе первый министр, визирь царя Канишки.

Лязг в предрассветной мгле,

Орлы священных знамен.

По древней дакийской земле

Римский идет легион.

ПРОЛОГ

1

– Правый недокручен!

Мускулистый бородач в безрукавке из волчьего меха несколько раз свирепо ударяет древком топора по дрожащим волокнам каната.

– Сколько раз надо говорить: по шестьдесят три оборота в каждую сторону, Тарб! Звук должен быть как у спущенной тетивы!

Две потных спины склоняются над рамой катапульты[1]. Опять опускается топор.

– Теперь пойдет. Копье!

Из рук в руки переходит тяжелое дубовое древко и плотно ложится в желоб.

– Целься!

Голос бородача теплеет, когда он смотрит на умелые расторопные действия своих подопечных. Парень с родинкой на щеке крутит бронзовый винт углового наклона. Левый глаз закрыт, другой крепко прищурен. Обожженный огнем для прочности наконечник зависает в воздухе.

– Готово!

– Бей!

Второй номер расчета деревянным молотом вышибает удерживающую шпильку. Хряский удар воловьих жил о подрамник. Удаляющийся свист. Тишина. Старший приставляет ладонь к глазам.

– Диспор, узнай, что там?

Молодой дак отвязывает лошадь от коновязи и сломя голову мчится в ту сторону, куда улетела стрела. Оставшиеся выжидающе молчат. Издали сначала неясно, потом все четче доносится топот копыт.

– Сам бог Тебелейзис не ударит молнией лучше! И это на полутора стадиях[2] дальности! Смотрите!

На землю летит мешок, набитый ивовыми прутьями. Снаряд из метательного аппарата пронзил его насквозь. Стоящих прорывает:

– Слава Децебалу[3]! Да будет милостив Замолксис[4] к нашему царю! Недаром мы губим лес и строим эти страшилища! Что ты молчишь, Скориб?

Бородатый дак не участвует во всеобщем ликовании. Он осматривает орудие. Грубые пальцы гладят оструганные деревянные части, пучки сухожилий. На коричневой от загара шее поблескивает серебряная гривна в виде сплетшихся змей.

– Трещин нет. Ни одна жила не лопнула. Но сдерживающие распорки надо обмотать дополнительными жгутами соломы – нагрузка слишком велика. Что встали? Пошевеливайтесь! До захода солнца мы должны испытать еще одиннадцать катапульт!

Окружающие смолкают.

– Заряжайте следующую, Тарб! Сасса и Гета, топите воск. Просмолите эту красавицу еще раз. Остальные – пошли.

Над поляной поднимается тонкая струйка дыма Год 97-й новой эры. В дальнем глухом углу тибусканского леса, среди отрогов Трансильванских гор дакийские мастера испытывают метательные машины, построенные по чертежам греческих и римских инженеров. Так приказал царь гетов и даков Децебал.

2

Темнело. Кое-где на небе зажглись звезды. Усталые воины подкатывали под опробованные механизмы дощатые платформы, запрягали быков. На разные голоса скрипели деревянные колеса. Из открытых дверей кузни доносился мелодичный перезвон молотов. На водопое у Тибискуса[5] громко фыркнул и заржал жеребец. Во влажном вечернем воздухе отчетливо слышались разговоры:

– Первыми дежурят Дадес и Тарб!

– Эпцидий! Спутай им только передние ноги!

– Диспор! Где вы там? Заканчивайте, садитесь есть.

– Затяни хорошенько холстину у комля, а то волос отсыреет...

– И-э-х! Великая матерь богов! И где моя жена?

Хохот десятка здоровых глоток.

Постепенно все стихло. Ночь властно вступила в свои права. От воды повеяло сыростью. Взошел месяц, заливая берег реки, лес и опушку призрачным сиреневым светом. Дважды ухнул филин. Попискивали мыши. Порыв ветра качнул верхушки сосен. От крайних стволов отделилась темная фигура. Голова человека была закутана остроконечным башлыком. Незнакомец присел, держа перед собой лук из рогов оленя с наставленной стрелой. Долго смотрел по сторонам. Наконец, крадучись, двинулся вперед. Бесшумно ступали ноги, обутые в мягкие скифские сапоги. Неизвестный обогнул поляну по большой дуге и вышел к самой реке. Здесь, укрытые от посторонних глаз, стояли орудия. Топорщились огромные «ложки» баллист и тяги скорпионов[6].

Подошедший спрятал в горит[7] лук, стрелу и прилет на край откоса. Комочки земли посыпались вниз. Голова в башлыке поднялась и сейчас же спряталась. Караульный дак, заслышав шорох, взял в зубы костяной свисток и отошел к воде. Взгляд его медленно скользил вдоль глинистой кромки обрыва. Шумно плеснула рыба. Рука с копьем опустилась, свисток повис на шнурке, раздалось короткое дакийское ругательство. Часовой зашагал дальше по песчаной косе. Лежавший наверху приподнялся и принялся считать орудия. Потом задом отполз, поднялся с колен и той же дорогой вернулся к опушке леса. Под старой елью его ждала лошадь. Морда и копыта ее были обвязаны тряпками. Ночной гость поправил чепрак из бараньей шкуры, вскочил в седло и шагом двинулся в глубь чащи.

3

Марк Минуций Квадрат, ветеран II когорты[8] VII Клавдиевого легиона[9], расквартированной к Транстиерне, отбывал свою смену на западных декуманских[10] воротах. С третьей стражи зарядил нудный осенний дождь, Лицо и амуниция воина покрылись каплями. Плащ с отброшенным капюшоном отсырел и плотно прилип к железным пластинам панциря. Вода затекла за поножи, студила колени. Ныли старые раны, полученные на островах Британии.

И все же в облике охранника не было и тени уныния. На караульной башне стоял легионер Римской империи, прошедший суровую школу победоносных походов. Из-под бронзовых нащечников и высокого налобника пронзительно глядели синие глаза. В уголках губ бугрились надменные складки. Опершись на щит, сжимая жилистой рукой копье-гасту, римлянин смотрел на темную полосу горизонта. Там находилась Дакия. Иной мир, иные люди. И от них, от этого чужого мира и его обитателей, оберегал покой римских границ Минуций Квадрат.

– Минуций!

Солдат посмотрел вниз. Петушиные перья на шлеме заколыхались. Кричал Меммий – ветеран третьего манипула[11].

– Чего тебе?

– Когда сменишься?

Квадрат сплюнул:

– С третьей ночной на первую дневную. А что ты хотел, Меммий?

Тот подмигнул многозначительно.

– Хотел, чтобы мы сходили в канабэ[12].

– Не выйдет.

– Почему?

– На этой стороне докончили вал и нарыли волчьих ям. И потом последний приказ...

– Слушай, Марк! Иди ты к Харону со своим приказом. Перекрыли декуманус, так выйдем через кардо!

От претория[13] прорезал воздух сигнал боевой трубы. Легионер на башне выпрямился, зрачки его заблестели.

– И так не получится!

Меммий разозлился.

– Ты не спятил там, наверху, от испуга?

– Разуй свои воловьи глаза. На южных воротах кардо работает весь первый манипул вместе с Фунисуланом. А сейчас, по сигналу, туда направились и из второго манипула.

– Проклятье!.. Ладно, сменишься – зайди к нам. Помпедий принес вчера неплохое вино.

– Дакийское?

– Как же, жди. Цекуба[14]! – Старый солдат язвительно рассмеялся и ушел.

Часовой развернулся и оторопел. За частоколом, на расстоянии выстрела из лука, рысили два всадника. Короткие кафтаны стянуты поясами, на головах кожаные шапки с наушниками.

«Даки? Нет, непохоже!» Мелькнули красные ножны длинных прямых мечей. «Сарматы-языги. Ясно!» Караульный приставил сигнальный рожок к губам.

В ответ послышался лязг железа. Дежурный наряд поспешно занял места за стеной. Девять саперов присели у трех легких крепостных скорпионов. Центурион взобрался на кастеллу[15].

– Докладывай, Марк!

– Сарматы!

Начальник сощурился.

– Только двое? Почему? И так близко от нас?

Свесился с перил и, сложив рупором ладони, крикнул саперам:

– Пеликан! Дай для пробы футов[16] на двадцать перед ними! Посмотрим!

Взвизгнули «улитки», и тяжелая стрела рассекла воздух. Всадники остановились. Один из них выехал вперед и поднял правую ладонь вверх. Жест означал – «Я без оружия». Еще мах рукой – «Дайте дорогу!»

От бойницы долетел голос солдата:

– Септимий! Это Агафирс! Я узнал его. Вот и Рестут подтвердит!

– А-а! Весталкина честь! – центурион с досадой повел плечами. – Не мог раньше сообразить! Отбой! Минуций, спускайся вниз. Публий – на пост! Апулей, сходи за стрелой! Машины навести на ворота! Фортунат, Феликс, поднимите решетку! Пропустить варваров!

Копыта рослых сарматских коней зацокали по мосткам, переброшенным через ров. Оба верховых, очутившись внутри укрепления, разом натянули поводья. От мокрых разгоряченных лошадей валил пар. Легионеры обступили приехавших, охлопывали коней.

– Salve[17], Агафирс!

– Salve, Септимий! Похоже, твои ребята от безделья разучились отличать даков от языгов. Или воины Децебала опять тревожили канабэ? – говор у языга был гортанный, с придыханием, но говорил он по-латыни правильно.

Центурион осклабился:

– Децебал соблюдает мир. Просто мы щекотали твои нервы. Чего не сделаешь со скуки. А это кто с тобой?

– Сатрак, сын Ресака, вождя сарматов, кочующих по Тизии[18].

– Он тоже друг и союзник Рима?

– Как и все языги.

Разговор прервал появившийся контубернал[19] префекта[20].

– В чем дело, Септимий?

Центурион подобрался. Стоявшие вокруг солдаты тоже вытянулись.

– Языги, подъезжая к кастре[21], вызвали тревогу.

– Кто первый заметил варваров?

– Минуций Квадрат, старослужащий первой центурии, первого манипула.

– От лица префекта объяви ему благодарность!

Контубернал бросил быстрый взгляд на сарматов.

– С чем пожаловал, Агафирс?

Всадник махнул рукой туда, откуда приехал:

– За лесом в одном перегоне отсюда я оставил двадцать бычков. Хочу узнать, не купят ли их римляне?

Контубернал остался равнодушным.

– Это решит квестор[22]. Коней привяжите у коновязей нашей алы[23], а сами следуйте за мной.

Языги спешились и, ведя лошадей в поводу, зашагали следом за неприветливым начальником. Мягкие кожаные сапоги одного из них покрывала засохшая желтая глина.

Возле длинного соснового хлыста, где на привязи бились сытые галльские жеребцы, степные воины оставили своих усталых лошадей, навесив им на морды походные торбы с овсом.

Утрамбованная дорожка декумануса вела на преторий. Римский лагерь жил размеренной боевой жизнью. Всюду царил порядок. У палаток и низких хижин галльской алы крепкие кавалеристы под надзором декурионов[24] точили оружие, чистили доспехи. Около турмовых котлов дежурные рубили хворост. Белели ребра подвешенных бараньих туш. Булькало варево. Два проштрафившихся солдата без поясов в подоткнутых туниках скребли лопатами доски нужника, таскали воду, окатывали пол. На южной стороне гремели команды. Мелькали десятки заступов, выбрасывая землю на вал. На глазах Агафирса и его товарища центурион огрел молодого служаку по спине обрубком виноградной лозы.

Открылся домик префекта, рядом блестел посеребренный сигнум[25]. Сопровождающий свернул направо к бараку квестора. Прошел между двумя постовыми в полном вооружении. Пригласил сарматов. Часовые скрестили копья, и гости отстегнули мечи, сняли гориты, сложили оружие на пороге.

Через промасленную холстину оконного проема сочился мягкий свет. Квестор – седой, коротко постриженный римлянин – сидел на скамье за низеньким столом. Земляной пол выложен грубой мозаикой из белой и черной гальки. К стене прислонена парма – круглый кавалерийский щит. Стол завален грудами папирусов и пергамента. Торчат острозаточеные стили[26] для письма. Когда вошли языги, казначей поднялся им навстречу. Поверх синей шерстяной туники на нем был подпанцирник тисненой кожи.

– Salve, Агафирс!

– Salve, Процилий!

Едва уловимым движением старший из сарматов оголил запястье левой руки. Сверкнуло золото. Римский бог времени Янус на браслете улыбался двумя ликами.

– Маний, ты свободен! Подожди на претории!

Мелькнули подметки подбитых гвоздями солдатских сандалий. Порученец исчез.

Агафирс мигнул родственнику. Юноша вытащил из-за пазухи сверток и протянул Процилию Нисету. Квестор взял пакет, испытующе посмотрел на стоящих перед ним лазутчиков. Привычно по-военному развернулся через левое плечо. Откинул крышку маленького сундучка на подставке, за ложем. Звякнули монеты. Пять аккуратных столбиков выстроились посреди кучки документов.

– Здесь пятьдесят ауреусов[27]!

Старший соглядатай презрительно усмехнулся.

– За содержание нашего мешочка Децебал заплатил бы 2000 драхм[28].

– Сколько же ты хочешь?

– Двести!

– Хм... А не много ли? Ведь это 20 000 сестерциев[29]. Послужное жалованье легионера преторианских[30] когорт!

– Вот пусть твои преторианцы и доставляют сведения из сердца дакийского царства! Я сказал – даки дадут мне в десять раз больше!

– Почему же ты не служишь дакам?

– Потому что я – языг и ненавижу их не меньше твоего, римлянин!

– Хорошо!.. Ты получишь двести ауреусов!

– Нет, Процилий! Ты дашь нам двести пять золотых монет. За тайну и два десятка быков, которые пасутся невдалеке. И тогда мы будем в полном расчете.

Римлянин махнул рукой.

– Пусть будет так. Завтра пригони скотину. На воротах сдашь любому центуриону. Будь здоров!

Сарматы сложили и спрятали деньги. На выходе подняли мечи и футляры луков. Квестор шел следом.

– Маний! Проводи наших друзей. Скажи интендантам, чтобы отмерили два модия[31] ячменя для их лошадей.

4

Легат[32] Нижней Мезии[33] Лаберий Максим мылся в бане. Блаженно зажмурив глаза, раскинулся на теплой мраморной скамье. Раб осторожными движениями мял располневшее, но все еще мускулистое тело господина. От бассейна, обложенного полированными гранитными плитками, волной поднимался нагретый воздух. Соседний – с холодной водой – был неподвижным, как зеркало. Наместник перевернулся на спину.

– Помягче у шеи, Бато!

– Да, патрон!

Девять лет назад дакийская стрела впилась в оголенную шею префекта легиона Лаберия Максима, разорвав мышцы над ключицей. Зажившая рана ныла в ненастные дни, острой болью отзывалась на каждое неосторожное движение. Пальцы раба нежно прихватывали податливую плоть. Кожа краснела, делалась упругой и гладкой. Хлопки ладоней бодрили и нежили одновременно.

– Будет... будет!

Максим бросился в горячий бассейн. Взметнулась вода. Бато спрыгнул следом – еще каскад брызг. Теперь он тер господина шероховатой александрийской губкой. Веки Максима потяжелели. Он обмяк, сидя на средней ступеньке. Струйки пара курились над его плечами и головой.

В мыльню вошли двое рабов. Один поставил на столик флаконы с сирийскими благовониями. Другой положил на скамью у входа полотняную тунику и белую шерстяную тогу с широкой красной каймой[34].

– Всеблагие лары[35]! Что может быть лучше дома и мира, Бато?

Банщик не ответил, продолжая методично чистить пятки патрона. Того бросило в жар. Сердце забилось часто и гулко. Наместник отстранил раба, набрал в легкие воздух и погрузился с головой. Вылез и не раздумывая бросился во второй, холодный водоем.

– Отлично! – воскликнул он и выбрался наверх. Слуга накинул на плечи хозяина льняное покрывало. Вытер. Сбрызнул душистым составом из сосудов. Подал тунику. Заколол тогу, строго уложив складки. Присел. Зашнуровал на лодыжках высокие замшевые сапоги.

В сопровождении Бато посвежевший, благоухающий Лаберий Максим прошел через зал-атрий в столовую-триклиний. Здесь уже была приготовлена легкая еда. Печеный хлебец, сыр, горсть маринованных маслин и кубок критского вина. Пятидесятилетний наместник легко опустился на ложе. Потянулся к подносу. Передумал. Трижды стукнул в гонг маленькой медной булавой. Феаген вошел, словно ждал за занавеской.

– Слушаю, патрон.

– Что у нас на сегодня?

Секретарь поджал губы.

– Первое. Из Дробеты и Транстиерны прибыли корникулярии[36] от Паулина и Супера. Посыльный Супера просит принять его в первую очередь.

– Проси сразу после трапезы.

– Квинт Помпедий Фалькон префект V Македонского легиона сообщает, что дезертировал солдат из охраны арсенала. Его искали, но не нашли. Видимо, беглец ушел за Данувий[37].

Оливковая косточка полетела на пол.

– Тьфу! Из арсенала что-нибудь пропало?

– Дезертир унес только свое оружие.

– Еще?

– От Фалькона же. В кастре V Македонского все бараки покрыли черепицей и замостили камнями не только дороги декумануса и кардо, но и переулки между кварталами. Префект лагеря жалуется на сбои в поставках зерна и масла. Не хватает бронзы и железа для гвоздей. При межевании земли под Димумом убит некий Теренций Либон.

– Я прикажу тебя высечь! К чему мне этот вздор?

– Как будет угодно светлейшему. Но хочу заметить, что этот Либон в прошлом – ветеран Девятой Преторианской когорты. Его друзья уже подали жалобу на имя патрона Дело может получить широкую огласку.

– Юпитер[38] и Фортуна[39]! Не хватало только судебного процесса. Займись делом сам, Феаген. Отыщи виноватых и как можешь успокой крикунов.

Легат нервно оттолкнул от себя блюдо с сыром.

– Я же просил не пичкать меня всякой ерундой! Меня интересуют вести из Рима Здоровье императора, вот что занимает подданных в период всей жизни! Почему до сих пор не прибыл Андротион?

– Презид[40] может не беспокоиться. У Андротиона есть еще два дня.

– Два дня! За два дня сигнальные факелы военных постов передадут известия три раза вокруг всей империи, клянусь Меркурием[41]!

– Через два дня здесь будет Андротион с самыми свежими новостями, – твердо повторил секретарь.

Наместник вдруг успокоился.

– Да помогут ему Фортуна, Термин[42] и Меркурий! Ступай, Феаген, и приведи ко мне в таблин[43] гонца Публия Супера!

Правитель Нижней Мезии покинул триклиний и направился в рабочий кабинет. Безмолвный раб-галл пододвинул хозяину светлое ореховое кресло. Руки сенатора властно легли на подлокотники.

Послышались четкие уверенные шаги. Занавеси колыхнулись, пропуская в помещение рослого плечистого воина. Корникулярий префекта Транстиерны был замызган грязью и выглядел усталым. Проконсул сразу обратил внимание на укороченные до икр галльские брюки на посланце» «О времена! О нравы! Вот и сыновья Ромула[44] одевают варварские штаны. Хотя, попробуй проходи в здешних краях без них хоть одну зиму».

– Публий Антоний Супер препозит[45] II когорты, префект кастра Транстиерна Марку Либерию Максиму говорит: Salve!

«Какой голос! Все-таки это истый римлянин» несмотря на варварский наряд. Клянусь водами Арверна[46]. Проконсул указал на скамью перед собой.

– Садись.

Вестовой опустился на самый краешек. Выпрямил спину.

– Имя? Откуда родом? Сколько лет в войсках?

Голос легата, обычно жесткий, изменился. В нем появились нотки участия.

– Авл Цециний Либер. Родом из Пизы. Фламиниевой трибы.

– Пизанец. Значит, немного этруск, как и твой великий земляк Вергилий?

– Все римляне немного этруски, совершеннейший.

– А ты, оказывается, философ, Авл, – живо откликнулся сенатор. – Что ж, ты прав.

Но ни мидийцев земля, что всех богаче лесами,
Ни в красоте своей Ганг, ни Герм от золота мутный,
Все же с Италией пусть не спорят; ни Бакрия с Индом.
Ни на песчаных степях приносящая ладан Панхайя[47], –

процитировал он ни с того ни с сего и нахмурился.

– Сколько лет на службе?

– Семь лет, презид!

– Звание?

– Бенефициарий[48] доблестного Антония Сапера.

– Где донесение префекта? Что он велел передать на словах?

Легионер вскочил, расшнуровал бок панциря, извлёк оттуда чуть сплющенную кожаную трубку-цисту, на черной бечевке болталась оловянная печать.

– Лично в руки презида! Устно сказано, что донесение чрезвычайной важности и требует немедленного принятия решения.

Лаберий Максим взял письмо, положил на стол. Хлопнул в ладони. Появился тот же раб-галл.

– Беровист! Проводи корникулярия в нашу баню. Думаю, она не успела остыть. Дай ему чистую одежду и поесть, – и, обращаясь к Либеру, добавил: – Отдохнешь, а завтра отправишься обратно. Vale.[49]

– Vale, светлейший!

Мелькнул полированный назатыльник шлема.

Оставшись один, легат изящным письменным ножичком вскрыл коробку, срезал печать, вынул узкий длинный лист папируса, развернул и погрузился в чтение. По мере того как он читал, лицо его делалось мрачнее и мрачнее. Резкая поперечная складка легла между бровями.

«Легату Нижней Мезии Марку Лаберию Максиму, проконсулу, сенатору, привет!

Затри дня до октябрьских нон (5 октября) в лагерь Транстиерны прибыл один из наших друзей в Дакии. По его словам выходит: Децебал готовится к новой войне. Дезертиры из наших войск находят у царя даков самый радушный прием. Ветеранов и декурионов из них он ставит начальниками своих косматых отрядов. Наставники-римляне или солдаты вспомогательных частей обучают варваров легионному строю. Под Тапэ у Децебал а есть уже два сформированных легиона из даков. Они не только вооружены щитами, испанскими мечами, шлемами и панцирями, но и имеют положенное легиону число баллист и скорпионов. В горах Тибуска и Берзовии даки строят метательные машины, а потом переправляют аппараты своим воинам в Тапэ и на стены Сармизагетузы. За последний год послы от германских квадов и маркоманнов[50] дважды побывали у дакийского царя.

Но самое серьезное следующее: Каллидром, ваш бывший раб, захваченный в прошлый набег полководцем Децебала Сусагом, стал доверенным лицом проклятого варвара. По слухам, этим летом он утонул в реке. На самом деле Каллидром со старейшинами костобоков[51] отправлен к парфянскому царю. Что может соединять Парфию[52] и Децебала, кроме ненависти к Риму? Посев такого союза прорастет неисчислимыми бедами для нас.

Цезарь, Сенат и народ римский должны знать о смертельной угрозе, нависшей над империей. Касательно наших дел тороплюсь известить презида о том, что лагерь когорты достроен окончательно. Канабэ и дорога за лимесом[53] находятся под надежной защитой. Триерархи[54] Флавиевого флота досматривают каждую лодку, идущую из Дробеты в Ледерату или Рациарию. Перевоз оружия на правую сторону Данувия полностью исключен. Письмо доставит самый надежный корникулярий VII Клавдиевого легиона Авл Цециний. Будь здоров!

97 год. В октябрьские ноны (7 октября). Кастра Транстиерна».

Папирус опустился на столешницу, свернулся сам собой. В кресле сидел пожилой, измученный заботами человек, и кисти рук его уже отнюдь не твердо, а скорее утомленно, лежали на поручнях. Мысли в голове проконсула были тяжелыми и бессвязными.

«Даки... Можно откупиться от германцев с их туполобыми конунгами[55], но как отделаться от Децебала, который сам покупает племена и натравливает на Рим. Когда не помогают уговоры, можно усмирить и хаттов[56], и квадов. Достаточно послать за Рейн три-четыре легиона. С даками этим не обойдешься. Сколько же надо сил, чтобы сломить их мощь? Спросить бы у Корнелия Фуска[57] или тех солдат легионов Жаворонка и Хищного[58], чьи кости белеют без погребения в поросших лесами жутких Трансильванских горах. А ведь тогда у них еще не было ни легионов, ни метательных машин. Ах, Децебал, Децебал!.. Что же будет теперь, когда ты снюхаешься с Пакором[59]? Рядом с твоим царством мириады голодных волков-германцев и сарматов. А мы только и делали, что вскармливали их ненависть. Юпитер Всеблагий! Да и кто поведет когорты в бой? Старый Нерва[60]? Продажные интриганы из сената? А что представляет собой этот верхнегерманский пасынок Траян? Отец его был исполнительный служака и только. Теттий Юлиан[61] мог одерживать победы, но речь идет не об одном или нескольких успехах. Кто возьмет на себя смелость развязать и выиграть войну? А будет ли вообще война, Максим? – спросил сам себя Наместник и не колеблясь ответил: – Да! И это, пожалуй, будет одна из труднейших войн за всю историю Рима. И тем неяснее ее конец, чем позднее она начнется».

Совсем некстати вспомнился покойный Домициан. Как он сказал тогда, когда первая сумма – 5000 золотых аурей уходила на барке на ту сторону Данувия: «Это золото мы даем в рост под хорошие проценты, вот только платить нам будут большой кровью». Давно это было. Девять лет назад. В глазах последнего из Флавиев отражались смертельная тоска и... страх. Кое-кто из лизоблюдов услужливо хихикнул: мол, отлично сказано, грязные даки еще оплатят своей кровью должок. Но Виттониан, Теттий Юлиан и он – Лаберий Максим – прекрасно поняли, что имел в виду император. Они только переглянулись тогда между собой.

Сенатор отмахнулся от воспоминаний. Заметно посвежело. Кусты и деревца из внутреннего сада-перисталя отбрасывали в таблин длинные тени. Мерно падали капли в водяных часах. «Шесть часов вечера. Легионеры на кастеллах заступают на вечернюю смену, – пришло в голову почему-то. – Пора и нам закончить дела».

– Феаген!

Грек появился молниеносно, как всегда.

– Папирус... нет, пожалуй, пергамент! Тростник, чернила, олово и приготовься писать.

Секретарь принес требуемое, устроился поудобнее на скамье, где час назад сидел гонец из Транстиерны. Положил на колени восковую табличку-церу и поднял глаза на хозяина.

– Пиши! Императору Марку Кокцею Нерве Августу Германскому, принцепсу, легат Нижней Мезии Лаберий Максим шлет привет и пожелание счастья...

5

Рано утром, когда трубы VII Клавдиевого легиона протрубили «подъем», от дома наместника Нижней Мезии отправились в дорогу два корникулярия. Бенефициарий II когорты Авл Цециний Либер вез запечатанный пакет с указаниями префекту Транстиерны. Второй – центурион по особым поручениям – ехал в Новиодун. В сумке, переброшенной через плечо, лежали квесторские счета IX Паннонской когорты. И никому, кроме проконсула и центуриона, не было дано знать о письме под туникой, адресатом которого являлся сам принцепс римского народа Август Нерва.

Часть первая КОЛОНИЯ АГРИППИНА

1

Свевы[62] появились неожиданно. Из предутренней мглы градом посыпались стрелы. Рухнули сраженные в глаз и горло часовые под козырьком наблюдательных вышек. На стыке участков первого и второго манипулов запылали сосновые бревна частокола. Несколько факелов, переброшенных через палисад, попали на осоковые навесы для лошадей. Кошмарный визг обезумевших от страха животных заполнил форт. В свете горящих крыш до трех сотен германцев, как кошки, вскарабкались по лестницам на стены и посыпались вниз. Дежурная центурия была изрублена, не успев даже развернуться для боя. Гастаты второго манипула оставили бараки и, отбиваясь, бросились к преторию.

– Вотан[63] с нами! Руби «петухов»[64]! Хох! Хох! – вопили свевы, наседая на пятки затравленных бегущих римлян. Один из германцев в начищенном до блеска шишаке с турьими рогами рубанул боевым топором по знамени когорты. Сигнум захвачен врагом! Веками воспитанное чувство долга взяло верх над страхом. Легионеры сомкнулись плотным кольцом и вступили в отчаянную неравную схватку. Римляне дорого продавали свои жизни. Все больше свевских воинов бросали грабеж лагеря и кидались в сечу, на помощь товарищам. Площадь полнилась криками:

– Теренций! Теренций!.. Прикрывай мне спину!

– Получай, гнида!

– Марс-Мститель! Ты не оставишь твоих сыновей! Где же третий манипул?! Неужели и они зарезаны сонными?!

– Заткнись, сволочь!

– Эльмер, меня ранили!

– Вотан с нами!!!

Перекрывая дикий шум боя, раздался громоподобный голос:

– Седьмая центурия в «черепаху»[65]! Прорвать окружение! Восьмая и шестая, зайти с переулков декумануса справа-слева! Лучникам приготовиться!

Рослый римский солдат сунул смоляной факел в тростниковую кровлю ближайшей хижины. Взметнулся слепящий сноп огня. Пораженные германцы на мгновение опешили. Невесть откуда взявшиеся, пугающие неживой слаженностью, шеренги легионеров приближались неотвратимо, как рок.

– К бою!!!

Передние латники опустили копья наперевес. Задние завели дротики за голову. Приказывал все тот же здоровяк-командир. Профессиональным движением он выхватил из ножен тяжелый испанский меч и поднял над собой.

– Лучники!

Батавы-стрелки натянули тетивы. Один из римлян, стоявших в гуще врагов, старый седой ветеран прошептал неверяще:

– Траян... Траян...

Потом закричал страшно и торжествующе:

– Траян!

По лицу его текли слезы.

– Траян! – взорвались все римские ряды.

– Траян! – отозвались свевы.

Теперь они поняли происходящее. Наместник Верхней Германии, Марк Ульпий Траян со свежими силами каким-то непостижимым образом пришел на помощь своим.

– Залп! – меч консула рванулся вниз.

Поток стрел и пилумов[66] обрушился на германцев. Отточенные острия ударили по металлу, с хрустом вошли в живую плоть.

– В атаку!

Война – дело богов. Люди лишь выполняют их волю. Почти одержавшие победу варвары сами оказались окруженными со всех сторон. Смерть распростерла над ними свои черные крылья. Скурхильд – предводитель дружины – не боялся смерти.

– Свевы! Вам ли, сыновья Вотана, бояться Валгаллы[67]? Смотрите, девы-валькирии[68] уже кружат над нами и зовут на пир богов! Или, может, вы хотите умереть в постели подобно старухам?

– Нет! – яростно воздели секиры соплеменники.

Закипело побоище. «Черепаха» римлян раскололась под бешеным натиском. Все перемешалось. Щетинистые каски, рогатые шишаки, суконные плащи, медвежьи шкуры. Легионеры и германцы. Посреди мятущихся языков пламени закрутился вихрь из железа и плоти. Испанские мечи и боевые топоры-оскорды взлетали и падали с немыслимой быстротой. Но соотношение сил изменилось. И дело было вовсе не в числе бойцов с той или иной стороны. Надломился боевой дух свевов. Перед ними стояла теперь задача: вырваться из тесного мешка укрепления. Поскорее затеряться под коронами могучих дубов родного леса.

Траян во главе десятка отборных воинов стоял на самом ответственном участке, напротив бреши в стене. Белокурые кряжистые германцы наседали как болотные духи. Щиты наместника Верхней Германии и его соратников содрогались под напором длинных мечей и усыпанных гвоздями узловатых палиц. Раненые враги валились под ноги. Хватали за пятки. Их добивали по голове, порой серией ударов кроша зубы, стиснутые волчьей хваткой.

Вперед по телам товарищей вырвался Скурхильд. Полоснул одного, второго римлянина. В третий раз посыпались искры. Сталь встретила сталь.

– А-а, римская падаль! Ты будешь достойным спутником в моем последнем путешествии, в Валгаллу!

Лицо Траяна исказилось:

– Мерзкий дикарь! Ты отправишься не в Валгаллу, а к лупанарной[69] проститутке между ног! Клянусь Юпитером и Беллоной!

Вождь не посрамил германской славы. Но его подвели свои же дружинники. Могучим усилием они подались вперед, когда предводителю нужно было ступить назад всего полшага. Меч легата задел бедро. Цевкой брызнула кровь. Гастаты наместника обрушились на растерявшихся свевов.

Уцелевшие германцы отходили в чащу. Поодиночке и группами. Батавы на лошадях помчались вдогонку. До двух сотен врагов остались лежать на поле боя убитыми и ранеными. Четырнадцать человек взяли живыми. Остальным удалось скрыться.

Потери римлян тоже были велики. Два манипула почти целиком истреблены. Один рассеян. Много раненых и притом тяжело.

Туман, лежавший в низине над Альбой[70], постепенно рассеивался. Солнце поднялось на высоту копья. Чернели головешки. Удушливый дым полз по всему лагерю. Тут и там сновали фигуры воинов в гребнистых шлемах. Римляне собирали павших товарищей, беспощадно резали тяжелораненых врагов. Сдирали с них теплые меховые куртки, беличьи брюки. Складывали оружие. Марк Ульпий Траян, легат верхнегерманских легионов, обходил поле битвы. Порез на плече наместника сочился кровью.

– Светлейший ранен?

– Пустяки! Сдохших варваров сложить отдельной кучей! Префект!

– Да, светлейший!

– Сложите погребальный костер. Раненых разместить в уцелевших домах! Сегодня же заделать брешь в стене. На восстановление и обустройство лагеря даю декаду месяца!

– Будет исполнено!

Во второй половине дня на поляне около реки собрались остатки солдат гарнизонной когорты и манипул, приведенный Траяном. Белели свежие повязки. Убитых римлян набралось так много, что костры для сожжения трупов пришлось вынести за пределы крепости. Четыре больших сруба из бревен и людских тел поднялись на берегу Альбы. Раненный в голову квестор с опустевшим денежным мешком сидел подле них. Каждому мертвецу была вложена в рот бронзовая монета для платы Харону за перевоз через реку мертвых. Живые подходили к ушедшим товарищам. Прощались. Скорбно пропели трубы. Манипулы выстроились в плотные кирпичи центурий. Показались жрецы во главе с распорядителем похорон. За ними тащили на веревке упирающегося черного быка. Несли амфору вина. В сопровождении трибунов появился Траян. Ветер теребил синие страусовые перья на его резном шлеме.

– Воины армии Рима! Солдаты германских легионов! Ныне вы хороните друзей, братьев по палатке. Кто виноват в их гибели? Вы сами! Варвары давно не переходили Альбу, но это совсем не значит, что они отказались делать вылазки! Нигде мирная тишина так не обманчива, как на берегах Рейна, Альбы и Данувия. Вы ограничились чисткой бесполезного оружия и праздным созерцанием со стен. И вот результат! Жалкое зрелище – воины Римской империи, избиваемые точно стадо апулийских[71] баранов! По законам римского народа я должен был применить децимацию[72]. Но топоры варваров произвели более страшную казнь. Оборванные жизни лежат на вашей же совести. Пусть пламя прощальных костров будет вечно напоминать вам о долге и бдительности!

Никто из легионеров не проронил ни слова. Молодые и старые, ветераны и новобранцы стояли, низко опустив головы. Старожил когорты, тот, что первым узнал Траяна, выговорил горько:

– В один год пришли мы с Луцием в легион. И в Африке вместе были, и в Британии, и здесь в Германии. Всего-то нам год оставался до отставки. Соседями быть хотели... Как же я без него?

По знаку распорядителя жрецы выкопали возле уложенных дров ямку. Дюжие центурионы подвели быка. Священнослужитель вынул из ножен кинжал, срезал прядь шерсти со лба между рогами. Бросил наверх сруба. Неуловимый удар. Телец глухо всхрапнул и повалился на колени. Пенящаяся кровь хлынула в углубление. Слуги богов громко нараспев читали молитвы Плутону[73]. Заклинали души усопших воинов не гневаться на оставшихся по эту сторону Стикса. Беречь и охранять живых солдат. Вместе с ними слова обращения истово повторяли рядовые, центурионы и трибуны.

Жрец извлек из распоротой туши печень и передал стоящему рядом авгуру[74]. Тот несколько минут рассматривал ее, потом возвестил:

– Плутон принял жертву! Путь ушедших будет легок, а жизнь живых спокойна и наполнена обычными заботами.

По колоннам прокатился вздох облегчения. Кто задумался в эту тяжелую для сердца минуту над смыслом прорицания? Что такое обычные заботы гарнизонного солдата? Те же бессонные караульные ночи, изнуряющий труд на строительстве укреплений, смерть, подстерегающая за каждым кустом, и стычки с неизвестно откуда появившимся и неизвестно куда исчезающим противником.

Жертвоприношение закончилось. Прощально зазвучали букцины[75]. Вперед вышли начальники сотен и манипулов. В полном вооружении, с нагрудными, шейными, наручными знаками отличия из золота и серебра. У некоторых к шлемам были припаяны дубовые венки из листовой бронзы – награда за спасение жизни римского гражданина в бою. С мрачными лицами трибуны и центурионы разобрали зажженные факелы и по сигналу служителей богов разом запалили все четыре костра. Шеренги легионов сверкнули обнаженными мечами. Рукоятки глухо застучали по щитам. Чеканный грохот понесся по округе. Манипулы отдавали погибшим последние воинские почести. Так завещали предки. Под звон оружия хоронили соратников в войнах с этрусками и галлами, карфагенянами и македонцами, при Тарквиниях[76] и Сципионах[77]. При Нерве. Так будет всегда Ибо остающиеся должны знать, что, когда придет и их последний час, живые совершат священный обряд. На этом держится боевое братство. Стоит армия.

Жар становился нестерпимым. Отряды развернулись кругом и потянулись в лагерь. Завтра они соберут пепел и насыплют над прахом насыпь. Легионные каменотесы высекут на каменной плите скупую эпитафию. И над берегом Альбы подымется еще один печальный холм. Последнее пристанище солдата.

* * *

В палатке наместника шло совещание.

– Потери очень велики, – говорил Траян громким командным голосом.

– Нам необходимо позаботиться, чтобы происшедшее быстрее стерлось из памяти воинов! Укрепление требуется восстановить в кратчайший срок. Фюреры[78] херусков, лангобардов и гермундуров[79] должны знать о бесполезности и безнадежности борьбы с властью Рима. Манипул моей охраны я оставляю в крепости!

Легат сделал паузу, прислушиваясь к происходящему снаружи.

– Дальше! Квестору раздать гастатам гарнизона тройную порцию вина. По две порции мяса и хлеба. Положенные нормы чечевицы и поминальных бобов. Пленных варваров отдать солдатам для свершения справедливого суда над ними. Добытое оружие и одежду, все до последнего, поделить в центуриях! Да помогут нам Марс и Юпитер!

Командиры расходились по подразделениям. Поднялась угрюмая суматоха. Солдаты отрезали от подвешенных туш куски мяса, жарили на вертелах. Наполняли вином кубки. Спустя час манипулы были пьяны. Озлобленные легионеры собрались на претории, где томились привязанные к столбам четырнадцать вражеских воинов во главе со своим вождем.

Похваляясь друг перед другом меткостью, легионеры бросали в жертвы дротики и свинцовые шары. Медленно, изуверски поражая руки, плечи, ноги. Свевские воины умирали молча, и только до крови сжатые губы выдавали их страдания. Пьяные лучники спорили, кто попадет в глаза с пятидесяти шагов. Наконец, у скончавшихся от ран германцев отрубили головы и насадили на столбы частокола. Голову и правую руку Скурхильда прибили отдельно над декуманскими воротами. Каждый входящий мог видеть страшный трофей.

Постепенно дурное настроение уступило место бесшабашному веселью. Когда батавская турма вместе с Траяном покидала кастру, ей вслед неслась разухабистая песня, сочиненная еще во времена Юлия Цезаря:

Прячьте, мамы, дочерей.
Мы ведем к вам лысого развратника!

2

Снег валил мокрыми крупными хлопьями. Оседал на доспехах. Таял, превращаясь в капли мутной воды. Зима – самое противное время года в Германии. Небо затянуто низкими вязкими тучами. То дождь пополам со снегом, то снег пополам с дождем. И холода нет особого, но сырость неимоверная. Хорошо тому, кто родился и вырос в этих краях. Но горе тому, кто прибыл сюда со знойного и сухого юга. Не раз вспомнит он прогретый солнцем ветер Средиземноморского побережья. Здесь даже самая пустяковая царапина заживает долгие месяцы.

Толстоногий фризский[80] жеребец тяжело ступал огромными с две ладони копытами. Потряхивал лохматой головой на короткой массивной шее. За гривой почти не было видно ремней узды и нагрудника. Траян сидел прямо, закутавшись в длинный кавалерийский плащ на лисьем меху. Батавы ехали сзади, приотстав на полкорпуса. Впереди и по бокам маячили группы охранения по два-три всадника. Везер остался далеко позади. Еще два дня пути, и Рейн. Консул придержал коня.

– Виллибальд!

– Да, вождь.

– Сколько до поста?

– К вечеру будет селение. За ним пост.

– Кто начальник?

– Хильперик.

– Старший или младший?

Батав изумился:

– Светлый конунг помнит всех германцев своей области?

Траян засмеялся. Сзади засмеялись конники, прислушивающиеся к разговору. Напряжение последних дней понемногу спадало. Инспекцию можно было считать успешной. Лагеря вспомогательных когорт и ал в зарейнской Германии находились в хорошем состоянии. Хуже обстояло дело в тех кастрах, где размещались отдельные италийские когорты рейнских легионов. «Варвары питают особую ненависть к нам, римлянам, потому охотнее нападают на наши гарнизоны, чем на своих соплеменников на имперской службе. Надо как можно скорее вывести легионеров и разместить вексиллатионы[81]. Заальбинские германцы презирают прирейнских. Считают предателями. Из этого тоже необходимо извлечь выгоду».

Легат прервал раздумья, посмотрел на небо. Огромная стая ворон проносилась над кавалькадой. «Что это? Предупреждение богов, или просто птицы чувствуют приближение весны?»

Батавы также суеверно смотрели вверх. На лицах варваров отражалось сильное волнение. Виллибальд снял с шеи амулет из высушенных лап волка и ворона и приложил ко лбу. Траян не вмешивался, ждал объяснений. Спрятав талисман, декурион хлестнул кобылу. Поравнялся с наместником.

– Не знаю, кто послал священных птиц, Вотан или Локи. Но появились они неспроста. Нас ждут важные перемены.

Будучи с 92-го года правителем Верхней Германии, Марк Ульпий Траян изучил нравы и обычаи зарейнских племен. По поверьям германцев волк и ворон – посланцы богов. Они сопровождают души погибших воинов в Валгаллу. И если батав говорит о каких-то больших событиях, то, пожалуй, ему стоило поверить.

– Хорошо, Виллибальд, я учту. А пока прикажи прибавить ходу. Кажется, тучи расходятся. Выглянет солнце, и путь раскиснет окончательно.

* * *

Возле милевого столба консул слез с коня. Прошелся взад-вперед, разминая ноги. Вечерние сумерки окрасили окружающие предметы в серые и черные цвета. Батавы звенели оружием, держали животных под уздцы. Латинская речь командира турмы сменилась резким германским говором. Он кого-то распекал.

– В чем дело, Виллибальд?

– Оттон, вождь.

– Что Оттон?

– У Оттона лопнула подпруга, он тайком вытащил из-под себя чепрак. Доигрался, что набил спину коню. Он не верховой батав римской армии, а жалкий квадский пешедрал! Ничего – доберемся до места, и я покажу ему, как ужи сбрасывают кожу!

Неожиданно из темноты крикнул батав-кавалерист:

– На посту – огонь!

Траян устремил взгляд в темноту. Яркая оранжевая точка светилась там, где находилась застава. Светлячок мигнул три раза и погас. Вспыхнул снова, помигал и опять погас. Третий раз то же самое.

– Позади такой же огонь!

Сердце легата учащенно забилось. «Сигнал вызова. И он принят, клянусь Марсом! Сейчас пойдет текст сообщения. Что-то случилось. Факелы передают только экстренные приказы, в рядовых случаях посылают корникуляриев».

«...Префектам германских легионов... – мигал огонек. – Божественный Нерва призван к себе... Юпитером Всеблагим... Величайшим... Сенат и народ римский вручают свои заботы сыну Божественного императора... Марку Ульпию Нерве Траяну Августу... Германскому... Слава императору Траяну!»

– Да будет легок его путь через реку! В порядке, предначертанном природой и бессмертными богами, мы все последуем за тобой!

По торжественному тону римлянина Виллибальд понял, что произошло. Старый батав опустился на колени и низко наклонил голову:

– Ave imperator, militis batavius te salutant[82].

Соплеменники последовали его примеру. И в непроглядный мрак ночи, навстречу сонным звездам понеслись подхваченные десятками голосов слова:

– Ave imperator, militis batavius te salutant.

3

– Марк, наконец-то!

Плотина подошла к мужу. Взяла его руки в свои. Вот стоит новый принцепс римского народа. Владыка жизни и смерти подданных обширнейшей из империй существующего мира. Но что ей титулы? Для нее он по-прежнему ее Марк. Ее Испанец.

– Милостивая Юнона услышала мои молитвы! Ты жив и невредим, мой неугомонный военачальник. Тебе надо отдохнуть.

Траян смотрел на жену грустно и нежно. С того мгновения, как он стал императором, между ним и окружающими словно пролегла пропасть. Люди будто уменьшились ростом. Рабы простирались ниц. Свободнорожденные застывали в глубоком поклоне. Слава императору! И только Плотина на фоне всеобщего раболепия и пресмыкательства осталась такой же, какой была всегда «Мой неугомонный военачальник». Можно лишь благодарить богов за то, что они послали ему в спутницы жизни эту умную, чуткую женщину.

Правитель Римской империи утомленно присел на простой дубовый табурет германской работы.

– Что, Помпея, будешь теперь императрицей?

Жена улыбнулась:

– «Куда ты, Гай, туда и я – Гайя». Разве я могу покинуть тебя?

– Да, Лонгина, жена Домициана, тоже, наверное, говорила мужу подобное, а потом завела себе актера Париса.

– Ах, Марк, – пальцы супруги разомкнули застежки плаща. Бурая ткань, подбитая рыжими шкурами лисиц, скользнула на пол. – У Лонгины не было Траяна, иначе бы она не бросалась на парисов.

– Ну ладно, Гайя, что тут у вас произошло без меня? Как Матидия, Марциана?

– Все в добром здравии, ждут тебя с нетерпением. Марциана на кухне. Матидия убирается у себя. Хочет предстать пред очи принцепса в лучшем виде. От Греченка[83] получили письмо. Сабина только о тебе и говорит.

– Ох уж эта Сабина. Помпея, вели принести мне в баню расшитую тунику и сапоги с серебряными гвоздиками.

Император снял перевязь с мечом, сбросил походную обувь и провожаемый банным рабом зашлепал босыми ногами по мозаике вестибюля.

* * *

Пламя шести масляных светильников на подставках из эбенового дерева ярко освещало таблин. Проходящие под полом глиняные трубы гиппокауса[84] распространяли сухое приятное тепло. Вокруг стола собралось все семейство вступившего в свои права престолонаследника. Справа от принцепса помещалась его старшая сестра Марциана. Пожилая, рано поседевшая женщина с проницательным прищуром окруженных морщинками глаз. По левую руку кресло занимала добродетельная Плотина – жена. Напротив – Матидия Старшая. Дочь Марцианы и племянница императора. Самая младшая представительница фамилии – четырнадцатилетняя Сабина – не сидела, а стояла подле дяди, и сильные жесткие пальцы Траяна ласково теребили блестящие черные волосы внучатой племянницы.

Играли в кости. Ставка: два сестерция серебром. Матидии невероятно везло.

– Испанец, – умоляюще-завистливо тянула Сабина, – дай мне. Ты сегодня плохо играешь, мама заберет все, и я буду плохо спать.

Траян, плутовато прикусив нижнюю губу, тряс стаканчик.

– Нет, сабинянка, нет. Я брошу сам. А вот если и в этот раз проиграю, тогда ты отдашь мне свои последние монеты и метнешь лично! Помоги нам, Меркурий и Фортуна!

Отполированные кубики слоновой кости мягко легли на шерстяную ткань скатерти.

– А-а! Барра! – закричал в азарте бывший наместник. – Меркурий! Сабинянка, мы выиграли! Гоните сюда ваши сестерции! Ставлю весь выигрыш и четыре монеты Сабины на квит.

Плотина звонко рассмеялась.

– Марк! Ты проиграешься, как подвыпивший булочник в таверне.

– Посмотрим! Призываю в свидетели Януса, что его милостью я опять буду в барыше, а ты, Помпея, останешься со своими тухлыми пророчествами.

Матидия решительно махнула рукой:

– Играть так играть! Я ставлю все деньги против суммы Сабины и Марка. А ты, мама?

Марциана отрицательно покачала головой.

– Ну нет. Как говаривал Божественный Август: Festina Lente[85]. Среди нескольких потерявших голову обязательно должен оставаться хоть один трезвомыслящий. Я лучше приберу пока серебро. И погляжу на вас.

Кубики вновь загремели в золотом стакане. Бросок. Все ахнули.

– Вот что значит призвать на помощь Януса, – напыщенно проговорил Траян. – На всех трех – Меркурий. Надо уметь рисковать. Запомни это, Сабина. Сгребай у горе-предсказательниц монеты, будем делить их.

– А сколько мне причитается?

– Десять процентов от вложенного. Ты дала мне два сестерция. Значит, получишь еще двадцать дупондиев.

– А сколько ты оставляешь себе?

– Свою долю принцепса. Будь здесь Адриан, он бы подтвердил мою правоту.

– А Адриан скоро приедет, дядя?

Женщины разом задвигались, заговорили. Игра потеряла интерес.

– Марк, действительно, ты послал вызов Греченку?

– Плотина, я отправил корникулярия еще на подъезде к Колонии Агриппина, когда находился по ту сторону Рейна.

– И он привезет мне паннонские украшения?

Траян коротко хохотнул.

– Боюсь, Сабина, тебе придется разочароваться. Он заявится сюда бородатый, как грекос, с двумя или тремя сочинениями какого-нибудь Клеанта Асосского. Расцелует вас и тут же запрется в дальнем таблинчике и будет корпеть над комком сырой глины, изображая ученика скульптора. Юпитер Всеблагий! И зачем я отправил его учиться в Афины! Покойный брат немало изумился бы, увидев, что дает прославленное эллинское воспитание!

Матидия ревностно вмешалась в эту тираду:

– Однако легат в Аквинке ни разу не вынес нареканий его службе в легионе. Все тяготы армейской жизни Адриан выносит с истинно латинской доблестью. Что же до философских упражнений, то они не мешают ему оставаться настоящим римлянином.

– Сдаюсь, сдаюсь, Матидия. Моими учителями были старый астур Бороат и отравленные стрелы иудеев. И хотя я тоже изучал Цицерона и Сенеку, но все же не променяю их риторические размышления на уроки реальной жизни.

Марциана поднялась из-за стола.

– Будет вам, спорщики. И что это за мода – перечить принцепсу. Марк, я надеюсь, ты не прикажешь ее обезглавить? Сабина, жаворонок мой кампанский, посмотри, сколько там на клепсидре? Давным-давно пора спать. Помолитесь ларам и своему Гению и отправляйтесь в постель.

Траян ущипнул Сабину за ушко.

– Доброй ночи, тарраконская лань. Плотина, не надо звать рабов. Спокойной всем ночи.

В одном из светильников выгорело масло. Фитиль зачадил и погас. На зеленом покрывале стола остались лежать разбросанные серебряные монеты, игральные кости и кем-то из женщин забытый черепаховый гребень.

Когда стихли все шорохи в доме, вошли две рабыни и принялись наводить порядок. Увидели деньги. Молча переглянулись и сунули за щеку по сестерцию. У ворот зазвенел цепью и несколько раз громко гавкнул здоровенный германский пес.

4

Столы ломились от яств. В центре на продолговатых серебряных и бронзовых подносах возвышались целиком зажаренные кабаны, добытые на охоте накануне. Вокруг громоздились блюда поменьше, с жареными сонями, жирными германскими колбасами, лосиными языками и телячьими сердцами, фаршированными фисташками. Горками высились дрозды, начиненные яичными желтками с орехами. Белые и черные маслины, очищенные гранатовые зерна лежали в серебряных и золотых ведерках. Стеклянные египетские смесители искрились красным лугдунским вином. Амфоры на подставках были наполнены густым, почти черным фалерном[86]. Отполированные мраморные плиты пола посыпаны лепестками роз. Всюду неповторимый аромат нарда и аравийских благовоний.

Гости, по двое и по трое, входили в триклиний и по указанию раба-распорядителя занимали пиршественные ложа Пестрели пурпурные тирские одежды, голубые, шафрановые туники и короткие паллии. Слышалась чеканная латинская речь. Из двух соседних комнат, где расположились музыканты, гремел хор флейт. Туда-сюда сновали рабы, разнося подносы, уставленные кушаньями или розовой водой для омовений.

Звонко пропели букцины. Разговоры, как по мановению руки, смолкли. Раздался слаженный топот десятков ног. Пропала музыка. В залу, звеня оружием, вошли десять центурионов. Начищенные до зеркального блеска шлемы украшены черными орлиными перьями. Большие овальные щиты отделаны серебром. Навершия копий и древка окованы золотом. Следом маршировали двенадцать ликторов[87] и имагинариев[88], несших отлитые из электрума[89] изображения императора. Еще раз взревели трубы, и в толпу упали слова:

– Император Цезарь Нерва Траян Август Германский, принцепс римского народа!!!

Появился Траян. Высокого роста. Гладко выбритый. Волосы по старинной латинской моде коротко подрезаны надо лбом. Он стремительно прошел к своему месту на возвышении, между шпалерами вытянувшихся воинов. Рабы упали на пол, не смея поднять головы. Остальные приглашенные бурно приветствовали правителя Римской державы.

– Ave imperator! Ave! Ave!

Принцепс сделал разрешающий жест.

– Прошу всех устроиться на своих местах и приступить к вкушению пищи!

Вновь зазвучала музыка. Виночерпии окружили пирующих. Рабы внесли венки из свежих роз и возложили на головы присутствующих. Поднялся иссеченный шрамами старший жрец культа Гения императора из Колонии Агриппина.

– Предлагаю выпить за здоровье императора Нервы Траяна Августа и во славу его Гения! Да хранит его нам Юпитер Всеблагий Величайший!!!

– Ave! Ave! Ave! – закричали гости.

Траян распорядился послать жрецу золотую чашу от своего имени, что было встречено долгими несмолкающими овациями.

– Живи вечно! Будь счастливее Августа[90]!

Особенно неистовствовали давние соратники принцепса легаты легионов Верхней Германии и префекты вспомогательных когорт. Их радовало, что Испанец совсем не изменился. И даже на первое торжество, посвященное вступлению в права императора, он явился не в длинном императорском одеянии, а в легионарной тунике. Пусть дорогой, сшитой из шелка, но все-таки тунике и пластинчатом панцире тусклого серебра. Всем видом Траян словно говорил: «Да, я – принцепс римского народа. Но прежде всего я – солдат. Был и останусь им всегда». Тридцатишестилетний Авл Корнелий Пальма сказал соседу:

– Два долгих года я ждал этого часа. Наконец-то у римского народа есть правитель, достойный его величия.

Собеседник – командир отряда мавретанской конницы Лузий Квиет – залпом осушил ритон.

– О чем говорить? Видел бы ты лица солдат, когда они приносили присягу новому принцепсу. Они ликовали. Да и то сказать, во время последней дакийской войны после того, как маркоманны с квадами прорвали лимес, Траян дрался в первых рядах, с рядовыми, пил простую воду и ночевал в центуриатных палатках. Нерва мудро поступил, усыновив Траяна, иначе бы легионы рейнского лимеса разорвали бедного сенатора на части.

– Добавьте к этому его честность! – вмешался в разговор третий. – Год назад он приказал распять на кресте легионного квестора и его подручных либрариев за недостачу денег в похоронном мешке. «Мошенников, ворующих сестерции, назначенные для погребения товарищей, надлежит предавать позорной рабской казни!» – таковы были его слова. Помяните, Траян Германский еще добавит к своему титулу не одно почетное имя.

До лежащего за соседним столом молодого племянника императора Публия Элия Адриана долетали обрывки беседы. Бородатый, в отличие от остальных, юный трибун – латиклав II легиона Помощник – смотрел на гостей умными карими глазами и покачивал головой в такт прекрасной мелодии флейт.

Пиршество затянулось далеко за полночь. После шестой и последней перемены блюд, состоявшей из огромных выловленных в Рейне осетров, пирующие получили подарки. Золотые и серебряные чаши, дорогое оружие, одежды, меха.

Захмелевший Гай Кассий Лонгин оттолкнул своих сотрапезников.

– Гай! Молчи! Во имя бессмертных богов и твоей матери! Гай!

Презрительная усмешка искривила губы военачальника:

– Рожденным рабами не понять квирита. Император! У римского гражданина Гая Кассия Лонгина есть к тебе вопрос!

Это была дерзость. Траян медленно вперил в храбреца тяжелый взгляд. Гости затаили дыхание. Адриан приподнялся на локте. Многие из присутствующих помнили, чем кончались подобные поступки два года назад, при Домициане.

– Слушаю тебя, Кассий Лонгин!

– Как свободнорожденный римлянин я хочу знать, каким правителем ты будешь для своих подданных?

Принцепс оглядел собравшихся. На лицах у них были написаны ужас и ожидание. Траян понимал этих людей. Мрак Домициановых казней еще не рассеялся в их душах. Голос властелина заполнил помещение:

– Я хочу быть таким императором, какого бы желал себе сам!

Назавтра ответ Марка Ульпия Траяна повторяла вся империя от Британии до Египта. От Пальмиры до Геркулесовых столбов[91].

5

Охотник подпрыгнул, вцепился руками. Повиснув всем телом, отломил засохший корявый сук. Бросил на землю. Подпрыгнул снова. Треск ветки. Еще. Еще. Когда набралась достаточно высокая куча, вынул из кожаных ножен широкий кельтский кинжал, присел возле нее и настрогал тоненьких стружек. Удар кремнием о лезвие того же кинжала. Брызнули искры. Запахло палеными волокнами высушенного трута. Человек втянул в легкие побольше воздуха и дунул. К сверкающей точке приложил пучок мха Потянуло дымком. Дунул во второй раз. Что-то затрещало, язычки пламени взметнулись вверх. Пока костер разгорался, путник снял с убитого зайца шкурку, выпотрошил тушку, время от времени вытирая окровавленные пальцы комьями снега. Готового зайца насадил на сырой, гладко оструганный прут, отгреб пылающие головни, приладил мясо жариться. Достал из мехового германского мешка серебряную флягу с вином, печеный хлебец и только после этого присел на заготовленные ветки.

Траян любил один бродить по лесам, взбираться на горы, пропадал порой по нескольку дней. И в этот раз ему хотелось побыть одному. Подумать о будущем. Предупредив жену, чтобы его не искали, принцепс взял тенктерский[92] лук и колчан со стрелами и ушел в лес.

Огонь с урчанием пожирал валежник. Дичь зарумянилась с одного бока, испускала дразнящий дух. Император перевернул ее на другую сторону и уставился на угли.

«Сенат спрашивает: когда я прибуду в Рим? Что им ответить? Что мне вообще сейчас делать в столице? Войска присягнули Цезарю Нерве Траяну. Нет, за власть опасаться нечего. Есть проблемы поважнее. Казна полупуста. Из средств государственного и личного казначейства не выплатишь даже жалованья легионам. А платить надо. Иначе жди беспорядков. Уже почти месяц, как я стою во главе государства, а все не выдал воинам положенной донативы[93]. В когортах скопилось много ветеранов, которым пора в отставку.

Им всем нужны земля и деньги. Деньги! Деньга! Где их взять? Сальтусы[94], отданные на откуп, выжаты до предела. Там требуются новые молодые рабы. Да, вопрос решается очень просто: рабы и деньги. Вот что нужно лично мне и империи. Хотя это одно и то же. Зачем ты кривишь душой, Марк, – кольнул себя Траян. – Ты прекрасно знаешь выход из положения. О нем ты думал дни и ночи последние пять лет».

Император помахал деревянной спицей в воздухе. Остудил жаркое. Вынул зубами тополевую затычку из фляжки, сделал длинный жадный глоток и принялся обгладывать истекающее жирным соком мясо. Когда заяц был большей частью съеден, царственный охотник собрал кости, прибавил к ним кусок жареной зайчатины и положил в костер. Плеснул немного вина в честь Дианы – покровительницы диких зверей. Оранжевое пламя охватило подношение. Это был добрый признак. Боги приняли жертву. Успокоившийся принцепс обернул ноги теплым плащом и предался раздумьям.

«Война! Победоносная война дает небывалое могущество стране и ее повелителю. Децебал – достойный противник. Разгромленная Дакия – это тысячи фунтов золота. Десятки, а может, сотни тысяч рабов. Бородатых здоровых увальней. Бессчетное число югеров свободных земель для поселенцев и моих сальтусов. Наконец – небывалый триумф и слава победителя. Но даки – это и страшная сила. Письмо Лаберия Максима, заботливо пересланное из столичного секретариата, открыло глаза на такие стороны проблемы, о которых раньше никто и не думал. Царь даков не терял даром времени. Каждый день прибавляет ему силы. Если мы промедлим сейчас, то нос к носу столкнемся с коалицией всего азиатско-варварского мира. Два, максимум три года на подготовку, и мы должны ступить в войну. Деньги нужны сейчас. Хочешь – не хочешь, а придется обращаться к толстосумам. Займ. Да, займ».

Траян торопливо встал. Разворошил золу кострища, затоптал тлеющие угли. Запихнул в суму накидку и емкость с вином. Подхватил оружие и двинулся с поляны широким размашистым шагом. Он почти бежал, скользя на оттаявших прогалинах и перепрыгивая через сгнившие пни и коряги, попадавшиеся по пути. Лес кончился. Открылись вспаханные наделы граждан Колонии Агриппина. Император поправил сползший с плеча лук, отер обильный пот со лба.

«Иди, Марк, – сказал он самому себе, – иди и помни, что жребий уже брошен и назад пути нет!»

Странно устроен мир. Где-то, может быть, совсем рядом, люди молились богам. Благодарили их за благополучно прожитый день. Матери кормили набегавшихся изголодавшихся детей, мужья целовали жен. А здесь, меж дремавших под парами полей, шел человек, задумавший войну. Ноздри его раздувались, губы были крепко сжаты. Он явственно слышал внутри себя гул горящих городов, вопли угоняемых в рабство и разрушительный стук бронзоволобых таранов.

6

Они внимательно разглядывали друг друга. Четыре чем-то неуловимо похожих друг на друга вольноотпущенника и атлет-император. Перед ними на столе – дорогие кипарисовые церы. Он поигрывает резным жезлом полководца из слоновой кости, увенчанным золотым легионным орлом. В углу, на резном стуле, личный врач и советник Критон. Первым подает голос Траян:

– Итак, почтенные граждане. Я пригласил вас поговорить о следующем. Мне нужны довольно большие суммы денег, и по здравому размышлению я предпочел занять их у вас.

Мысли всех четырех представителей богатейших торговых фамилий Италии и провинций примерно одинаковы. «Ты не первый, далеко не первый, кто обращается к нам с подобной просьбой. Весь вопрос лишь в том, сколько ты запросишь и какими обязательствами подкрепишь сделку?»

Молчание затягивается. Это может показаться непочтительным. Подымается самый опытный – Гай Барбий Прокул.

– Пусть светлейший принцепс примет мои слова не во гнев. Предложение императора очень заманчиво. Оно одновременно обрадовало и опечалило нас. Обрадовало тем, что мы можем и с радостью окажем необходимую услугу правителю римского народа. Опечалило же потому, что размер займа может оказаться непосильным. Осмелюсь напомнить императору: мы всего лишь клиенты своих патронов.

Сидящие Стаций, Цезерний, Квинкций согласно кивают головами. Критон поднимается с сиденья.

– Вы хотите знать требуемую сумму и гарантии ее возвращения?

Секст Цезерний отбрасывает щепетильность:

– Да!

– В таком случае знайте: Цезарь Нерва Траян просит у вас сто миллионов серебряных динариев[95].

– Сколько?

Император вступает в разговор сам:

– Вы не ослышались. Мне нужно четыреста миллионов сестерциев.

Гней Стаций окидывает взглядом компаньонов. Те опускают глаза.

– Хорошо! – звучит в комнате неожиданно для всех. – Большая сумма – больше доверия. Но сын Божественного Нервы должен знать наши условия. Процент от выданной нами суммы составит половину вклада.

Критон вскакивает в запальчивости.

– Двадцать пять процентов годовых – это самое большое, на что вы рассчитываете всегда. Пятьдесят процентов! Такое требование не просто беззаконие. Это – неприкрытый грабеж. И кого?!!

Фигуры трех вольноотпущенников съеживаются. Слова императорского врача подвели базу под один из самых жутких законов империи. Закон об оскорблении величия. Новый принцепс пока никак не выразил своего отношения к нему. Но что мешает Траяну воспользоваться подобной мерой? Он получит их конфискованное имущество, а заодно расправится с обнаглевшими выскочками, чтобы другим неповадно было. Будь проклят Стаций. Теперь все кончено.

Однако сам глава торгового дома Стациев из Аквилеи так не считает. Речь Гнея исполнена благородного негодования и почтительности одновременно.

– Да, ты прав, Критон, – обращается он подчеркнуто к врачу. – Пятьдесят процентов – это действительно неприкрытый грабеж, как ты изволил выразиться. Но вправе ли мы равнять долг какого-нибудь сенатора или всадника и долг императора? Я и мои коллеги заслуживали бы самого сурового наказания, если бы в присутствии Августа низким раболепием уравняли его с его же подданными. Четыреста миллионов сестерциев не просто деньги. Это половина римской казны! И если принцепс берет у своих граждан подобную сумму, значит, он твердо уверен, что получит вдесятеро против требуемого... Мы не спрашиваем: на какой срок понадобится наше серебро. Цезарь – единственный из смертных, кто вправе рассчитывать на бессрочный заем при таких числах. Вот какими соображениями я руководствовался, предлагая вернуть нам сто пятьдесят миллионов динариев взамен ста.

Резная кость скрипит в руках загадочно улыбающегося Траяна. Ростовщиков охватывает страх. Дробный перестук костяшек пальцев о дерево.

– Когда я получу деньги?

Критон изумленно раскрывает рот. Он берет золото на условиях этих латрункулов[96]? Непостижимо!

У деловых людей все делается быстро. Торговцы раскрывают таблички для письма.

– Соблаговолит ли принцепс приоткрыть завесу тайны над тем, куда пойдут средства?

– Частично!.. Триста пятьдесят миллионов сестерциев будут розданы войскам в виде донативы за вступление в императорские права Нервы Траяна Августа и на жалованье ветеранам, выходящим в отставку. Выплату донативы производить из расчета: 1500 сестерциев солдатам вспомогательных когорт, 2500 сестерциев легионерам легионов и 5000 сестерциев воинам преторианской гвардии. Ставки выбывающих из состава армии – согласно существующим расценкам!

Острые железные стили торопливо режут воск. Цифры выстраиваются в аккуратные столбики. Новый император мыслит удивительно ясно. Такое отношение к вещам заслуживает уважения.

– Окончательный подсчет израсходованных сумм надлежит произвести в моем личном табулярии. Остаток присоединить к пятидесяти миллионам и направить в фиск[97] Главное условие: я должен быть в курсе относительно каждого истраченного дупондия и асса. Если обнаружится пропажа – виновников ждет рабский крест.

Барбий Поркул в восхищении крутит головой.

– Цезарь может не беспокоиться. Наши агенты в Италии и провинциях выдадут легатам положенные суммы из местных контор в кратчайшие сроки. Счета предъявят Траяну Августу самое большее спустя две декады месяца.

– Далее, – в голосе Траяна звучит металл, – размер долга и процентов по нему не знает никто, кроме здесь сидящих и казначея фиска. Расписку и необходимые документы составите без меня с Критоном. В Риме их заверит Капитон. Vale!

Ошеломленные вольноотпущенники, кланяясь, пятятся к двери.

– Цезерний, останься!

В помещении два человека. Марк Траян поднимается во весь свой гигантский рост.

– То, что ты услышишь сейчас, должно умереть за порогом, или умрут твои жена, дети и клиенты до последнего раба.

– Император может приказывать.

– Мне необходимо до декабрьских календ будущего года (1 декабря) изготовить оружие на два полных легиона. Двенадцать тысяч щитов, шлемов, панцирей и кавалерийских катафрактов[98]. Двенадцать тысяч копий, тридцать тысяч дротиков. Наголенники. Полный комплект двенадцати когорт.

– За такой срок наши мастерские и кузни коллег не успеют. Соблаговолит ли светлейший принцепс привлечь к работе легионарных оружейников?

Траян некоторое время раздумывает.

– Хорошо. Если без их помощи не обойтись, то дай заказы и им. Но только не в легионах обеих Мезий, Нижней Паннонии и обеих Германий.

Сверкнули глаза. «Вон оно что». До последнего мига Секст Цезерний – крупнейший производитель железных изделий и оружия в Балканских провинциях империи, не мог поверить в реальность происходящего. Даже при самом благоприятном течении событий оскудевшие сальтусы Траяна и налоги не могли дать поступлений, которые позволили бы расплатиться с долгом в сто миллионов динариев. Но заказ на оружие и его секретность прояснили все.

– К ноябрьским идам (13 ноября) будущего года император может собирать новобранцев и освящать орлов[99].

Принцепс стягивает с безымянного пальца золотой перстень с сапфиром и протягивает отпущеннику. Они понимают друг друга.

7

Железо с натужным скрипом резало землю. Отточенными заступами и широколезвийными топорами римские саперы вырубали в дерне просеки травяные кирпичи и относили к обочине. Запах свежей земли кружил голову. С июльских ид (15 июля) 98 года по августовские календы (1 августа) 99 года легионеры VIII Августова легиона и приданных ему галльских и паннонских когорт прокладывали дорогу от крепости Интерцизы к главным магистралям лимеса вдоль Данувия. Солнечным сплетением рейнской и дунайской оборонительных линий назвал Интерцизу император Траян. Половина личного состава VIII Августова легиона, пять полных когорт день и ночь трудились над возведением башен и стен крепости. Сотни императорских рабов и колонов из принадлежащих Цезарю имений Верхней Германии, Реции и Норика доставляли на воловьих повозках камень к месту строительства.

Каменоломни работали на полную мощь. Нормы выработки повысились в два-три раза. Десятки рабов умирали от непосильного труда, недоедания и побоев, солдаты стирали ладони в кровь, но принцепс был безжалостен и неумолим. Светловолосый, голубоглазый Испанец неожиданно появлялся в самых различных местах. Сегодня он был в укреплениях вексиллатионов под Кастра Регина, назавтра его уже видели охранные когорты Могонциака, на следующий день император инспектировал лагеря Виндобонны[100].

Почерневшие от солнца, пропыленные Авл Корнелий Пальма, Гай Кассий Лонгин и сын покойного двоюродного брата Публий Элий Адриан сопровождали правителя. Траян, будучи человеком отчаянной храбрости и силы воли, ценил эти качества в других. Кассия Лонгина он приблизил к себе с того памятного вечера в Колонии Агриппина, когда молодой сенатор задал прямой вопрос о характере его власти. Авл Пальма, военачальник и дипломат от рождения, служил Августу незаменимым помощником в громаде дел Дунайского и Рейнского лимесов. Племяннику же дядя не переставал удивляться. Мечтательный философ, одухотворенный эстет в Адриане уступил место военному инженеру и расчетливому интенданту.

Окончательную доделку рубежей Интерцизы и устройство провиантских складов Траян поручил Пальме и Лузию Квиету, соратнику еще по временам подавления восстания иудеев. Облеченные доверием императора оба военачальника старались изо всех сил. К началу осени 99 года на башнях крепости были установлены метательные машины, арсеналы пополнены оружием и зажигательными снарядами. Тысячи модиев первосортного, просушенного зерна засыпаны в хранилища.

Освободившиеся рабочие перебрасывались на строительство стратегических коммуникаций. Прославленные римские дороги! Прямые, как стрела, покоящиеся на метровых гравийных подушках, вымощенные камнем, они летели через непроходимые чащи или вились серпантином по горным террасам.

Траян мял в руках белую жижу раствора, осматривал заготовленную брусчатку и торопил, торопил, торопил...

Если бы кто-нибудь мог чудом подняться в небо и окинуть взглядом северные границы империи, он увидел бы, что все подразделения ее армии, от изрезанных скалами берегов Германского[101] моря до голубых вод Данувия, пришли в движение. Строительные работы сменялись напряженной боевой учебой. В частях, удаленных от границы с Дакией, не проходило и дня без упражнений и маршировки.

* * *

За четыре дня до сентябрьских нон (2 сентября) 99 года, ранним погожим утром Траян в сопровождении Адриана, личного врача Критона и десятка контуберналов прибыл в Аквинк, главную квартиру легиона II Помощник.

Император долго смотрел с холма на постройки городка. Канабэ легиона было уже большим благоустроенным поселком с крытыми черепицей домами, выложенными булыжником улицами и даже театром и термой.

На поле между стенами лагеря и крайними строениями поселенцев блестела начищенная сталь и доносились звуки труб. Шло учение.

– Легат Север так старается оттого, что извещен о моем приезде? – обратился Траян к племяннику.

– Он регулярно проделывает это два раза в неделю, невзирая на погоду.

– Посмотрим, посмотрим... – принцепс тронул рыжую паннонскую лошадку.

Вблизи зрелище оказалось более впечатляющим и внушительным. Весь легион II Помощник отрабатывал организованный выход из боя и отход на запасную позицию. Две кавалерийские алы изображали наседающего противника. Повинуясь сигналу труб, первая линия гастатов образовала сплошную стену из щитов, ощетинилась копьями. Лучники, пращники и метатели дротиков бросали тупые учебные снаряды в мчавшиеся ряды всадников. Под этим прикрытием когорты тяжеловооруженных беглым шагом отошли на невысокую возвышенность в полутора стадиях от прежнего места. По мере их отхода пятились и шеренги гастатов. Конная центурия кавалеристов попыталась вклиниться в разрыв между пехотными линиями, но пехота с быстротой молнии выбросила клин, загородивший путь лаве. Баллисты и скорпионы, установленные на холме, обрушили залп снарядов перед мордами лошадей не на шутку перепугавшихся «неприятелей». Сменивший дислокацию легион перегруппировал ряды и, как отдохнувший дракон в чешуйчатой железной броне, перешел в наступление.

– Браво! Великолепно! – восхищенно кричал забывшийся император. – Ему бы еще послать несколько конных турм в дальний обход, и можно было бы изрубить весь отряд преследователей!

С высоты заметили гостей. Колонны манипулов замерли. Раздался слаженный хор букцин. Рукоятки мечей громыхнули по щитам.

II Помощник приветствовал Цезаря Нерву Траяна. Из самой гущи строя вырвался верховой и помчался к кавалькаде. Подъехал. Осадил скалящего зубы коня.

– Гай Клавдий Север, легат легиона II Помощник, приветствует императора и желает ему счастья и здоровья!

– Salve, – отозвался владыка Рима. – А скажи мне, Север, как бы ты поступил, если бы легион попал в окружение?

– Выстроил бы его ряды тяжелым ромбом и прорвался!

– Ты так уверен в слабости врага?

– Я уверен в силе и выучке своих воинов. Здесь находится трибун-латиклав Элий Адриан. Он будет поручителем моих слов.

Адриан, четыре года прослуживший под началом требовательного командира Севера, молча, уважительно наклонил голову.

– Верю! – Траян жестом подозвал крайнего контубернала, извлек из его сумки широкий серебряный браслет с надписью: «За доблесть» и протянул легату.

– Клавдий Север! Благодарю за подготовку вверенного тебе легиона и жалую отличием на запястье!

Север наклонил голову в шлеме, увенчанном синими перьями.

– Слава императору! Постараюсь и впредь оправдать твое доверие!

– Слава императору! – отозвалась свита.

Когорты пылили на полпути к укреплению. Легат и прибывшие хлестнули коней и помчались вдогонку.

Спустя три дня, осмотрев хозяйство и арсенал легиона, Траян наградил наиболее старательных солдат и еще не вышедших в отставку ветеранов и направился вниз по течению Данувия. Путь его лежал в Новиодун – главную стоянку Отдельного Флавиевого флота на реке и затем в Ледерату. До грузового баркаса принцепса сопровождал легат и чем-то приглянувшийся молоденький центурион Марк Тиций Тиберий Барбий Тициан. Император пристально посмотрел в глаза Гаю Северу, но так ничего и не сказал. Тициана же потрепал по плечу. Затем отцепил от пояса широкий астурский кинжал, с которым никогда не расставался, и протянул юноше.

– Возьми от меня, мой Марк. В самом ближайшем будущем он тебе понадобится. Да хранят тебя бессмертные боги! Vale!

– Vale, император! Я один сын у своей матери Ларции Веры. И моя мать и я будем вечно помнить римского принцепса, одарившего дружбой одного из подданных. Быть может, менее всех достойного.

Барка давно превратилась в едва заметную точку на водной глади, а легат с центурионом и солдаты сопровождения все смотрели ей вслед. Пройдет много лет, и прошедший обе дакийские войны и парфянский поход отставной центурион Марк Барбий Тициан скончается от ран в полученном за заслуги паннонском поместье. Его мать Ларция Вера прикажет выбить на плите послужной список сына. Минуют века, и древняя истертая посвятительная плита поведает потомкам о жизни римского гражданина в эпоху крушения царств и деяний грозного императора[102].

8

– Грек! Какой ты стал смешной! Куда ты дел бороду?

Сабина кокетливо сложила переплетенные пальцы на груди. Ей исполнилось шестнадцать лет. Из угловатого озорного подростка она превратилась в статную красивую девушку. Невольно он поймал себя на мысли, что чересчур откровенно смотрит на ее высокую налившуюся грудь. С усилием поднял глаза и улыбнулся.

– Находясь рядом с Траяном, недолго проносишь бороду. Ты сильно изменилась, сабинянка. Я даже не знаю, как вести себя рядом с тобой.

– Я подурнела? – Она поправила волосы.

– Наоборот! Ты стала сама Венера в ее земном обличий.

– Не говори так, Публий. Боги завистливы – могут наслать порчу. А я боюсь. Что ты стоишь? Пойдем.

Сабина схватила Адриана за локоть и потащила во внутренние покои. По пути она беззаботно щебетала, выкладывая ему последние семейные новости.

– Знаешь, а Аргенторат[103] мне нравится больше, чем Агриппина, хотя мама утверждает, что в Могонциаке было лучше. С тех пор как мы переехали сюда, она только об этом и говорит. И еще говорит, что с бесконечными переездами мы скоро переломаем остатки имущества и переморим рабов. Их, кстати, стало меньше. Умерла Эльпиника. Помнишь симпатичную служанку бабушки? И сбежал противный, обросший иллириец Ликкай. Рабы с кухни шепчутся, вроде он ушел к Децебалу. Что ни побег, то к Децебалу. Прямо ужас какой-то! Но, слава Изиде и милостивой Бона Деа, теперь с нами будешь ты. Ведь правда, Грек, ты не уедешь так быстро, как дядя Траян. Правда-а-а?

– Уеду, Сабина. Завтра на рассвете уеду.

– Ну вас всех! – Голос девушки дрогнул, вот-вот расплачется. – И куда же ты?

– Далеко. Сначала в Иллирик и Далмацию. Оттуда в Галлию, ну а потом в Италию.

– Боги! Так далеко и долго.

За обедом все говорили без умолку. Матидия живо интересовалась всем, что происходит на лимесе, в Британии и Риме. Адриан в который раз не мог надивиться живому уму и эрудиции женщины. Они всласть поговорили об Анакреоне, трагической любви Сапфо, об Аристотеле и Зеноне. Марциана и Плотина не вмешивались в разговор. Сабина жадно ловила каждое слово матери и Адриана. Беседа коснулась мечтаний человека.

– Публий, – неожиданно вмешалась она, – а какая у тебя самая заветная мечта?

Молодой трибун задумался.

– Моя мечта может показаться вам ничтожной и эфемерной, но, будь здесь даже подручный арретинского гончара, он понял бы меня. Я хочу отыскать самого красивого человека Ойкумены. Юношу, который представлял идеал рода HOMO. Я видел много людей – свободнорожденных и рабов, германцев, иллирийцев, галлов, сыновей Ромула, – но пока не встретил такого. Но я буду искать. И знаете: мне кажется, моя мечта сбудется. И я уверен: самым красивым человеком мира обязательно должен быть свободнорожденный и непременно эллин. Наследие классической Эллады и через тысячу лет проявится в одном из ее сыновей. Вспомните стихи Сенеки:

Греция, скошена ты многолетней военной бедою,
Ныне в упадок пришла, силы свои подорвав.
Слава осталась, но Счастье погибло и пепел повсюду,
Но и могилы твои также священны для нас.

Чуткая, все понимающая Марциана улыбнулась и сказала:

– Сабина не услышала то, на что надеялась.

Молодой человек спохватился.

– Сабина, клянусь Венерой, с идеалом женской красоты нет таких трудностей. Самую прекрасную девушку во всем мире я уже нашел. От Парфии до Испании – это ты! Наш кампанский жаворонок.

Плотина захлопала в ладоши.

– Браво, Публий!

Юная красавица с досадой прикусила губу. «Он сказал: «Наш кампанский жаворонок». «Наш», а не «мой». Бесчувственный философ-чурбан! Трибун-тупица! Нерастоптанная солдатская каллига!»

* * *

Часам к пяти пошел дождь. По-весеннему теплый и обильный. Капли по свинцовым желобкам, через отверстие в крыше атрия сбегали в имплювий серовато-белого мрамора. Рабы зажгли светильники по всему дому. Плотина, Марциана, Матидия и десяток рабынь перебирали пряжу в конклаве. Сидели на низеньких афинских скамеечках, мотали разноцветные шерстяные нити и судачили о последних слухах, охвативших Аргенторат. Тут не было места Анакреону. Говорили о крайнем распутстве жены префекта Аргентората. Бесстыжая матрона совсем свела с ума молодого трибуна. Жалели дочку севира августалов из Могонциака. Бедняга косит на оба глаза. Кто возьмет такую замуж? Оценивали и разбирали рабыню старшего эдила. Девчонка слишком хороша. Жене эдила следовало бы поостеречься, тем более что муж – бабник еще тот! Интересно, какие доводы он приводил своей благоверной, когда уговаривал, прости нас, Юнона, эту дуру купить себе служанку?

Сабину все сегодня раздражало. Дурацкие разговоры! Она сослалась на головную боль и отправилась к себе. Непонятное чувство толкнуло ее посмотреть, чем занят Адриан.

Таблин гостя манил приоткрытой дверью. Рабов поблизости не было. Напустив на себя равнодушный скучающий вид, она вошла в комнату. Трибун в накинутой на правое плечо односторонней спартанской тунике корпел над большущим комом влажной глины. Вылепленная фигура изображала толстого торговца с отвислым животом. Здесь же на столе стоял вычищенный бронзовый панцирь и лежал наведенный до остроты бритвы галльский меч наварной стали. Прослужив в легионе, родич императора следил за личным оружием сам, не перепоручая контуберналам.

– Как похоже, Публий. Ты, наверное, станешь вторым Фидием или Праксителем.

Скульптор остолбенело уставился на вошедшую девушку.

– Всеблагая Фортуна! Сабина! Откуда ты взялась? Тебе действительно нравится?

– Угу. А зачем ты положил полуспафу возле себя? Боишься нападения германцев?

– Вообще-то я больше боюсь тебя, – Адриан вытер руки мокрой тряпкой. От аравийских благовоний, которыми натиралась девушка, кружилась голова.

– Неужели я способна внушать страх?

– Даже больше. Ты способна убить человека одним взглядом.

Он, как-то странно улыбаясь, взял ее щеки в свои холодные крепкие ладони и вдруг жадно впился ей в губы.

«Смилуйся надо мной, Диана. Что он делает? Ведь он целует меня! Это плохо, низко с моей стороны позволять ему так обращаться со мной. И так сладко. Венера Искусительница! Сладко... Сладко... Сладко...»

Когда она открыла глаза, то с удивлением отметила, что лежит на кровати нагая и голова ее покоится на широкой загорелой груди Адриана. Он смотрел на нее долгим взором. Она повела глазами вокруг себя.

– Где моя линостолия?

Вместо ответа трибун схватил Сабину за плечи и привлек к себе.

– Чш-ш... Тихо! Ты спугнешь Амура...

– Амура?..

Горячие губы вновь касаются ее шеи, груди.

– Публий...

– Я люблю тебя, сабинянка.

– Я совсем, как та сабинянка, которую похитил Ромул?..

– Нет, ты лучше.

На книжной полке со свитками Овидия и Архилоха сидит маленький кудрявый карапуз с лебедиными крыльями за спиной. Он вынимает из колчана, сплетенного из лепестков роз, тоненькую стрелку и пускает ее в лежащих на ложе людей.

– Публий!.. – изгибается в истоме Сабина.

9

– Бей сильнее, ворона! Шит наискось! Левое колено вперед! Секи снизу вверх! Так! Еще раз! Шаг назад! Жестче! Нанеси удар наотмашь умбоном[104] щита мне по лицу! Не так, умбрийский осел! Живей, нож тебе в брюхо! Р-раз! Уже лучше!

На вытоптанном плацу военного лагеря в Сердике[105] под руководством опытных кампигенов и кампиктадоров[106] проходили обучение новички, набранные Адрианом за зиму и весну 99-100 года по балканским и галльским провинциям. К двадцати девяти легионам Римской империи прибавился тридцатый. В честь императора Траяна он получил название «Траянов». II Траянов легион имел не только полный штат личного состава, но и три вновь набранные когорты из перегринов[107] Нарбонской Галлии, Иллирика и Далмации, а также три приданные ему алы германских и фракийских всадников и одну союзническую алу из сарматов-языгов. Общая численность новой армии составляла почти девять тысяч человек.

Новобранцы были поделены поровну между четырьмя старыми легионами рейнского и дунайского лимесов, из которых в новый направляли пропорциональное количество старослужащих. Образовавшаяся войсковая единица с первых же дней представляла собой вполне боеспособную часть. Спустя два месяца после формирования молодые солдаты получили оружие. На торжественной церемонии в присутствии императора были освящены знамена когорт, ал и манипулов и вручен легионный Орел. Новички приняли присягу. Подручные квестора раскаленными печатками выжгли на правом плече тавро принадлежности к Армии Римской империи. С этого дня они становились винтиками гигантской машины, и их уделом на долгие двадцать лет становилось одно занятие – война.

Наступили июньские календы (1 июня). Солнце, горячее солнце Фракии припекало неимоверно. По лицам неопытных фехтовальщиков градом катился пот. Саднили красные пятна ожогов на плечах. Панцири стесняли дыхание. Немилосердно резали подбородки ремни нащечников. Но кампигены не замечали неудобств. Малейший сбой в выполнении упражнений, и виноградная лоза центуриона жалила неприкрытые доспехами ноги. Не вздумай хвататься за жезл власти руками! За такое грозит наказание розгами. А там отобьют почки или легкие. Армия гасит дурные примеры в зародыше. Утром подъем. Завтрак. Занятие на плацу. Чистка оружия. Обед. Занятия в поле. Хозяйственные работы. Поверка. Ужин. Занятия на плацу. Отбой. И так каждый день. Метали копья и дротики. С десяти-пятнадцати шагов бросали в цель глиняные и свинцовые шары. Кололи и рубили ивняк мечами. Бегали в полном вооружении. Строились и перестраивались. На месте и с ходу. И в дождь и в зной. И днем и ночью. Постепенно приходил навык. Расправлялись плечи. Мечи уже не съезжали с перевязи на живот. Тело свыклось с тяжестью лат и катафрактов. Шлемы не сползали на лоб. Вчерашние пахари, разорившиеся ремесленники, воры, сутенеры, поденщики и растерявшие патронов клиенты становились настоящими солдатами.

– Шиты за спину! Вложить мечи в ножны! Лечь! Встать! Лечь! Встать! Не поднимать головы! Ползи! Ниже задницы! Не то сарматы сделают из них ежей своими стрелами. Встать!

Избавляюще зазвучали трубы.

– Отбой! Перерыв полчаса. Разойтись по центуриям!

Легионеры следом за сотниками направлялись к палаткам. Подойдя, прислоняли расписанные специальными знаками щиты к стенке в определенном порядке (сказывалась вбитая дисциплина), составляли копья в козлы и садились в кружок. Блаженно вытягивали ноги. Расслабляли пряжки военных сандалий на толстенной подбитой гвоздями подошве.

– Еще пару таких дней, и я или попаду в лодку папаши Харона, или выживу и дослужусь до префекта лагеря, – коренастый крепыш с выбитым верхним зубом весело облизнул пересохшие губы.

– А на что тебя будут хоронить? Ты еще ни разу не получал жалованья. Нет, сосунок, ты пока не заслужил права умереть.

Краснорожий здоровяк центурион насмешливо оглядел рекрута.

– Да и какие это трудности, – продолжал он. – Лечь-встать! Собрал пару унций[108] пыли на брюхо, разве это тяготы? Э-э-х, сопляки...

Солдаты состроили минорные понимающие мины. За прошедшее время они успели узнать своего непосредственного командира. По достоинству оценили его до крайности грубую, но по-воински чуткую натуру. Любили послушать рассказы о службе, кровавых стычках, в которых перебывал сотник за долгие тридцать лет. Ювению, так звали центуриона, давно полагалась отставка, но он сам не желал покидать легион. Армия стала его вторым домом. Поговаривали, что ветеран мог стать префектом лагеря, но вышла гнусная склока с квестором и его не назначили. Ветераны легиона говорили, что прав был Ювений, а квестор – куриный помет и лупанарная проститутка. Сам служака, когда его об этом расспрашивали, только матерился отборной бриндизийской руганью. Он был с юга, с Калабрии. Обидчив до невозможности и злопамятен.

– Да, упражнения нужны, чтобы стать профессионалом, – подхалимским тоном заметил худощавый жилистый Лутаций, бывший кровельщик из Бурдигаллы в Галлии.

– Молчи, катастрофа! – Ювений скривился так, будто надкусил гнилую маслину. – Настоящими солдатами вы станете только в третьем бою. Конечно, те из вас, которые доживут до этого знаменательного часа в своей жизни. Первый бой для новичка почти всегда связан с ознобом кожи, загаженной дерьмом туникой и полной неразберихой в голове. Второй вы будете глазеть по сторонам, стараясь разобраться в происходящем, и прикрывать глаза в атаке. И только на третий миг встречи с врагом сопляки начинают понимать свое место в строе когорты и по-настоящему мечтают постучать мечом о чужую железку.

Тоже мне воины! Посмотрел бы я на вас, когда на ряды центурии налетит сотня бородатых даков. Односум мой Лабиен. Да успокоится его душа в Элиси, а и тот во время последней Домициановой войны с Децебалом, в битве, где он и погиб, толкнул меня: «Ну, Ювений, чует сердце, из сегодняшней каши мало кто выберется!» А уж он не ныл даже в Британии, где нас окружили скотты и каледонцы[109] в клетчатых пледах[110] с длинными мечами и железными топорами-кельтами в руках.

– И как же вы спаслись тогда от британцев?

– Спаслись уж... Построили «черепаху» и «Барра!» – вперед! Мне тогда щит раскололи секирой. Вот след на предплечье до сих пор ноет, – центурион ткнул пальцем в красный рубец повыше локтя. Лбы слушателей нахмурились.

– Так что, Ювений, выходит, даки – самый опасный противник из всех варваров?

– Даки-то? Дак в сражении поопасней мавретанского буйвола будет. Германец не такой. Если не из волков-луперков, конечно. Германец, чуть битва не по нему сложилась, сразу бежит. А дак да сармат – эти твари не бегут, отступают. Ты его вроде бы рассеял, отогнал, а он отскочит и, смотришь, опять вперед рвется. Накажи вас Марс их преследовать. Чуть ряды расстроите – конец. Прорвутся в строй и в два счета кривыми мечами головы скроят.

Лутаций отвращающе повел плечами.

– А как же тогда мы с ними деремся?

– Так и деремся. Сомкни строй плотно. Иди вперед ровным шагом. Сыпь без перерыва дротики. Аппаратами дай с близкой дистанции. Не давай отдышаться. А когда увидишь, что выдохлись, тут бей в копья, бери в плен, режь, сдирай одежду и украшения.

От площадки легата призывно ревут трубы.

– Стройся! По манипулам!

Сотник преображается. Свирепый командир выдергивает из-за пояса виноградный прут.

– Живей, во имя Марса и Януса! Ап! Ленивые псы!

Легионеры расхватывают гасты, затягивают застежки каллиг и, на ходу разбиваясь по трое, растянутой губкой несутся на плац.

За девятнадцать дней до июньских календ (14 июня) в Наиссусе было закончено формирование и вооружение еще одного легиона. Он получил название XXX Ульпиев. Секст Цезерний сдержал слово, данное императору. У Манлия Клодиана, вербовщика и легат-претория вновь набранной воинской части, не было никаких трудностей со снаряжением. Как и II Траянов, XXX Ульпиев сразу получил из арсеналов Фракии, Македонии и Далмации добротно откованное и отлитое наступательное и оборонительное оружие. К середине лета 100 года новой эры вооруженные силы Империи пополнились двенадцатью тысячами регулярных солдат и восемью тысячами вспомогательной пехоты и конницы. Казна опустела. Громадные массы черноморского и египетского зерна складированы вдоль всей линии дунайского лимеса. Колонны сенаторских и всаднических латифундий и поденщики из поселений ветеранов со страхом и удивлением озирали нагруженные обозы, ползущие к окраинам провинций.

Наступило непонятное затишье. Квесторы и казначеи недоуменно качали головами: «Набирать новые армии и вексиллатионы сейчас просто безумие. Кто и на что будет кормить такую ораву? Всего запасенного провианта хватит едва на три-четыре месяца».

Феаген, личный секретарь наместника Нижней Мезии Марка Лаберия Максима, на одном из разборов деловых бумаг позволил себе усмехнуться, указав хозяину на излишнюю (конечно, с его наивной точки зрения) претенциозность действий нового принцепса.

Проконсул долго не отвечал, рассматривая небольшой бюст Траяна, стоящий перед ним со дня воцарения императора. Затем смерил либрария взглядом и сказал, ни к кому не обращаясь:

– Легионы кормит война!

10

«Беллона», флагманский либурн[111] Мезийского Флавиевого флота, лениво покачивалась на упругой дунайской волне. С берега на борт были переброшены сходни, по которым дюжие мускулистые гребцы из паннонского племени варцианов таскали в трюм запечатанные амфоры с фракийским вином и плетенные из ячменной соломы кули с сухарями. Десяток матросов проводил осмотр и частичный ремонт такелажа. Меняли цепи крепления парусов у правого борта, вощили тросы. Плотник, изощренно матерясь, прощупывал каждый фут тонкого соснового бревна новой мачты. Старая – обожженная и переломленная пополам – лежала поперек палубы. До пятнадцати воинов в синих застиранных туниках, покрытые цветной татуировкой, – боевой экипаж – валялись вдоль борта и лениво переговаривались.

Три дня назад во время курсирования в районе Левкии[112] эскадра во главе с «Беллоной» напоролась на флотилию гениохов[113]. Латрункулы, завидев строй римских судов, поставили все паруса и попытались уйти. Но военные корабли, с большей площадью парусов и числом гребцов, после часовой гонки нагнали бандитов и навязали им бой. Из шести пиратских камар[114] две были потоплены, три взяты на абордаж и лишь одной удалось искусно сманеврировать и скрыться от преследования. Гениохи дрались отчаянно. «Беллона», неосторожно атаковавшая замыкающего грабителя, получила порцию глиняных сосудов с нефтью. Пожар охватил ют и носовую мачту. Опешивший от неожиданности либурн резко дал задний ход, стараясь освободиться от впившихся в борта абордажных крюков. Горящая рея с парусом обрушилась в море, а фор переломился пополам. Это спасло флагмана. Рассвирепевший триерарх вновь приблизился к камаре и изрыгнул дымные снаряды со всех башенных баллист. Пират запылал в нескольких местах. Три залпа подряд лучников смели с его палубы и заставили спрятаться все живое. Пираты так и не попрыгали в море. Они сгорели вместе с кораблем. Повреждения заработали, помимо «Беллоны», и «Изида», и «Рея Сильвия». Сейчас они стояли рядом с командирским либурном, залечивали раны.

Когда новехонькая, сочащаяся смоляной слезой мачта была установлена, на палубу по мосткам поднялся капитан эскадры, старый морской волк Луций Бебий Вер. Он проворно нырнул в люк, убедился в надежности дубовых хомутов, потрогал медные скобы и сдержанно похвалил работу. Плотник покраснел от удовольствия. Признания триерарха удостаивались немногие.

– Да, Никанор, старая все-таки казалась мне надежнее.

– Любая вещь рано или поздно становится вконец непригодной.

– Никанор, – моряк погрозил корабелу пальцем, – не утешай меня. Уж кто-кто, а ты прекрасно знаешь, что мачта прослужила бы еще три года, если бы я не бросился на лоханку гениохов, как мальчишка на краденую лепешку.

Оба засмеялись. Капитан досадливо, плотник от души.

– Ладно, пошли отсюда. Что там с «Изидой» и «Реей Сильвией»?

– У «Изиды» срезаны реи на мачтах и вывернут левый таран. С «Сильвией» хуже – пробит борт и сильно поврежден шпангоут. На починку уйдет декада, а то и полторы. Придется менять ребро.

– Наверное, души потопленных пиратов мстят нам за гибель хозяев.

Беседу прервали жуткие вопли. Все работавшие разом повернули головы в сторону берега. На соседней «Изиде» кто-то даже влез на мачту, чтобы лучше видеть.

Казнили морских разбойников, пойманных Бебием Вером. Гребцы с захваченных камар были проданы в рабство. Остальные члены экипажа разделены. Часть из них передали в руки властей Тиры, других доставили в Диногенцию. Суд единогласно приговорил латрункулов к смерти. Приговор утвердили наварх Флавиевого флота Гай Аттий Непот и наместник Нижней Мезии Лаберий Максим.

Зрелище было довольно неприглядным. Двадцать восемь пиратов, связанные, лежали на земле. Римские солдаты сгрузили с повозки груду сырых, только что срубленных стволов молодых акаций. Они были очищены от коры и тщательно заточены с одной стороны. Легионеры подтаскивали приговоренных к вырытым заранее ямам. Сильный тычок ногой в живот. Скорчившейся жертве задирали тунику и, разведя в стороны ягодицы, с размаху вгоняли в задний проход густо смазанный свиным салом кол. Раздавался нечеловеческий крик. Палачи плотно прикручивали ноги преступника к столбу, натужившись, поднимали его к яме вертикально и крепко утрамбовывали камнями и глиной. Через час двадцать восемь пиратов, посаженных на кол, неровной линией выстроились вдоль желтой кромки песка Почти все казненные скончались от болевого шока сразу, и лишь губы нескольких самых выносливых продолжали шевелиться. Но скоро и их головы безвольно опустились на грудь.

– Кончено! – вдосталь налюбовавшись сценой, резюмировал Никанор. – Что встали, проклятые лентяи? – прикрикнул он на столпившихся воинов и матросов корабля.

Моряки нехотя разошлись. Из люка поварни под палубой вылез огромных размеров черный египетский кот и, гадливо вскидывая лапы, спустился по доскам на берег. Задрал хвост трубой, помчался и исчез в зарослях кустарника.

Бебий, блаженно жмурясь на нежарком послеполуденном солнце, скинул сандалии и прилег на сложенный у грота полотняный парус. Яркие слепящие блики рябили по воде. Судно слегка качнуло. Задремавший капитан не заметил, когда к борту либурна пристал небольшой, просмоленный до черноты посыльный лемб[115].

Молоденький контубернал наварха в серебряном панцире центуриона из бляшек и колец приставил ладони ко рту и крикнул вахтенным:

– На «Беллоне»! Где ваш триерарх?

– Пошел в кусты с котом! Зачем он тебе?!

– Гай Аттий Непот, наварх флота, вызывает Бебия Вера к себе! Срочно!

Можно было не уважать сухопутного щенка адъютанта, но коль скоро Вер понадобился самому наварху Непоту, значит, дело нешуточное. Дежурный корабельщик рявкнул так, что заколыхались канаты:

– Турунна! Где этот придурок-варциан?

– Что там? Идем на дно?

– А-а! Турунна! Осьминога вызывают в Непоту! Пусть Никанор или Нивионий доложат ему. Лемб с контуберналом ждет у левого борта.

Проснувшийся и слышавший весь разговор Луций Бебий торопливо застегивал пряжки сандалий. Поправил висящий на правом боку короткий меч в ножнах, крашеных голубой «венедской» краской. Одернул тунику и, подхватив легкий кожаный шлем, направился к сходням.

– Луцию Бебию Веру, привет! По поруче...

– Не надо! Я все слышал!

Капитан флагмана ловко спрыгнул в челнок и уселся на сиденье. Завидев вахтенного, погрозил кулаком:

– Мурис, за кота, с которым я пошел в кусты, ты у меня еще половишь крыс в трюме!

Дежурный поспешно спрятался за носовой надстройкой.

– Вперед!

По команде центуриона усмехавшиеся гребцы дружно взмахнули веслами, и скоростная лодка понеслась к городской пристани.

11

Лупанар Орестиллы Приски считался лучшим в Диногенции. Кроме него, в городе существовали еще три публичных дома поменьше и несколько совсем уж низкопошибных притонов, но «Розовая пеламида» затмевала все.

Приска держала девчонок не старше восемнадцати-девятнадцати лет. Перешагнувшие возрастной ценз либо продавались с торгов, либо сплавлялись в другое учреждения, если работали по найму.

Дом был трехэтажный. На первом вдоль длинного коридора помещались маленькие тесные комнатушки. Всего их было двадцать две. На втором – только десять таблинов, по пять с каждой стороны от прохода. И наконец, на третьем ярусе всего три зала, убранные под «лесную дубраву», «спальные покои парфянского царя» и «тронный зал владыки морей Нептуна». Легионеры, городская стража и матросы посещали в основном первый этаж. Вход туда стоил восемь сестерциев. Зимой, правда, плата поднималась до десяти. Командиры частей и торговцы победнее ходили на средней уровень. Цена его кабинетов составляла от двадцати до пятидесяти монет. Мистерии под крышей исчислялись в динариях и служили предметом удовольствий богатых ростовщиков, верхушки провинциального руководства и состоятельных гостей.

Нынешний вечер шел своим чередом. С четырех часов, после второго приема пищи, повалили посетители. Старый одноглазый галл необычайной физической силы по прозвищу Цербер придирчиво оглядывал входящих. Клиентов, которые, по его мнению, были дрянновато одеты или еле держались на ногах, привратник разворачивал обратно. Пытавшиеся протестовать получали такой пинок ногой, что надолго потом обходили квартал стороной. Город помнил пример с членом коллегии хлебопеков. Прикосновение конечности Цербера стоило пекарю перелома таза, перелом руки добавила жена.

Орестилла в длинной коричневой столе и наброшенном на плечи паллии из нежной шерсти лично встречала гостей. С доброжелательной улыбкой на потасканном лице (она начинала карьеру рядовой проституткой с четырнадцати лет) взимала положенный гонорар, складывала деньги в потертый кожаный кошель. Болтала с завсегдатаями:

– Милон, ты опять к нам, дружочек. Когда же вы прибыли? Твою посудину еще не утопили ни зихи, ни тавры? По-прежнему возишь дохлых рабов и морочишь перекупщиков или занялся боспорской пшеницей?

– Ах, Приска, нежность моя, и до чего же у тебя едкий язык, – толстенький купчик из Херсонеса часто моргал глазками. – Ты бы лучше поведала мне, как поживает Хлоя? Ой, чувствую, не выдержит мое ретивое сердце, куплю ее у тебя.

– Так я и продала ее тебе! Ты ради нее тащился через весь Понт? Опоздал, милый, девчонка сейчас ублажает другого. Но не беда! Я быстро рассею твое горе: покажу тебе такую маркоманнку, пальцы оближешь и ее в придачу. Пятнадцать лет всего малышке, но такими формами не каждая нереида похвастать может. Да простят меня Нептун и Амфитрита!

– Не хочу я твою маркоманнку! Мне что германская дубина, что их жирная девка – все едино! Хлою! Хлою мне потребно, о коварная царица лупанаров! – купец дрожал в пароксизме похоти.

Орестилла брезгливо отмахнулась.

– Ладно уж, Орфей, поднимайся наверх, испей хорошего вина, мне только сегодня из самой Мессембрии прислали несколько амфор фалерна. Направлю твою красотку, как только освободится.

В дверь просунулась рожа Цербера.

– Хозяйка! К нам важного самца на носилках несут! – пробасил он на ужасном латинском языке с кельтским акцентом. Сводня сорвалась со своего места и выглянула на улицу. Шестеро мужчин в серо-желтых туниках коллегии носильщиков несли на Себе исцарапанную лектику. Орестилла мигом узнала в нарумяненном седоке торгового агента Цезерниев Деция Сервилия. Он появлялся в городе по два-три раза в месяц, не скупясь, снимал на ночь «покои парфянского царя», пил, веселился и снова исчезал. Приска давно заметила одну особенность: сколько бы вина или боспорской пшеничной водки ни выпил Сервилий, он никогда не заводил разговор о делах хозяев. Болтал о чем угодно, но стоило коснуться торговых операций, невпопад произнести имя известного клиента, как подручный Цезерниев замыкался в себе. В глазах его загорались насмешливые огоньки. Видимо, хозяева платили маклеру хорошо. Денег у него всегда было много. Девочки считали пребывание с Сервилием неприятной обязанностью. Он был жесток. Не раз после проведенных ночей они показывали Орестилле синие и красные пятна на теле. Следы его ласк.

– Пеламида! – заорал с носилок посетитель, завидев метрессу. – Я прибыл к тебе из самой Ледераты! Старая Парка! Кем ты сегодня угостишь своего Сервилия? Надеюсь, никто не успел занять мою «парфянскую спальню»?

Лицо содержательницы публичного дома выразило неподдельную радость.

– Милости просим, дорогой Сервилий! Кому-кому, а вам я всегда рада. Персонал ждет не дождется вашего приезда.

Лектикарии опустили носилки на землю. Торговец вылез из-под балдахина, расправил складки тоги. Почесал бровь мизинцем, на котором красовался витой золотой перстенек дакийской работы.

– Salve еще раз, великолепная Орестилла. Уверен, ты в добром здравии и не уморила Хлою работой без меня?

– Хлою? О Венера, покровительница нашего ремесла! Да я и выпускала-то ее к клиентам всего три раза со дня вашего последнего посещения.

Подымаясь по лестнице в сопровождении хозяйки и немого раба-порученца, Сервилий громогласно шутил, извещая все заведение о своем появлении.

Орестилла отперла изогнутым медным ключом дверь в комнату гостя.

– Прошу царя в его чертоги!

– Ха-ха-ха! Приска, веришь ли, когда я мотаюсь по делам патрона по всем провинциям, я вспоминаю не родной атрий, а вот этот самый зал.

Шуточный тон агента внезапно изменился.

– Послушай, мать гетер, в соседних мистериях есть кто-нибудь?

– Да. В «дубраве» расположился приезжий варвар-купец с того берега Данувия. Очень уважаемый человек. Заказал полный стол и щедро расплатился. Я направила к нему Эвридику.

– Он римлянин или эллин?

– Нет. Он – дак. Я же говорю: почтенный Эсбен с того берега Данувия, из Напоки. Варвар, а платит почище иного римлянина, прости меня, Юнона и Рея Сильвия.

– А в апартаментах Нептуна никого?

Сводня раздраженно покачала головой.

– Где они, настоящие мужчины? Я уже стала забывать те светлые дни, когда все три спальни были заполнены в одночасье. «Нептун» пустует.

Лицо Сервилия начало проясняться.

– И ты болтаешь такое в моем присутствии? А я? Я разве не мужчина? Сколько тебе дал этот напыщенный варвар?

Жадный зуд охватил Орестиллу.

– О! Он дал мне пятнадцать серебряных динариев и...

– Вот держи двадцать динариев и распорядись, чтобы через самый короткий промежуток времени все было готово. И во имя Венеры и Амура пришли мне скорее Хлою. Я привез моей куколке подарок. Да, кстати, Приска, конечно, ты вольна поступать со своими рабынями как тебе заблагорассудится, но предупреждаю, если ты еще раз отберешь у девчонки наивные безделушки, которыми я ее одариваю, я перестану посещать твой лупанар и, клянусь Эридой, натравлю на тебя всех эдилов Диногенции.

– Сколько шума из-за какой-то дрянной серебряной цепочки. Уверяю тебя, она отдала мне сама Но раз уж ты так недоверчив, клянусь тебе: я не коснусь ее жалкого имущества впредь и пальцем. А сейчас бегу исполнять твои пожелания.

* * *

Поздней ночью злой, как сама Медуза Горгона, купец из Херсонеса оттолкнул лежавшую под ним белокурую девку.

– Брехливая стерва! Ну погоди у меня, Орестилла! Я тебе покажу, как дурить Милона! Знать бы только, куда ты отправила мою крошку Хлою. Надолго запомнишь утренний расчет со мной, потаскуха!

Девица, вытиравшая бедра измятой льняной простыней, насмешливо посмотрела на пылавшего негодованием боспорянина.

– Заплатил бы получше, так и лег бы с Хлоей. А то притащатся с десятком сестерциев, что от жены месяц тайком копили, и требуют себе парфянскую принцессу. Хлоя под такими, как ты, Милон, часто не валяется. Ей сегодня одних украшений надавали шкатулку и еще Приске сорок динариев в руку сунули. Вот это поклонники. А ты?!

– Молчи, кефаль безмозглая! – озлился задетый за живое торговец. – Думаешь, у меня денег нет? Вот сейчас пойду к тем радетелям и перекуплю у них девчонку. Без твоей рухляди-хозяйки!

Мысль, озарившая Милона, показалась ему удачной. Подогретый страстью и парами вина, он сунул ноги в мягкие персидские башмаки и, накинув длинный хитон, выскочил из кабинета.

Скрипучие деревянные ступени вели на третий этаж. Коридор был темен. Свет лился лишь из двух дверных проемов, находящихся один за другим и распахнутых настежь. Пошатываясь, херсонесец приблизился к первому и заглянул внутрь. Разбросанные в беспорядке одеяла, кожаные подушки. Посреди «восточного великолепия» на залитом вином и заваленном объедками войлочном сарматском ковре спала Хлоя и ее товарка. Рты одалисок раскрыты. Хлоя даже чуть всхрапывала В воздухе стоял запах винного перегара и едкого женского пота. «Ага! Эти уже спят. Притомились, значит, бедняги. Ну-ну. Где же ваши благодетели, крошки? М-м-м... Наверняка продолжают ночные возлияния Вакху».

Деций Сервилий и русобородый плотный дак сидели на вязанках ореховых прутьев, покрытых козьими шкурами. Пламя большого масляного светильника освещало стены, расписанные толстенными дубами, кудрявыми орешниками и кустами. Охапки сена, разбросанные там и тут, дополняли впечатление. Казалось, что находишься на маленькой лесной полянке. Полюбовавшись несколько мгновений открывшейся сценой, Милон собрался было переступить порог и уже открыл рот, но его остановила последняя фраза, сказанная одним из собеседников. Удивило не содержание. Поразило, что Сервилий, римлянин по облику и поведению, произнес ее на чистом дакском языке. Херсонесец тринадцать лет ходил с товарами вверх по Данувию, бывал в столице даков Сармизагетузе и неплохо знал разговорную дакскую речь.

– Я не совсем представляю, как Рескупорид доставит оружие из Корнакума. Ведь судно будет идти на глазах у римских постов и патрульных лодок почти сто – сто десять римских миль.

Дак напротив нетерпеливо щелкнул пальцами.

– Успокойся, Мукапор. Корабль проплывет шестьдесят миль от силы, возле Акуминкума свернет в Тису, оттуда в Крит, а там волоком через Кришул – Репеде до самой Напоки.

Сервилий, которого почему-то назвали варварским именем Мукапор, покачал головой.

– Под Акуминкумом его обязательно досмотрят. Баркасу не дадут свернуть в Тису. Рескупорида продадут в рабство или гладиаторы, а то и того хуже – посадят на кол. Как это сегодня проделали с тремя десятками пиратов-гениохов.

– Замолксис не допустит подобного со своими сыновьями. Твои опасения напрасны. Начальник речной стражи в Акуминкуме любит золотые статеры не хуже всех продажных римских собак вместе взятых.

– Пропустить оружие к Децебалу не посмеет даже самый бессовестный и тупоумный римский легионер.

– А он и не узнает, что мы везем мечи. Поверх настила в трюме будут находиться памфилийские козы. И на палубе тоже. Глупые даки везут на расплод тонкорунных коз и все.

– Помоги вам Великая Матерь богов!

Русобородый гость пригубил вино, бросил в рот щепоть изюма.

– Что будет делать Рескупорид, мне понятно, а вот откуда ты раздобыл столько полных римских доспехов и как переправишь к нам, это для меня загадка.

Стоящего за дверью Милона прошиб холодный пот. Невероятно! В двух шагах от него сговариваются шпионы Децебала. Целыми кораблями переправляют кровожадному гетскому царю оружие, а корыстолюбивые римские чиновники способствуют им в грязном преступлении. «Интересно, сколько аурей награды я получу за столь ценное для империи разоблачение. Пожалуй, тысячи будет мало».

– Когда барка пристанет к берегу, – слышался голос Сервилия-Мукапора, – ты бросай все, лети в Сармизагетузу и передай мое письмо Децебалу или Диегу. Кажется, дело идет к войне. Мои хозяева Цезернии торговали оружием всегда. Полновесные золотые драхмы нашего царя для них нисколько не отличаются от золотых имперских аурей. Но никогда со времен последней Доминациановой войны мастерские Цезерниев не перерабатывали столько железа в клинки и наконечники, как в последние полтора года. Доспехи, что я достал, – это нераспроданные и недопоставленные кому следует остатки огромной партии. Они пойдут испытанным способом. Продадут оружие тому, кто больше заплатит. Истые римляне! Настолько уверены в силе и могуществе империи, что отдадут мечи даже в руки заклятых врагов. Военный либурн мезийского флота отбуксирует груз на нашу сторону. Триерарх давно куплен моим патроном со всеми потрохами. Да и рядовые матросы не остаются внакладе. А по Сирету подымать барку до Пироборидавы уже твоя забота, Эсбен.

Собеседник задумчиво потер прорезные серебряные бляшки на наборном сарматском поясе.

– Я все понял, Мукапор. А-а... А эта Хлоя – девочка что надо! Ей-ей, Мукапор, ты недурно проводишь время среди римлян!

– Замолчи! Замолчи во имя Кабиров нашего Неба. Я ненавижу! Ненавижу римлян и жизнь среди них. Из-за них я не смог жениться на Дриантилле и стал лазутчиком. Иногда кажется, не выдержу, воткну кинжал в глотку Сексту Цезернию и убегу в родные леса Пороллиса. А утром вновь сгибаю спину в покорном поклоне. У Дриантиллы, наверное, есть дети?

– Да, трое...

– Она любит Скориба?

– Она помнит тебя, Мукапор.

– Оставь, Эсбен, я перегорел давно. Во мне ничего не осталось, кроме ненависти и усталости.

Эсбен крепко сжал кисть старого друга.

– Старшего сына она назвала в честь тебя.

– А что Скориб? Наверное, стал старейшиной?

– Нет, он строит метательные машины для царя и его воинов.

– Он так и не заслужил себе войлочный колпак с серебряной расшивкой?

– Сусаг предложил ему шапку. Он ответил: я тружусь для Дакии и Децебала, а не за знатность.

Сердечные излияния варваров ни в коей мере не интересовали притаившегося грека. Он понял, что ничего полезного больше не услышит. Бесшумно приподнял левую ногу и ступил назад. Раз, второй. И... замер. Железные пальцы сомкнулись на его шее. Херсонесец покрылся бисеринками пота. Немой раб Сервилия держал торговца одной рукой. В другой находился отточенный киликийский нож. Раб выразительно качнул подбородком: «Иди вперед!»

Брови Сервилия и товарища удивленно взметнулись вверх при виде входящих.

– В чем дело, Денци?

Немой раб сильнее сжал горло соглядатая, принудил встать на колени.

– Этот человек стоял за стеною. Он слышал весь ваш разговор от первого до последнего слова.

После всего случившегося Милон не удивился тому, что увечный заговорил. Эсбен рывком поднялся и выглянул в проход.

– Кроме него, там никого не было?

– Нет. Он был один. Я следил за ним все время, как он появился на этаже.

Мукапор доброжелательно оглядел трясущегося в страхе молодчика, зашел за спину. Потом показал пальцем на навершие ножа и коснулся виска. Денци понял. Перевернул рукоятку и нанес короткий яростный удар. Тело Милона ничком ткнулось в ворох сена.

– Готов, крыса!

– Денци, возьми его и брось на лестнице между первой и второй площадкой. Пусть думают, что убился по пьянке. Не вздумай снимать с трупа кольцо. Эсбен, ты останешься в лупанаре до полудня завтрашнего дня. Нельзя вызывать подозрений городской стражи. А сейчас давайте разойдемся.

* * *

На следующий день город смаковал ночное происшествие в притоне Орестиллы. Смерть работорговца связывали с чем угодно: местью рабов хозяину, платой покупателя за плохой товар. Кое-кто склонен был согласиться с версией роковой предопределенности.

А один из постоянных ходоков в дом Приски сделал вывод:

– Все из-за Хлои вышло! Помяните меня, не одного мужика отправит к теням бедовая девчонка!

После этого авторитет работниц и хозяйки «Розовой пеламиды» поднялся на необычную высоту.

12

Поравнявшись со складами, лемб резко затормозил всеми веслами, взбил пенистые буруны. Правый ряд загребал, разворачивая суденышко к позеленевшему от времени и сырости причалу.

– Контубернал, мы, кажется, не туда направились.

– Триерарх может не беспокоиться. Приказано доставить командира «Беллоны», не привлекая лишнего внимания.

Центурион выпрыгнул на доски, подал руку Бебию Веру. Оба низко надвинули шлемы, запахнули военные плащи и двинулись по узенькой улочке.

Через полчаса хорошей ходьбы подошли к дому командующего Мезийским флотом. У ворот прикованный за пояс к железному кольцу в стене сидел обросший раб. Завидев подошедших, цепной привратник вытянулся во весь рост и постучал бронзовым молотком по окованной бронзовыми листами двери. Та бесшумно распахнулась. Ступив за порог, капитан Вер невольно замедлил шаги. Вестибюль был полон вооруженных легионеров. По росту и уверенности, с которой они держались, моряк догадался, что это переодетые преторианцы[116]. Контубернал наварха вытянулся перед их центурионом.

– По приказу Гая Аттия Непота триерарх патрульной эскадры Луций Бебий Вер прибыл для доклада.

Судя по всему, адъютант знал о цели визита несколько больше, чем старался показать. Преторианский сотник протянул растопыренную ладонь.

– Ваши мечи! Кинжалы! Еще какое-нибудь оружие есть с собой?

Бесцеремонно обыскали. Вытащили даже фибулу[117], скреплявшую плащ. Пришлось оставить его на скамье в вестибюле. Центурион был немногословен.

– Следовать за мной. Вопросов не задавать.

В сопровождении офицера миновали атрий, перистиль и очутились перед резной дверью личного таблина наварха. Центурион указал вперед. «Входите!» Бебий Вер сразу увидел несколько человек, склонившихся над столом. На хорошо выделанном листе пергамента был сделан чертеж Понта[118] и Данувия от истоков до устья. Нанесены все мало-мальски значительные пункты обоих Панноний, Верхней и Нижней Мезии и Фракии.

Крайний повернулся в сторону вновь прибывших. Близко посаженные глаза Аттия Непота уставились на командира эскадры.

Человек, сидевший на дальнем конце стола, махнул рукой, позволяя приблизиться.

– Легко служить с такими подчиненными. Бебий Вер не задержался ни одной лишней минуты.

Триерарх занял место на стуле, поднял на говорившего глаза. Перед ним находился сам император Римской империи Цезарь Нерва Траян. Старый служака вскочил со своего места и глубоко поклонился.

– Ave imperator!

Траян милостиво кивнул в ответ.

– Я вызвал тебя, Луций Вер, по следующему вопросу. Встречал ли ты во время обходов вверенных тебе берегов Понта корабли, чьими хозяевами были бы даки? Известны ли тебе имена пиратов, которые поддерживают отношения с Децебалом и оказывают ему услуги? Часто ли боспорские корабли с товарами ходят в дакийские земли и какие товары возят туда. Аттий Непот уверяет, что лучше тебя на это не ответит никто.

Командир «Беллоны» откашлялся.

– С позволения Величайшего принцепса я дам исчерпывающий ответ и покажу на карте.

Аккуратно подрезанный ноготь пополз вдоль извилистой береговой линии.

– Даки не имеют кораблей на Понте, Величайший принцепс. Хотя некоторые из пиефагов, кепакизов и других приморских гетов выходят на своих судах из Данувия в море, но они не представляют угрозы нашему мореплаванию, как тавры, зихи или гениохи. Если бы Децебал и захотел построить флот, он не нашел бы для него удобных стоянок. Берега Ахшена, как называют скифы Понт, от Каллатиса до Тиры низкие и песчаные. На тридцать миль к северу и югу от устья Данувия море изобилует отмелями и банками. Греки еще с древности заняли самые пригодные места и построили города. Чтобы стать с флотом на Понте, Децебал должен сначала отвоевать Томы, Каллатие, Тиру и Ольвию. Но такой шаг означает войну с Империей. На него Децебал не пойдет. Во всяком случае сейчас.

Спокойная, аргументированная речь капитана производила благоприятное впечатление на Траяна. Он внимательно слушал и в знак одобрения кивал головой. Аттий Непот же оставался равнодушным. Наварх был уверен в помощнике.

– Но когда варвары нуждаются в кораблях, – продолжал триерарх, – они обращаются за помощью к царям Боспора. Греки торгуют с даками и перевозят им грузы за плату. Не хочу тревожить императора понапрасну, но до меня доходили смутные слухи, что на верфях Херсонеса и Фасиса по заказам подставных лиц строится несколько либурнских кораблей и гемиолий[119]. Но сказать, что мероприятие финансирует дакийский царь, с уверенностью я не могу. Пираты из всех классов ценят в основном пароны и миапароны[120]. У них есть деньги, но вряд ли главари латрункулов тратили бы золото на строительство больших военных судов.

Наварх Мезийского флота перебил подчиненного и успокоительно добавил:

– Пусть бы даже Децебал и выстроил несколько боевых кораблей. Что из этого? Мы держим на Понте, в Новиодуне и здесь, в Диногенции, три полных эскадры в сорок либурнов, не считая гемиолий и лембов. Первый же выход флота даков в море станет последним.

Поднялся молодой трибун, сидевший справа от правителя Империи. Бебий Вер не мог знать Адриана, до воцарения Траяна бывшего безвестным офицером верхнегерманских легионов.

– Полагаю, что светлейший Непот в этом случае не прав. Позволю напомнить собравшимся, что царь Понта Митридат VI Евпатор пользовался в борьбе с Римом пиратскими кораблями, которые суть составляли его флот. Как только суда Децебала начнут бороздить воды, к ним примкнут шайки латрункулов с западного и восточного побережья.

Луций Вер с нескрываемым восхищением окинул взглядом Адриана. Трибун не был похож на тех петушков-латиклавов[121], что прибывают из Рима на службу в легионы лишь для того, чтобы положить начало своей служебной карьере. Грубый капитан-практик сумел по достоинству оценить и знание истории мореплавания, и трезвую оценку положения вещей. Он горячо поддержал симпатичного военного.

– Императорский трибун безусловно прав, Величайший принцепс. Варвары всегда варвары. И они гораздо легче столкуются между собой, чем даже мы – римляне. В пиратских шайках много всякого сброда. В том числе даков и гетов. Они отличные моряки и воины. Мало кто из них пожелает остаться в стороне, когда царь даков объявит прощение грехов и призовет соплеменников на службу.

Наступила тишина. Из-за двери доносились приглушенные голоса преторианцев и лязг их оружия. Присутствующие ждали решения Цезаря. Траян довольно долго молчал, обдумывая услышанное. Поднялся. Прошел из угла в угол. Вернулся к столу.

– Я не моряк и не знаком с морским делом. Но как император Рима заявляю следующее: мы не можем допустить появления на Понте чьих-либо кораблей, кроме римских. Приказываю вам обеспечить безопасность морских путей от латрункулов! Пресекать любые попытки Децебала проникнуть на море! Тщательно осматривать все мало-мальски значительные суда в поисках запрещенных для перевозок грузов и людей. Уклоняющихся от досмотра или сопротивляющихся топить и захватывать. Команда и груз корабля принадлежат добывшему их экипажу. Особенное внимание уделять грузовым кораблям, следующим в порты Восточного Понта: Трапезунт, Фасис и Диоскуриаду. Сведения о происшествиях присылать лично мне или префекту претория!

* * *

Ветер крепчал. На «Беллоне» взвился на мачту сигнальный флажок «Увеличить ход». Проворные либурны, на ходу распуская белые крылья парусов, как стая лебедей выстроились из кильватерной колонны в компактный клин. Одесс[122] остался далеко позади.

Адриан стоял на боевой башне, упираясь рукой в поперечный брус баллисты. Отсюда хорошо был виден весь строй эскадры. Бебий Вер сиплым командным голосом отдавал приказы. Брызги соленой пены из-под носа корабля оседали на плечах триерарха. Матросы с красными напряженными лицами крепили снасти. Нивионий – боцман из паннонских корнакатов дублировал команды капитана в кормовой части судна. Скоро должны были показаться белые стены Византии. Патрульная морская эскадра Мезийского флота совершала обычное крейсерское плавание вдоль побережья. На борту флагмана находился доверенный римского императора Публий Элий Адриан. Путь молодого легата лежал в провинцию Ахайя. Так победители римляне называли Грецию.

Самого Траяна не было ни на корабле, ни даже в Мезии. Приведя в порядок дела рейнского и дунайского лимесов, проверив состояние флота, принцепс поручил дальнейшее ведение их Марку Лаберию Максиму и Авлу Корнелию Пальме и спешно направился в Рим. Столица, не видевшая правителя со дня вступления на престол, нуждалась в присутствии цезаря. Адриан на миг представил себе, как Траян мчится в город на Тибре, сменяя по дороге уставших лошадей. Дела необъятной средиземноморской державы ждали своего решения. Впереди была война с Дакией. Колесо истории готовилось сделать еще один оборот.

ЦВЕТЫ МЭЙХУА

(Парфянское царство. Восточная граница. 98 год н. э.)

Бронзовая жаровня в виде свернувшегося огнедышащего чудовища Цзюина волнами испускала тепло. Сквозь «зубы» решетки малиново отсвечивали пылающие угли. Бань Чао, подвернув под себя ноги, склонился за низеньким лакированным столиком. На войлочных таримских кошмах лежала распоротая курьерская сумка с вышитым цветным шелком журавлем. Пестрым ворохом высились на полированной столешнице исписанные каллиграфическими иероглифами матерчатые листы указаний Двора. Приказ императора с оттиснутой на нем синей печатью Сына Неба[123] занимал весь правый угол столика. Рескрипты военного и финансового ведомств не особенно интересовали наместника. Успеется. Черные узкие глаза командующего с неослабевающим вниманием бегали сверху вниз по строчкам «Ди бао». Друзья из окружения Чжан-ди никогда не забывали вложить в почту несколько свежих номеров официальной газеты.

Новостей было много, но все какие-то незначительные. Пятая старшая наложница родила девочку. Маленькую принцессу купали в нефритовой колыбели, в росе утренних роз. Объединенные силы начальников северо-восточных округов разбили летучий отряд варваров-сяньби. «Сяньби. Интересно! Не успели покончить с сюнну, как им на смену появились уже сяньби. Что это? Жалкие остатки варваров Севера или новая волна кочевников, с которыми придется иметь дело не одному императору Китая. Так или иначе, хорошо, что их разбили».

Губернатор провинции Миньюэ[124] высочайшим указом назначен Гао Ли Вэнь. Прежний наместник вызван ко Двору. Причина не указана. «Впрочем, и без того понятно, что старая лиса Чжан Фу проворовался и погряз во взятках до такой степени, что владетели Миньюэ не пожалели тысяч связок монет и рулонов шелка для усиления партии его противников в Лояне». Цена доу проса в округе столицы поднялась до двух серебряных лянов. Объявлены государственные экзамены на соискание чиновничьего звания «цзюй жэнь». Срок сдачи будет объявлен месяц спустя после утверждения списка кандидатов. Бань Чао придержал пальцем сообщение. Вспомнил, как двадцать лет назад держал столичный экзамен на степень «цзинь-ши». Сказать, что было чрезвычайно трудно, значит ничего не сказать. И все-таки он вошел в десятку лучших. Был представлен Несравненному Минди. Отцу нынешнего императора Чжан-ди. Где они теперь, его товарищи? Судьба разбросала всех десятерых цзинь-ши по разным углам Поднебесной. А-а, вот наконец и о нем! «...Армия доблестного наместника земель Северо-Западного края Бань Чао завершила переход через границы Ферганы и, расположившись на рубежах Бактрии, готовится вступить в переговоры с владетелями Парфянского царства».

Остальное – указы о поимке беглых рабов и сообщения о борьбе с антиправительственными шайками в Шэньси – читать не стоило. Цзинь-ши небрежно бросил газету. Устало провел рукой по волосам, собранным на затылке в тугой узел, тщательно перевязанным шелковым шнуром и заколотым невидимыми серебряными шпильками. На движение тихим мелодичным звоном отозвался искусно вырезанный нефритовый шарик.

«Готовится вступить в переговоры!» Н-да... Это они хорошо сформулировали там, в Лояне. Так они писали и четыре года назад, когда ему предстояла решительная битва с ваном Бактрии Канишкой. Теперь перед ним новая армия. Самого вана Парфии при войсках нет, но его подчиненные собрали из своих отрядов внушительный тридцатитысячный корпус. Если завтра ханьское войско потерпит поражение, то все усилия двадцати пяти лет пойдут прахом. Не останется никакой надежды установить дипломатические контакты с Да-Цинь – Римом. Нет! О поражении не может быть и речи. Небо предполагает своей волей то, что ему угодно, но простой человеческий долг нужно выполнять до конца, не щадя сил. Так учит Конфуций».

Бань Чао щелкнул пальцем по тоненькой листовидной пластинке белого нефрита. Послышался чистый высокий звук. Полы сине-желтого шатра, раскрашенного красными Драконами Счастья, заколыхались. Ординарец склонился в низком поклоне.

– Позови Гань Иня и распорядись, чтобы нам принесли поесть. Заодно посмотри, чем занят Тао Шэн.

Адъютант громко зашипел в знак почтения и, пятясь, удалился. Главнокомандующий достал из-за пазухи свиток, который везде носил с собой, и развернул. Это была любимая часть «Шицзина» – сборника народных песен, та, где собраны военные стихи. Прочел начальные строки и, прикрыв глаза, досказал остальное по памяти.

На службе царю я усерден, солдат,
Я просо не сеял, забросил свой сад.
Мои старики без опоры... Мой взгляд
К далекой лазури небес устремлен;
Когда ж мы вернемся назад?
Я просо посеять не мог в этот год.
Отец мой и мать моя – голод их ждет!
Когда, о далекое небо, скажи,
Конец этой службе придет?

Еле слышно заскрипел песок под ногами человека. Драконы на занавесях заизвивались чешуйчатыми телами. Небольшая плечистая фигура Гань Иня заслонила свет масляного светильника. Офицер почтительно сложил ладони перед грудью и помахал ими в воздухе. Вслед за ним проскользнули еще две тени. Повар и ординарец с серебряными подносами в руках приблизились и расставили кушанья на принесенной чистой циновке. Так же бесшумно отошли к выходу. Бань Чао поднял тяжелые веки, уставился на адъютанта. Солдат весь подобрался.

– Тао Шэн в нескольких метрах от палатки занимается упражнениями у-шу и крошит пальцами камешки.

– Хорошо... можешь идти.

Генерал нетерпеливо пригласил помощника садиться. Отодвинул столик в сторону и, повернувшись к циновке, устроился поудобнее.

– Прошу уважаемого Гань Иня разделить мою скромную трапезу. Уверен, что вы в делах и заботах по лагерю еще не успели поесть.

– Цзинь-ши, как всегда, абсолютно прав. С удовольствием составлю вам компанию.

– В таком случае возьмите на себя роль хозяина. Мне это будет крайне приятно.

Помощник не заставил себя долго упрашивать. Сдернул с разносов тонкие белые салфетки, налил в маленькие яшмовые чашечки вина и в другие фарфоровые, побольше размером, ароматный зеленый чай.

– Десять тысяч лет жизни императору Чжан Ди!

Верноподданные осушили пиалы.

– Великолепный напиток, не правда ли?

– О да! Мне всегда казалось, что фрукты и виноград на землях Ферганы вдвое слаще, чем даже на юге Китая.

– Позвольте предложить вам эти цзяоцзы[125]. Повар, что и говорить, жуликоват, как и все люди его профессии, но в умении готовить ему не откажешь. Такой суп из верблюжьего копыта, который он делает, не всегда подадут и при дворе Сына Неба. Налейте мне еще чаю.

Гань Инь медленно, будто прислушиваясь к чему-то, разжевывал паровые пельмени и глотал, стараясь подольше продлить наслаждение.

– Командующий может не продолжать. Я до сих пор помню ту «битву дракона с тигром»[126] и лапшу, какой вы угостили меня накануне сражения с ваном Кушанского царства.

Когда с едой было покончено, командиры оставили на освобожденном от бумаг столе только чашки с чаем и завели беседу о делах.

– Внимательно ли вы ознакомились с состоянием армии на завтрашний день, почтенный Гань Инь?

– Все, что зависело от меня, я сделал. Остальное удел Неба. Солдаты вычистили лошадей и оружие. Накормлены и напоены. Уйгурские тысячи отведены в резерв. Отряды таримских князей перемещены в первую линию. Относительно тысячи ханьских стрелков вы еще не отдали распоряжение.

– Блестяще. По донесениям наших разведчиков почти четыре пятых корпуса парфян состоит из конницы. Пехота малочисленна и представляет ценность скорее как единица прикрытия и охраны. Вряд ли структура войск парфян сильно отличается от разбитой нами кушанской армии Канишки. Завтрашнее сражение выиграет тот, кто позднее введет в бой тяжелую кавалерию.

– Нужно ли понимать цзинь-ши так, что наш китайский стрелковый отряд вообще не примет участия в битве?

– Наоборот. Ханьская пехота должна сыграть роль приманки для противника и обеспечить весь последующий успех. Перед рассветом между двумя и тремя часами дня, но никак не раньше, раздайте арбалетчикам стрелы Огнедышащего Дракона.

– Я все понял, дорогой генерал. Отвод уйгурских всадников во вторую линию уже не вызывает моего недоумения.

– Ну вот и прекрасно. А сейчас, уважаемый Гань Инь, я просил бы вас об одной безделице.

Гань Инь, догадываясь, о чем пойдет речь, польщенно улыбнулся. Бань Чао протянул офицеру и земляку маленький изящный цинь.

– Памятуя изречение великого Сыма Цяня «Слова могут обманывать, люди могут притворяться. Только музыка не способна лгать», я прошу вас блеснуть искусством игры. Спойте что-нибудь свое, шаньдунское.

Гань Инь закатил полы синего шелкового халата. Попробовал пальцами струны, подкрутил колку, настраивая инструмент, и, аккомпанируя себе, запел высоким голосом.

На службе у князя супруг далеко...
Не день и не месяц проводит подряд!
Когда же домой возвратится солдат?
На службе у князя супруг далеко,
Пусть голод и жажда его пощадят!

Китайские солдаты из охраны командующего, расположившиеся возле походных костров, снимали шляпы и вслушивались в знакомые строфы песни. Пылающие будылья верблюжьей колючки озаряли их продубленные ветрами коричневые лица. Где-то за десять тысяч ли от этой песчаной пустыни и усыпанного звездами неба высятся крутые, покрытые хвойными лесами горы, течет полноводная бурная Янцзы-цзян. И в маленьких садах, где в прудах ковыряют ил сонные карпы, розовой кипенью цветут ветви прекрасной мэйхуа[127]. Это там, в Китае. А здесь только красноватый песок, верный халат из ячьей шерсти и воля Синего Неба на их жизнь и смерть в завтрашнем сражении.

* * *

Из-под низко надвинутого козырька шлема Бань Чао внимательно разглядывал боевые порядки парфян. Он сразу выделил тускло мерцающую тучу катафрактиев – тяжелой панцирной кавалерии на правом фланге. В первых рядах лохматились овечьи шапки да-юэчжи – массагетов. Немногочисленная, намного меньше, чем предполагал китайский полководец, парфянская пехота грудилась вокруг знамени командующего объединенными силами Арейи и Гиркании. В мозгу генерала моментально сложился план предстоящей битвы.

– Тао Шэн!

– Цзинь-ши может приказывать!

Личный телохранитель Бань Чао худощавый жилистый Тао Шэн неотлучно находился при нем последние семнадцать лет. Обученный горными отшельниками верховьев Янцзы искусству кун-фу, он днем и ночью не смыкал глаз, оберегая своего повелителя. Руки отшельника обладали дьявольской силой. Тао Шэн мог кулаком раздробить камень величиной с две человеческих головы. В бою он с величайшим мастерством действовал одновременно двумя ханьданскими мечами, рукоятки которых постоянно торчали за его плечами.

– Гань Иня, Цао Ли Дэ и Сюань Чжи ко мне!

Офицеры птицей взлетели на холм.

– Слушать приказ! Сразу вслед за атакой таримских конников Сюань Чжи с пехотой двигается в полуобход правого фланга неприятеля. Вас, Цао Ли Дэ, я прошу поставить арбалетчиков за копейщиками Сюань Чжи и поддержать марш стрелами Огнедышащего Дракона Ваша задача – смешать атаку тяжелой кавалерии парфян. Остальное довершат уйгуры. Правый фланг, уважаемый Гань Инь, остается за вами.

– Десять тысяч лет Сыну Неба! – ответили командиры.

По знаку Бань Чао таримская конница по касательной понеслась на центр и левый фланг парфян. От летящих стрел зарябило в глазах. Заржали и забились раненые лошади. Дата и массагеты с парфянской стороны стреляли из луков с не меньшей ловкостью и сноровкой. Описав полный круг, конные тысячи ринулись в новый бросок, на ходу наполняя колчаны из тороков верблюдов, стоявших позади войска.

Китайская пехота, в длинных халатах, мелькокольчатых кольчугах, с квадратными щитами и кривыми мечами в руках, выстроилась в четыре плотные шеренги. К ней примкнули пешие стрелки с дальнобойными арбалетами. Каждого арбалетчика сопровождал помощник с дымящимся трутом и просмоленной лучиной. Наместник медлил посылать часть вперед. Казалось, он чего-то ждал.

– Смотрите, дракон! – вдруг ахнул кто-то удивленно в рядах.

Солдаты и командующий задрали головы к небу. На высоте примерно сорока метров парил красный длиннохвостый дракон. Кто запустил летучего змея? Как он оказался в вышине? Воины не успели дать ответа на эти вопросы. Бань Чао указал на матерчатое чудовище соплеменникам.

– Ханьцы! Дракон в небе предвещает победу! Вперед, сыны Поднебесной! Над вами красный Дракон!

С ног до макушки закованный в железо, Сюань Чжи повторил команду:

– Вперед!

Вздымая густую красноватую пыль, китайские латники двинулись навстречу врагу.

Парфянские полководцы молниеносно отреагировали на попытку обхода их ударной группировки. Ими овладело желание не упустить подвернувшийся случай. Ударом бронированной лавы растоптать слабый фланг китайцев и на плечах деморализованного противника ворваться в центр и тыл. Раздалась дробь барабанов, прикрепленных к седлам катафрактиев, и по команде сотников парфянские конники поскакали на замедлившие шаг ряды ханьской пехоты.

Заранее зная, что произойдет в следующий момент, Бань Чао взмахом руки тронул с места резервные уйгурские тысячи. Панцирные уйгуры начали крадучись спускаться с холма на равнину.

– Первый ряд, на колено! Сомкнуть щиты! Второй, третий ряды, уплотнить строй! – командовал Сюань Чжи.

Сзади живой стены арбалетчики Цао Ли Дэ расположились в три линии, в шахматном порядке. Стрелки извлекли из колчанов длинные стрелы с двумя параллельными бамбуковыми трубками у оперения. Короткие хлопковые фитили торчали из набитых порохом и заткнутых промасленной шелковой ватой деревянных коленцев. Это и было Оружие Огнедышащего Дракона. Топот конницы становился все ближе. Передние парфяне угрожающе наклонили тяжелые четырехметровые копья-контосы. Цао Ли Дэ поднял изогнутый меч.

– Зажигай! Залп!

Подручные арбалетчиков разом поднесли пылающие лучины к фитилям. Сотни стрел, оставляя за собой дымные хвосты, взвились в небо. На середине полета яркое сверкающее зарево охватывало древко. Получившее дополнительный импульс оружие с утроенной пробивной силой устремлялось вперед. Пораженные парфяне, не помня себя от ужаса, разворачивали коней. В это скопище Цао Ли Дэ приказал дать еще три залпа. Машина боя была запущена, и остановить ее не смогли бы даже боги. Успевшая развернуться уйгурская конница кинулась преследовать удирающего неприятеля. Следом неспешно зашагала отлично поработавшая пехота. Страшные в наступлении, но беззащитные в бегстве катафрактии парфян валились под копыта уйгурских лошадей, десятками падали под ударами булав и кривых мечей.

Видя отступление главных сил, дахи и массагеты покинули место сражения. Пехота парфян, состоявшая из персов и греков Александрополя и Нисы, оказалась брошенной на произвол судьбы. Стиснутая с четырех сторон фаланга приготовилась подороже продать жизни. Гань Инь через переводчика предложил противнику сдаться. Тимолай, командир греков, опустил тяжелый акинак[128]. Капли пота струились по его лбу. Соратники угрюмо молчали. Грек посмотрел вслед клубящейся пыли, на запад уходила разбитая кавалерия, и грубо выругался.

– Сдаемся! – гаркнул он и первым воткнул меч в землю. Злобно матерясь, гоплиты бросали щиты и копья и понурой гурьбой спускались с высоты вниз. Китайцы безразлично глядели на них, потягивая из тыквенных фляг воду, заваренную зеленым чаем и верблюжьей колючкой.

* * *

Перед отъездом они долго молились, поставив возле табличек с именами предков множество ароматных курительных палочек. Немного риса и мяса с вином посвятили могущественному Шан-Ди – повелителю духов неба и земли.

– Ну вот, пожалуй, все! – проговорил Бань Чао. Гань Инь и другие офицеры поднялись с колен и вышли из сине-желтого шатра командующего. Тао Шэн держал в поводу четверых статных ферганских жеребцов. Неподалеку сидели в седлах тридцать ханьских кавалеристов. Стояли две арбы с подарками царю Парфии, на высоченных, в человеческий рост, колесах.

Бань Чао, прощаясь, сложил ладони и помахал ими в знак почтения. Гань Инь низко поклонился. Стоящие поодаль офицеры проделали то же. Два переводчика и Тао Шэн вскочили на коней.

– Да будет милостиво к вам Вечно Синее Небо, мой драгоценный Гань Инь. Я верю в успех. Что бы ни случилось, постарайтесь установить дипломатические отношения с ваном Римской империи. Если вам удастся добиться этого – ваше имя навеки останется в благородной памяти сынов Поднебесной. Прощайте!

Небольшой караван медленно тронулся в путь. Следом, правильным воинским строем, по три в ряд, зашагали отпущенные на свободу греки. Вчерашние враги, нагруженные мехами с водой, весело маршировали в обратную дорогу. Домой. Поравнявшись с китайским полководцем и его штабом, греки как один прокричали «Эвоэ!» и запылили дальше.

Часть вторая ЗЕМЛЯ ВОЛКОГОЛОВЫХ ДРАКОНОВ

1

Под утро ему опять приснился Диурпаней. Высокий властный, в расшитой золотыми бусинами долгополой куртке, свергнутый царь даков стоял напротив ложа и, поигрывая рукоятью гетского кинжала, сардонически улыбался. Он не боялся его приходов, просто надоело вести нескончаемые бесполезные споры. На этот раз призрак начал издалека.

– Что, Децебал, много золота принесли тебе шахты Алутуса и Ампела? Наверное, немало посуды и изделий отволок ты в горные тайники костобоков и патакензиев с тех пор, как завладел копиями?

– Чего тебе надо, Диурпаней? – Он с неприязнью отодвинулся к стене, кутаясь в медвежье одеяло. – Почему ты никак не оставишь меня в покое? Разве я не устроил тебе похороны, как подобает вождю своего народа? Тебе мало того золота и серебра, что положили в могилу? Или наложницы, задушенные на тризне, плохо ласкают тебя? Пятнадцать самых красивых сарматок и германок я отправил вместе с тобой к Замолксису. Что тебе за дело до моего золота?

– Да, ты торжественно проводил меня, Децебал. Не без твоего совета Мукапиус подсыпал яд и умертвил бессильного, но еще опасного для вас соперника.

– Я не несу никакой ответственности за решения верховного жреца Замолксиса, и ты не смеешь обвинять меня.

– Несешь, Децебал, несешь, и ты знаешь это. Теперь-то зачем темнить? Ты боялся, что могущественные роды трансильванских альбокензиев вернут мне отобранную власть. Ты опасался, что фюреры маркоманнов и квадов не пожелают иметь с тобой дело до тех пор, пока жив законный владыка Дакии. Ты боялся, наконец, что римляне придут на помощь обездоленному старику. О, вы вовремя отравили меня, Децебал!

Он рывком отбрасывает меховое покрывало, силится встать и никак не может этого сделать. Невидимая сила прочно удерживает тело в полулежачем положении. Странные тени чередой проходят за спиной умерщвленного царя.

– Ты надоел мне, Диурпаней! – кричит он тогда с ненавистью. – Ты каждый раз пытаешь об одном и том же! Да! Это по моему приказу тебе прислали настоянное на цикуте вино! Что ты сделал для Дакии?! По наущению ее врагов ты разграбил Мезию и убил римского наместника Это из-за твоей глупости пришли на нашу землю их легионы. Что ты делал тогда, когда солдаты Фуска разоряли наши селения? Старейшины и вожди альбокензиев и сельдензиев уже готовились продаться Домициану, и ты поддерживал эту шайку изменников. Вы решили сложить оружие, потому что боялись свободных бурров и костобоков больше, чем ненасытных римских свиней. В тот трудный час я забрал у тебя венец верховной власти, чтобы спасти родину. Это мой брат Диег и я вместе с вольными даками убили Фуска и истребили весь легион Жаворонка. Те, кого вы не успели сделать рабами, уничтожили вместе с германцами корпус Хищного. Они вместе со мной сражались с когортами Юлиана и вынудили наконец Домициана подписать мир. Как вы сбежались тогда, когда пришла пора делить уплаченные по договору деньги. Я никогда не жалею о том, что убил тебя, Диурпаней!

Призрак пятится под этим гневным напором. Децебал все время старается встретиться с ним взглядом. Но глаза бывшего вождя обладают странным свойством. Они тускнеют, как только глядят прямо. Бездонная пустота скрывается под прищуром тяжелых век.

– Запомни, Децебал, – каким-то сожалеющим тоном говорит пришелец из мира теней, – никогда и никто из тех, кто заигрывал с чернью, не добивался поставленных целей. Пока не поздно помирись со знатью трансильванов. Они самые могущественные во всей Дакии от земель котинов до берегов Ахшена. Их власть и золото безграничны. Нищие правители костобоков отвернутся от рода Дадесидов, как только почувствуют себя достаточно самостоятельными. Такова природа всех облагодетельствованных бродяг.

– Уходи, Диурпаней! Я плевать хотел на могущество придунайских поклонников Рима. Если возникнет нужда, я сломаю их силой оружия или золота, которого у меня ничуть не меньше!

Фигура собеседника тает на глазах. Багровые языки пламени пляшут по углам комнаты.

– Твое золото, Децебал? Ха-ха-ха! Вы слышите? Его золото? Ха-ха-ха!

Он все-таки сумел оторваться от пут, обвивших торс. Еще усилие и... Он проснулся.

Спальня была залита светом. В изголовье лежало скомканное одеяло. Мириады пылинок кружились в лучах солнца, льющихся сквозь открытые ставни окна. Децебал погладил мокрую от пота грудь. «Почему он смеялся, услышав о моем золоте? О чем хотел предупредить меня Замолксис, присылая покойного врага?»

Царь свесил ноги на пол. Босые ступни коснулись мягкой козьей шкуры, расстеленной возле ложа. Филипп, неотступно следовавший за хозяином с момента пробуждения, теперь покинул свое место и угодливо приблизился, помахивая хвостом.

– Ах ты, маркоманнский подхалим! Вместо того чтобы защитить своего благодетеля, он до последнего валяется на подстилке!

Пес виновато заскулил. Вытянул шею, тыкаясь головой в колени. Обнажились крепкие белые зубы.

– Ну хорошо! Хорошо! – пальцы трепали загривок собаки, поросший густой серо-черной шерстью.

Децебал отпихнул четвероногого любимца и прошелся по помещению.

– Муказен!

Скрипнули резные створки дверей. На пороге возник стройный шестнадцатилетний подросток.

– Царь может приказывать.

– Умывальня готова?

– Принести воду сюда?

– Не надо. Помоги мне одеться.

С помощью юноши владыка Дакии надел расшитые золотыми нитями и крашенные дорогой тирской багряницей штаны. Поверх накинул длинную, до колен, льняную рубаху с расшитым воротом. Обул крепкие кожаные сандалии, на скрестьях ремней которых горели оправленные в серебро рубины, и перепоясался старинным гетским поясом с бляшками, изображающими священные символы богов-всадников и Великой солнечной богини – рыбу, луну, солнце, собаку, барана, ворона, дерево и змею. Считалось, что ремень принадлежал легендарному Буребисте. Последующие правители гетов и даков превратили его в наследственный знак – главную регалию высшей власти.

Кувшин в умывальне был новый. Человек, задумавший создать могучую дакийскую державу, радовался как ребенок красоте ремесленных изделий своего народа. Децебал велел чаще менять предметы, которыми пользовался, дабы видеть успех мастеров из различных частей государства. Яркие краски геометрического орнамента покрывали сосуд. Он долго крутил его, поворачивая в разные стороны. Пропитанная красноватым лаком глина отзывалась веселым блеском.

– Откуда такой пузан, Муказен?

– Вчера вечером прислали из Священной округи. Почтенный Мукапиус велел передать, что это принесли в качестве дара в храм Сарманда[129]. Он выбрал, на его взгляд, самый красивый.

– Надо бы одарить святого старца. Пошли ему браслет и трех овец из малого стада.

– Да простит меня царь, но мне кажется, наш подарок намного дороже, чем кувшин верховного жреца.

Децебал еле сдержал улыбку.

– Ты глупец, Муказен. В этой глиняной емкости сосредоточена вся Дакия с ее талантливыми умельцами. Что такое по сравнению с ними жалкий браслет и раскормленные бараны. Они не сегодня, так завтра умрут под ножом мясника.

– Так ведь и сосуд может разбиться.

– До того как он разобьется, малыш, стараниями почтенного Мукапиуса люди узнают, что повелитель даков ценит простой кувшин своих ремесленников в пять раз дороже, чем признанную всем миром арретинскую посуду или даже вазы из коринфской бронзы. Понял? А теперь лей!

Холодная вода ожгла кожу лба и носа.

– Уф-ф! Ты что, напихал сюда льда?

– Привезли из родника как обычно...

Царь от души плеснул последнюю горсть мальчишке в лицо, стащил у того с плеча полотняный рушник и растерся. Золотым скифским гребнем расчесал волосы, усы и бороду. Муказен небрежно выудил из-за пазухи узкую царскую диадему. Подал. Децебал привычным движением надвинул обруч на голову. Посмотрел в чуть потускневшее бронзовое зеркало на стене.

– Ну, что нам подарит сегодняшний день?

А день начинался на редкость прекрасный. Предутренний туман разошелся. Солнце горячим сине-желтым шаром медленно подымалось по небосклону. Прозрачный воздух дрожал и струился в осознании собственной чистоты. Протянув руки животворному божеству, правитель задунайских земель громко нараспев читал слова молитвы. Он обращался к светилу и Утренней заре так же, как и тысячи его соплеменников в этот рассветный час.

В середине двора привязанный прочными конопляными веревками томился наказанный батогами раб. Красные полосы и струпья с засохшей кровью выделялись на теле несчастного.

Окончив молитву, царь спустился по ступеням вниз.

– За что он наказан?

Грек-управляющий склонился в поклоне.

– Отказался работать в поле, великий царь.

– Кто он такой, откуда прибыл на подворье?

– Это раб – один из пленных римлян. До недавнего времени трудился на литейных печах Пятра-Рошис, наказан там за попытку бежать и переведен сюда. Но, видимо, придется одеть ему колодки и отправить на мельницу.

Холеная кисть с витой сарматской плетью поднялась вверх. Конец кнутовища уперся в подбородок невольника. Глаза избитого медленно приоткрылись. Взгляд их был недобрым.

– Настоящий волк. Ничего, покрутишь колесо, пожрешь месяца три лепешки из плевел и шелухи – враз образумишься.

– А если не поумнеет?

– Ха! Пусть подыхает, он уже с лихвой отработал несколько своих стоимостей, светлый царь.

– Облейте его водой и развяжите руки!

Даки-конюхи приволокли здоровенное кожаное ведро, наполненное чуть подсоленной жидкостью для лошадей. С размаху окатили привязанного. Ослабили узлы бечевки.

– Твое имя? Кем ты был до того, как тебя продали?

– Меня зовут Римская Вонючка, и я закладчик шихты в литейную печь...

– Я спрашиваю, кем ты был в армии цезарей?

Ноздри раба раздулись. В осанке появилось нечто властное. Громким непохожим на прежний голосом он отчеканил:

– Марк Рутилий Фортунат, центурион первой когорты гастатов XXI Хищного легиона.

Децебал с непонятным самому уважением смотрел на человека, стоящего перед ним.

– Почему отказываешься работать? Ты знаешь, что тебя ждет?

– Знаю! Я вспомнил о том, что я – римлянин. И теперь хочу умереть.

Вмешался управляющий:

– Поздновато вспомнил.

Бывший центурион не ответил. Он смотрел куда-то поверх голов на поросшие лесом кодры, словно приветствовал и прощался с этим миром навсегда.

– Ты командовал сотней воинов...

– Тремя сотнями, – перебил Фортунат. – Я был центурионом первой когорты.

– Пусть так, это еще лучше! Что ты скажешь на то, если я отправлю тебя обучать центурии армии даков, подарю тебе свободу и дам землю.

– Слишком много для презренного раба.

Плеть управляющего обрушилась на плечо римлянина.

– Грязный хорек! Как ты разговариваешь с царем Дакии? Ты должен на коленях благодарить владыку за небывалую милость!

– Я всего лишь раб и не могу запретить тебе лизать понравившуюся задницу. Но сам скорее умру, чем стану заниматься тем же.

Голос Децебала оставался спокойным.

– Разве мало кампигенов из римлян и воинов вексиллатионов служат мне?

– Я слышал об ублюдках, продавшихся варвару за горсть золотых монет и клочок земли. Но солдат, прошедший Британию, Африку и Домициановы войны, не станет пятнать себя позором предательства!

– Для Цезаря и римского народа ты и так являешься предателем, Рутилий Фортунат!

– Важно, кем я предстану перед бессмертными богами. Ты надоел мне, варвар. Иди ищи проституток в другом месте.

Децебал повернулся и зашагал к резным столбам царского дома.

Грек нагнал его.

– Великий царь прикажет сослать строптивого грубияна в шахты или после примерного наказания прикрепить к мельничному жернову?

– Зачем? Ты же слышал: он не будет работать. Прикажи закопать его живым. И собери на казнь побольше других рабов.

– Я все понял, повелитель, – управляющий на ходу коснулся губами полы царской рубахи и кинулся исполнять указание.

Перед тем как войти в дверь, Децебал оглянулся. Римлянин, уже развязанный, стоял среди обступивших его кряжистых слуг. Глаза их встретились. Центурион отработанным за всю военную жизнь движением наклонил голову и крикнул:

– Благодарю!

Он и на казнь-то уходил, словно шел среди рядов своих легионеров на утренней поверке перед разводом. Расправив плечи и высоко держа голову. «Что же дает этим римлянам такую силу духа перед смертью в одном лишь осознании, что они – римляне!» Раба увели, а царь даков еще постукивал по виноградным кистям и яблокам, вырезанным на подпорках фасада, и думал о своем народе. Муказен несколько раз робко напоминал про завтрак. На лице мальчишки было написано выражение плохо скрытой досады и нетерпения. Ему очень хотелось ускользнуть и посмотреть, как будут зарывать приговоренного раба.

2

Ремень колчана невыносимо резал плечо. И зачем он приказал набить его тройным комплектом стрел? Нет, он поступил правильно. В бою с сарматами даже шести десятков может оказаться мало. Диег поправил снаряжение, приложил руку ко лбу. Фланговые сотни уже начали выдвижение. Левое крыло под командованием Регебалла прошло даже чуть дальше. Правое, наоборот, продвигалось нарочито медленно. Ну хорошо, Котизон еще малоопытный юнец, но План-то бывалый воин, мог бы поторопиться. Копья, которые даки держали наперевес, разом взметнулись ввысь. На ветру затрепыхались десятки сказочных драконов. Прикрепленные у оснований наконечников волчьи морды, украшенные разноцветными лентами, грозно скалили надраенные песком клыки. Глухо завыли пищалки, сработанные из берцовых костей человека.

– Пора!

Диег поднял правую руку, качнул вправо-влево, махнул вперед. Отборные отряды центра за его спиной также подняли своих драконов и перешли на рысь. Еще. Еще. Кони ударились галопом.

– Ау-у-у-у!!! У-ууу! У-у-у-уууууууу!

Древний боевой клич даков – подражание вою волка – заполнил окрестности.

Языги, застигнутые врасплох, метались между своих кибиток, стаскивая последние в круг. Воины их, всегда готовые к битве, запахивали длинные обшитые железной чешуей халаты до пят и садились на лошадей, привязанных возле каждого шатра на колесах. Охранная тысяча, на скаку распадаясь на три отряда, понеслась навстречу конникам Диега. Но время было потеряно. Даки преодолели больше половины пути, отделяющего от крайних повозок сарматские стойбища. В воздухе зарябили стрелы. Свистящие сарматские с трехгранным наконечником и свистулькой, и дакские, окрашенные черной краской. Языгские всадники по дуге проносились перед линией врагов и без промаха поражали неприятелей. Даки не оставались в долгу. Но их снаряды чаще отскакивали от прочных лат сарматов, у которых кожаные чепраки с наклепанными роговыми пластинами защищали даже лошадей. Диег считал про себя оставшиеся конные броски. Он видел, как на крыши составленных в линию телег взобрались сарматские женщины и дети с луками и пращами.

Его пальцы беспрестанно выхватывали из горита оперенные тростинки. Даки неслись за предводителем, держа перед собой тучу смертоносных, жалящих, как осы, стрел. Катафрактии языгов, расстреляв весь запас, побросали большие дальнобойные луки и, уставив длинные четырехметровые копья – контосы, ринулись вперед. Скакавшие во второй линии извлекали из ножен тяжелые, заточенные с одной стороны кавалерийские мечи-скрамасаксы.

Подростки и женщины обрушили на нападающих град черных речных голышей.

Диег забросил за спину лук. Продел руки в ремни щита и вытащил серповидный дакский меч-фалькату. Больше всего он боялся, что молодые воины из отряда Котизона сломают строй, не выдержав дождя метательных снарядов. Дико завизжали встретившиеся в схватке кони. Удар тяжеловооруженной сарматской лавы был ужасен. Немало всадников Диега полетели на землю, пронзенные безжалостными остриями. Скрамасаксы сарматов секли людские и лошадиные головы.

– Да хранит нас Бог Меч! Убивайте рыбоедов! – подбадривали себя языгские мужи.

Даки бились сплоченными рядами. По три-четыре воина наседали на одного неприятеля. С близкой дистанции всаживали маленькие стрелы в лица грозных врагов. Черными молниями то там, то тут взлетали сарматские и дакийские арканы. Полузадушенные противники выволакивались на простор из гущи свалки и либо спутанные, либо добитые оставались лежать в пожухлой, выгоревшей на солнце траве. И все-таки даки ломили. Преимущество внезапного нападения, да и численного превосходства сказывалось в полной мере. Опытные эскадроны Регебала прорвали редкие ряды врага на левом фланге и, разметав кибитки, устремились внутрь становища. Набрасывая петли на дуги оглобель, даки валили телеги набок вместе с защитниками. Заполыхали плетеные борта войлочных шатров. Истошно завопили женщины. Видя дело проигранным, уцелевшие языги прорубили себе путь сквозь толщу недругов и, отбиваясь короткими злыми наездами, ушли на запад. В сторону главных кочевий. Они бережно поддерживали в седле молодого Сатрака с разрубленным лицом. Горестные вести ждали его отца. Еще одно нападение соседей-даков лишило Ресака многих славных воинов, табунов коней и отар овец. А сколько их было, таких нападений!

* * *

Пока специально отряженные сотни вели преследование удирающего неприятеля, оставшиеся на месте грабили лагерь и делили скарб. Проезжая по стойбищу, Диег равнодушно смотрел, как его воины насиловали девиц, по нескольку человек столпившись возле счастливчиков, первыми завладевших лакомой добычей. Он видел пьяных от крови, дерущихся между собой конников Регебала и юнцов Котизона. Видел и молчал. Ибо знал, сразу после боя наступает такой момент, когда над бойцами не властны даже боги. Вмешаться сейчас означало поставить под угрозу собственную жизнь. Потому военачальник ждал. Пройдет совсем немного времени, схлынет волна послебоевого азарта, и эти свирепые, мало похожие на людей животные вновь станут послушными исполнителями его воли.

Имущества захватили немало. Две отары овец. Табун выносливых степных коней в шестьсот голов. Отдельно три косяка маток с жеребцами-производителями в пятнадцать, семнадцать и двенадцать голов. Пятьдесят восемь мужчин, двести сорок три женщины и девочки и сто четырнадцать мальчиков. Убитых и раненых сарматов набралось до четырехсот человек. Всем им отрубили головы и, надев на колья, поставили коптиться в дыму костров.

Захваченные в шатрах кошмы, ткани, украшения и предметы быта были рассортированы. Десятая часть отделена в пользу Децебала, еще десятая часть пошла Замолксису, остальное поделили между воинами, соблюдая старшинство и заслуги. Дележу подверглись также овцы и лошади. Все забракованное бросалось в огонь.

Через сутки, похоронив своих павших и подкормив коней, корпус Диега тронулся с места. С величайшей осторожностью, выставляя дозоры и далеко высылая разъезды, даки гнали добычу к переправам Тизии. На четвертый день благополучно перешли на свой берег. Диег принес родным богам благодарственные жертвы, положив под нож ослабевших от долгого и непосильного пути пленников. Кабиры должны были остаться довольными. От Тизии вдоль Муреша начиналась прямая дорога в Тапэ, Мисиа и Сармизагетузу. В сердце дакийского царства.

Переложив поудобнее телеги с захваченным добром, вычистив оружие, брат Децебала со своим войском повел пленных уверенными короткими переходами. По пути победителей встречали жители городков Горной Дакии. Выносили своим воинам крепкое прошлогоднее вино, овечий сыр. Захмелевшие вояки, распалясь, продавали старейшинам и главам родов рабов и скотину из своей доли. С каждым днем колонна невольников делалась все меньше и меньше. И только мужчины и женщины, составлявшие царскую и храмовую десятину, продолжали угрюмо шагать по выбитой копытами меловой пыльной дороге.

3

Скориб положил под котел несколько сухих тополевых поленьев. Пламя лизнуло закопченный медный бок. Желтоватое овечье молоко мелко подрагивало, пуская янтарные слезинки жира. Черными пятнышками выделялись на поверхности соринки. Дак окунул палец в жидкость, определил температуру. Потянулся. Достал с полки кувшин с сывороткой, энергично встряхнул и вылил в нагретое молоко. Принялся неторопливо помешивать раствор деревянным черпаком с резной рукояткой. Сыворотка делала свое дело. Молоко свернулось. Скориб, шепча благодарную молитву богам очага, сполоснул руки и начал горстями вынимать сырную массу, укладывая комки на мелкую деревянную решетку.

Скрипнула дверь. На пороге появился замызганный бутуз в одной рубашонке до пояса. Еще раз скрипнула дверь. Курчаволобый, такой же перепачканный козлик просунул голову вслед за другом. Матово светились нежные розовые ноздри.

– А-га-а! Кто это к нам пожаловал? Дарабал и его приятель Винуц!

Винуц, услышав свое имя, понимающе мемекнул и скрылся. Скориб притянул сына к себе и шутливо щелкнул его по предмету мужской гордости.

– Это что такое? Разве настоящие даки ходят в таком виде?

Дарабал сосредоточенно подумал и ответил:

– Ходят! Я же хожу!

Ответ был убийствен по своей логике. Скориб захохотал, раскачиваясь на низеньком табурете.

– Чего вы тут шумите?

В проеме подбоченившись застыла Дриантилла.

– Ну, мать, забирай своего дака, потешил он отца, нечего сказать! Настоящие даки, говорит, должны ходить без штанов, как я. Завтра же последую его примеру.

Жена махнула рукой.

– С тебя все станется. Любую дурость выкините. Одна порода.

В ее тоне сквозила материнская гордость.

Женщина подхватила малыша на руки, покрутила указательным пальцем у виска заливавшемуся мужу и хлопнула дверью.

Скориб последовательно набил рыхлым сыром пять круглых деревянных мисок, по возможности стараясь утрамбовать содержимое как можно плотнее. И оставил готовые круги на гладкой липовой доске пообсохнуть.

Переливчатый красно-зеленый петух надменно покосился на выходящего из сыроварни хозяина и суетливо заквохтал, подзывая жеманничающих кур. В тени пристройки лежала здоровенная пятнистая свинья. Откуда-то сверху доносился сочный утробный хруст. Отец Дарабала перевел взгляд наверх. Винуц, непостижимым образом взобравшись на покатую камышовую крышу дома, объедал яблоневые ветви.

– Геть! Сарматское семя! Пшел оттуда!

Свинья недовольно хрюкнула. Старший сын – четырнадцатилетний Мукапор – откинув калитку, вошел во двор, придерживая на плече связку нарезанных зеленых веток.

– Почему так долго? Где Сирм?

Мальчуган аккуратно сложил вязанку под навесом, поправил кожаную безрукавку.

– Идет следом. Задержались, потому что возле оврага все обчистили. И еще в город возвращаются наши из набега. Говорят, Диег привел рабов из-за Тизии.

– Вы их видели?

– Нет! Мерса сказала. Ее сын уходил с ними. Они у западных ворот расположились лагерем. Вот-вот будут входить в город.

– Ладно, давай есть. Потом пойдем встречать. Зови Сирма.

Скориб спустился по зеленым ступенькам в подвал под жилищем и нацедил из большой дубовой бочки объемистую кринку вина. Дриантилла поставила на стол глубокую глиняную сковородку с жаренной на масле курицей, отдельно тарелку, наполненную подсоленной и приправленной сметаной. Сдернула чистую белую холстину с широкого плоского блюда. Пар повалил от ломтей горячей просяной мамалыги.

Муж наполнил искристым темно-красным вином простые глиняные кубки. Три. Себе, жене и старшему сыну. Младшим пока не полагалось.

– Да будет милостивы к нам и нашему дому Замолксис и его всемогущие сыновья!

Глава семьи и его супруга залпом осушили свои сосуды. Глядя на них, Мукапор отпил немного, но не допил. Некоторое время все молча, сосредоточенно ели. Разламывая руками пахучее мясо с румяной кожицей. Обмакивали мамалыгу в сметану и торопливо совали в рот. Остерегайся капнуть! Боги не любят расточителей. Нос и щеки Дарабала были измазаны топленым коровьим маслом и просяной кашей. Скориб опрокинул кувшин, сливая остатки. Запил и вытер рот тыльной стороной кисти.

– Дриа! Я сейчас пойду в город. Говорят, Диег вернулся из сарматского похода. Посмотрим, что они там привезли. Да и на царя поглядеть охота. Я его не видел, почитай, с прошлого года Мукапор со мной! А вам, – отец строго обратился к среднему и младшему, – там делать нечего. Еще задавят ненароком.

– Чем ходить смотреть попусту, собрался бы да и пошел с ними хоть один раз. Рескупорид три раза подряд возвратился и не пустой. Их поле теперь шесть рабов обрабатывают. А сколько скотины он пригнал! Да и участок земли на троих выкупил у рода. А у нас всего только и есть, что звание: царский строитель.

– Замолчи, дура! Иным во двор вместо добычи оружие сына доставляют. Поймай я брюхом сарматскую стрелу или маркоманнское копье, кто вас кормить станет? Рескупорид? Тебе мало тех денег, что мне платят? Не гневи богов! Сказано: баба дура! Дура она и есть!

* * *

На главной площади Сармизагетузы, возле стен царского двора, царило оживление. Толпы народа собрались поглазеть на триумфальное возвращение дакийских войск из дальнего набега. Бородатые, одетые в разноцветные штаны и длинные до колен рубахи, мужчины размахивали руками, обсуждали вероятные размеры добычи, собственные потери и награды, которыми царь наделил участников.

Сделанные из толстенных дубовых досок с мощными коваными петлями ворота цитадели медленно распахнулись. Оттуда попарно вышли и, оттеснив зрителей, выстроились две шеренги царских телохранителей. У них были блестящие тяжелые, крепкие деревянные щиты, перекрещенные полосами бронзы. На головах – конические гетские шлемы. Конские хвосты, вделанные в навершия шишаков, спускались по спине до самого пояса На левом боку висели серповидные, страшные своим видом, фалькаты.

Гул толпы резко усилился.

– Да, с такими воинами можно кого угодно заставить подчиниться своей воле, – одобрительно отозвался широкоплечий человек в кожаном фартуке кузнеца и кожаной же налобной повязке. – Небось у альбокензийской шайки поджилки трясутся, когда они видят гвардию Децебала!

– Трясутся-то трясутся, да только не от страха, а от ярости. Им доверять нельзя. От бессилия на любую подлость пойдут.

– Пусть идут. Тогда хоть предлог будет одним разом с этой сволочью покончить!

– Говорят, одних только костобоков он в армию к себе набирает? – Красивая чернявая молодка с рысьими, вздернутыми к вискам глазами вмешалась в разговор.

– Брехня! Сам он из патакензиев и все Дадесиды из горных патакензиев. Берет и патакензиев, и костобоков, и бурров, и анартов, и теврисков. А уж моих сородичей, котензиев[130], сколько я встречал, так и не перечесть. Нету для нашего царя своих и чужих. Все мы, говорит, даки.

– Как же, альбокензии тоже даки?

– Даки и они. Это их Диурпаней покойный малость подпортил. Но я, когда мы с римлянами дрались, и трансильванов в наших отрядах знал. Честно воевали. За знатных сволочей в колпаках простые родичи не в ответе.

Хрипло заревели длинные дакские трубы. Послышался звонкий цокот. Окруженный нарядной свитой и отрядом конников на площадь выехал сам Децебал. Собравшиеся разразились приветственными криками.

Знаменосец подле царя держал на весу личное знамя повелителя задунайских земель. Серебряная волчья морда скалилась зубами. Легкий ветерок играл расшитыми зелеными лентами.

Рев, мычание и скрип заполнили воздух. Победители и добыча вступили в свободное от людей пространство. Сначала по четыре в ряд проехали кавалеристы победного корпуса. Казалось, прикрепленные под наконечниками, посвященные богу грома и молнии Тебелейзису волкоголовые драконы радостно улыбались всем встречающим.

За ними в полном безмолвии шагали связанные попарно измученные пленники: мужчины, женщины, дети. На мгновение наступила тишина. Торжество даков сменилось минутным состраданием. Но вскоре оно прошло. Пошли разговоры о хорошем состоянии рабов, вероятных ценах на них и завтрашней распродаже. А по улице уже катилась косматая волна овец и баранов. Покачивали рогами рыжеватые степные быки и коровы. Сдерживаемые со всех сторон табунщиками, дико косились на людское скопище норовистые сарматские лошади. Горой высились на походных двухколесных повозках медные и бронзовые котлы, тюки войлока и кожи, кипы шерсти и свернутые штуки тканей. Двое носильщиков несли корзину, наполненную снятыми с убитых врагов золотыми и серебряными браслетами, гривнами, серьгами и кольцами. Шествие замыкали три отряда верховых даков во главе со своими предводителями. Умудренный жизненным опытом, Диег ехал, приветливо подняв правую руку. Надменный, с брюзгливо поджатой нижней губой Регебал, шурин Децебала, не смотрел по сторонам. Конь его сиял набором дорогих украшений на сбруе. Сын царя безбородый Котизон в окружении таких же горделивых юношей весь светился сознанием собственной значимости, молодости и красоты.

Поравнявшись со свитой царя, полководцы приветствовали его. Телохранители Децебала выпустили в небо тучу свистящих стрел. Затем обе группы поворотили коней и направились по восточной дороге за город, в Священную округу. На стене появился глашатай. Зычным голосом он известил о том, что вечером повелитель Дакии устраивает для жителей пир на площади и улицах Сармизагетузы и приказывает явиться на празднество в лучшей одежде.

Сразу за башнями ворот восточной дороги столицы находились храмы дакийских божеств. В тенистой роще размещались святилища Великого бога Замолксиса – владыки неба и подземного царства. Капище бога грома и молнии Тебелейзиса, хозяина и повелителя несметного числа волкоголовых драконов. Там же находился большой храм Солнца и Утренней зари. Служители этого культа обожествлялись после смерти и почитались в образе небесных всадников. По верованиям даков «боги-всадники» гарантировали своим почитателям бессмертие. Они назывались по-разному. Кабиры у гетов. Диоскуры у фракийцев. И считались небесными сыновьями Замолксиса. Кроме перечисленных, в дубраве стоял дом Высочайшего Безымянного Бога, чьи лик и форма были покрыты мраком.

Молчаливые бесстрастные жрецы встретили приехавших возле высокой колючей изгороди. Царь, его военачальники спешились. Сошли с коней и все воины военных отрядов. Пятьдесят человек вошли следом за предводителями в Священный лес. Обложенная гранитными камнями тропинка вела к храмам. Возле орешника, дерева, наделенного мудростью, гостей встретил верховный жрец Замолксиса. Золотой обруч охватывал седую голову Мукапиуса. Пектораль[131] закрывала ворот белоснежного одеяния. Зрачки служителя богов сверлили человека насквозь. По знаку Диега конники положили у подножия ствола приношения. Двадцать полных сарматских доспехов посвятили они Замолксису. Кожаную конскую торбу с серебряными и золотыми украшениями. Цветные войлочные ковры. И усадили спиной к спине четырех мальчиков и девочек. Одна серебряная цепь сковывала надетые на невольников ошейники.

И последнее. Дюжие воины развязали мешки, и на сочную траву покатились сморщенные, иссушенные человеческие головы. Всего триста.

Жрец также равнодушно посмотрел на них и медленным исполненным достоинства шагом удалился в храм. Жертва была принята.

* * *

Костры ярко освещали столы, уставленные жареным и вареным мясом, амфоры и корчаги с вином. Насвистывали флейты, постукивали трещотки и барабаны. Сармизагетуза веселилась вовсю. Ряженые, в овчинных куртках мехом наружу, со страшными масками из дерева, кожи и материи носились по проулкам. Танцевали и пили. Некоторые, скинув обувь, по-фракийски бросались босыми ногами на пламенеющие угли и лихо отплясывали, потрясая деревянными пастушескими посохами и обнаженными ножами. Музыка неслась и из дворца царя.

Гости сидели по обе стороны зала. У дальнего конца, на возвышении восседал Децебал, по правую руку от него – верховный жрец, по левую – сын и наследник Котизон. Знатные даки теснились отдельно, своим кругом. Старейшины и вожди племен северной и центральной Дакии с непокрытыми головами, охваченными серебряными и золотыми повязками, неприязненно косились на спесивых южан в длиннорукавых галльских туниках, обшитых бахромой, и плотных войлочных колпаках.

Первые цари – создатели дакийского государства опирались в своей деятельности на богатые аристократические племена альбокензиев и сальдензиев, чьи земли по Голубому Дунаю граничили с владениями Рима. Так поступали и Буребиста, и Котизон Великий, родства с которым добивался сам император Август, предлагавший царю единственную дочь. Этим же путем шел и Диурпаней. Кичливые главы родов трансильванских племен втравили его в войну с Домицианом. Их не интересовала судьба Дакии. Им нужны были новые рабы и золото. Они презирали своих соплеменников, которых не коснулись блага греческой и римской торговли, чуждых иноземной культуры и обычаев. И тогда пришла беда. Дважды императорские легионы переходили Дунай и вторгались на территорию молодого царства. Ненависть народа вылилась не только на захватчиков римлян, но и на самого Диурпанея и продажную клику его альбокензийских покровителей. Поддержанный жрецами и вождями горных племен Децебал из рода Дадеса сверг Диурпанея и взял бразды правления страной. Железную длань нового правителя вскоре почувствовали все. Для альбокензиев Децебал был ненавистнее, чем десять римских императоров. В решающей битве под Тапэ с войсками римского наместника Теттия Юлиана знать трансильванов предала царя. Но и потери римлян были так велики, что уставший от войны Домициан согласился на мир.

Перед военной доблестью и мудростью нового царя склонилась вся Дакия. Дабы скрепить разрыв, образовавшийся между знатью юга и севера, Децебал взял в жены Тзинту – дочь влиятельного рода сальдензиев, и приблизил к себе ее брата Регебала.

Капли смолы падали с горящих факелов. Рабы вносили кушанья и выносили кости и пустые амфоры. Золотые гривны, браслеты и перстни украсили грудь и запястья победоносных командиров. Регебал получил в управление земли потулатензиев до берегов Пирета, стал начальником конницы царя. Почестей удостоились и остальные присутствующие. Без подарков и знаков царского внимания не остался никто.

– Он думает, что купит нас за десяток сарматских лошадей, – злобно шептал своему сотрапезнику Дакиск, старейшина рода альбокензиев, живущих по течению Тимишула.

– Молчи, Дакиск, не то тебя услышат прихвостни! Нет! Нас ему ни купить, ни запугать. А вот Регебала он, кажется, приручил.

За соседним столом слышалось:

– Не скажи! Их было трое, и я убил двух из них! Ты был тогда совсем в другом месте, Дазий!

Дазий, вождь сензиев, таращил выпуклые, налитые кровью глаза. Его плащ, скрепленный чеканной фибулой в виде лебедя, совсем съехал на живот.

– Если бы не я, ты валялся бы сейчас в степи за Тизией, брехливый сказочный герой План!

– Да если хочешь знать, ты вообще не участвовал в битве, пьяный сензийский пастух! Когда сарматы запороли твою лошадь, ты прятался за ее раздувшимся брюхом и икал от радости!

– Довольно, План! Я прощаю тебя только из уважения к любимому царю и еще потому, что ты пьян! А пьян потому, что совсем не умеешь пить. Да и когда сопливые кепакизы умели пить?! Знаешь анекдот про кепакиза, который на празднествах Диониса понюхал пробку от кувшина и так осоловел, что во время ночных оргий не смог покрыть пятнадцатилетнюю девчонку.

– Сейчас посмотрим, кто не умеет пить! – План, наставник и дядька царского сына, порывался залезть на столешницу. Сидящие рядом дружно удерживали вояку. – Эй! Кто там, несите сюда вина! Две амфоры! И не белого, а красного! Ты будешь валяться сегодня на полу, Дазий! И жалкие рабы будут спотыкаться о твою пьяную тушу!

Децебал ел жареных куропаток и беседовал с сыном и жрецом. Мукапиус время от времени бросал взгляд на пирующих. Сусаг – лучший полководец царя, в затканной золотом, замшевой одежде мрачно смотрел на веселье и не принимал участия ни в обжорстве, ни в разговоре Котизона с отцом. Он внимательно следил за поведением трансильванских подданных своего покровителя. Оценивал выправку и вооружение гвардейцев, стоящих у входа и вдоль стен, и думал о том, как много еще надо сделать, чтобы превратить разрозненные дружины своенравных властителей дакийских земель вот в такие дисциплинированные, обученные подразделения. Тогда не страшны ни римляне с их легионами, ни альбокензии с их богатством и коварством.

* * *

Рано утром Скориб поднял от подушки гудящую голову и, погладив плечо спящей жены, начал собираться. Оделся. Бросил в лицо несколько горстей холодной воды из деревянной лохани. Засунул за пояс блистающий плотницкий топор. Вскинул на плечо котомку с харчами. Не оглядываясь, вышел во двор. Лошади, основная и подсменная, хрустели овсом. Он накинул на спину одной покрывало из козьей шкуры и, ведя второго коня в поводу, выехал со двора.

На повороте, за городом, начальника артели поджидали Сасса и Гета. Юноши пробормотали слова приветствия хриплыми со сна голосами и зарысили следом. Они ехали в Тибуск, где три года строили метательные машины для обожаемого ими царя. Децебала Дадесида.

4

Миапарона осторожно, крадучись приближалась к берегу. Загорелые мускулистые зихи мерно взмахивали веслами. Сиесиперис и Мамутцис, стоя у борта, напряженно вглядывались в плавни. Обидно было бы, пройдя, проехав и проплыв десятки тысяч стадий, попасться боспорянам или римлянам в нескольких десятках шагов от родной земли. Беспокойство росло с каждым гребком. Казалось, вот сейчас раздвинутся тростники, вынырнут оттуда черные иллирийские лембы, взовьются кованые крючья кошек, и после, когда закончится неизбежная в таких случаях схватка, гладко выбритый римский центурион будет задавать им, избитым и связанным, вопросы. Но заросли были безмолвны. Ветер шелестел веночками метелок, где-то крякали и хлопали крыльями утки. Немилосердно палило солнце, Предводитель пиратов Белял, обритый, с длинным чубом, не обращал никакого внимания на землю. Его больше занимала глубина Понта под килем корабля. Свинцовый слиток с подвязанной бечевой то и дело булькал о воду.

– Табань! – зычно крикнул он наконец.

Зихи разом опустили широколопастные весла. Ослепительными алмазами вспыхивали на солнце сбегающие по дереву капли морской воды.

Мамутцис приказал слуге вынести на палубу кувшин вина и бронзовый кубок. Даки до краев наполнили сосуд и, прошептав слова благодарности владыке морей Посейдону и Амфитрите, вылили вино в море. Следом полетел кубок.

По приказу капитана моряки втащили обсушенные весла внутрь и сложили под скамьи. С носа и кормы в светло-зеленую воду полетели каменные якоря. Отдав соответствующие распоряжения, зих подошел к пассажирам.

– Я доставил вас куда вы просили, уважаемые мужи, – греческий язык пирата был безобразен до невозможности.

– И твой корабль и плаванье достойны всяческой похвалы, – польстил Сиесиперис хозяину миапароны. – Как мы и обещали, сразу после нашей высадки на берег ты получишь дополнительно к тем деньгам, что уже имеешь, тысячу золотых статеров.

Глаза атамана блеснули насмешливыми огоньками, но тут же погасли.

– Я очень рад! – только и ответил он. – Тогда будем высаживаться.

Часть матросов начала таскать из трюма завернутые в несколько слоев грубого холста тюки даков. Другие спустили на воду юркий челнок. Сиесиперис, измученный за долгий путь качкой, с явным облегчением уселся в него. Слуги приняли с борта поклажу, и маленькая лодка ходко пошла к берегу. Мамутцис, оставшись один, с завистью смотрел вслед товарищу. Пираты занимались своими делами. Крепили линями парус, мыли палубу и скамейки гребцов. Авторитет главаря был необычайно велик. Указания его – отрывистые резкие фразы – выполнялись беспрекословно.

За долгую дорогу Мамутцис присмотрелся к порядкам на миапароне. Они отличались от обычаев других, киликийских или греческих морских разбойников. Старейшина слышал рассказы о нравах латрункулов Эгейского и Средиземного морей от даков-кепакизов, служивших под его началом, в войске Децебала. Состоявшие из отпетых головорезов сбродные команды парон и гемиолий с неохотой подчинялись капитанам, пьянствовали, часто учиняли бунты, выбрасывая за борт неугодных атаманов.

Здесь иное. Молодые зихи относились к предводителю с уважением и достоинством. Дак заметил, что боцман и командир гребцов были люди в возрасте. Вооружены все, как на любом бандитском судне, до зубов. Только вместо широких киликийских ножей на поясах членов экипажа висели длинные кинжалы с деревянными или серебряными рукоятками. На зихском языке они назывались – кама. На левом боку, в отличие от прочих скифов, носящих акинаки справа, к поясам крепились широкие длинные мечи. Железные, бронзовые шишаки, топоры, тисовые луки, колчаны, полные стрел, дополняли арсенал. Волосы у всех обриты. Оставлены лишь узкие длинные чубы и усы. Белял объяснил Мамутцису назначение необычайных причесок.

– Мы, адыги, – так мы называем себя сами, зихами нас нарекли греки, – по обычаю предков отрубаем у убитых врагов головы. И потому каждый, кто идет на войну, должен оставить надо лбом прядь волос, чтобы победивший противник без трудностей отделил и наши. Это значит, что мы готовы к смерти и не должны бояться ничего.

«Совсем, как наши фракийцы», – подумали даки.

Челнок возвратился к кораблю. Мамутцис перелез через перила и спустился в суденышко. На весла сели сам главарь и три его молодца. Остающиеся прощально подняли руки. Прошло немного времени, и борта лодки зашуршали о стебли камышей лимана.

Сиесиперис терпеливо ждал на суше. Кладь спрятали подальше в заросли, тщательно укрыв нарезанным тростником. Старший от даков протянул чубатому Белялу увесистый кожаный мешок.

– В нем тысяча статеров! Ты честно заслужил их. Бери!

Зих взял кошель, прикинул на весу. Потом сказал:

– Ты очень мудрый человек, Сиесиперис, но совсем не знаешь адыге! Я вез вас через весь Понт не за золото. Оно давно было бы моим вместе с вашими пожитками. Дело в другом. Еще в начале плавания мы обыскали вас спящих. Ни один купец не прячет на теле золотой перстень с изображением дракона с волчьей головой. Это знак царя даков. Вы боретесь с римлянами. Зихи тоже ненавидят их. Они наложили оковы рабства на вольные волны Меотиды и Понта. Потому я отпускаю тебя и твоего друга живыми. Может быть, вам еще понадобятся морские дороги. Возьми мою шейную гривну, Сиесиперис: когда тебе потребуется Белял и его зихи, покажешь ее трактирщику Дамосиклу в порту Одесса. Добавишь при этом: «Скумбрия хороша свежекопченая», и мы придем к тебе. Хайре!

На миапароне выбрали якоря. Тридцать весел, по пятнадцать с каждой стороны, дружно вспенили воду. Разбойничий корабль повернул в открытое море. Пробираясь на нос, капитан отдавал последние распоряжения:

– Астемир! Задул Борей[132]! Пскоашь и Тха[133] благоволят к нам! Как отойдем подальше, ставь оба паруса! Идем к Каллатису! Всем смотреть «купца»!

Гребцы-зихи энергичней навалились на рукояти. Старший, отбивавший ладонями такт на барабане, затянул старинную меотскую песню. Остальные подхватили. Стая дельфинов нагнала судно. Они носились взад-вперед, высоко выпрыгивали, ныряли. А адыги гребли и пели. О меотской царице Тыргатао, о бескрайних просторах Понта, свободных альбатросах и коралловых ожерельях, что привозят любимым из далеких теплых морей.

5

Надсмотрщики усердствовали вовсю. То и дело раздавался свист длинных, обшитых кусочками свинца плетей. Худые, как скелеты, дети, появляясь из провалов шахт, высыпали породу в огромные деревянные ящики и также молча исчезали. Другие рабы оттаскивали короба к мельницам. Базальтовые жернова размалывали рыжеватые кварцевые куски в порошок. Крутильщики мельничных рукояток, прикованные к деревянным брусьям железными цепями, исходили жутким астматическим кашлем. Вольнонаемные рабочие, чьи рты были замотаны мокрыми тряпками, насыпали измельченную крошку в ведра. На невысоких козлах были закреплены шероховатые, выстланные дерюгой желоба. Вода подавалась на них прямо из речки. Оно было тяжелым, это золото. Сначала загруженная для промывки порода превращалась в густую пенистую жижу, потом мощная струя уносила вниз по наклону легкие примеси, и на мокрой темной ткани начинали маслянично поблескивать крупинки драгоценного металла Те, что покрупнее, выбирали руками. Мелочь стряхивали в отдельный железный котел и собирали непостоянным, живым куском ртути.

– За месяц, если попадается хороший пласт, берем около полутора-двух римских фунтов с одной проходки, – докладывал Децебалу начальник шахт в Ампеле.

Царь внимательно смотрел вокруг. Перебирал пальцами частицы золота, ссыпанные в маленькие огнеупорные тигельки для переплавки. На лице его явственно виднелось недовольство.

– На копях Алутуса добывают больше, чем вы. Почему?

Управитель склонился в подобострастном поклоне.

– Соблаговолит ли царь выслушать своего ничтожного раба? Способ, которым добывают золото на берегах Алутуса, и наш совершенно различны. Они не роют шахты под землей. Тамошние добытчики или копают длинные шурфы вдоль береговой полосы, или вообще берут песок для промывки прямо из реки. Мы же выносим золотоносную породу из недр земли, затем, как великий царь уже изволил видеть, мелем ее на горных мельницах и только после всего этого бросаем на промывочный лоток. Соответственно на весь процесс получения нашего золота уходит больше времени и труда рабов.

Котизон брезгливо поджал губы.

– Я еще никогда не видел таких заморенных, таких грязных рабов, как у тебя, свинячий выпороток! А мне доводилось бывать и на литейных печах Пятра-Рошие, и в кузнечных мастерских, и на полях и виноградниках отца! Или ты думаешь, что работников добывают, как эту дрянь, из-под земли, в каком угодно количестве?

– Прежде чем хоть один из этих скотов успевает сдохнуть, он окупает свою жизнь и жалкие гроши за еду в триста-четыреста раз.

Юный наследник дакийского царства весь вскипел от бешенства.

– Они приносили бы и в тысячу раз больше дохода, если бы ты, вонючий крот, получше их кормил и выдавал хорошую одежду. В следующий раз, когда Сусаг отправится в поход, я прикажу поставить тебя в первых рядах воинов и посмотрю, как ты одолеешь врага и приведешь его на веревке с собой.

Начальник царской золотодобычи ничком упал на рыхлую кучу промытого кварцевого песка под ноги требовательного престолонаследника и не смел поднять головы. Децебал жестом остановил не в меру разошедшегося сына и толкнул ногой валявшегося слугу.

– Я даю тебе три дня. Ты пересмотришь пайки рабов и осадишь самых распоясавшихся надсмотрщиков. Ты также дашь им новые рубахи и веревочные сандалии. Заболевших и надорвавшихся детей освобождай от работ и отдавай родителям, если тех не перевели в другое место или не продали. Преступников из даков ставь на не очень обременительную работу. Помни – они даки! Мне нужно золото! Много золота! И если кто-нибудь принесет нам весть, что ты воруешь драгоценный песок больше того, что тебе причитается по должности, или ты и твои подручные опять запустили вороватые руки в питание и одежду моего двуногого достояния, берегись! Я прикажу сбросить тебя в одну из этих нор и замуровать заживо!

Царю подвели коня. Молоденький стремянный встал с левой стороны животного на колени. Децебал наступил ему на спину и легко влез на лошадь. Котизон птицей взлетел на своего вороного жеребца. Даки-телохранители окружили отца и сына плотным кольцом, и вся группа неторопливо поехала с территории прииска по укатанной горной дороге.

Перед ними лежала прекрасная в своей первозданной красоте земля патакензиев. Где-то внизу шумела маленькая речка. Один из безымянных притоков Муреша. В густых буковых лесах, покрывающих горы, щебетали птицы.

– Смотрите, олень! – воин охраны указывал копьем куда-то вверх.

Децебал перевел взгляд в направлении наконечника.

Великолепный с ветвистыми рогами самец, остановившись на прогалине, следил за людьми влажными печальными глазами. Он горделиво повернулся, сделал большой скачок и исчез среди яркой зелени. Отчетливо мелькнул сероватый вздернутый хвост.

«Чудесна наша земля, – думал про себя владыка Дакии, – много в ее лесах зверя, в недрах металла. Недаром жадные римляне тянут к ней загребущие руки. А безмозглые старшины племен грызутся между собой, не хотят понять, что наша сила только в единстве. Каких трудов стоит мне уговаривать этих баранов создать из разрозненных племенных ополчений и дружин постоянное дакийское войско. Они боятся отдать соплеменников под начальство Децебалу, усилить мощь и без того забравшего небывалую власть царя. Знали бы скупердяи, чего ему стоит поддержание власти. Ничего, подождите! Если Замолксис дарует мне еще хотя бы пятнадцать лет жизни, я оставлю Котизону страну, где слово царя будет высшим законом. Котизону или Диегу? Неважно!»

Вождь бросил незаметный взгляд на сына Котизон беспечно смеялся сальным анекдотам, которые по очереди рассказывали дружинники. «Боги! Как ты еще юн, мой дорогой сын. Ты даже не представляешь себе, сколь тяжел пояс Буребисты, когда наденешь его».

Шустрые серые с полоской вдоль спинки белки то и дело перебегали дорогу. Лес с правой стороны начал редеть. Кое-где вместо деревьев торчали потемневшие пни. Река здесь текла спокойно. На противоположном склоне паслись овцы. Показалось селение патакензиев. Чуть выше и левее – маленький, сложенный из камней храм Замолксиса.

Нептомар встретил царя в воротах. Все жители поселка Серебряная Скала вышли посмотреть и почтить своего соплеменника, ставшего верховным вождем дакийских племен. Престарелый Пиепор – жрец Владыки Неба и Подземного мира – опираясь на длинный изогнутый посох стоял рядом со старейшиной. Он еще застал в живых самого Дадеса, родоначальника всего клана Децебала Помнил и отца и мать нынешнего царя. Белый как лунь служитель богов, словно тень ушедших времен, жил в своем домике у храма, появляясь на людях лишь в редкие дни праздников или чрезвычайных событий.

Децебал спешился. Белокурые улыбчивые девушки без тени смущения поднесли правителю выдержанного вина в серебряной чаше. Он принял ее осторожно, посмотрел по сторонам и выпил все до капли. То же самое сделал и Котизон. Правда, его больше занимало не вино, а те, кто подавал его. План, стоявший сзади и заметивший это, негодующе хмыкнул. Наследник состроил постную физиономию и отступил на шаг назад.

За трапезой Нептомар вспоминал совместно проведенные детские годы.

– Ты, Децебал, за делами, наверное, забыл старую Дрильгису.

Суровый, подчас жестокий с другими царь позволял Нептомару обращаться к себе по имени. Такого удостаивались не более трех человек из его окружения, не считая сына и брата.

– Да как-то не приходилось вспоминать, а что?

– Знаешь, странно, но когда я думаю о Децебале – владыке Дакии, я почему-то вижу другого Децебала. Маленького мальчика с обожженной перевязанной рукой, примостившегося на коленях у доброй няни. Я тогда сидел на полу и уплетал медовый пряник. Дрильгиса укачивала тебя и пела:

Богиня Утренней Зари вставала,
Децебала-птенчика миловала.
Будет день над землей светлым,
Подрастет Децебал смелым...

Я тогда вмешался: «А я разве не буду смелым?» И она спела еще раз, только уже про Нептомара.

Глаза царя увлажнились. Долго еще друзья детства сидели, обнявшись, и грубыми мужскими голосами напевали бесхитростную колыбельную песню. Вспоминали поселок Гранитный Лебедь в Бихорских горах. Праздник пробуждения Земли. Ряженых в причудливых масках. И первые поцелуи на полянах вокруг священных костров.

Когда домашние убрали со стола, высокий гость приказал удалиться всем, кроме Котизона и Плана. Они остались вчетвером.

– Как ты понимаешь, Нептомар, я приехал сюда из Сармизагетузы не затем, чтобы вспоминать нашу юность. Мы сражались с римлянами одиннадцать лет назад, и ты должен помнить, чего нам стоила война Ты знаешь мою мечту: обучить даков воевать римским строем. Теперь, когда прошло десять лет, у меня есть отряды, умеющие воевать по-римски. Но их очень мало. Мне нужны воины, Нептомар. И непросто мужчины с оружием. Дакии нужны солдаты. Такие же, как у Домициана и Траяна. Я хочу, чтобы на Совете патакензиев вожди и старейшины приняли решение выделить часть ополчения родов в постоянную армию царя. И первым предложить это должен ты!

Хозяин Серебряной Скалы огладил бороду и усы. Задумался.

– Ты знаешь и без меня, Децебал, что говорят многие знатные даки. Такое заявление сейчас способно раздуть пламя тлеющего недовольства. Действительно ли положение столь серьезно, чтобы даки содержали за свой счет несколько тысяч воинов? Заропщут не только «расшитые колпаки», но и простонародье.

План согласно кивнул головой. Котизон не мигая уставился на дрожащее пламя светильника. Царь заговорил опять:

– Когда патакензии, анарты, костобоки и тевриски пошлют мужчин служить Дакии, остальным ничего не останется, как сделать то же самое. Роды, которые не выставят воинов, дадут серебро и провиант. Моего золота, Нептомар, хватит на то, чтобы улестить не слишком сговорчивых. Пойми: Дакии нужна армия!

Распалившись, Децебал стукнул кулаком по столу. Расстегнул ворот рубахи. Ожесточенно потер ладони. Сын так же безучастно глядел на огонь.

– Ты спросил про наше положение. Когда оно не было серьезным? Все прошедшее после вторжения римлян время я посвятил укреплению страны. Единая и неделимая Дакия – это цель моей жизни. Но вся загвоздка в том, что как только она станет таковой, враги обязательно нападут на нее. Враги у нас одни – римляне. Старый Нерва умер. На смену пришел Траян. Новый император – дельный воин. Послы квадов рассказывали о нем. При Домициане он сражался с хаттами и гермундурами. Они не жаловались на слабость руки Траяна. Но если мы создадим войско, спаянное единой целью и волей, заключим союз с германцами и сарматами, нас не запугать даже Риму!

Дверная занавесь дрогнула. По стенам забегали причудливые тени; Все сидевшие разом повернулись к выходу. Пиепор неспешной старческой походкой шел к столу. Старейшина поднялся со своего места, помог старцу сесть. Свой посох с вырезанным на вершине скачущим Кабиром жрец прислонил к лавке рядом.

– Похож, – патриарх цепкими сильными пальцами потрепал плечо Котизона. – Нептомар! – продолжил он без всякой связи с предыдущим, – я слышал доводы, которые приводил тебе Децебал, и как слуга богов говорю от их имени: выполняй все, о чем просит, нет... приказывает твой царь. Пиепор верит ему. Значит, такова воля Замолксиса. На Совете мой голос раздастся в пользу того, кто поддержит старшего из ныне живущих Дадесидов.

Морщины на лбу царя лаков разгладились. Стащив массивную золотую цепь сложной формы с медальоном, Децебал протянул ее седовласому Пиепору.

– Возьми эту малость на нужды святилища. Как только я достигну Сармизагетузы, я пришлю еще больше даров храму Серебряной Скалы.

Священнослужитель сожалеючи посмотрел на отца сидящего рядом Котизона и начал подниматься.

– Знаешь, Децебал, – обратился он уже у самой двери, – в чем беда властелинов мира? Достигнув вершины, они стараются прочитать мысли своих подданных и не слышат, что говорят их сердца. Племена даков больше нуждаются в защитниках, чем Замолксис в приношениях знатных мужей. Запомни...

* * *

Сидя на постели и готовясь отойти ко сну, он любовно перебирал маслянисто-желтые бляшки на ремне Буребисты. «Полно, – думал он, – а был ли вообще тот маленький мальчик на коленях няни Дрильгисы, о котором говорил Нептомар?» Вздутый бугристый след от ожога на внутренней стороне запястья напоминал о чем-то далеком и невозвратном. И тогда он вспомнил. Ласковые женские руки с бронзовыми ножницами, подрезающие ему челку и скребущие непокорные намыленные вихры. Горницу с низеньким потолком, кроватку с белоснежными простынями. Почудился запах льна и золы. Дрильгиса всегда проваривала с ней белье, чтобы оно было мягче. Где она сейчас? Не знает. Что он делал с тех пор, как стал царем? Убивал, строил, метался из одного конца своей горной страны в другой, убеждал и опять бился с мечом в руках или травил ядом. И в круговерти забот не находилось времени заскочить в Гранитную Лебедь в родных кудрявых Бихорских горах. Комок стоял в горле сидящего на ложе человека. Он отшвырнул пояс дакийских вождей прочь. Это Власть отняла у него прошлое, иссушила ему сердце и омертвила глаза!

Под утро он забылся тяжелым неспокойным сном. По полю бежал черноглазый босоногий мальчик. «Децебал!» – звал удивительно знакомый женский голос. И он плакал во сне горячими, облегчающими душу слезами.

6

Три квадратика, одно кольцо. Пропуск и вновь три квадратика и кольцо. Отшлифованная, адской остроты игла легко проникала сквозь тканевую основу. Тонюсенькие ленточки расплющенного серебра, схваченные прочнейшими льняными нитками намертво, застывали прихотливым узором.

Тзинта расшивала плащ, как делают у нее на родине, на берегах Дуная. Так учили мать и старшие сестры. Отец любил ее, самую младшую из своих дочерей. Дарил ей наряды и драгоценности. Ни Бильта, ни Ляна, а она первая получила от него в подарок столу и палий редкостной работы. Восхищенно рассматривали Тзинту домашние, когда она надела римское платье. «Теперь я знаю, как выглядит богиня Утренней Зари», – только и вымолвил тогда отец и сделал при этом отвращающий знак, чтобы не прогневить всемогущую богиню от сравнения со смертной. Тиат мечтал выдать любимую дочь замуж за молодого Натопора из банатских альбокензиев. Но Великая Матерь Богов распорядилась иначе. Жутким демоном Тьмы пал на растерявшиеся роды приречных даков Децебал Дадесид со своими горными костобоками и патакензиями. Она еще не знала этого человека, но воспылала к нему неприязнью потому, что отец при упоминании о нем сжимал кулаки в лютой слепой злобе. Что же было потом? Память хранила события тех лет. Ей было восемнадцать, когда во двор родного дома пришли римские солдаты. Впервые Тзинта видела их так близко. Закованные в медь и железо мужчины в коротких бурых одеяниях, громыхающие оружием, переговаривались на звучном, изобилующем «р», «л», «с» языке. К ее удивлению, отец также свободно изъяснялся на нем. Гостям зажарили несколько баранов целиком, выкатили бочку старого вина из дальних подвалов. Напившись, легионеры бросали копья в столб для сушки глиняных горшков. На прощание отец подарил им по галльской тунике и по три золотые монеты. Когда они ушли дальше, Тиат показал дочери статуэтку неизвестного человека из слоновой кости. «Тзинта, – сказал он, – это Плавтий Сильван – наш благодетель. Запомни его хорошенько. Тебя еще не было на свете, а он – великий муж Римской империи разбил и кепакизов и роксолан и освободил малолетних заложников альбокензиев и сальдензиев, томившихся в плену. В числе их был и я. Много даков переселилось тогда во Фракию и Мезию за Дунай. А нас с братом твой дед отправил в Рим. Том я обучился латинскому языку и приобщился к итальянской культуре. Да, знаешь ли ты, что такое Рим? Невозможно описать в словах его здания и портики, его термы и библиотеки. А ристания колесниц?! Белые, зеленые, голубые одежды возниц! А гладиаторские бои, а кулачные состязания?! В амфитеатре я видел самого Флавия Веспасина, божественного принцепса! И это был еще старый маленький амфитеатр. Но перед самым отъездом домой мы были на открытии нового. Коллоссеум вмещал почти пятьдесят тысяч зрителей. В тот день бились знаменитый ретиарий Кассио и добровольно продавшийся бывший римский гражданин Грандений по прозвищу Пертинакс-Упрямый. Он выбил рету[134] из рук Кассио и гонял гладиатора по всей арене. И все-таки победил ретиарий. Грандений лежал на спине, из его глаз катились слезы. Он не хотел умирать. До конца контракта оставался месяц. Но ланисте[135] невыгодно было отпускать римского гражданина на волю. Говорили: он подкупил несколько крикунов на скамьях, и те подняли шум, возмущаясь поведением Упрямого и требуя его смерти. Призыв подхватил весь стадион. Кассио добил противника трезубцем в горло. Первые дни после возвращения домой я тосковал по городу на Тибре. Потом свыкся. Ты обязательно должна увидеть Рим своими глазами».

Под Тапэ, в самый разгар боя, Тиат первый увел сородичей и бросил Децебала и оставшихся верными царю даков на поживу легионам Теттия Юлиана. Он уходил в твердой уверенности, что вскоре к нему придут римляне и по достоинству наградят за помощь в борьбе. К нему действительно пришли. Сусаг с отрядом костобоков и роксолан выжег свыше десяти родовых гнезд приречной и горной альбокензийской знати. Убили и Натопора – жениха Тзинты. Отцу повезло больше других. План казнил старшего брата и его детей. Взял тридцать пять талантов золота и лошадей. Альбокензии склонились перед волею царя, признанного самим Римом. Децебал потребовал брачного союза. Так Тзинта стала царицей. Котизон невзлюбил мачеху с первого дня. За все. За красоту, молодость, за то, что встала между ним и отцом. Муж был ласков с нею. Но незримая пустота окружала ее во дворце Дадесидов в Сармизагетузе. Она утешалась шалостями дочери. Тиссе исполнилось уже десять лет. И она сильно напоминала саму Тзинту в детские годы. Долгими вечерами рассказывала мать девочке о знатности и богатстве ее деда, о Риме, где так и не побывала.

Нынешний день выдался нешумным и приятным. С утра отправила высечь всего одну рабыню. Ратопор донес, что глупая хаттка встречалась с помощником конюшего. После прогулки по саду, где деревья гнулись под тяжестью пушистых, краснобоких персиков, усадила дочь за пяльцы и принялась за вышивание сама.

– Мама! А почему противный дед План и Котизон уехали с папой на север, а дядю Регебала не взяли с собой?

Тзинта разглаживала ткань все более частыми раздраженными движениями. «В самом деле, почему?» Нет, не жалует Децебал своего шурина. Внешне ничего не скажешь. Брат царицы осыпан милостями, ему отдана в управление земля потулатензиев. На пирах он всегда сидит справа от царя. И все-таки он чужой среди всех этих Планов, Сусагов, Нептомаров или даже таких мужланов, как Скориб, – жалкий плотник из простонародья.

– Что ты говоришь, глупенькая? Ведь дядя Регебал устал после далекого похода, и потому папа оставил его с нами. Разве тебе плохо играть с ним? Он же так тебя любит.

Тисса некоторое время раздумывает.

– Нет, это очень хорошо, что он остался, но разве Котизон и дед План не устали? Они же тоже ходили в поход. У него даже шрам на груди не зажил.

– У кого?

– У Котизона... Мне няня говорила.

«Даже рабыни, и те замечают», – подумала мать, а вслух сказала:

– Папа хотел забрать дядю Регебала с собой, но тот сам упросил его поехать в другой раз. И потом он скоро действительно уедет по очень важному делу. Ну, поняла теперь?

– Да.

– А сейчас покажи мне, что ты накуролесила? О-о-о... Очень неплохо, только когда пришиваешь серебряную палочку, то делай стежку незаметней. Умница моя.

Царица отложила в сторону иглу и подошла к окну. Женская половина дома, в отличие от мужской, смотревшей во двор, была обращена в сторону сада. По выложенным камнем дорожкам между деревьями катил тележку раб-садовник с маленьким рабом-подручным. Они не торопясь накладывали в кузов перегнивший навоз из большой укрытой соломой кучи и затем разбрасывали жирные черные комья под стволами яблонь и слив. Лохматый пятнистый песик весело семенил за работниками туда и обратно.

Сзади раздался сухой предупредительный кашель. Тзинта моментально обернулась. На пороге стоял брат, неслышно вошедший в комнату. На нем был новый сарматский кафтан, малиновые галльские брюки и плотный колпак коричневого войлока, отороченный по краю узором из сердоликовых бус. На поясе висел старинный гетский кинжал в усыпанных драгоценными камнями ножнах.

– Регебал, как ты меня напугал. Ты уже вернулся с охоты?

Шурин Децебала приблизился к своей державной сестре.

– Чего тебе бояться, ты же хозяйка. Охота сегодня не удалась. С трудом отыскали одну косулю, но тварь ушла от собак, не подпустив нас и на выстрел из лука. Но не это главное... Тзинта, знаешь, кого мы встретили на пути в город?

– Децебал возвращается?..

Регебал помотал головой. Усмехнулся.

– Соскучилась по дорогому мужу...

Жена Децебала бросила возмущенный взгляд и показала глазами на дочь, с интересом прислушивавшуюся к разговору.

– Тисса, пойди поиграй немного с девочками и помни – ты царская дочь. Не позволяй жалким рабыням помыкать тобой. Бей их сразу по лицу!

Юная вышивальщица капризно надула губки:

– Ну, мама...

– Делай, что я сказала!

– Я совсем забыл, Тиа, – дядя залез в карман куртки и присел перед девочкой на колени, – смотри... это тебе от меня подарок.

На раскрытой ладони лежали серебряные с гранатами дакийские серьги.

– Дядя Регебал! – в восторге закричала племянница. Она схватила украшение и выбежала из комнаты, крича:

– Няня! Няня! Неси мне зеркало, я буду примерять подарок дяди!

Брат с сестрой посмотрели ей вслед, молча переглянулись.

– Так кого же ты встретил у ворот Сармизагетузы?

– Сиесипериса с Мамугцисом и двумя слугами.

– Великая богиня Солнца, а кто они такие?

– Тому два года назад твой муж отправил этих старейшин костобоков послами к парфянскому царю для заключения военного союза. И вот они возвратились. Кстати, Мамутцис был в числе воинов Плана, убивших твоего жениха Натопора.

Тзинта недовольно сощурилась.

– Может, и так, но, Регебал, я почти не знала его, да и какое это имеет значение сегодня?

– Ты не знала, зато я знал и твой отец тоже. Конечно, сейчас он недосягаем, но придет время, и я еще посажу его на кол. И Кабиры отца и Натопора успокоятся на небесных просторах Замолксиса.

– Регебал, а ведь ты забываешь, что я уже не прежняя Тзинта. Я – царица Дакии! – Глаза женщины спесиво сверкнули. – И могу поделиться с мужем твоими речами.

– Не поделишься. Ты не настолько любишь его. Муж... – брат фыркнул. – Да если, не допусти того Замолксис, с Децебалом сейчас что-нибудь случится, то Котизон с Диегом отправят тебя с дочерью за Пирет[136] в захудалые городища восточной Дакии, и это будет лучшим исходом. А то ведь они могут просто отравить. Или ты забыла, что стало с Диурпанеем?

– Я мать дочери Децебала!

– И прекрасно! Подросшую Тиссу выдадут замуж за какого-нибудь роксоланского или квадского вождя, чтобы укрепить отношения с соседями. Хватит! Вспомни отца, Тзинта! То, что мы получили взамен, неизмеримо больше, но не стоит нашего прошлого. Власть не должна находиться в руках полудикого патакензия и банды костобокских прихлебателей.

– Будьте вы все прокляты! – царица опустилась на стул и закрыла лицо руками...

* * *

Во дворе к всесильному царскому шурину приблизился грек-управитель.

– Из загородного дома могучего Регебала прибыл посыльный, ваш эконом прислал его за вами.

– Что там стряслось?

– Какой-то сарматский торговец Агафирс доставил вашей милости отменных боевых коней на продажу.

– Агафирс! Великие Кабиры! Старый приятель не забыл своего обещания! Где посланец?

– Он отбыл сразу же после того, как передал сообщение.

– Не важно. Эй, кто там, коня мне!

Выехав из городских ворот, Регебал в сопровождении двух молоденьких родичей переехал переброшенный через реку мост из камней и бревен и направился по дороге в сторону Пятра-Рошие. Там, в сотне стадиев, находилось пожалованное ему царем загородное имение.

Скакуны поражали статью. Восемь одинаковых, черных как смоль жеребцов и две рыжие кобылы прядали ушами и высоко вскидывали умные широколобые головы.

Регебал не мог оторвать от животных восхищенного взгляда. Гость тоже был доволен.

– Где ты взял таких божественных коней, Агафирс? Сам владыка морей Посейдон не постеснялся бы запрячь их в свою колесницу.

– Да, действительно хороши! Это аланские лошади, Регебал. Тому лет восемь назад танаисские[137] сарматы угнали у аланов табун чистых кобылиц с жеребцами и продали несколько штук дунайским роксоланам. Стоящие перед тобой существа – отпрыски тех коней во втором поколении. За каждого из них заплачено чистым золотом и наложницами, клянусь Папаем!

– Сколько же ты просишь за них, лукавый скиф?

Барышник вытянул левую руку, указывая пальцем. На запястье сверкнул золотой браслет с ликом римского бога Януса.

– Трех жеребцов от того конца коновязи отдам по двадцать пять золотых статеров. Трех средних – по тридцать. Кобылы идут по сорок пять статеров.

Регебал запустил пятерню в мелкозавитую по греческому обычаю бороду.

– А какова же будет цена оставшихся? Они лучшие из всех?

– Эти кони бесценны. Ты можешь целый день не покидать седла, участвовать в любой сече, они отовсюду вынесут тебя живым и невредимым. Объездку жеребцов делал лучший знаток лошадей среди роксолан – Мадий. Конюхов, равных ему, нет.

– Цена, Агафирс!!!

– Я повторяю тебе, дак, эти кони бесценны... потому дарю их тебе.

– Я никогда не забуду такого подарка, проси у меня, что хочешь.

Торговец нахмурился.

– Видел ли ты когда-нибудь скифа просящим? Я сказал: дарю, значит – даю от сердца.

– Хорошо. Но я буду твоим должником даже против твоей воли. А теперь прошу в дом. Зови своего приятеля.

Напарник скифа, молодой сармат с лицом, обезображенным багровым рубцом от меча, без слов направился вслед за ним и хозяином.

– Здорово его отделали? Где он заработал такое украшение?

Лошадник манерно рассмеялся, но взгляд его, обращенный к товарищу, оставался серьезным.

– Поплатился за собственную глупость. По молодости соблазнился замужней девкой из языгов и украл ее. Ну, муж явился следом и потребовал оружием решить спор. Шрам достался парню вместе с женой.

– А с законным супругом что?

– Он навсегда оставил нас!

– Ну, молодец мальчишка. Я награжу его за доблесть.

За трапезой Регебал пил много вина и хохотал по любому поводу.

– Агафирс! – кричал он. – Ты думаешь, я не знаю, что ты не скиф, а сармат! Нет, приятель, я помню тебя еще по вашим торговым делам с отцом.

Собеседник испуганно откидывался на лавке.

– Регебал, я хвалю твою память, но мой отец один из потомков родовых вождей скифов-агафирсов, а мать, что правда, то правда, сарматка. Но я скиф, ясно тебе!!!

– Ого-хо-ха-ха-ха!!! Все-таки ты боишься, приятель! Пей!!! Такого вина не надоишь от скифской кобылы!

Юноша со шрамом тоже засмеялся глухим кашляющим смехом.

– Кстати, где ты раздобыл эту приятную безделушку на руке? Сознавайся, зарезал римлянина возле Транстиерны или Дробеты?

– Браслет я выменял у римлян на баранов. С ними гораздо выгоднее торговать, чем воевать. Но при случае я не против разжиться за их счет и секирой. Видел бы ты, какой городишко они выстроили на месте своего лагеря. Там, если пошарить, найдется много добра. Хочешь, я скажу тебе прямо: при покойном Диурпанее было лучше. Война, она и есть война. Сколько рабов я перегнал в Одесс тогда! А сейчас с паршивым Децебаловым миром нельзя и носа высунуть. Не римляне, так сами даки накажут. Слышал про недавний налет даков на тизийских языгов? Одни головешки от селения остались. Так-то, а ты говоришь, убил римлянина.

Приближенный дакийского царя разом оборвал смех. Кивнул виночерпию. Тот проворно наполнил чеканный ампельский кубок вином. На полированном серебре выделялись люди, несущие приношения Замолксису.

– Значит, даже сарматам худо от власти Децебала. Вот как далеко простерлось могущество Дакии! Выпьем за Децебала Дадесида. Выпьем за наследника Котизона!

Регебал, распаляясь, провозглашал здравицы, но тон свидетельствовал об обратном тому, что он говорил. Все трое осушили чаши. Хозяин дома залпом. Гости медленными частыми глотками. Агафирс совсем опьянел. Он залихватски крутил головой. Впадал в глубокую задумчивость. Проникновенно подпирал щеку рукой и, пытаясь свести глаза в одну точку, внимательно слушал речи сармизагетузского вельможи.

– Регебал, – доверительно зашептал сармат, – знаешь, что я тебе скажу? Если бы твой царь договорился с парфянами, то даки могли бы попросту плевать на римлян. Но это безнадежное предприятие. Слишком велико расстояние между царствами и чересчур строго императорские корабли охраняют побережье.

– Ты плохого мнения о Децебале, мой наивный приятель, – Регебал состроил многозначительное лицо. Пьяная ухмылка должна была изобразить превосходство и осведомленность. Торговец шумно икнул и толкнул приятеля.

– Сатрак, этот муж держит нас за глупых сарматских дикарей и хочет, чтобы мы поверили, что посланцы дакийского царя умеют летать по воздуху.

Высокопоставленный шурин осоловело захохотал. Теперь уже Агафирс сделал знак кравчему налить бокалы. Регебал героически отвел локоть в сторону и торжественно выцедил сосуд до дна:

– Выпьем за благополучное возвращение наших старейшин из далекого Ктесифона! Выпьем за степную глупость!

Молодого сармата передернуло. Шурин Децебала не мог видеть, как увещевающе уперлась нога старшего товарища тому в колено под столом.

Белки дака налились кровью:

– Я никогда не врал, сарматский лошак! И если Регебал говорит, что послы костобоков побывали у Пакора, значит, так оно и есть на самом деле!

Агафирс вскочил и закричал плачущим голосом:

– Я вовсе не хотел обидеть знаменитого мужа! И если я виноват, прогневив тебя, то во искупление вины не потребую платы и за кобылиц. Пусть Регебал Храбрый возьмет их в подарок!

Негодованию хозяина не было предела. Он выхватил сверкающий гетский кинжал и заорал, багровея.

– Ты считаешь меня нищим?! Ты надеешься, что я, вождь сальдензиев в седьмом колене, приму даром паршивых кляч! Как ты мог такое помыслить?! Завтра же управитель выдаст вам не по сорок пять, а по шестьдесят статеров за жеребцов и кобыл без различия. Чтобы никто не посмел сказать, что брат царицы покупает дешевку!

Агафирс еще раз дернул напарника. Оба сармата повалились на колени.

– А-а, жалкие плуты... – плюхнувшись на покрытую ковром лавку, пробормотал знатный аристократ, – вот, теперь будете знать, как перечить мне! Но я добрый! Я вас прощаю! Сасиг! Несите еще вина и перемените блюда! Встань, Агафирс, я хочу выпить с тобой в память моего отца.

Лежавшие на полу поднялись с колен и уселись на прежние места. Грандиозный ужин завершился под утро. Уткнувшись друг другу в бороды и широко раскинув ноги, хозяин и оба гостя полнили помещение богатырским храпом. У Сатрака за пазуху была заткнута подаренная серебряная чаша. Рукав спящего Агафирса задрался. Чеканный Янус на золотом браслете по-особому, зловеще, улыбался двумя ликами.

7

Звон несся по кварталу. Маленькие молоточки выбивали на таких же крохотных наковаленках звучную веселую мелодию. Ювелиры сидели в своих мастерских-хижинах, низко склонившись над верстаками. Малиново полыхали сложенные из красного обожженного кирпича жаркие горны. Бус – начальник царских мастерских, из племени карпов, скрупулезно, по нескольку раз выверяя и взвешивая, выдавал серебряные и золотые слитки мастерам. Капал растопленный воск, визжали напильнички, крутился войлочный шлифовальный круг, и происходило чудо.

В руках простых дакийских златокузнецов бесформенные куски драгоценного металла превращались в витые серебряные гривны-змеи с бусинками глаз из рубина и сапфира, круглые и граненые кубки, искусные фибулы, формой напоминающие плывущего лебедя. Серьги, кольца, браслеты, вышедшие из-под молотка, радовали глаз изяществом, теплотой полировки, разнообразием исполнения. Готовая продукция также тщательно оценивалась, учитывалась и отправлялась на склады Бурридавы. Оттуда же непосредственно в царскую сокровищницу в Сармизагетузе.

Самородки и золотой песок давали промывальни Алутуса. Бурридава с ее мастерами жила за счет его переработки в украшения и посуду. Специально сформированный из бурров отряд охранял глубокое подземное хранилище ценностей. Рассказывали, что в давние времена, еще при Буребисте, который и положил начало добыче золота в этих местах, сензии сделали налет на копи бурров. Им удалось перебить охрану и проникнуть в комнату на первом уровне подземелья. Никто из тех, кто спустился туда, не остался в живых. Старуха Цата, завывая от страха, говорила: «Из-за каменных стен неслись только вопли обезумевших воинов и громкое шипение змей!» Так поведала ей ее мать, а той мать ее матери.

Бус, когда слышал эту историю, усмехался себе в усы. Свою долю в поделках смотритель мастерских продавал греческим и римским торговцам. Слава о дакийских ювелирах разошлась далеко по всем землям и достигла даже Геракловых Столбов.

Низенький, толстый начальник стоял у двери дровяного сарая и ломал голову над тем, зачем к нему пожаловал брат самого Децебала Диег, да еще в сопровождении младшего жреца бога Замолксиса из Сармизагетузы. Родич владыки первым долгом заглянул в арсенал и хорошенько осмотрел хранящееся там оружие.

– Много ли на добыче металла в Алутусе работает даков, проданных в рабство за долги или осужденных за преступления? – осведомился он.

– Об этом надо спросить управителя копей на реке, – ответил тот.

Бус сгорал от любопытства Но к чести его, умел выдерживать паузы. Диег сам разрешил все сомнения.

– Брат поручил мне найти таких людей. Я должен набрать из них с полсотни воинов. Принести очистительные жертвы, если они преступники, или внести сумму залога, если они должники. Ты, Бус, выдашь им одежду и оружие из запасов.

Смотритель мастерских недоверчиво покачал головой. Затея ему явно не понравилась.

– У меня в арсенале очень мало фалькат и панцирей. На всех хватит лишь копий и кинжалов.

Диег переглянулся со жрецом.

– Хорошо. Им большего и не надо. Остальное получат в Пороллисе. Не все же из них пойдут в пехоту. Кого направим в лучники, кого в легкую конницу.

* * *

Через три дня сорок семь человек выстроились пестрой линией во дворе внутренней бурридавской цитадели. Чисто вымытые, с аккуратно подрезанными волосами и бородами, они ничем не напоминали недавних работников речных приисков: грязных, косматых, втягивающих головы в плечи при окрике надсмотрщика.

Диег в резной римской лорике обратился к ним с речью.

– Даки! Разными путями пришли вы к цепям рабства. Но одна воля освободила вас от их позорной тяжести. Воля царя Децебала. Он – дак из даков, простил вас, виновных и невиновных, и не иначе как по наущению Замолксиса берет к себе на службу. Вы принесли искупительные жертвы Великой богине Солнца и Утренней Зари и Владыке Неба и Подземного мира. На ком была кровь – на том ее нет. Силы Тьмы оставили вас в покое. С этого часа все стоящие здесь станут воинами моей личной дружины, получат оружие и по пять статеров!

– Слава Децебалу! – грянули ошалевшие от свалившегося на них счастья новоявленные дружинники. – Слава! Слава! Слава! Слава!

* * *

Небольшой караван выступил поздней ночью. Подчиняясь приказу Буса, стража распахнула ворота Бурридавы. Закутанный до глаз, Диег ехал во главе колонны. За ним следовали десять конников, увешанных оружием. Каждый из них вел в поводу по две навьюченных лошади. Бойко, но не в ногу прошагали по пяти десятков разномастно вооруженных новонабранных воинов личной дружины царственного военачальника. Замыкали обоз покрытые рогожами телеги с припасами для людей и коней. Грубые створки со скрипом захлопнулись. Сонные охранники заложили кленовый брус за скобы запора.

Старый карп бессильно опустился на дубовый чурбак у ворот. Перед его глазами все еще стояла вечерняя сцена. После ужина брат Децебала достал болтавшийся у него на шее перстень с царской печатью.

– Слушай приказ, Бус! Сегодня ночью мои люди упакуют все имеющиеся у тебя изделия из золота и серебра и отправят в Сармизагетузу!

Начальника прошиб холодный пот.

– Но их очень много... И потом, какие люди? Те каторжники, которых могучий Диег набрал на Алутусе?

– Со мной пришли десять моих воинов. Я не настолько глуп, чтобы доверять первому встречному сброду. Что касается количества драгоценностей, то можешь не беспокоиться: я думаю, десяти-пятнадцати грузовых лошадей будет достаточно.

– Да, но ведь взятые тобою ублюдки будут сопровождать золото до самой столицы. Это же опасно, Великий Кабиры! Да это не просто опасно! Это неразумно наконец!

– А что, ты собираешься известить их о том, что они повезут богатство Децебала? Или, может, думаешь, что я сделаю такую дурость? Делай, как тебе велят, и держи язык за зубами!

Может быть, хранитель сокровищ и поспорил бы еще для очистки совести, но странное дело – пугало присутствие жреца. Молчаливый, с недобрым прищуром, священнослужитель внушал беспокойство и страх. «Кто он? Зачем здесь? И что вообще делает возле блистательного полководца?» – эти вопросы неоднократно задавал себе комендант Бурридавы за те несколько дней, что гостили в городе высокие лица.

...Факелы освещали подземелье чадными огнями. В их свете рослые сноровистые воины ссыпали в мешки ювелирные изделия и, проложив соломой, вьючили на откормленных перед дальней дорогой коней. До того часа, пока он не понадобился, Бус просидел в своих покоях. В ушах его стоял жадный, забивающий рассудок звон золота.

* * *

Потаисса осталась далеко позади. Почти три с половиной недели отряд Диега шел на север малохоженными дикими местами. В попадавшихся по пути селениях патакензиев останавливались только, чтобы подкормить животных и передохнуть самим. Первые две недели требовательный военачальник замучил бывших рабов военными упражнениями. Разбив их на десятки, приставил к каждой группе по одному бывалому всаднику из десяти, заставил научиться ходить в ногу. Перестраиваться, сдваивать и страивать ряды. На ходу и на месте. К концу второй недели вчерашние землекопы превратились пусть в не совсем вышколенных, но старательных, подчиняющихся командам солдат.

Чистка оружия и проверка состояния одежды и обуви проводились ежедневно. Диег сам осматривал подметки сандалий. Работать приходилось помногу. Чистили лошадей. Для телег рубили просеки. Через горные речушки перебрасывали не меньше десятка жердевых мостиков. Когда подошли к верховьям Муреша, для переправы понадобились уже не жерди – целые деревья. Повозки оставили на левом берегу. Высокие, поросшие густым лесом вершины Восточных Карпат поднимались теперь со всех сторон. Проводник – старый охотник патакензий, вел караван звериными тропами. Порой идти можно было только гуськом, соблюдая известную дистанцию между людьми и тяглом.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Катапульта – метательное орудие, применявшееся в древности. Действие основано на использовании энергии скрученных канатов (здесь и далее прим. авт.).

Вернуться

2

Стадий – мера длины, около 120 м.

Вернуться

3

Децебал – вождь объединенных дакийских племен в конце I – начале II вв. н. э.

Вернуться

4

Замолксис – одно из главных божеств дакийского пантеона, хозяин подземного мира.

Вернуться

5

Тибискус – река Тибуск.

Вернуться

6

Баллиста, скорпион – метательные орудия, принципом действия не отличающиеся от катапульты.

Вернуться

7

Горит – футляр для лука и стрел.

Вернуться

8

Когорта – подразделение римской армии (360-600 чел.).

Вернуться

9

Легион – основная тактическая единила римской армии, численностью 6000 человек.

Вернуться

10

Декуманские ворота – римский лагерь разделяли две главные дороги: Кардо максимус – с севера на юг и Декуманус максимус – с запада на восток.

Вернуться

11

Манипул – подразделение легиона, второе после когорты. Состоял примерно из 200 чел.

Вернуться

12

Канабэ – поселок при военном лагере.

Вернуться

13

Преторий – площадка перед палаткой полководца.

Вернуться

14

Цекуба – сорт вина.

Вернуться

15

Кастелла – каменная башня.

Вернуться

16

Фут – римская мера длины, равная 0,29 м.

Вернуться

17

Salve – букв, здравствуйте (лат.).

Вернуться

18

Тизия – река Тиса.

Вернуться

19

Контубернал – ординарец.

Вернуться

20

Префект – звание. В данное случае командир когорты.

Вернуться

21

Кастра – военная стоянка, лагерь (лат.).

Вернуться

22

Квестор – лицо, отвечающее за финансы легиона.

Вернуться

23

Ала – кавалерийское соединение римской армии (300 всадников).

Вернуться

24

Декурион – офицерское звание в кавалерии Рима. Декурион командовал турмой – отрядом в 30 всадников.

Вернуться

25

Сигнум – знамя когорты.

Вернуться

26

Стиль – палочка для письма.

Вернуться

27

Ауреус – римская золотая монета (8 г).

Вернуться

28

Драхма – греческая золотая монета.

Вернуться

29

Сестерций – римская серебряная монета (1 г).

Вернуться

30

Преторианцы – гвардейцы при римских императорах.

Вернуться

31

Модий – римская мера объема сыпучих тел (8,75 л).

Вернуться

32

Легат – лицо, возглавлявшее императорские провинции со стоявшими там легионами и вспомогательными отрядами. В другом значении – командир легиона.

Вернуться

33

Нижняя Meзия – область нынешней Болгарии, расположенная на границе с Румынией по нижнему течению Дуная.

Вернуться

34

Широкая красная кайма на тоге была признаком сенаторского сословия.

Вернуться

35

Лары – божества домашнего очага.

Вернуться

36

Корникулярий – посыльный.

Вернуться

37

Данувий – река Дунай.

Вернуться

38

Юпитер – главный бог римского пантеона.

Вернуться

39

Фортуна – богиня судьбы и удачи.

Вернуться

40

Презид – то же, что наместник.

Вернуться

41

Меркурий – бог торговли, покровитель купцов и путников.

Вернуться

42

Термин – бог пограничных межевых знаков.

Вернуться

43

Таблин – кабинет в римском доме.

Вернуться

44

Ромул – основатель Рима, от которого по преданию пошли римляне.

Вернуться

45

Препозит – букв, «стоящий впереди» – звание в римской армии.

Вернуться

46

Арверн – озеро в стане Мертвых, из которого по поверью вытекает река Стикс.

Вернуться

47

Вергилий Марон. Георгики. Кн. II. Пер. С. Шервинского.

Вернуться

48

Бенефициарий – выдвиженец.

Вернуться

49

Vale – до свидания, букв, «будь здоров» (лат.).

Вернуться

50

Квады, маркоманны – германские племена.

Вернуться

51

Костобоки – одно из дакийских племен. Кроме них, в Дакии проживали альбокензии, сензии, предавензии, бурры, патекензии, кепакизы, анарты.

Вернуться

52

Парфия – могущественное государство, располагавшееся на территории Ирака и Ирана.

Вернуться

53

Лимес – укрепления на границе.

Вернуться

54

Триерарх – (от греч. «триера» – военный корабль) капитан судна.

Вернуться

55

Конунг – вождь у германцев.

Вернуться

56

Хатты – германское племя.

Вернуться

57

Корнелий Фуск – префект преторианской гвардии при Домициане. Попал в засаду со своим легионом и был убит.

Вернуться

58

Жаворонок, Хищный – наименование римских легионов, полностью истребленных в войне Децебала с императором Домицианом.

Вернуться

59

Пакор – царь Парфии.

Вернуться

60

Кокцей Нерва – римский император 96-98 гг. н. э., приемный отец Траяна.

Вернуться

61

Теттий Юлиан – полководец Домициана.

Вернуться

62

Свевы – германское племя.

Вернуться

63

Вотан – верховное божество в германской мифологии.

Вернуться

64

«Петухи» – римляне. Прозвище связано с обычаем украшать шлемы султанами из птичьих перьев, заимствованным в свое время римлянами у галлов. «Gallus» – петух (лат.).

Вернуться

65

Черепаха – плотный строй воинов, со всех сторон (даже сверху) закрытый щитами.

Вернуться

66

Пилум – короткое метательное оружие с гибким закаленным острием.

Вернуться

67

Валгалла – загробное царство по верованиям древних германцев.

Вернуться

68

Валькирии – крылатые девы-воительницы, сопровождавшие души погибших воинов в Валгаллу.

Вернуться

69

Лупанар – публичный дом (лат.).

Вернуться

70

Альба – река Эльба.

Вернуться

71

Апулия – область Италии.

Вернуться

72

Децимация – казнь каждого десятого воина.

Вернуться

73

Плутон – бог подземного царства у римлян.

Вернуться

74

Авгур – жрец-гадатель.

Вернуться

75

Букцины – военные трубы.

Вернуться

76

Тарквинии – древний род римских царей.

Вернуться

77

Сципионы – знатная фамилия в эпоху Римской республики.

Вернуться

78

Фюрер – вождь германцев.

Вернуться

79

Xepycки, лангобарды, гермундуры – германские племена.

Вернуться

80

Фризы – германское племя, проживавшее на побережье Балтийского моря.

Вернуться

81

Вексиллатион или вексилляция – часть римской армии, комплектовавшаяся из провинциалов. Они получали в полтора раза меньше жалованья и проходили службу в основном в местах проживания.

Вернуться

82

Слава императору, батавские воины приветствуют тебя.

Вернуться

83

Греченок – так прозвали императора Адриана, делавшего в детстве большие успехи в изучении греческого языка и поэзии.

Вернуться

84

Гиппокаус – отопительная система в римских домах.

Вернуться

85

Festina Lente – букв. «Торопись медленно» (лат.).

Вернуться

86

Фалерн – сорт вина.

Вернуться

87

Ликторы – почетные лица, сопровождавшие торжественные выходы императора.

Вернуться

88

Имагинарии – лица, носившие изображение императора.

Вернуться

89

Электрум – сплав золота и серебра.

Вернуться

90

Первый император Рима Октавиан Август считался Счастливым.

Вернуться

91

Геркулесовы столбы – Гибралтарский пролив.

Вернуться

92

Тенктеры – германское племя, славившееся своей конницей.

Вернуться

93

Донатива – подарок воинам на вступление в императорские права.

Вернуться

94

Сальтус – личное земельное владение императора.

Вернуться

95

Динарий – римская серебряная монета (4 г).

Вернуться

96

Латрункул – разбойник (лат.).

Вернуться

97

Фиск – личная казна императора.

Вернуться

98

Катафракты – защитные доспехи всадника.

Вернуться

99

Орел – знамя легиона.

Вернуться

100

Могонциак и Виндобонна – нынешние города Майнц и Вена. Разрослись и расстроились из римских полевых лагерей.

Вернуться

101

Германское – Балтийское море.

Вернуться

102

Плита Барбия Тициана находится на территории нынешней Венгрии.

Вернуться

103

Аргенторат – нынешний город Страсбург.

Вернуться

104

Умбон – металлический выступ в середине щита.

Вернуться

105

Сердика – нынешняя София.

Вернуться

106

Кампигены и кампиктадоры – опытные воины, обучавшие новичков искусству владения оружием.

Вернуться

107

Перегрины – жители Римской империи, не имевшие прав римского и италийского гражданства.

Вернуться

108

Унция – 27,2 грамма.

Вернуться

109

Скотты и каледонцы – британские племена.

Вернуться

110

Плед – национальная одежда скоттов. Прямоугольный кусок шерстяной ткани с бахромой на концах.

Вернуться

111

Либурны – крейсерский класс боевого корабля в эпоху Римской империи.

Вернуться

112

Левкия – остров, лежащий возле того места, где Дунай впадает в Черное море.

Вернуться

113

Гениохи – причерноморское племя, проживавшее на побережье нынешней Абхазии.

Вернуться

114

Камара – общий для позднего Причерноморья тип судна.

Вернуться

115

Лемб – длинная абордажная лодка.

Вернуться

116

Преторианцы – личная гвардия императора. Они набирались только из уроженцев Италии.

Вернуться

117

Фибула – булавка-застежка.

Вернуться

118

Понт – Черное море.

Вернуться

119

Гемиолия – скоростное маленькое судно.

Вернуться

120

Пароны и миапароны – класс судов, отличавшихся от либурнов маленькими размерами и количеством весел, но обладавших большой скоростью хода.

Вернуться

121

В легионе было несколько военных трибунов. Трибун-латиклав назначался из лиц сенаторского сословия. Трибун-августиклав – из лиц всаднического сословия.

Вернуться

122

Одесс – в древности город на западном берегу Черного моря. Не путать с Одессой.

Вернуться

123

Сын Неба – титул китайского императора.

Вернуться

124

Миньюэ – область на юге Китая.

Вернуться

125

Цзяоцзы – паровые пельмени с начинкой из телятины, свинины, тыквы.

Вернуться

126

«Битва дракона с тигром» – деликатесное китайское блюдо, приготовленное из мяса кошки и змеи.

Вернуться

127

Мэйхуа – поэтический образ цветущей сливы в древней и средневековой пейзажной лирике Китая.

Вернуться

128

Акинак – персидский меч.

Вернуться

129

Сарманд – божество гето-дакийского пантеона.

Вернуться

130

Бурры, анарты, тевриски, патакензии, костобоки, котензии – дакийские племена.

Вернуться

131

Пектораль – нашейный и нагрудный вид украшения. Чеканные из золота сцены из мифологии в рамке из проволоки.

Вернуться

132

Борей – северный ветер, божество греков.

Вернуться

133

Пскоашь и Тха – морская богиня и верховное божество адыгского пантеона.

Вернуться

134

Рета – сеть. Гладиатор, дравшийся сетью и трезубцем, назывался ретиарий.

Вернуться

135

Ланиста – содержатель школы гладиаторов.

Вернуться

136

Пирет – река Прут.

Вернуться

137

Танаис – река Дон.

Вернуться