Мика Валтари
Раб великого султана

Книга первая
ПИЛИГРИМ

1

Приняв окончательное решение, человек обретает душевный покой «перестает терзаться сомнениями. Когда мы с моим братом Антти покинули Рим и весь христианский мир, отправившись в паломничество в Святую землю, и я ощутил под ногами дощатую палубу корабля, а свежий ветер заставил забыть о трупном запахе зачумленного Вечного Города, я сразу почувствовал себя лучше.

Венецианский посол господин Вернье, вместе с которым мы выехали из Рима и отправились в Венецию, опекал нас – впрочем, за весьма высокую плату, а также охранял и помогал, чем мог. За дополнительное вознаграждение он вручил мне в знак своего доверия охранную грамоту с печатью нотариуса. Нотариус этот записал в документе мое финское имя, Микаэль Карваялка, в искаженном виде – Мигуэль Карваял, что дало позже повод утверждать, будто я происхожу из Испании, хотя господин Вернье по моей настоятельной просьбе особо отметил, что я принадлежу ко двору законного датского государя Христиана II и оказал синьории важные услуги во время разграбления Рима в году 1527-м.

С такой бумагой в руках мы могли не бояться властей республики святого Марка и имели право, как свободные люди, селиться, где нам нравится, и ехать, куда пожелаем, – за исключением, естественно, императорских земель, путь в которые закрыла война. Но от этих краев мы и сами предпочитали держаться подальше, ибо, спасая свои души, бежали недавно из-под знамен императора.

Когда вольный, как птица небесная, стоял я на огромной площади дивного города Венеции, казалось мне, что вышел я из смрадной могилы и воскрес к новой жизни. Окончательно оправившись от тяжкого недуга, полной грудью вдыхал я веющий с моря свежий летний ветер. Душа моя ликовала, радуясь жизни, а глаза жадно впитывали все то, что творилось вокруг. С любопытством взирал я на толпы людей в пестрых одеждах и головных уборах. По площади сновали турки, евреи, негры, мавры и представители других народов, не говоря уже о бесчисленных беженцах со всех концов Италии, пытавшихся укрыться от войны в благословенной республике венецианской. Мне чудилось, что замер я у врат сказочного Востока, и меня охватило непреодолимое желание увидеть чужеземные расы и народы, страны и порты, из которых во множестве возвращались в город корабли под стягами святого Марка, гордо развевающимися на высоких мачтах.

Скоро я понял, что жизни человеческой не хватит на то, чтобы обозреть все чудеса и сокровища Венеции. Я с удовольствием задержался бы в этом городе – хотя бы для того, чтобы помолиться в его бесчисленных храмах. Но Венеция была также полна самых богомерзких соблазнов, и потому я с поспешностью принялся искать корабль, отправляющийся в Святую землю. И вскоре я встретил в порту кривоносого человека, который, узнав о наших достойных всяческих похвал намерениях, возрадовался и сообщил, что мы прибыли в Венецию как раз вовремя. Ибо скоро целый караван судов под охраной венецианских галер должен отправиться на Кипр, и к этому каравану, несомненно, присоединится также корабль паломников.

– Сейчас для такого плавания – самое благоприятное время года, – заверил меня кривоносый. – Попутный ветер – и никаких штормов. Тяжелые галеры со множеством пушек на борту будут охранять торговые суда от пиратов, которые постоянно нападают на одинокие парусники. В наше безбожное и смутное время лишь немногие отправляются в Святую землю, так что на корабле паломников не будет ни тесноты, ни давки. За вполне умеренную плату вас будут кормить сытно и разнообразно; никто не мешает паломникам взять с собой и собственные запасы еды и вина. Посредники в Святой земле помогут вам добраться с побережья до Иерусалима, а охранная грамота, которую можно купить у турецкого посланника в Венеции, обеспечит пилигримам полную неприкосновенность.

Я спросил у него, сколько, по его мнению, может стоить такое путешествие. Тогда он пристально посмотрел на меня, его синие губы задрожали, на глазах выступили слезы – и внезапно он протянул мне руку со словами:

– Господин Микаэль де Карваял, вы мне доверяете?

И когда я, взволнованный его умоляющим тоном, ответил, что считаю его честнейшим и достойнейшим человеком, он горячо поблагодарил меня и сказал:

– Лишь по милости Божьей встретили вы меня, господин Микаэль! Ибо, откровенно говоря, в нашем прекрасном городе полно бандитов и мошенников, которые не остановятся ни перед чем – только бы обмануть легковерного чужеземца! Я же – человек благочестивый, и величайшее мое желание – самому совершить когда-нибудь паломничество к Гробу Господню. Но поскольку из-за бедности моей это невозможно, я решил посвятить жизнь свою тому, чтобы помочь другим, более счастливым, чем я, добраться до святых мест, где Господь наш Иисус Христос проповедовал, принял муки, умер и воскрес.

Тут кривоносый залился горючими слезами, и душу мою охватило сострадание к нему. Он же быстро отер лицо, честно посмотрел мне в глаза и сказал:

– Я возьму за свои труды лишь один дукат. И с этой минуты вам не надо больше ни о чем беспокоиться.

Нисколько не сомневаясь в этом человеке, я дал ему монету и после многочисленных заверений в том, что все будет сделано к полному нашему удовольствию, распростился с моим кривоносым другом.

Мы с Антти мечтали о путешествии, строили планы и в нетерпеливом ожидании отъезда бродили по Венеции, словно в волшебном сне; но вот однажды после полудня к нам примчался, запыхавшись, наш кривоносый знакомый и закричал, чтобы мы со всех ног бежали на корабль, поскольку караван уже завтра выйдет в море. И мы, второпях собрав свои пожитки, поспешили на судно, которое стояло на якоре в порту. Правда, рядом с большими торговыми кораблями оно казалось весьма жалким, но наш друг очень доходчиво объяснил нам, что зато это суденышко предназначено исключительно для паломников и не берет никакого другого груза. Рябой капитан чрезвычайно учтиво принял нас в каюте, пол которой устилал восточный ковер, протертый множеством ног почти до дыр. Капитан запросил с каждого из нас по восемнадцать золотых дукатов, заверяя, что лишь из уважения к нашему кривоносому другу готов удовольствоваться столь скромной платой за проезд.

Боцман показал нам логово в трюме – пол здесь был выстлан чистой соломой – и предложил напиться вволю скверного вина, целый бочонок которого бесплатно поставили пассажирам в честь скорого отплытия. Пара старых фонарей едва освещала помещение, и потому, хоть нас и встретил тут дикий гвалт, мы не смогли толком разглядеть своих будущих спутников.

Наш друг с кривым носом вышел из капитанской каюты, чтобы проститься с нами. Он сердечно нас обнял, проливая потоки слез, и пожелал нам счастливого пути.

– Господин де Карваял! – проговорил этот человек. – Самым прекрасным днем в моей жизни станет тот, когда я увижу вас, вернувшихся из дальних странствий целыми и невредимыми, и когда придет весна, я буду с волнением встречать каждый корабль – в надежде узреть ваши радостные лица. Сейчас же, зная, сколько опасностей вас подстерегает в этом путешествии, снова заклинаю вас: не связывайтесь с неизвестными людьми, как бы они вас ни обхаживали. Все портовые города мира кишмя кишат авантюристами без чести и совести, и Святая земля отнюдь не является в этом смысле исключением. Если же вы столкнетесь с какими-нибудь мерзкими кознями неверных, помните, что главное – сказать: «Бисмиллах! Иррахман! Иррахим!» С помощью этих священных арабских слов вы наверняка заручитесь их благосклонностью.

Горько плача, кривоносый еще раз расцеловал меня в обе щеки, после чего, звеня кошелем, перелез через прогнивший борт корабля и спрыгнул в свою лодку. Но я не хочу больше говорить об этом бессердечном негодяе, мне тошно даже вспоминать о нем! Ибо едва свежий утренний ветер наполнил залатанные паруса нашего суденышка и оно, треща по всем швам, вышло в море, вспенивая воду за кормой, как нам стало ясно, что нас обманули самым подлым образом. И еще не исчезли из вида зеленые от патины купола венецианских храмов, как мне пришлось взглянуть горькой правде в глаза.

Наше маленькое суденышко, будто тонущий гроб, тяжело покачивалось на волнах в хвосте длинной цепочки торговых кораблей и все больше отставало от каравана – а сопровождающая парусники военная галера посылала нам разные сигналы, требуя, чтобы мы поспешили. Команда нашей посудины состояла из грязных оборванцев, которые были ко всему прочему еще и воришками: в первый же вечер я заметил, что часть моих вещей пропала, ибо, не ожидая ничего дурного, я оставил свои пожитки без присмотра. А из разговоров с паломниками выяснилось, что я заплатил за место на этом суденышке бешеные деньги, половину которых, несомненно, положил себе в карман посредник – наш кривоносый знакомый. Ведь среди нас было и несколько бедняков, которые устроились на палубе и ночевали под открытым небом; каждому из них путешествие обошлось меньше, чем в дукат.

На носу корабля лежал мужчина, тело которого сотрясалось от постоянных судорог. Вокруг пояса у этого человека была обмотана железная цепь, а на ногах звенели тяжелые кандалы. Какой-то старик с горящими глазами и жидкой бороденкой ползал по палубе на коленях, клянясь, что таким же образом доберется от берегов Святой земли до Иерусалима. Сей же старец разбудил нас как-то ночью жуткими криками – и твердил потом, что видел, как белые ангелы летали, трепеща крыльями, над нашим кораблем, а затем уселись на реях, чтобы отдохнуть.

Рябой капитан оказался неплохим мореходом. Мы ни разу не оторвались от каравана, и каждый вечер, когда на небосклоне вспыхивали звезды, перед нашими глазами постепенно появлялись огоньки фонарей, мерцавших на мачтах других судов, которые уже спустили на ночь паруса или встали на якорь в какой-нибудь тихой бухте. А когда мы начинали волноваться из-за того, что караван ушел слишком далеко вперед, капитан с готовностью предлагал нам сесть за весла, утверждая, что нам очень полезно размять кости. Несколько раз нам и правда пришлось помочь команде грести, хотя из почти пятидесяти паломников лишь дюжина была способна удержать весла в руках. Ибо мужчины были в основном больными и калеками, а женщин ведь трудно заставить грести. Они жили своей собственной жизнью, проводя дни в молитвах, пении и пересудах – и занимаясь при этом разным рукоделием.

Но была среди них одна молодая девица, которая сразу же возбудила мое любопытство. И своим одеянием, и гордой осанкой она резко отличалась от всех остальных. Шелковое платье этой девушки было украшено вставками из серебряной парчи и жемчугами; были у оной особы и драгоценности, так что я премного удивлялся, как она попала в столь жалкое общество. Ее охраняла чрезмерно тучная служанка. Но самым поразительным было то, что на лицо незнакомки всегда была опущена вуаль, скрывавшая даже ее глаза. Сперва я решил, что она носит вуаль, лишь заботясь о своей внешности и защищая кожу от палящего солнца, но вскоре выяснил, что девушка не снимает вуали даже по вечерам, после заката. Но вуаль эта была так прозрачна, что было видно: лицо у девушки – правильное и вовсе не уродливое, как я подумал сначала. Подобно солнцу, лучи которого просвечивали сквозь легкое облачко, пленительно сияла ее юная красота за невесомым тюлем вуали. И я никак не мог взять в толк, какой же тяжкий грех вынудил эту девушку совершать паломничество и закрывать вот так свое лицо.

И вот однажды вечером, сразу же после захода солнца, я увидел незнакомку, в одиночестве стоящую у борта корабля. Она вглядывалась в пламенеющее пурпуром море – и я, не сумев побороть искушение, подошел к ней. При моем приближении она быстро отвернулась и опустила на лицо вуаль, так что я успел заметить лишь нежную округлость ее щек. Ее волосы светлыми локонами ниспадали на плечи из-под изящного чепчика, и когда я смотрел на нее, то ощущал дрожь в коленях и чувствовал, что меня тянет к ней, как магнитом.

Я остановился на приличном расстоянии и тоже залюбовался багрянцем заката, бледнеющим над морем. Но я все время ощущал ее близость, и когда через минуту она чуть повернулась ко мне, словно ожидая, что я заговорю, я собрался с духом и, призвав на помощь все свое мужество, сказал:

– Судьба свела нас на этом корабле – и стремимся мы к одной цели. Все мы равны перед Богом, все одинаково жаждем искупить грехи наши, и потому, госпожа, не гневайтесь на меня за то, что я заговорил с вами. Мне хочется побеседовать с кем-нибудь, кто был бы одних лет со мной и не походил бы на этих недужных старцев.

– Вы помешали мне молиться, господин де Карваял, – с упреком промолвила она.

Однако четки, которые она перебирала своими тонкими пальцами, исчезли в складках платья, и она повернулась ко мне, словно готова была вступить со мной в беседу. Я возликовал, поняв, что этой женщине известно мое имя. Стало быть, она мной интересуется! Но в смирении своем я ничего не хотел скрывать от нее.

– Не называйте меня так, госпожа, ибо я не принадлежу к дворянскому роду. На моем собственном языке мое имя звучит как Карваялка – и унаследовал я его от своей приемной матери, которая уже давно скончалась. Она дала мне его из жалости, ведь я не знал даже имени своего отца. Но не презирайте меня за это, ибо грубый плащ паломника, который я ношу, является доказательством самых благородных моих намерений. Да и сам я не последний бедняк и не Полный неуч, поскольку учился во многих славных университетах. Но не хочу бахвалиться своими заслугами и буду счастлив, если ты согласишься называть меня просто Микаэлем Пилигримом.

– Что ж, пусть так и будет, – ласково ответила она. – Но и ты тоже, господин мой, зови меня только Джулией и никогда не спрашивай ни о моей семье, ни об имени моего отца, ни даже о тех краях, откуда я родом, ибо такие разговоры лишь пробуждают во мне горькие и печальные воспоминания.

– Джулия, – тут же с любопытством осведомился я, – почему ты прячешь свое лицо под вуалью, хотя твой нежный голос и золотые волосы явно говорят о твоей красоте? Ты хочешь лишь помешать нам, мужчинам, любоваться тобой, ибо человек слаб и соблазн может быстро сбить его с пути истинного?

Услышав столь нескромный вопрос, Джулия тяжело вздохнула, словно я жестоко ранил ее, и, повернувшись ко мне спиной, в отчаянии разрыдалась.

Глубоко потрясенный, я бормотал тысячи извинений и заверял ее, что готов умереть – только бы она не расстраивалась и не огорчалась.

Наконец она отерла под вуалью пальчиками слезы с глаз, снова посмотрела на меня и проговорила:

– Микаэль Пилигрим, по той же самой причине, по которой одни нашивают себе на плащи кресты, другие носят вериги, я тоже дала обет, поклявшись, что во время паломничества к святым местам не покажу лица ни одному чужому человеку. Так что никогда не проси меня предстать перед тобой без вуали, ибо это желание лишь сделает еще более ужасным то проклятие, которое по воле Господа Бога лежит на мне с самого рождения.

Джулия произнесла эти слова столь серьезно, что, взволнованный до глубины души, я схватил ее руку, горячо поцеловал нежные пальчики и свято пообещал никогда не склонять девушку к нарушению обета. Потом я спросил, не согласится ли она с соблюдением всех приличий выпить со мной чашу сладкого вина, бочонок которого я взял с собой в дорогу. Стыдливо поколебавшись, Джулия приняла мое предложение, но пожелала, чтобы ее служанка составила нам компанию – во избежание злословия на корабле. И вот мы пили из моего серебряного стаканчика, а когда передавали его друг другу, я чувствовал легкое прикосновение ее руки, и каждый раз по телу моему пробегала сладостная дрожь. Джулия со своей стороны угостила меня лакомствами, по турецкому обычаю завернутыми в шелк. Она хотела дать их попробовать и Раэлю, но тот вел в трюме весьма успешную войну с бесчисленными полчищами корабельных крыс и ему некогда было рассиживаться с нами. Вместо него к нам присоединился Антти, завязавший к моей радости оживленный разговор со служанкой Джулии.

Вскоре беседа стала совсем непринужденной, и дуэнья Джулии, Джованна, поддавшись на уговоры Антти, рассказала несколько фривольных историй о священниках и монахах, но Джулия вовсе не рассердилась на нее; она лишь заливалась серебристым смехом и не однажды клала во мраке свою теплую ладонь то мне на руку, то на колено. Так мы долго сидели в ночи, а вокруг вздыхало темное море, и над нашими головами возносился во всем своем великолепии осыпанный серебряной звездной пылью небосклон.

Антти вовсю использовал новое знакомство, засадив дуэнью Джованну латать нашу одежду и убедив женщин объединить наши съестные припасы. Болтливая дуэнья немедленно получила в свое распоряжение судовой камбуз и стала готовить нам собственные обеды и ужины, иначе все мы быстро захворали бы от скверной корабельной пищи. Но через какое-то время Антти начал серьезно присматриваться ко мне и наконец решил меня предостеречь.

– Микаэль, – сказал он, – оба мы ищем спасения души, каждый – на свой лад, и я вовсе не считаю, что с меня надо брать пример: ведь я человек простой – и куда глупее тебя, о чем ты, впрочем, напоминаешь мне даже слишком часто. Но что мы знаем об этой Джулии и ее спутнице? Те речи, которые ведет дуэнья, услышишь скорее от содержательницы притона, чем от порядочной женщины, а Джулия скрывает свое лицо с таким подозрительным упорством, что об этом уже начинают болтать даже матросы. Если бы эти женщины были богаты и занимали хоть какое-то положение в обществе, они, разумеется, не путешествовали бы вместе с нами на этой убогой посудине. Так будь же начеку, Микаэль: как бы тебе не обнаружить однажды под вуалью кривого носа!

Резкие слова брата сильно задели меня, ибо я не желал больше слышать о кривых носах, полагая, что венецианская история давно забыта и похоронена. И я сурово отчитал Антти за его подозрительность, заметив, что, хоть он, несомненно, прекрасно знаком с речами содержательниц притонов, но ему, видимо, все же не хватает воспитания и образования для того, чтобы понять, кого следует называть утонченной благородной дамой.

Назавтра мы добрались до завоеванной теперь турками южной оконечности Морей, и коварные морские течения, а также стоящая в этих краях погода вынудили наш караван зайти в спасительный порт острова Цериго, который защищала венецианская крепость. В ожидании попутного ветра мы встали там на якорь. Но сопровождавшая нас военная галера тут же снова вышла в море и пустилась в погоню за парой подозрительных судов, паруса которых внезапно показались на горизонте. Ведь в этих водах, где всегда было полно богатой добычи, вечно рыскали далматинские и африканские пираты. Множество лодок, в которых сидели продавцы свежего мяса, хлеба и фруктов, шныряло вокруг нашего корабля, а капитан послал на остров своих людей, чтобы они привезли в шлюпке бочку пресной воды, поскольку наша посудина не могла причалить к берегу, пока ее хозяин не уплатит портовой пошлины.

Брат Жан, фанатичный монах, который оказался нашим спутником в паломничестве ко Гробу Господню, заявил, что над островом Цериго тяготеет проклятие. Именно здесь, по словам Жана, родилась когда-то одна из почитаемых древними греками богинь. Рябой капитан подтвердил это и добавил, что на острове еще можно увидеть руины дворца несчастного спартанского царя Менелая, жена которого Елена унаследовала свою гибельную красоту от богини, родившейся из морской пены возле этого острова. Забыв о супружеской верности, Елена убежала потом с прекрасным юношей, что стало причиной ужасной троянской войны. Из рассказа капитана мы поняли, что богиней, которая вышла из моря на берег, была Афродита, а остров этот греки когда-то называли Киферой[1]. Но я никак не мог взять в толк, почему прекраснейшая из богинь выбрала для того, чтобы впервые ступить на землю, именно этот бесплодный, скалистый и неприветливый остров.

И меня охватило жгучее желание отправиться на берег и осмотреть это древнее, овеянное старинными легендами место, чтобы проверить, существует ли какая-нибудь реальная основа у греческих мифов. А когда я рассказал Джулии все, что сумел вспомнить о рождении Афродиты, о золотом яблоке раздора и о роковой любви Елены и Париса, не составило ни малейшего труда уговорить девушку побродить со мной по острову. Любопытство, охватившее ее, было, пожалуй, даже сильнее, чем моя жажда познания.

Я велел матросам доставить нас в шлюпке на берег, купил корзину снеди – теплого хлеба, вяленого мяса, фиг и козьего сыра, а потом какой-то пастух жестами показал нам дорогу на вершину холма, где находились развалины древнего города. Мы зашагали вдоль быстрого ручья, пока не дошли до места, где он разливался в спокойное озерцо и где в стародавние времена было построено множество купален. Я насчитал их около десятка, и хотя их стены уже были изъедены временем и в трещинах каменной кладки зеленела трава, купальни эти все еще вполне можно было использовать по назначению. После десятидневного плавания на корабле и прогулки под палящим солнцем они являли собой для нас весьма отрадную и пленительную картину. Так что мы с Антти тут же погрузились в воду и оттерли свои тела от грязи мягким песком, а обе дамы тоже разделись за кустами и вымылись в другом бассейне. Я слышал, как Джулия плескалась в воде, весело смеясь от удовольствия.

Когда мы позавтракали после купания, Антти заявил, что хочет спать, а Джованна, уныло взглянув на крутой склон, густо поросший пиниями, принялась жаловаться на усталость и опухшие ноги.

Так что мы оставили моего брата и дуэнью отдыхать, а сами вновь двинулись в путь, к вершине холма.

После изнурительного подъема мы оказались на самом верху и увидели там две круглые мраморные колонны, капители которых лежали на земле, полускрытые травой и песком. Сзади, за ними, находилось множество других полуразрушенных четырехгранных колонн и руины портала какого-то святилища. В центре, на мраморном пьедестале, стояла мраморная же статуя богини в человеческий рост. Величественно-прекрасная, взирала она на нас слепыми очами, а тело ее прикрывал лишь тонкий греческий хитон.

При виде этой скульптуры меня вдруг охватило страшное волнение. Мне показалось, что мы перенеслись в далекое прошлое, в языческий золотой век, когда люди не ведали еще ни мучительных сомнений, ни иссушающих душу грехов. Я знаю, что должен был бежать от этого безбожного очарования, что просто обязан был бежать. И тем не менее не сделал этого. Не убежал… Быстрее, чем я могу это описать, оба мы упали на нагретую солнцем траву, и я сжал Джулию в объятиях, пылко умоляя показать мне лицо, чтобы отныне ничто больше не стояло между нами. Я отважился на это, ибо чувствовал: Джулия никогда не пошла бы со мной без всяких колебаний в это безлюдное место, если бы в глубине души не хотела того же, что и я. И сейчас она не уклонялась ни от рук моих, ни от губ, но когда я попытался силой сорвать с нее вуаль, девушка в отчаянии вцепилась мне в запястья, страстно заклиная не совершать этого нечестивого поступка.

– Микаэль, друг мой, мой любимый, послушайся меня! – просила она. – Я молода, и живем мы только раз. Но я не могу открыть лица, ибо это разлучит нас. Почему ты не хочешь любить меня, не видя моих черт, если я готова с радостью излить на тебя всю свою нежность?

Но мне было этого мало. Ее сопротивление лишь подстегнуло меня – и я силой сорвал вуаль, открыв лицо Джулии. Она обмякла в моих объятиях, и ее золотые локоны струились по моим плечам, а веки крепко зажмуренных глаз окаймляли темные ресницы. В лице ее не было ни малейшего изъяна: губы – как вишни, а кожа – как атлас, и ласки мои заставили вспыхнуть нежные щеки Джулии горячим румянцем. Я не мог понять, почему она так упорно прятала от меня свои черты. Но она все еще не поднимала век и закрывала глаза руками, не отвечая на мои поцелуи.

Ах, если бы только я остановился на этом! Но я страстно умолял ее открыть глаза. Она отрицательно замотала головой – и вся радость и веселье, которыми еще недавно лучилась Джулия, исчезли без следа. Как мертвая лежала девушка в моих объятиях, и даже самые смелые ласки не могли оживить ее. И вот, охваченный тревогой, я опустил ее на траву, убеждая и заклиная посмотреть мне в глаза и увидеть, как безумно я ее желаю.

Наконец она проговорила глухим голосом:

– Что ж… Пусть между нами все будет кончено, Микаэль Пилигрим, и пусть это будет последней моей попыткой найти любовь. Я ничуть не удивляюсь, что понравилась тебе: я ведь – единственная молодая женщина на корабле, отважившаяся пуститься в это мучительное плавание, ты же – единственный приятный мужчина среди всех этих ужасных людей. Но когда путешествие наше кончится, ты быстро забудешь меня. Хочу надеяться, что и мне это удастся сделать столь же легко… Ради Бога, Микаэль, не смотри мне в глаза – у меня дурные глаза, любимый…

Разумеется, я знал, что бывают люди, которые, не желая никому зла, могут тем не менее сглазить и человека, и животное. Так меня учили, и много рассказов, особенно в Италии, подтверждают справедливость этих воззрений. Мой наставник, доктор Парацельс [2], тоже верил, что дурной глаз может погубить даже плодовое дерево. Но именно на основании таких вот наговоров жену мою Барбару сожгли на костре в немецком епископском городе, хотя она была почти невинна, и в отчаянии я отмел тогда как предрассудки и проявления людской злобы все те доказательства, которые во множестве собрали гонители несчастной женщины. Таким образом я стал в глубине души склоняться к ереси…

И еще я не в силах был поверить, что прекрасное лицо Джулии может быть обезображено дурными глазами, и потому, услышав ее слова, рассмеялся. Возможно, смех этот был немного принужденным, но я поклялся, что не боюсь ее взгляда, и в конце концов она, сильно закусив губу, отвела руки от лица. Светлые и прозрачные, как вода в ручье, посмотрели ее испуганные очи в мои глаза. И тут кровь застыла у меня в жилах, а сердце замерло в груди, ибо когда мне открылась правда, я воззрился на Джулию, столь же онемевший и потрясенный, как и она сама.

Глаза ее были сияющими и прекрасными, но тем не менее делали лицо зловещим, стоило человеку приглядеться к ним поближе. Ведь они были совершенно разными! Левый глаз – голубой, как море, а правый – карий, как орех. Никогда еще не видел я ничего подобного, хотя и учился в знаменитых университетах. Никогда ни о чем таком не слышал – и напрасно пытался найти естественное объяснение этому удивительному явлению.

Долго смотрели мы так друг на друга; я невольно отпрянул от Джулии и сел чуть дальше, не отрывая взгляда от этих глаз. Наконец и она села и прикрыла обнаженную грудь. Я весь похолодел, и по спине у меня забегали мурашки, когда я подумал о том, под какой же несчастливой звездой я родился и какие злые силы определили мою судьбу, если единственная женщина, которую я любил, была сожжена на костре, когда же сердце мое во второй раз потянулось к прелестной девушке, то оказалось, что и она проклята Богом и должна прятать свое лицо, чтобы не пугать других людей. Какое-то проклятие тяготело над моей жизнью, а может, во мне самом была заключена какая-то неведомая сила, привлекавшая ко мне то, что люди считают колдовством. Я вспомнил, что Джулия с первой же минуты притягивала меня, как магнитом, и уже не мог поверить, будто лишь наша молодость бросила нас друг другу в объятия; нет, в глубине моей души зародились подозрения, что в нашей встрече было что-то пугающее и таинственное.

Джулия теперь сидела, опустив голову и теребя тонкими пальцами травинку. Но вот девушка поднялась на ноги и холодно проговорила:

– Что ж, Микаэль, ты настоял на своем – и, похоже, теперь нам самое время возвращаться.

И она пошла прочь, гордо выпрямившись и высоко неся свою прекрасную голову. Я вскочил и быстро побежал за Джулией. Не глядя на меня, она сказала еще более суровым тоном:

– Господин Карваял, я полагаюсь на вашу честь и надеюсь, что вы не выдадите моей тайны этим темным людям на корабле. Я ничуть не дорожу жизнью, и возможно, для моих близких было бы гораздо лучше, если бы я умерла или вовсе не появилась на свет. Но я мечтаю добраться до Святой земли, если уж отправилась в этот дальний путь. И потому мне совсем не хочется, чтобы суеверные моряки швырнули меня за борт и утопили в море.

Тяжело дыша, я схватил девушку за руку и, развернув лицом к себе, воскликнул:

– Джулия! Не думай, что моя любовь к тебе угасла в тот миг, когда я увидел твои глаза. Это неправда! Наоборот, едва заглянув тебе в очи, я почувствовал, что мы самой судьбой предназначены друг для друга, ибо я тоже не такой, как все остальные, хоть внешне и не отмечен знаками, которые бы отличали меня от ближних.

Но она насмешливо расхохоталась и произнесла:

– Ты – благородный и любезный человек, Микаэль, раз решил меня утешить. Но мне не нужно лживых слов, ибо глаза твои весьма красноречиво поведали мне, какой ужас я тебе, внушаю. Давай же вернемся на корабль – и забудь обо мне, словно мы с тобой никогда не встречались. Это – самый лучший выход, а также – лучший способ, каким ты можешь проявить свое доброе расположение ко мне.

Горькие слова Джулии согрели мое сердце, и я устыдился собственных мыслей. Чтобы доказать и самому себе, и ей, что между нами ничего не изменилось, я прижал ее к груди, крепко обнял и страстно поцеловал. Но она была права, ибо я не ощущал уже такого сладостного трепета, как раньше. Но, возможно, нежность моя была сейчас наполнена куда более глубоким смыслом, чем несколько минут назад: ведь теперь я обнимал Джулию, видя в ней лишь беззащитное создание, такое же, каким был я сам; и желал я только одного: утешить ее, бесконечно одинокую среди людей. Наверное, Джулия все это поняла – и вдруг потеряла самообладание. Уткнувшись лицом мне в грудь, она тихо заплакала.

Чтобы привыкнуть к ее странной красоте, я, когда мы немного успокоились, попросил Джулию снова поднять вуаль и без страха спуститься со мной с холма, и чем дольше вглядывался я в ее лицо и удивительные глаза, тем яснее осознавал, что, несмотря на мое отвращение, меня влечет к Джулии какая-то таинственная сила, словно рядом со мной идут две разные женщины и, касаясь одной из них, я дотрагиваюсь до обеих. Тогда я еще не понимал, что ее дурные глаза уже погубили мою душу.

У купален мы нашли Антти и Джованну. Оба они крепко спали. Солнце уже садилось, и потому мы поспешили в порт и дали знать капитану, чтобы он прислал за нами шлюпку.

В сумерках военная галера вернулась, так и не настигнув ни одного пиратского судна, но нам пришлось ждать еще два дня и две ночи, прежде чем задул наконец попутный юго-западный ветер и кораблям подали с галеры сигнал быстро выходить из порта и поднимать паруса. Эти двое суток я провел в спасительных размышлениях.

Я устыдился себялюбия и излишней самоуверенности, которыми было проникнуто раньше мое поведение на корабле, и начал дружески беседовать со своими убогими спутниками, одаряя их хлебом и разными снадобьями, купленными на нашем суденышке, и пытаясь, насколько возможно, поддержать этих людей в их горестях и печалях. Даже по ночам я не мог сомкнуть глаз и все размышлял о своей жизни и Джулии, ибо с тех пор, как я увидел ее очи, пламя в душе моей угасло, и ища забвения, я старался больше думать о ближних, чем о себе самом.

2

Но раскаяние мое запоздало. На следующий день после того, как мы покинули остров Цериго, ветер резко усилился, по морю побежали огромные волны, и под вечер небо затянули тяжелые грозовые тучи. Наше суденышко трещало по всем швам и давало куда большую течь, чем обычно, так что все паломники, способные держаться на ногах, должны были по очереди откачивать воду помпами. К жуткому скрипу взлетающего на волнах корабля и оглушительному хлопанию парусов примешивались жалобные стоны людей, страдающих от морской болезни. Не буду скрывать, что и сам я, оцепенев от ужаса, дрожал всем телом, каждую минуту ожидая, что посудина наша пойдет ко дну. Но корабль, хоть изрядно подгнивший и источенный червями, был правильно построен и крепко сшит венецианскими мастерами, и когда наконец забрезжил рассвет, оказалось, что ураган не сорвал парусов, не сломал мачт и вообще не причинил судну никакого вреда. Но капитан счел нашу радость преждевременной и, грозно прикрикнув на нас, немедленно посадил всех за весла, поскольку мы оторвались от каравана и находились совершенно одни в бескрайнем море. Нигде не было видно ни корабля, ни островка, и капитан пытался с помощью гребцов сменить курс, чтобы подойти поближе к берегу и догнать последние суда каравана.

В полдень ветер немного ослабел, но нашу посудину все еще швыряло по волнам разбушевавшегося моря. Когда видимость улучшилась, матросы внезапно обнаружили на горизонте какой-то парус и, взволнованно размахивая руками, принялись звать капитана. Тот, не желая встречаться с неизвестным судном, велел немедленно сменить курс. Мы налегли на весла, и от страха силы наши удвоились. Но было уже слишком поздно: не только мы разглядели этот корабль с низким парусом, но и оттуда давно заметили наши высокие мачты. Судно с поразительной скоростью приближалось к нам и маневрировало так, чтобы помешать нашему бегству. Поняв это, наш капитан разразился бранью и проклятиями, посылая к черту всех алчных венецианских судовладельцев, права и законы республики святого Марка и даже высокочтимую синьорию.

– Встреча с этим кораблем не предвещает ничего хорошего, – прокричал он в конце концов. – И если в сердцах ваших есть хоть капля отваги, то беритесь за оружие – и будем сражаться плечом к плечу. А женщины и калеки пусть спрячутся в трюме.

У меня свело живот от страха, когда я услышал эти слова и увидел стройные очертания преследующего нас корабля; подгоняемый множеством весел, он стремительно мчался к нам в бурунах белой пены. Вскоре я заметил на носу чужого судна два клуба дыма, и рядом с нами в воду плюхнулось пушечное ядро, подняв фонтан брызг, а другое ядро пробило наш парус, прежде чем ветер донес грохот выстрелов до наших ушей.

– По-моему, сражение уже проиграно, – проговорил Антти. – Ведь у нас – не больше пятнадцати человек, способных держать в руках оружие. По всем правилам военного искусства столь маленький отряд не должен раздражать гораздо более сильного противника, оказывая ему бессмысленное сопротивление, а обязан, наоборот, сдаться – и обеспечить себе таким образом самые выгодные условия капитуляции. Я вынужден, правда, признать, что мне совершенно неизвестны правила ведения войны на море, но на суше обычно поступают именно так.

Но рябой капитан ответил:

– Нам остается надеяться лишь на Бога – и на то, что военная галера находится где-то неподалеку и уже разыскивает нас. Я командую кораблем, на мачте которого развевается венецианский флаг со львом, и с пиратствующими неверными могу разговаривать лишь с оружием в руках. И если бы я сдал негодяям это судно без боя, то покрыл бы себя величайшим позором и высокочтимая синьория достала бы меня из-под земли, чтобы торжественно вздернуть на мачте. Если же я буду храбро сражаться и не паду в бою, то синьория выкупит меня из рабства. А если я погибну в схватке с неверными, то имею все основания полагать, что душа моя, покинув бренное тело и очистившись от всех грехов, отправится прямиком в рай.

А брат Жан размахивал медным распятием и кричал голосом, осипшим от страха:

– Тот, кто падет в битве с приверженцами лжепророка, заслужит мученический венец и окажется в Царствии небесном. Так будем же сражаться с мужеством и отвагой во имя Господа нашего Иисуса Христа!

Антти с сомнением почесал в затылке и засунул руку в дуло единственной на корабле позеленелой от времени бронзовой пушки, но не обнаружил там ничего, кроме старых птичьих гнезд и крысиного помета. Капитан выбросил из своей каюты связку заржавленных мечей, которые со звоном упали на палубу, а матросы с явной неохотой потянулись к железным баграм. Капитан принес из каюты еще и большой мушкет, а я попытался зарядить его, поскольку умел обращаться с таким оружием; но порох был сырым…

Пиратский корабль был уже так близко, что мы могли разглядеть зеленые и алые флажки, развевающиеся на верхушках мачт, и внушающие ужас огромные тюрбаны, которые красовались на головах у неверных. Негодяи были вооружены до зубов, и блеск острых клинков слепил нас.

Грянуло множество выстрелов. Двое наших, обливаясь кровью, упали на палубу, а третий с криком схватился за кисть руки. В следующий миг на нас обрушилась туча стрел – и многие из них достигли цели. Брат Жан при виде крови и раненых впал в экстаз и принялся скакать по палубе, дико вопя, что все мы станем мучениками, а другие паломники последовали его примеру, размахивая оружием и распевая псалмы дрожащими и срывающимися от страха голосами. Тогда Антти вытащил меня из-под града стрел, и мы укрылись в каюте капитана, который тоже присоединился к нам и, непрерывно крестясь, сказал:

– Пусть Пречистая Дева и все святые помилуют мою бедную душу, а Иисус Христос простит мне все грехи. Я узнал это судно по флажкам, оно – с острова Джерба[3], а командует кораблем корсар по имени Драгут[4], безжалостно истребляющий христиан. Давайте же дорого продадим свои жизни, ибо пробил наш последний час.

Но какая бы то ни была, схватка с закаленными в морских сражениях пиратами означала лишь бессмысленное кровопролитие: их гребцы по команде убрали весла, и пиратский корабль, с разгона скользнув по волнам, встал с нами борт о борт. Замелькали абордажные крючья, и не успел я вымолвить «Господи, спаси нас!», как обе посудины с треском стукнулись друг о друга и наше судно было привязано к корсару бесчисленными канатами и цепями. Как человек чести капитан ринулся с мечом в руке на пиратов, но тут же рухнул с раскроенным черепом, не успев даже ранить ни одного из нападавших. Увидев это, команда немедленно побросала багры и пики и подняла руки в знак капитуляции. В мгновение ока были перебиты последние паломники, еще размахивающие оружием, и нашим кораблем полностью овладели пираты. Так что мы не покрыли себя бессмертной славой в этом неравном бою…

Антти сказал мне:

– Пришел наш последний час, и я не хочу больше пятнать свои руки кровью ближних. По правилам военного искусства благородные мужи сопротивляются врагу до тех пор, пока существует хоть малейшая возможность спасения. – С этими словами он отшвырнул меч, но тут же добавил, точно стыдясь своего поступка: – И тебе не советую бороться с теми, кто явно сильнее нас. Лучше примем смерть от рук неверных как смиренные христиане.

Брат Жан до последней минуты пытался со своим медным распятием яростно наскакивать на пиратов, но они даже не дали себе труда убить монаха. Один из них просто вырвал у него распятие и совершенно спокойно швырнул святыню в море. Это привело брата Жана в такое неистовство, что он с пеной на губах бросился на негодяя, царапаясь и кусаясь, пока не получил пинка в живот и не грохнулся на палубу, где начал извиваться, громко воя от боли. Мы с Антти не сопротивлялись, когда нас подтолкнули к кучке других пленников. Пираты разбежались по всему кораблю и полезли в каюты и трюмы через все двери, люки и отверстия. Легкая победа привела неверных в прекрасное настроение, и потому сначала они были не слишком суровы с нами. И лишь когда пираты к своему великому разочарованию поняли, что на корабле нет никаких ценных грузов, а есть только кучка бедных паломников, неверные принялись грозить нам кулаками и проклинать нас на всех языках мира. Я с удивлением заметил, что корсары не были ни африканцами, ни турками. Хотя они и носили тюрбаны, но были в большинстве своем итальянцами или испанцами.

Эти жестокие люди избивали нас, плевали нам в лица и срывали с нас одежды, так что вскоре лишь жалкие лохмотья прикрывали нашу наготу. Пираты отобрали у нас кошели и проворными пальцами ощупали наши вещи, ища зашитые в складках материи монеты и драгоценности. Но я в тот момент уже не думал о потерянных деньгах; меня волновала лишь собственная жизнь. Найденные дорогие вещицы и монеты разбойники бросали на разложенный на палубе парус. Туда же полетели лучшие из наших нарядов – и случилось все это в мгновение ока.

Когда нас уже обобрали до нитки, на корабль наш ступил темнокожий мужчина в большом тюрбане, украшенном султаном из роскошных перьев. Шелковый халат этого человека был весь расшит серебром, а в руке мужчина сжимал ятаган, на рукояти которого горели драгоценные камни. Завидев смуглокожего, наши раздетые и разутые матросы начали с горячностью колотить себя в грудь и напрягать мускулы, но он в надменности своей даже не взглянул в сторону пленных моряков. Пираты показали ему жалкую добычу, захваченную на корабле, а когда смуглокожий выразил кивком свое согласие, они забегали среди нас, ощупывая наши мышцы, осматривая зубы и быстро и деловито оттаскивая в сторону слабых и больных. Это встревожило меня еще больше, и я спросил, что все это значит. Матросы объяснили мне, что пираты оставляют в живых только тех, кто может грести или годится для какой-нибудь другой тяжелой работы, а всех прочих убивают, и нам надо молиться, чтобы они отнеслись к нам милостиво.

И тут меня охватил такой страх, что язык у меня отнялся и я не мог больше вымолвить ни слова. В этот миг на палубу вывалилось несколько пиратов. Они волокли вырывающуюся Джулию. Негодяи смеялись и радостно галдели, ибо Джулия нежно прижимала к груди моего песика Раэля, который рычал и скалил на них зубы, так что пираты весьма и весьма изумлялись, как такая маленькая собачка может быть столь храброй и злой.

Увидев и учуяв кровь, Раэль разъярился еще больше; к тому же он беспокоился обо мне – и потому начал так рваться у Джулии из рук, что ей пришлось выпустить его. Тогда он помчался прямо ко мне и принялся лизать мне пальцы, чтобы показать, как он рад, что нашел меня – и что я жив.

Предводитель неверных в нетерпении взмахнул рукой – и смех и веселый гвалт мгновенно смолкли, словно смуглокожий отсек все звуки своим ятаганом. Воцарилась гробовая тишина. Капитан приказал, чтобы Джулию подвели к нему. Он сорвал с ее лица вуаль и сначала взглянул на пленницу весьма благосклонно. Но увидев ее глаза, он отшатнулся и вскрикнул от удивления. А его люди в испуге выставили перед собой пальцы, как рога, чтобы уберечься от дурного глаза.

Матросы с нашего корабля тоже позабыли о своей беде и, сгрудившись возле охраняющих их пиратов, принялись размахивать кулаками и вопить:

– Эту женщину надо бросить в море! Это из-за ее дурных глаз погибло наше судно!

Из этих слов я понял, что они давно догадывались о тайне Джулии.

Но ярость моряков лишь помогла Джулии, ибо, чтобы выказать им свое презрение, предводитель неверных знаком повелел своим людям отвести девушку в круглый шатер, который стоял на корме пиратского корабля. Я почувствовал огромное облегчение, хотя сразу понял, что в плену у неверных Джулию ждут лишь насилие и рабство.

Надменный капитан еще раз нетерпеливо взмахнул своей смуглой рукой. Тогда, выступив из толпы, перед ним замер огромный, черный, как уголь, невольник, обнаженный до пояса, с кривой турецкой саблей в руке. Капитан кивком указал ему на стариков и больных, которые уже упали на колени, и повернулся к ним спиной, с презрением глядя на нас, пленников, еще не осмотренных пиратами. Когда чернокожий палач приблизился к своим жертвам, паломники в ужасе закричали, но он, не обращая внимания на мольбы и стоны, принялся легко и ловко сносить несчастным головы резкими взмахами своего ятагана.

Когда я увидел, как по палубе катятся отрубленные головы и потоком льется кровь, меня покинули все силы, и я рухнул на колени, крепко прижав к себе Раэля. Антти, широко расставив ноги, стоял передо мной. Но неверные, с уважением ощупав его мускулы, одобрительно заулыбались, похлопали его по плечу и велели отойти в сторону. Так я лишился всякой поддержки, а поскольку все время прятался за спинами других, то оказался в ряду пленников последним. Неверные грубо схватили меня за ноги и принялись мять пальцами мышцы, презрительно морщась. Ведь я все еще был очень худ после болезни и как человек ученый не мог, разумеется, тягаться силами с закаленными моряками. И вот предводитель пиратов пренебрежительно махнул рукой; один из его людей тут же поставил меня на колени, чтобы негр мог обезглавить меня, как других несчастных.

Увидев, что творится, Антти спокойно шагнул вперед, и никто почему-то даже не попытался ему помешать. Огромный негр на миг остановился, чтобы отереть пот со лба, а когда поднял ятаган, собираясь отрубить мне голову, Антти схватил гиганта, поднял в воздух и швырнул извивающегося великана за борт. Не выпуская из рук сабли, негр с плеском упал в воду.

Все это произошло столь неожиданно и так всех ошеломило, что даже пираты на минуту замерли, вытаращив глаза и разинув рты. Но потом их надменный капитан громко расхохотался, а корсары начали одобрительно хлопать себя по бедрам, и никто не поднял руки на Антти. Но он был мрачен. Казалось, что лицо его высечено из камня.

Глядя на меня своими круглыми серыми глазами, Антти проговорил:

– Я совсем не хочу, чтобы эти люди смилостивились надо мной, Микаэль. Лучше умрем вместе – как вместе жили и боролись с превратностями жестокой судьбы. Может, Всевышний отпустит нам наши грехи, ибо помыслы наши были чисты, когда отправились мы в это паломничество ко Гробу Господню. Не будем терять надежды, ведь только она одна у нас и осталась!

Решив умереть вместе со мной, брат мой поступил благородно и отважно. От волнения в глазах у меня стояли слезы, когда я вскричал:

– Антти, Антти, ты действительно лучший брат на свете, но слова твои неразумны. Теперь я вижу, что ты еще более наивен, чем я думал. Не веди себя, как последний дурак! Живи – и будь счастлив, я же стану молиться на небесах, чтобы в неволе у неверных не было тебе слишком тяжко.

Но хоть и говорил я такие слова, сам в это время трясся от страха и в душе моей клокотали совсем иные чувства. Еще ни разу в жизни небеса не казались мне столь далекими, и я готов был променять свое место в заоблачных высях на заплесневелую корку хлеба – лишь бы жевать ее на этом свете!

Тем временем ужасный негр успел взобраться на борт. С великана ручьями текла вода, а свою кривую саблю он держал в зубах. Едва очутившись на твердой палубе, он взял ятаган в руку, заревел, как разъяренный бык, и, дико вращая глазами, ринулся на Антти. Гигант несомненно убил бы моего брата, если бы предводитель пиратов не бросил короткого приказа, услышав который корсары кинулись Антти на помощь – и негру пришлось опустить свой ятаган. Великан трясся от бессильного гнева; чтобы дать своей злобе хоть какой-то выход, негр взмахнул саблей, собираясь снести мне голову. И в этот самый жуткий миг моей жизни я вспомнил слова, которым научил меня в Венеции человек с кривым носом. В отчаянии я прокаркал, как ворон:

– Бисмиллах! Иррахман! Иррахим!

Крик мой прозвучал столь впечатляюще, что изумленный палач опустил ятаган. Сам я не видел в происходящем ничего смешного, но мерзкие пираты снова расхохотались, а их капитан приблизился ко мне, благосклонно оглядел меня и произнес что-то по-арабски. Я смог лишь мотнуть головой, но мой песик оказался умнее меня: виляя хвостиком, он подбежал к капитану, вежливо встал на задние лапки и принялся умоляюще смотреть то на корсара, то на меня. И тогда сей гордый муж наклонился, взял Раэля на руки и начал ласково почесывать ему за ушами.

Пираты все еще смеялись, но капитан посерьезнел и заставил их замолчать, воскликнув:

– Аллах акбар! – Затем он повернулся ко мне и на ломаном итальянском языке спросил: – Почему ты взываешь к Аллаху, милосерднейшему из милосердных? Разве ты мусульманин?

– Что такое – мусульманин? – удивился я.

– Мусульманин – это человек, покорный воле Божьей, – ответил пират.

– Так разве и я не могу покориться воле Всевышнего? – проговорил я.

Капитан милостиво взглянул на меня, погладил Коран, который держал в руке, и сказал:

– Аллах велик, и безмерна доброта Его, так что если ты наденешь тюрбан и перейдешь в истинную веру, я сохраню тебе жизнь, хотя как пленник, захваченный в бою, ты станешь моим рабом; так повелел Пророк, да будет благословенно имя Его.

В ответ на это я смог лишь повторить:

– Да будет благословенно имя Его! – так велико было мое облегчение, когда я понял, что и дальше буду дышать полной грудью, видеть небо и есть хлеб.

Но брат Жан, который тем временем пришел в себя, вцепился мне в горло и принялся осыпать меня страшными проклятиями и молотить кулаком, вопя, что я – жалкий отступник и мерзкий предатель, оказавшийся хуже ползучего гада и обреченный теперь на вечные муки, ибо ради того, чтобы подло спасти свою поганую жизнь, совершил самый ужасный грех – чудовищный и неискупимый.

Злой монах еще долго выкрикивал ругательства и оскорбления, призывая Господа обрушить на мою голову самые страшные кары, но наконец Драгуту – а именно он и был предводителем пиратов – все это надоело. Он погладил Коран и щелкнул пальцами. И тогда негр с радостью поднял саблю и одним махом отсек брату Жану голову. Она скатилась на доски – и полуоткрытые уста ее все еще, казалось, продолжали извергать проклятия. Не слишком-то благочестивой была эта смерть… Однако я ни минуты не сомневаюсь в том, что по вере своей брат Жан заслужил мученический венец. Во всяком случае я почувствовал огромное облегчение, когда ятаган палача оборвал вопли и брань монаха, ибо зловещие пророчества брата Жана заставили меня затрепетать от ужаса, напомнив о каре небесной.

Но, убив монаха, безжалостный негр не остановился; он выместил свой гнев на последних несчастных паломниках, прикончив их с такой быстротой, что одна голова не успевала упасть на палубу, как вслед за ней уже летела другая. А Драгут не удостоил эту жуткую казнь и взгляда. Держа на руках моего песика, он повернулся к негру спиной. Я старался быть к предводителю пиратов как можно ближе, но Антти покачал головой и спросил:

– Ты действительно хочешь перейти в веру Пророка, Микаэль? Ты хорошо это обдумал?

Но я уже был сыт по горло бранью брата Жана и не желал, чтобы еще и Антти начал поучать меня. И я холодно ответил:

– В Святом Писании сказано: в доме Моем – много покоев. И даже святой апостол Петр отрекся от своего Господина и Учителя, прежде чем трижды прокричал петух. Не воображай, что мы мудрее святого Петра. Лучше покорно прими нашу общую судьбу и надень тюрбан!

Но Антти набожно перекрестился и сказал:

– Упаси меня Господь отречься от нашей христианской веры и начать поклоняться лжепророку. И уж во всяком случае я не признаю Аллаха так, как ты, вслепую. Сперва я хочу посмотреть, в какую такую кашу мы влезаем.

Его упрямство разозлило меня, но я не мог больше спорить с Антти, поскольку Драгут начал подгонять своих людей. А когда те перетащили с нашего корабля на свой небогатую добычу, Драгут повернулся ко мне и, по-прежнему говоря по-итальянски, заявил:

– Все в руках Аллаха. Это Он предопределяет заранее все, чему суждено быть, и негоже мне противиться воле Его. Если я выведу одного из неверных на путь истинный – и заблудший признает: нет Бога кроме Аллаха, и Могамет – Пророк Его, то зачтется мне сие благочестивое деяние. Я сам – имам[5] на своем корабле, так что с охотой и терпением отвечу на все твои вопросы.

Низко поклонившись и коснувшись рукой лба, как делали это люди Драгута, я сказал:

– Стою перед тобой нагой, как младенец, только что появившийся на свет. Давно уже лишился я отечества, а теперь потерял также все свое имущество и свою христианскую веру. И нет больше в этом мире ничего, что я мог бы назвать своим. Так что считай меня в вопросах религии едва родившимся ребенком, я же буду стараться понять все как можно лучше и проникнуться духом новой веры.

Драгут ответил мне на это:

– Слова твои искренни и мудры – и да зачтутся они тебе в заслугу пред всемогущим Аллахом. Но ты должен понять, что закон Пророка никого не позволяет обращать в нашу веру силой или обманом. Так желаешь ли ты по своей собственной воле, без всякого принуждения, от чистого сердца отречься от поклонения идолам и картинкам и признать, что нет Бога кроме Аллаха, и Магомет – Пророк Его?

Услышав такое, я с изумлением воскликнул:

– Речи твои мне непонятны! Как христианин я вовсе не поклоняюсь идолам и картинкам!

Драгут разгневался и ответил:

– Горе вам, евреям и христианам! Вам было ниспослано Писание, но вы по-прежнему пребываете во тьме! Христиане совершают страшный грех, молясь в своих храмах перед статуями и картинами, – ведь смертным не дозволено создавать изображения Всевышнего! Следующим огромным заблуждением и даже святотатством является утверждение, что у Бога есть сын. Более того, в своем ослеплении христиане представляют себе Божество в образе Троицы. У них, как у пьяных, двоится и троится в глазах! Впрочем, в этом нет ничего удивительного: ведь христианские священники во время службы пьют вино – а закон Пророка запрещает всякое употребление вина!

Услышав это, Антти вскочил, уставился на Драгута широко раскрытыми глазами и воскликнул:

– Это, безусловно, какое-то знамение или ниспосланный свыше знак! Все самые ужасные грехи и мерзости я совершил, когда был пьян, как свинья. Теперь я уже не сомневаюсь, что Господь в непостижимой мудрости своей решил сделать меня рабом приверженца Пророка, чтобы я навсегда избавился от пагубного пристрастия к вину! Меня не волнуют споры о триединой сущности Божества, ибо, честно говоря, мне всегда трудно было это понять, и я лишь изо всех сил старался верить, что слова священников – истинная правда. Но если мусульмане поклоняются Богу доброму и милосердному и если ваш Пророк сумел заставить вас пить исключительно чистую воду, то, пожалуй, и впрямь стоит всерьез задуматься о тех преимуществах, которые есть в вашей вере.

Капитан Драгут страшно обрадовался и вскричал:

– Значит, ты тоже хотел бы по собственной воле и без всякого принуждения надеть тюрбан и покориться воле Аллаха?

Антти перекрестился и сказал:

– Будь, что будет! Если это великий грех – то прости мне, Господи, неразумие мое! Почему бы мне не смириться с такой же судьбой, какая постигла брата моего Микаэля, который куда умнее и ученее меня?

А капитан Драгут на это ответил:

– Аллах добр, и велико Его милосердие, если идем мы по пути, предначертанному Им. Распахнет Он перед вами врата райских садов, где журчат прозрачные ручьи. Даст вам в пищу благоуханные плоды, и поднесут их вам прекрасные девы. Но безгранично терпелив лишь Всевышний, у меня же полно дел и некогда мне обращать невольников на путь истинный. А потому быстро повторяйте за мной то, что я буду говорить, и тогда станете мусульманами.

И мы повторили, как могли, арабские слова, которые произнес Драгут:

– Нет Бога кроме Аллаха, и Магомет – Пророк Его!

Потом капитан прочел нам первую суру Корана и объяснил, что без нее ни один договор, ни одно соглашение и ни одна сделка между мусульманами не имеет законной силы. А потом Драгут сказал:

– Наденьте на головы свои тюрбаны – и с этой минуты вы находитесь под защитой Аллаха. Но истинными мусульманами вы станете только тогда, когда выучите арабский язык и познаете Коран. Богоугодным делом является также обрезание, и каждый правоверный мусульманин должен пройти через этот обряд. Окончательно укрепившись в вере, вы, несомненно, с радостью согласитесь подвергнуться этой болезненной операции, дабы доказать, что сердца ваши и впрямь принадлежат Аллаху. Иначе же все поймут, что вера ваша не слишком велика, и это отнюдь не пойдет вам на пользу.

Антти резко перебил Драгута:

– Об обрезании раньше не было и речи, так что я должен серьезно обдумать этот шаг.

Но я быстро заставил брата замолчать, опасаясь, что он разозлит надменного капитана, и шепнул Антти на ухо:

– Из двух зол разумные люди выбирают меньшее. Каким бы отвратительным ни было это обрезание, оно в любом случае приемлемее, чем отсечение головы. Не будем забывать и о том, что все угодные Господу мужи в Библии были обрезанными – начиная с Авраама и кончая святым апостолом Павлом.

Антти признал, что это никогда не приходило ему в голову.

– Но, – продолжал он, – моя мужская сущность противится тому, чтобы калечили столь важную часть моего тела, и боюсь, что после такой операции я не смогу взглянуть в глаза ни одной приличной женщине, не сгорая со стыда.

Тем временем корабль наш начал погружаться в воду, и пираты кинулись отцеплять абордажные крючья, чтобы отплыть на безопасное расстояние от воронки. И мы перебрались на узкое судно мусульман, где было очень тесно, ибо люди, создававшие этот парусник, думали лишь о его быстроходности и боеспособности. Четырех оставшихся в живых матросов тут же приковали к веслам, нам же Драгут позволил находиться рядом с ним, когда, скрестив ноги, уселся на суконной подушке перед шатром. Чувствуя благосклонность капитана, я осмелел настолько, что отважился спросить, какая судьба нас ожидает.

– Разве я могу это знать? – спокойно ответил он. – Судьбы людские предначертаны Аллахом, и час нашей смерти предопределен заранее так же, как и час рождения. Ты слишком хил, чтобы сделать из тебя гребца, и слишком стар, чтобы превратить тебя в евнуха, – вон какая у тебя густая борода… Скорее всего, я продам тебя на невольничьем рынке в Джербы тому, кто больше заплатит. Но это не должно тебя огорчать: любой мусульманин, купив тебя, с радостью поможет тебе постичь Коран и направит на путь истинный, дабы приумножить таким образом счет своих добрых дел. А вот брат твой – могучий мужчина, и я видел немногих людей, которые были бы сильнее его. И потому я с удовольствием взял бы его в свою команду.

Антти серьезно произнес:

– Благородный капитан, не разлучай нас с братом, ибо он слаб и беззащитен – и быстро погибнет без меня, как ягненок в пасти волка. Лучше продай нас обоих вместе, как пару воробьев в одной корзинке; ведь, честно говоря, я совсем не разбираюсь в том, как надлежит сражаться на море, хотя и обладаю неплохими познаниями в военном деле на суше. Нет у меня и особой охоты драться с моими христианскими братьями – тем более теперь, когда я увидел, сколь безжалостно ты их убиваешь.

Капитан Драгут насупился и гневно вскричал:

– Не говори мне о жестокости, ибо изничтожение гяуров – дело, угодное Аллаху, а христиане обращаются с правоверными, попавшими к ним в руки, куда более ужасно! Как кровожадные звери, убивают они всех мусульман – невзирая на пол и возраст, я же поступаю так лишь по необходимости, стараясь щадить тех, кого можно превратить в невольников или в гребцов.

Пытаясь смягчить его гнев, я поспешил перевести разговор на другую тему и спросил:

– Благородный капитан! Насколько я понял, ты служишь великому султану? Так как же ты можешь нападать на венецианские корабли, если уже много лет Блистательная Порта и Венеция пребывают в мире, как меня заверяли, когда я собирался в паломничество ко Гробу Господню.

– Тебе предстоит еще много узнать, – ответил капитан Драгут, – и у меня не хватает терпения, чтобы быть твоим учителем, ибо Аллах предназначил меня для иных дел. Османский султан повелевает столь многими землями и народами, что я даже не могу все их перечислить. Но еще больше стран, городов и островов, которые как вассалы платят ему дань и находятся под его защитой. Как калиф[6] султан наш – солнце, озаряющее светом своим всех мусульман – кроме краснобородых отступников-персов, да падет на их головы проклятие Аллаха. Как владыка Мекки и калиф – возвышается султан над правоверными подобно папе в христианском мире, и как папа восседает на престоле в Риме, так султан царствует в Стамбуле, который христиане называют Константинополем. Таким образом, султан – господин обеих частей света и тень Аллаха на земле. Но я не знаю, в какой мере я служу ему и выполняю его приказы. Ибо сам я подчиняюсь исключительно владыке острова Джерба, еврею Синану, он же в свою очередь является подданным знаменитого Хайр-эд-Дина, которого христианские мореходы путают с его погибшим братом Баба Арусом и, дрожа от ужаса, зовут Барбароссой. Этот Баба Арус завоевал во времена султана Селима Алжир[7], и султан послал ему на помощь две боевые галеры с янычарами.

– Так ты – подданный султана? – снова спросил я его, ибо явно известные ему имена ничего мне не говорили.

Он же мне ответил:

– Не раздражай меня слишком трудными вопросами, ибо господин мой, еврей Синан, обязан платить дань султану Туниса, однако имя Сулеймана каждую пятницу повторяется в мечетях, находящихся во всех землях, принадлежащих Хайр-эд-Дину. После смерти своего брата Хайр-эд-Дин потерял Алжир[8], и испанцы надежно укрепились теперь на острове Пеньон[9], который прикрывает вход в гавань этого города. В общем, Блистательная Порта далеко, а мы сражаемся на море со всеми христианами без исключения. И султан нам этого не запрещает, ибо если бы он это сделал, у нас с ним возникли бы раздоры, и мы, видимо, перестали бы упоминать его имя в своих молитвах.

Драгут в нетерпении поднялся и оглядел бескрайнее море. Рабы так налегали на весла, что судно трещало по всем швам и с шумом рассекало носом воду: мы по-прежнему гнались за караваном. Но солнце уже клонилось к западу, море успокоилось, и на горизонте не видно было ни одного паруса.

Драгут выругался и вскричал:

– Куда подевались остальные мои корабли?! Неужто злые демоны моря ослепили мои глаза, когда меч мой жаждет крови гяуров?!

Он кинул на нас горящий взгляд, и я решил, что самым разумным будет не попадаться больше капитану на глаза и поскорее спрятаться в трюме, среди ящиков и тюков. Когда багровое солнце исчезло за горизонтом, Драгут успокоился и повелел собрать команду на вечернюю молитву. На палубе воцарилась тишина, паруса опали, гребцы сложили весла. Драгут омыл морской водой ноги, руки и лицо, а отступники-итальянцы, равно как и большинство невольников-гребцов, последовали его примеру и, как могли, совершили омовение. Затем Драгут приказал расстелить перед своим шатром коврик, воткнул в палубу копье с той стороны, где находилась Мекка, и, как имам, начал звучным голосом произносить слова молитвы. Левой рукой капитан обхватил запястье правой, упал на колени, склонил голову и коснулся лбом ковра. Драгут сделал это несколько раз, а пираты повторяли его движения – насколько им позволяла теснота и в той мере, как понимали они арабские слова молитвы.

Загадочные слова странно звучали в ушах моих, и я почувствовал себя жалким, беззащитным, одиноким и затерянным в этом тихом бескрайнем море. Я прижался лбом к шершавым доскам палубы, но даже в глубине души не отваживался молиться Господу так, как учили меня в детстве. Но не мог я еще и взывать к этому Богу арабов, африканцев и турок, который – как они утверждали – добр и милосерд к тем, кто поклоняется Ему.

Наступившая вскоре ночь была, несомненно, самой тяжелой в моей жизни. После всех тревог и волнений, выпавших на мою долю, я не мог сомкнуть глаз и лежал без сна до рассвета, слушая, как у самого моего уха плещутся о борт корабля волны, и глядя на серебряные звезды, усеявшие небосклон. Чудовищные проклятия брата Жана все еще гремели у меня в голове. Я тихонько повторял их про себя, ибо не забыл ни одного; ужас навсегда запечатлел их в моем сердце.

Еще утром этого дня я был богат, радовался жизни и упивался ниспосланным мне Господом счастьем. Теперь же стал я беднейшим из бедных, жалким пленником, прикрывающим тело убогими лохмотьями, рабом, которого хозяин мог связать и отправить, куда пожелает. Потерял я и Джулию – и мне не хотелось даже думать о том, что происходит сейчас в шатре Драгута, но боль этой утраты разрывала мне сердце.

Однако все это было мелочью по сравнению с тем, что я отступился от своей христианской веры и отказался избрать мученическую смерть, которую с такой покорностью приняли другие паломники. Первый раз в жизни, будучи двадцати пяти лет от роду и благополучно избежав до этого множества опасностей, я был поставлен перед необходимостью сделать решающий и безусловный выбор, который не давал мне никакой возможности выйти сухим из воды. И я сделал свой выбор, и самым позорным было то, что совершил я это без малейших колебаний и со всей поспешностью, на какую только был способен мой язык.

Разумеется, я проявил слишком много прыти и в тот миг, когда избежал смерти от меча, который уже щекотал мне шею, почувствовал одно лишь только безмерное и блаженное облегчение. И тем ужаснее были мои муки в ночной тиши, когда заглянул я в одиночестве в глубину своей души.

Долго лежал я той ночью без сна и вел бесплодную борьбу с самим собой. Утешил меня в страданиях лишь мой песик, мохнатое тельце которого я вдруг почувствовал рядом с собой, когда он попытался залезть мне на руки. Во мраке ночи он перегрыз ремень, которым капитан Драгут привязал его к шатру, и бросился искать меня, а найдя, тихонько лизнул в ухо, уткнулся мордочкой мне в щеку, тут же уютно свернулся калачиком и глубоко и удовлетворенно вздохнул. Тогда и я издал глубокий вздох – и быстро заснул, слыша сквозь дрему мирное сопение прижавшегося ко мне пса и наслаждаясь покоем забытья.

3

Когда наступило утро, мне показалось, что меня разбудило воронье карканье, но это был лишь мусульманин, который, как и накануне вечером, взобрался на мачту и сзывал оттуда правоверных на молитву.

Большинство спавших поднялось на ноги. Люди потягивались, зевали, а потом к моему изумлению принялись совершать такую же церемонию омовения, как и вчера вечером. И когда я спросил одного из отступников, что, собственно, происходит, он приветливо объяснил мне, что молитва важнее сна. Однако Антти грузно повернулся на другой бок, протер заспанные глаза и заявил, что учение Пророка – весьма обременительная штука, если ни на суше, ни на море нет от него человеку ни минуты покоя. Такого же мнения придерживался, видимо, и капитан Драгут; он вышел из шатра в прескверном настроении и рыкнул на муэдзина[10], приказывая тому немедленно слезть с мачты.

– Коран не требует, чтобы те, кто находится в пути или подвергается опасности, молились в предписанное время, – спокойно добавил капитан. – И я как имам имею право по собственному усмотрению сократить или даже вовсе отменить намаз. Аллах ведь добр и милосерд и разрешает нам в трудные минуты отступать от закона Пророка. Это значит, что сейчас мы должны чуть умерить свое благочестие и увеличить вместо этого счет своих добрых дел, изничтожая неверных.

Он распорядился поднять паруса и взяться за весла, а громкие удары бича вскоре дали знать, что прикованных к веслам невольников как следует наказали за слишком долгий сон. Даже Антти и мне не позволили болтаться без дела, а велели выскрести палубу. Когда Драгут бывал в плохом настроении, он находил тяжкую и грязную работу для каждого человека на судне.

Целый день мы рыскали по морю, пока не заметили вдалеке парус, похожий на наш. Приблизившись к нему, мы увидели корабль, борта которого были изрешечены пушечными ядрами. Паруса судна висели, как драные тряпки, и уже издали слышались стоны раненых. Поравнявшись с пиратским кораблем, мы убедились, что он побывал в серьезной переделке. Гребцы едва дышали, а из команды лишь половина еще могла держать в руках оружие. Капитан погиб, и теперь судном командовал один из отступников. Посерев от страха, он прикоснулся рукой ко лбу и низко склонился перед Драгутом, а потом доложил ему о случившемся.

Выяснилось, что после того, как шторм разметал в разные стороны парусник Драгута и еще пару его кораблей, те два нашли друг друга и вместе напали на торговое судно из нашего каравана. Но грохот пушек защищающегося корабля донесся до венецианской галеры, и та быстро прибыла к месту сражения. Одно из пиратских судов, не успевшее вовремя отцепиться от «купца», было раздавлено, очутившись между галерой и торговым кораблем.

– А ты? – с обманчивой мягкостью спросил отступника Драгут. – Что ты сделал, чтобы помочь второму кораблю?

– Господин мой! – честно ответил отступник. – Я велел отцепить абордажные крючья и отплыть от «купца» настолько быстро, насколько это можно сделать на веслах. Лишь по милости Аллаха, а также благодаря своему самообладанию сумел я спасти хотя бы один из твоих кораблей, ибо галера преследовала нас и обстреливала из всех своих ужасных пушек. Посмотри, в каком мы все состоянии, и суди сам, легко ли нам пришлось. Мы спасались бегством не потому, что убоялись битвы, а для того, чтобы разыскать тебя и спросить, как нам теперь лучше поступить.

Драгут не был дураком. Он сделал хорошую мину при плохой игре и проглотил горькую пилюлю. Повторив несколько раз «Аллах акбар», капитан обнял отступника и ласково заговорил с ним, хваля за самоотверженность, хотя было видно, как хочется Драгуту выбросить этого человека пинком за борт. Но вместо этого капитан щедро одарил его, да и команде приказал раздать изрядное количество серебра. Потом Драгут велел взять курс на остров Джерба, а сам скрылся в шатре и не показывался оттуда двое суток, пренебрегая даже молитвами.

Команда тоже впала в уныние, несомненно, страшась того, что ожидало ее по возвращении на остров. Ведь пираты потеряли один корабль, а другой был серьезно поврежден – добыча же и слова доброго не стоила. А вскоре корсары должны были предстать перед евреем Синаном, властителем Джербы, и доложить ему о своих подвигах…

Снедаемый тоской Драгут выгнал Джулию из шатра, и у меня появилась возможность поговорить с ней. Я со страхом спросил:

– Ну как ты, Джулия? Он не сделал тебе ничего плохого?

Она же, не заботясь больше о том, чтобы закрывать лицо, откинула вуаль и, с изумлением взглянув на меня, ответила:

– Что плохого он мог мне сделать, если с нами уже случилось самое ужасное?

Я подумал, что она притворяется дурочкой; немного раздосадованный этим, я крепко стиснул ее пальцы и настойчиво спросил:

– Скажи, этот мерзкий Драгут приближался к тебе?

Но она оттолкнула мою руку и проговорила:

– Нет, он только удостоверился, что я – девица, и вовсе ко мне не подходил. Наоборот, он оставил меня в покое и вел себя со мной так, как это делал бы любой благородный капитан; он даже делил со мной свои трапезы.

Я поверил ей лишь наполовину и еще раз спросил ее:

– Скажи, ты не обманываешь меня? Он тебя не коснулся?

Джулия разрыдалась и ответила:

– Я готова была вонзить себе в грудь стилет… Во всяком случае, мне казалось, что я это сделаю, когда меня волокли в шатер Драгута. События того утра совершенно ошеломили меня… Но капитан рассеял мои опасения и никоим образом не желал потом меня коснуться, хотя он – мужчина видный и одевается очень богато. И я поняла, что из-за моих глаз никто не хочет приближаться ко мне и что даже неверным они внушают ужас, хотя, покинув христианские земли, я надеялась обрести покой и избавиться от того проклятия, которое лежит на мне без всякой моей вины.

Я немного успокоился, узнав, что с Джулией не случилось ничего плохого, но слова ее задели меня, и я принялся осыпать ее горькими упреками:

– Джулия, Джулия! Что я должен думать о тебе, если ты плачешь и причитаешь из-за того, что этот безжалостный человек пощадил твою честь?

Она вырвала из моих пальцев свою руку, чтобы утереть слезы, и воскликнула, гневно сверкая глазами:

– Как и все мужчины, ты глупее, чем кажешься, Микаэль, и совершенно не понимаешь женщин. Если бы Драгут дотронулся до меня, я вонзила бы себе в грудь кинжал, ибо как честная девушка не могу представить себе ничего более ужасного, чем грубое насилие язычника. Но плачу я не поэтому – а потому, что он вовсе не обращал на меня внимания и сразу принялся бормотать свои молитвы. А ведь все утверждают в один голос, что нет для неверных большего счастья, чем бесчестить женщин – невзирая на возраст и положение невинных жертв. И стало быть, благородное поведение Драгута я могу объяснить лишь тем, что он испугался моих глаз, и его отвращение глубоко ранит меня, исторгая из глаз моих потоки слез. Выходит, я совсем никому не нужна – даже язычнику!

По речам Джулии я понял, что от пережитого страха и того ужаса, который она испытала, попав в неволю, девушка почти обезумела – и до сих пор еще не вполне пришла в себя. И потому я не знал, что ей сказать. Утешил ее, как мог, уверяя, что уж я-то во всяком случае считаю ее молодой, желанной и сказочно прекрасной. И в эту минуту меня ничуть не отталкивали ее удивительные глаза разных цветов, и я весьма сожалел, что во время прогулки по острову Цериго по собственной глупости отверг Джулию. Она же постепенно успокоилась, смягчилась и в конце концов промолвила с надеждой:

– Капитан Драгут рассчитывает получить за меня хорошие деньги на невольничьем рынке Джербы – и сказал мне, что именно поэтому сберег мою честь. Но боюсь, он говорил так лишь для того, чтобы выглядеть благородным и хорошо воспитанным человеком. Ибо если бы я действительно понравилась ему, он оставил бы меня у себя.

Ее неразумные слова рассердили меня – и просто в бешенство привела мысль о том, что я могу потерять Джулию и никогда больше ее не увидеть. А ведь я был так близок к тому, чтобы завоевать ее, если бы не заколебался на миг на острове Цериго. И я сказал:

– Сомневаюсь, что капитан говорил так из вежливости, ибо он не способен думать ни о чем, кроме моря и оружия. Ему нужны деньги на оснащение нового корабля, и он не может позволить себе оставить тебя в своем шатре. И он, конечно же, получит за тебя хорошую цену. Но когда я думаю о том, что тебя продадут тому, кто выложит больше, мне хочется кусать локти и рвать на себе волосы.

– Неужели ты действительно любишь меня, Микаэль? – удивленно спросила она и, смягчившись, нежно коснулась рукой моей щеки.

Ее глаза двух цветов мерцали столь пленительно, что я не понимал, как мог когда-то их бояться. Тут уж и я разразился бессильными слезами и сказал:

– Не сомневаюсь, что за тебя заплатят кучу денег – ибо разве может человек не полюбить тебя? Но, Джулия, Джулия, во всем мире богаты лишь старцы, у юношей же нет ничего, кроме пылких сердец и пустых кошельков. И тебя наверняка купит какой-нибудь отвратительный старик. Я не могу простить себе, что не сорвал вовремя цветок твоей девственности! Тогда у нас были бы по крайней мере общие воспоминания, если уж теперь нам не суждено быть вместе!

Когда произнес я эти слова, Джулия посмотрела на меня с безмерным изумлением и промолвила:

– Однако ты самонадеян, Микаэль! Жестоко ошибаешься, если думаешь, что я позволила бы тебе на Цериго покуситься на мою честь. Не отрицаю, что твои ласки сделали меня слабой, но есть большая разница между благопристойными нежностями и потерей чести. Если бы ты и впрямь решился на что-то такое, я выцарапала бы тебе глаза!

Услышав это, я вынужден был признать, что женская логика для меня непостижима.

– Зачем же ты в таком случае пошла со мной в то уединенное место? – удивленно спросил я. – Почему так разгневалась, когда, увидев твои глаза, я испытал скорее чувства брата, чем любовника?

Она чуть покачала головой, вздохнула и сказала:

– Я могла бы объяснять тебе это до Судного дня, но ты бы все равно ничего не понял. Естественно, я не случайно позволила тебе откинуть вуаль с моего лица и намеренно отвечала на твои ласки, что, впрочем, не составило для меня никакого труда, ибо ты и правда нравился мне. И поэтому я всей душой надеялась, что ты все-таки хотя бы попробуешь овладеть мной даже после того, как увидишь мои глаза. И, возможно, тебе бы это удалось, поскольку место было безлюдным, а ты гораздо сильнее меня. Но ты даже не попытался, Микаэль, и я никогда тебе этого не прощу! Очень надеюсь, что ты еще будешь чудовищно страдать из-за меня!

Джулия с любопытством наблюдала за мной, явно наслаждаясь моими слезами. А потом продолжила:

– Самое горячее мое желание и самая заветная мечта – это чтобы на острове Джерба за меня заплатили побольше денег: после всех оскорблений и унижений, которых было предостаточно в моей жизни, это было бы для меня самой большой радостью. Ты бы тогда увидел, как другие высыпают груду золота за то, что ты мог бы получить задаром. И надеюсь, что это надолго заняло бы твои мысли!

Джулия опустила на лицо вуаль и ушла, оставив меня наедине с моими раздумьями. Несмотря на сумбур, царивший у меня в голове, я понял, что ничего не знаю о Джулии. Несколько минут назад передо мной стояла совсем другая женщина, ничуть не похожая на ту, что разговаривала со мной раньше так благовоспитанно и скромно.

4

На следующий день мы прибыли в порт Джербы, и никто на корабле не забыл в то утро о намазе[11]. Драгут вышел на палубу, чтобы произнести звучным голосом слова молитв, а вся команда вторила ему. Матросы нарядились в самые яркие свои одежды. И тут я узнал, что мусульмане избегают синего цвета, считая его христианским, и желтого, приписываемого евреям. Мы с Антти тоже получили по куску чистой ткани, чтобы обернуть головы тюрбанами. И не имея больше никакой возможности позаботиться о своей наружности, я решил выкупать своего песика, что и сделал, расчесав потом пальцами его густую шерстку.

Плоский песчаный остров, раскинувшийся под ясной синевой небес и выжженный палящим солнцем, показался мне не слишком привлекательным. Когда мы подплыли к морскому маяку, расположенному на башне у входа в порт, Драгут велел выстрелить всего лишь из легкого орудия – в знак того, что на сей раз корсарам особо нечем гордиться. Одиночному залпу вторило такое унылое эхо, что Драгут помрачнел еще больше и стиснул челюсти, заскрежетав зубами. Так мы вошли в порт, откуда я увидел низкий купол мечети и белый минарет, множество глинобитных домиков и дворец еврея Синана; дворец этот, окруженный стенами, высился на зеленом холме. Однако сам Синан не выехал в окружении свиты встречать нас, что наверняка бы сделал, если бы мы прибыли под грохот салюта и с победными знаменами, развевающимися на мачтах. На берегу нас ждала лишь толпа оборванцев, а порт походил на огромную раскаленную печь, куда мы нырнули из морской свежести и прохлады.

Несмотря на пестрые одежды и сияющее оружие, мы являли собой весьма скромную группку, когда двинулись из порта по извилистой ослиной тропе к обиталищу еврея Синана. Впереди шагал негр с ятаганом, неся на плече мешок с головами паломников-христиан. Следом со связанными за спинами руками шла четверка моряков, которых сочли пригодными для того, чтобы сидеть за веслами на галере. Антти и я плелись с веревками на шеях, хотя и приняли мусульманство – и потому нас не полагалось ни связывать, ни бить. Не зная ни о рабстве, ни о законах Пророка, за нами в счастливом неведении трусил мой песик; он сосредоточенно принюхивался, чтобы освоиться с новыми запахами, которыми и впрямь изобиловало это жалкое пиратское гнездо. За Раэлем двигались невольники-гребцы, несшие добычу, которую разложили во множество мешочков и ящичков, чтобы она выглядела богаче. А замыкал шествие сам капитан Драгут, окруженный своими людьми, которые старались, как могли, издавать радостные клики.

За нашей процессией наблюдали столпившиеся на улочках жители городка, которые вежливо приветствовали корсаров и благодарили Аллаха за их возвращение. Лишь купцы, стоявшие на порогах своих лавок, презрительно показывали на нас пальцами. Джулия, облачившаяся в свой лучший наряд и закрывшая лицо вуалью, ехала на ослике прямо вслед за Драгутом. Ее охраняла четверка вооруженных мужчин, сжимавших в руках добытые в бою сабли.

Ворота дворца распахнулись перед нами настежь. По обеим сторонам от них мы увидели несколько высохших на солнце человеческих голов, насаженных на крючья, вделанные в стену. На просторном дворе в центре зеленой лужайки находился каменный бассейн. Рабы и пленники, дремавшие в тени, неторопливо поднялись на ноги, глядя на нас заспанными глазами. Драгут приказал своим людям отнести добычу в дом еврея Синана и велел им потом ждать у источника. Так что мы с Антти остались с ними у бассейна, а Джулия спрыгнула с ослика и присоединилась к нам. Никому не было до нас никакого дела, и люди Драгута, проявив во имя Аллаха милосердие, развязали пленных моряков и разрешили им напиться воды из источника. Я тоже утолил жажду. С облицованной камнем стенки бассейна свисала на тонкой цепочке медная чарка прелестной формы, которой пользовались все по очереди. Вода была чистой и холодной, и я не мог надивиться ее великолепному вкусу, пока мне не растолковали, что Коран велит, дабы во всех исламских землях людям, истомленным жаждой, всегда и везде был открыт доступ к свежей воде.

Еврей Синан явно не торопился нас увидеть, и корсары терпеливо ждали, сидя на земле, но удивленный Антти проговорил:

– Обычаи войны на море, похоже, очень отличаются от того, с чем я сталкивался на суше, а, может, Пророк, которому поклоняются эти люди, действительно очень могуществен. Ведь если бы это были христиане – испанцы или немцы, они уже давно развели бы костер и жарили бы на нем свинью или быка. На двор выкатили бы бочки пива, и из рук в руки переходили бы жбаны с вином. Звучали бы оскорбления и проклятия – и солдаты вышибали бы друг другу зубы. А их товарищи играли бы в кости, и тут и там в тени стен валялись бы ратники, сжимающие в объятиях распутных девок.

Антти еще не кончил говорить, когда перед ним появился мрачный негр капитана Драгута. Рядом с чернокожим стоял один из отступников-итальянцев и переводил его слова:

– Негр Муссуф гневается на тебя за то, что ты предательски напал на него сзади и швырнул в море. На корабле он не мог отомстить тебе за этот подлый поступок, ибо Пророк запрещает правоверным ссориться и биться между собой в военных походах. Но теперь Муссуф горит желанием рассчитаться с тобой.

Не веря своим ушам, Антти спросил:

– Неужели этот ничтожный негр действительно осмелился затеять ссору со мной – человеком мягким и покладистым?! Да я ведь и мухи не обижу, если меня не разозлить! В общем, скажи ему, что я слишком силен, чтобы с ним драться, и разрешаю ему уйти с миром.

Тут негр принялся подпрыгивать, вращать глазами и поносить Антти на своем непонятном языке. Муссуф сбросил халат, стал колотить себя в грудь кулаками, как в барабан, потом расправил плечи и заиграл мускулами.

Но Антти все еще колебался; чтобы показать негру свою невероятную силу, он встал с жернова, на котором сидел, и обеими руками поднял его высоко над головой. Когда люди Драгута увидели это, многие из них собрались вокруг Антти, и на их глазах он швырнул жернов вниз – аж земля загудела.

Негр в свою очередь тоже наклонился и с огромным трудом оторвал жернов от земли, но как ни пыхтел, так и не сумел поднять его над головой. Ноги у Муссуфа затряслись, и он выронил жернов, который, падая, раздробил бы Антти стопы, если бы тот быстро не отскочил в сторону. Не утратив спокойствия духа, брат мой лишь мягко укорил негра, тот, однако, принялся еще более свирепо вращать глазами и размахивать руками, а итальянец сказал:

– Берегись, ибо Муссуф грозит перекинуть тебя через стену. Но если ты вступишь с ним в честный бой, он обещает не быть слишком жестоким.

Антти схватился за голову и вскричал:

– Один из нас троих рехнулся! Но я уже достаточно предостерегал его. Сам будет виноват, когда получит как следует!

Он сбросил кафтан, который ему дали на корабле, чтобы прикрыть спину от палящего солнца, и шагнул к негру. Не знаю даже, как это случилось, ибо передо мной мелькали лишь руки и ноги, но я и опомниться не успел, как из этого клубка вылетел Антти и, пронесшись по воздуху, с жутким шумом грохнулся на спину. Совершенно оглушенный, он растянулся на земле, удивленно хлопая глазами. Негр расхохотался от всей души, сверкая белыми зубами, и в смехе его совсем не слышалось злобы, хотя Муссуфу и удалось уложить Антти в пыль двора в считанные секунды.

Встревожившись, я подбежал к брату, но тот слегка оттолкнул меня и спросил, где он и что случилось? Я решил, что Антти притворяется и что он нарочно позволил негру победить, чтобы понравиться ему. Но Антти ощупал свою шею, руки и ноги и сказал:

– Эта какая-то случайность! Чтоб я сдох – не могу понять, как это вышло, что я сижу на земле, а этот чернокожий стоит на ногах и скалит зубы. – Антти поднялся, кровь бросилась ему в лицо, и, взревев, как медведь, он ринулся на негра, вцепился в него мертвой хваткой, и в течение нескольких секунд слышался лишь ужасающий хруст костей. Но вскоре, словно по мановению волшебной палочки, Антти вновь взлетел в воздух. Картина эта так потрясла меня, что я по привычке перекрестился. Антти же с трудом поднялся с земли и, еле держась на ногах, сказал мне:

– Отвернись, Микаэль, и не глазей на меня! Я уже и сам не понимаю, что со мной творится! Похоже, я наткнулся на самого дьявола! Но Бог троицу любит, и если мне только удастся как следует ухватить этого черта, я уже не стану заботиться о том, чтобы не переломать ему костей!

С яростными проклятиями Антти так стремительно бросился на негра, что только пыль поднялась столбом. Но Муссуф без видимых усилий схватил моего брата за руку и за ногу и принялся быстро вращать вокруг себя. А когда негр наконец разжал пальцы, Антти грохнулся оземь и покатился по двору в клубах пыли. Подбежав к брату, я увидел, что плечи и спина у него исцарапаны о камни, а из носа хлещет кровь.

– Спокойно, Микаэль, спокойно, – проговорил он, тяжело дыша. Лицо его было мрачным. – Не волнуйся, я наверняка обошелся с ним чрезмерно мягко и был слишком неосторожным, вот и стал жертвой его обезьяньих шуточек. Это вовсе не честный бой; только что он явно дал мне подножку и лишь таким образом победил меня.

Антти наверняка снова кинулся бы на негра, если бы отступник-итальянец не подошел к моему брату и не сказал бы спокойно:

– Ну хватит! Не надо злиться из-за этой забавы! Муссуф тоже больше не гневается на тебя. И вовсе не нужно стыдиться того, что Муссуф тебя победил – он ведь знаменитый борец! Три раза подряд он положил тебя на лопатки, так что как честный человек ты должен признать свое поражение. Он же со своей стороны охотно подтвердит, что не встречал еще мужчины сильнее тебя, хотя до него самого тебе еще далеко.

Однако Антти не желал слушать никаких уговоров. Глаза его налились кровью, он оттолкнул итальянца в сторону и снова ринулся бы на негра, если бы в этот миг в дверях дворца не появился Драгут и сухо не приказал немедленно, кончать эти игры. И Антти, которому пришлось подавить свою ярость, отер кровь с лица и прикрыл исцарапанную спину, а Муссуф, как петух выпятив грудь, отошел и присоединился к кучке отступников, чтобы принять их поздравления.

Мне было жалко Антти, и я попытался утешить брата, сказав, что это конечно же, скверная еда и морское путешествие так сильно ослабили его. Но на долгие разговоры времени не было, ибо Драгут резко повелел нам войти во дворец, желая показать нас своему господину; еврею Синану. Нас провели через все здание, во внутренний дворик, окруженный прохладными галереями и засаженный разными плодовыми деревьями. Журчал там и фонтан, так что после пыли и вони внешнего двора мы словно вдруг попали в райские кущи. Возле одной из колонн на большой подушке сидел еврей Синан в тюрбане, украшенном султаном из перьев, одноглазый, с редкой бородкой и орлиным носом. Синан был еще не слишком стар, а его худое лицо свидетельствовало о том, что человек этот был воином, хотя сейчас и наслаждался праздностью, спокойно сидя на суконной подушке.

Сначала он оглядел четырех пленных моряков, но они не слишком его заинтересовали, и он молча велел им отойти, презрительно шевельнув большим пальцем. Потом Синан уставился на Антти и на меня и спросил по-итальянски:

– Стало быть, во имя Аллаха всемилостивейшего и милосердного вы приняли ислам. Что ж, вы избрали правильный путь, и если будете тверды в своей вере, вам это зачтется, и вы попадете в райские сады, где журчат холодные ручьи. Но, – продолжал он со зловещей усмешкой, – здесь, на земле, вы – рабы и не надейтесь, что закон Пророка как-то сможет облегчить вам жизнь. Останетесь невольниками до тех пор, пока это угодно Аллаху, а если попытаетесь бежать, то вас четвертуют и повесят куски ваших тел на крючьях у ворот.

– Мы вовсе не собираемся бежать, – поспешно отозвался я, – наоборот, как истинные мусульмане мы решили с покорностью принять все, что ниспошлет нам Бог. Что касается меня, то я надеюсь обучиться вашему языку и проникнуть в суть Корана, как и всего того, что связано с моей новой верой. Ибо во многих землях уже собирал я крупицы познания и хочу все глубже погружаться в неведомое. Брат же мой – человек простой, и с него хватит самых необходимых молитв и поклонов.

Еврей Синан покачал головой и проговорил:

– Тебя никто не спрашивает, и, похоже, ты не осознаешь своего положения, пока палка не размягчит твоих пяток. Но ради Аллаха, Бога единого, и Магомета, Пророка Его, да будет благословенно имя Его, я хочу явить терпение и потому задаю теперь тебе вопрос: что ты умеешь делать и как мог бы служить своему господину?

Я торопливо ответил:

– С твоего позволения, господин мой, повелитель Джербы, я – лекарь. И когда я выучу арабский и разберусь в снадобьях, которые применяют в этих краях, охотно стану пользовать недужных к выгоде моего хозяина. Не хвалясь могу сказать, что знаю много целебных средств и способов врачевания, которые наверняка тут неизвестны.

Когда Синан это услышал, глаза его заблестели, и, поглаживая бороду, повелитель Джербы спросил:

– Так ты и правда не собираешься бежать и хочешь стать мусульманином?

Я ответил:

– Испытай меня, господин мой, – и тебе вовсе не нужно пугать меня четвертованием, ибо за то, что отрекся я от своей веры и надел тюрбан, меня ждет еще более страшная смерть, попади я в руки христиан. Ведь человек, отступившийся от Христа и принявший ислам, не может надеяться на помилование ни в одной христианской стране. Пусть хоть это будет тебе самым твердым ручательством, если уж ты не хочешь верить моему слову.

Еврей Синан задумчиво посмотрел на Антти и велел ему снять плащ. А увидев на его теле огромные синяки, осведомился, кто это с ним так жестоко обошелся.

Антти ответил:

– Никто меня не бил, высокородный господин. По собственной воле и лишь шутки ради я решил помериться силами с негром Муссуфом – и мы вполне дружески размялись во дворе перед дворцом.

– Бисмиллах. Иррахман. Иррахим! – благочестиво воскликнул еврей Синан. – Это отличная мысль! Если этого быка хорошо обучить – и он не окажется слишком неповоротливым и глупым, то сможет как борец приносить своему хозяину большие деньги! Скажи-ка мне, что для человека важнее всего?

– Добрая и сытная пища, – не задумываясь, ответил Антти. – И если милосердный Бог пошлет мне господина, который станет хорошо кормить меня, я буду верно служить ему и исполнять все его приказы.

Синан вздохнул, почесал в затылке и промолвил:

– Он действительно глуп, как и говорил его брат. Не знает даже того, что для человека важнее всего молитвы и вера в Бога. Ну а скажи-ка, сколько будет семь раз по восемь?

– Двадцать пять, – заявил Антти, смело глядя на него своими круглыми серыми глазами. – Но не задавай мне слишком трудных вопросов, ибо я слаб в счете и у меня сразу заходит ум за разум.

Синан принялся вырывать волосы из бороды, в отчаянии взывая к Аллаху и понося Драгута.

– Ты что, решил поиздеваться надо мной, приведя сюда этого дурака?! Он же разорит хозяина своим обжорством, да и глупость его может причинить немало вреда. Так что лучше всего поскорее продать его – хоть за горсть медяков, если найдется идиот, который захочет его купить.

И все же Антти явно забавлял Синапа, поскольку властелин острова снова спросил:

– А скажи мне, далек ли путь с земли до неба?

Антти просиял и воскликнул:

– Благодарю тебя, господин мой, что ограничиваешься ты простыми и легкими вопросами! На этот последний нетрудно ответить, ибо чтобы попасть с земли на небо, требуется не больше времени, чем на то, чтобы шевельнуть пальцем.

Синан снова начал вырывать волосы из бороды и кричать:

– Что означают твои слова? Ты смеешься надо мной, тупой осел?

Но Антти посмотрел на него с покорностью во взгляде и проговорил:

– Разве осмелюсь я смеяться над тобой, господин мой и повелитель, если тебе достаточно подать знак, шевельнув пальцем, и ятаган снесет мне голову с плеч? Именно потому я и сказал, что один человек попадет с земли на небо с той же быстротой, с какой другой поднимет палец. Но говоря это, я имел в виду лишь себя, но уж никак не тебя. Твой путь на небеса, разумеется, гораздо длиннее моего, о да, думаю, он бесконечно долог.

Эти слова заставили еврея Синана расхохотаться. Он прекратил расспрашивать Антти и обратил внимание на моего песика.

– А эта собака? – осведомился повелитель Джербы.

Почувствовав на себе его взгляд, Раэль принялся вилять хвостом и встал на задние лапки, чем весьма изумил Синана.

– Аллах! – воскликнул он. – Отнесите этого пса в гарем? Если он понравится моим женам, я подарю его им.

Но когда маленький морщинистый евнух пришел, чтобы забрать Раэля, песик зарычал и оскалил зубы; лишь по моему приказу потрусил он за евнухом, который манил Раэля сочной бараньей косточкой. Песик попрощался со мной взглядом, полным горького упрека, и я не смог сдержать взволнованных слез.

Из-за этого волнения я даже не ощутил слишком сильной боли, когда еврей Синан приказал Джулии подойти ближе и поднять с лица вуаль. Капитан Драгут, забеспокоившись, быстро произнес:

– К чему начинать с лица? Оставь самое приятное напоследок и полюбуйся сперва другими ее прелестями. Тогда ты убедишься, что я говорил правду. Она прекрасна, как луна, груди ее подобны розам, а живот – серебряной чаше, колени же ее словно выточены из слоновой кости.

Чтобы объяснять, почему я понимал все, что они говорили, я должен срезу заметить, что этих африканских разбойников объединяла лишь общая религия. Попали же они сюда со всех Концов света и говорили на самых разных языках. Еврей Синан на самом деле происходил из Смирны, а капитан Драгут родился в бедной турецкой семье в Анатолии, люди же их были в основном итальянцами, сардинцами и провансальцами, бежавшими из Испании маврами и отступниками-португальцами. И объяснялись они все на особом наречии, дикой мешанине множества языков; назывался этот говор «лингва франка», то есть франкский язык, ибо всех христиан именовали здесь франками. Я еще на корабле научился понимать этот всеобщий язык, ибо просил разъяснить мне значение каждого слова. Поскольку же я всегда с удивительной легкостью и гораздо быстрее, чем другие, овладевал чужими языками, то без особого труда постиг и этот странный говор.

Услышав слова Драгута, Синан подозрительно посмотрел на капитана и промолвил:

– Но если она прекрасна, как луна, то отчего же ты советуешь мне оставить ее лицо напоследок? Я вижу по твоим глазам, что что-то тут не так, и хочу разобраться в этом деле до конца!

Синан погладил тонкими пальцами бороду и приказал Джулии сбросить платье. Чуть поколебавшись, она послушалась и обнажила все, кроме лица, так и оставшегося закрытым вуалью. Синан велел ей повернуться, обозрел ее спереди и сзади и в конце концов заявил с неодобрением:

– Она слишком худа! Возможно, она смогла бы воспламенить какого-нибудь юнца, но зрелому мужу нужна более широкая и мягкая подушка, чем молодому человеку, тело которого еще так упруго и гибко, что он с легкостью может улечься и на узкую доску.

– О всемилостивейший и милосердный Аллах! – вскричал капитан Драгут с потемневшим от гнева лицом. – Ты называешь эту девушку узкой доской?! Ты говоришь так по скупости и зломыслию, чтобы снизить цену, а стало быть, ты решил поторговаться за эту красавицу! Но ты еще не видел всего!

Поглаживая бороду, еврей Синан примирительно сказал:

– Не злись понапрасну, Драгут! Я охотно признаю, что из этой девушки можно сделать настоящую гурию[12], если как следует подкормить ее кукурузой. Но об этом пусть заботится тот, кто ее купит. Меня же она не интересует.

И тут Джулия потеряла самообладание. Сорвав с лица вуаль и затопав ногами, она завопила, вся красная от гнева:

– Ты – злобный человек, Синан, и я не желаю больше сносить твоей наглости! Посмотри мне в глаза, если осмелишься, и увидишь такое, чего не видел еще ни разу в жизни!

Синан подался вперед и заглянул Джулии в глаза. Он так вытаращил свое единственное око, что оно едва не вылезло из орбиты. У Синана отвисла челюсть, и показались гнилые черные зубы. Он долго рассматривал Джулию, а потом в ужасе закрыл лицо руками и воскликнул охрипшим голосом:

– Это упырь, ведьма или джинн? А может, это сон наяву? У нее же глаза разного цвета, один – голубой и зловещий, а другой – карий и лживый!

Драгут был явно разочарован, но продолжал защищаться, упрямо заявив:

– Ты не ошибся, Синан! Разве я не говорил тебе, что привез сокровище, доселе невиданное? Одно ее око подобно сапфиру, другое – топазу, а зубы – словно бесценные жемчужины.

– И ты называешь это сокровищем?! – заорал Синан, не веря своим ушам. – Теперь меня уже не удивляет, что ты потерял один из своих превосходных кораблей. У этой женщины – дурные глаза, и я трепещу при одной мысли о тех несчастьях, которые ты можешь навлечь на мой дом, приведя ее сюда! О Аллах, теперь мне придется потратить несколько кувшинов розовой воды, чтобы вымыть после ее ухода полы и арки дверей! И ты еще говоришь, что она – сокровище! Умнее всего ты поступил бы, если бы приказал удушить ее и бросил бы ее тело на съедение диким зверям.

Потеряв всякую надежду, Драгут, дрожа от волнения, решительно произнес:

– Ну что ж! Я повелю выколоть ей один глаз, и она перестанет пугать людей, хотя сомневаюсь, что получу хорошую цену за одноглазую женщину. Но я готов понести убытки в наказание за собственную глупость.

Моя тревога за Джулию превратилась в настоящий ужас, но тут меня словно осенило. Я смело шагнул вперед и, спросив дозволения, сказал:

– Бисмиллах! Иррахман! Иррахим! Я часто слышал, что все свершается по воле Аллаха и заранее предопределено. Так почему же ты столь упорно противишься воде Всевышнего, если совершенно ясно, что Он желал, чтобы капитан Драгут привел сегодня нас троих к тебе? Вместо того, чтобы выкалывать ей глаз, ты должен искать тайный смысл ее появления здесь.

Мои слова произвели на Синана огромное впечатление. Он долго поглаживал редкую бороденку, погрузившись в размышления. Но ответить мне Синан не счел нужным: это было ниже его достоинства. Однако, подумав, он повелел принести священную книгу, Коран. Это был тяжеленный том, искусно изукрашенный золотом и серебром. Коран водрузили на эбеновую подставку, и Синан мог без труда переворачивать страницы книги, по-турецки сидя на подушке. Низко склонив голову, он благочестиво пробормотал несколько сур и изрек:

– Я подчинюсь повелениям священной книги.

Он взял длинную и тонкую золотую палочку, вручил ее Джулии и проговорил:

– Хоть ты и неверная, возьми эту золотую палочку и всунь ее между страницами Корана, а я прочту суру, на которую она укажет. Эта сура и решит твою судьбу и судьбы твоих друзей. Я клятвенно обещаю это и беру вас в свидетели того, что намерение мое неизменно и что я подчиняюсь воле всемогущего Аллаха.

Джулия взяла острую палочку так, словно хотела вонзить ее в Синана, но выслушала его речь до конца и наугад сунула палочку меж страниц книги. Тогда Синан с благоговением открыл Коран и, прочитав суру, на которую указывал конец палочки, изумленно произнёс:

– Аллах воистину велик, и неисповедимы пути Его. Это шестая сура; она называется «Аланам», или «Скот», что вполне понятно, ибо кто же есть рабы, как не скот. Палочка указала на семьдесят первый стих, который гласит:

«Скажи им: так будете ли поклоняться божествам, которые не могут ни повредить вам, ни помочь? Или подобно тем, кто обольщен Шайтаном, вернетесь к прежнему, один раз узревши свет? Если такие попытаются увлечь и тебя на стезю заблуждения, ответь им: Вера Бога нашего – истинная, заповедано нам принять ислам, это – религия Бога всемогущего».

Синан выглядел глубоко потрясенным и смотрел по очереди то на меня, то на Джулию, то на Антти.

Драгут тоже очень удивился и произнес:

– Аллах воистину велик, и я не ошибся, приведя эту девушку к тебе в дом!

Не знаю, действительно ли еврея Синана так уж обрадовал приговор Корана, но властитель Джербы изрек:

– Беру назад все то, что говорил недавно в неразумии своем, и пусть будет так, словно, ничего не было сказано. Кто я такой, чтобы ставить под сомнение волю Аллаха, хотя и правда не знаю, что мне делать с этими рабами. Нет, я их, конечно, куплю, Драгут, но по сходной цене, ибо я и впрямь не могу себе позволить бросать деньги на ветер. Так что дам тебе за них тридцать шесть дукатов и коня, которого посылал за тобой. Это – хорошая плата за столь жалких людишек!

Но Драгут разозлился и закричал:

– Будь ты проклят, еврей Синан, ибо пытаешься подло обмануть меня! Девушка почти не тронута, сероглазый франк – редкостный силач, а третий носит то же имя, что и архангел, властвующий над мраком ночи и светом дня. Кроме того, человек этот – искусный лекарь, да еще знает все языки франков, а также латынь. Даже если бы ты дал мне за этих рабов в десять раз больше, я все равно остался бы в убытке. Нет, я никогда не пойду на такую сделку, будь ты мне хоть другом, хоть родным отцом.

Тут в свою очередь разгневался Синан.

– Мозги твои иссушило солнце! Только что ты готов был убить эту женщину или в лучшем случае выколоть ей один глаз, а теперь превозносишь до небес ее прелести, чтобы обобрать меня, бедного, до нитки. Если не согласишься принять мое честное и достойное предложение, то тебе лучше продать этих рабов на рынке. И я готов заплатить там самую большую сумму, какую только назовут на торгах, если ты поклянешься мне на Коране, что не подошлешь на рынок подкупленных людей, которые станут взвинчивать цену.

Драгут помрачнел и пробурчал в ответ:

– Ты говоришь так, словно я не знаю, что никто на торгах не посмеет предложить за невольников больше, чем ты. Вдобавок ты, конечно же, станешь поносить этих рабов, сбивая Цену. Но Коран указал нам их подлинную стоимость – и я покоряюсь, хоть сам и теряю на этом. Ведь ты прочел семьдесят первый стих шестой суры? Значит, всего это будет семьдесят семь золотых дукатов, и я согласен отдать тебе рабов за эту сумму – или ты желаешь, чтобы мы сложили все численные значения букв этого стиха?

– Даже ученые люди не пошли бы на такое! Это лишь напрасная трата времени! Но в том стихе, который я прочел, не было ни слова о золоте! – еще пытался торговаться Синан.

Но кончилось тем, что он отсчитал Драгуту семьдесят семь дукатов, отправил Джулию в гарем, а нам велел убраться с его глаз.

Мы вернулись на внешний двор, куда слуги вынесли для людей Драгута огромные блюда с бараниной и жаренным в жиру рисом. В соответствии с рангом и положением корсары сидели теперь на корточках вокруг блюд и брали с них куски мяса, а из риса делали шарики, которые и отправляли в рот. За спинами пиратов толпились рабы и пленники, голодными взглядами провожавшие каждый кусок, исчезавший с блюда. Эта картина произвела на меня угнетающее впечатление, но когда мы подошли поближе, негр Муссуф сразу подвинулся и освободил нам место рядом с собой, а потом дружески протянул Антти великолепный кусок баранины, с которого соблазнительно капал жир. Так меж нами воцарилось согласие.

Еда исчезала с блюда с такой быстротой, что мне трудно было угнаться за остальными, особенно когда все заметили отменный аппетит Антти и начали косо поглядывать на нас, бормоча имя Аллаха. А когда блюдо опустело, один из отступников язвительно заявил, что мы – вовсе не правоверные мусульмане, ибо едим, сидя на земле, и подносим пищу ко рту обеими руками. Еще немного, и Антти полез бы в драку, но я успокоил его, а потом, обратившись ко всем другим, объяснил, что мы лишь недавно ступили на путь истинный, и попросил, чтобы они научили нас, как подобает себя вести, а также рассказали, каковы обычаи добрых мусульман. Антти же, заморивший червячка и совершенно обнаглевший, повернулся к дворцу и закричал, чтобы нам принесли побольше еды.

Синан, несомненно, велел тайно наблюдать за нами и, несмотря ни на что, похоже, был к нам милостив, ибо на крик Антти во двор вышел морщинистый евнух и тут же приказал слугам вновь наполнить блюда. А я попросил Антти вести себя тихо, пока мы не узнаем здешних обычаев. Корсары с удовольствием принялись поучать нас, наперебой объясняя, что перед трапезой непременно надлежит омыть руки и возблагодарить Аллаха, за едой же следует сидеть, скрестив ноги и касаясь земли лишь левой ягодицей. Пищу можно брать только правой рукой, подхватывая кусочек с блюда тремя пальцами – средним, указательным и большим. Ножом во время еды не пользуются, подаваемые яства уже надлежащим образом порезаны. Негоже также засовывать в рот больше, чем там умещается, а пропитанный жиром рис надо, умяв в руке, превратить в маленький шарик и отправить в рот целиком, а не засовывать рис в глотку горстями, словно это какая-нибудь каша. И еще хорошо воспитанный человек не зыркает на своих сотрапезников, а смотрит прямо перед собой, довольствуясь тем, что ему досталось.

Когда наша трапеза подходила к концу, нам объяснили, что ни один правоверный мусульманин не подъедает всего подчистую. Всегда следует милосердно оставить что-нибудь нищим и убогим. Вот и сейчас на блюде осталось много отличных кусков мяса и изрядное количество риса; все это отдали рабам, которые молниеносно опустошили блюдо, устроив из-за пищи яростную драку: хоть они и были христианами, но относились друг к другу явно не по-христиански.

Объяснения мусульман дали мне богатую пищу для размышлений: я думая о терпимости их религии. Они рассказали мне также о рамадане, месяце поста, и о паломничестве в Мекку, которое каждый правоверный мусульманин обязан совершить хотя бы раз в жизни. Однако если по бедности своей или по какой-нибудь другой причине он не может отправиться к святым местам, то это не считается грехом. Еще я расспросил их о том, как же обстоит дело с питьем вина. Тут все начали тяжко вздыхать и ответили:

– В Коране сказано: «Правоверные! Вино, азартные игры, изваяния и гадания измыслены мерзостным Шайтаном. Отриньте же их от себя, дабы не стать людьми подлыми и двуличными».

Другие же говорили:

– В Коране написано и такое: «А будут спрашивать тебя о вине и азартных играх, так скажи, что разорительны они чаще и пагубны, чем полезны».

Евнух, который, стоя за нашими спинами, прислушивался к разговору, не выдержал и вмешался:

– У вина есть немало достоинств, и много поэтов, особенно персидских, воспевало его прекрасные свойства. Ведь персидский язык – это язык поэтов, так же как арабский – язык Пророка, да будет благословенно имя Его. По-турецки же тявкают только псы в больших городах. Восхваляя вино, поэты придали ему символическое значение, видя в нем символ истинной веры. Но и без такого символического толкования вино очень полезно для здоровья. Оно вымывает камни из почек, укрепляет кишечник, дарует утешение в печалях и делает человека благородным и щедрым. Оно облегчает пищеварение, поддерживает силу и крепость тела, излечивает боли в суставах, изгоняет вредные жидкости и веселит сердце. Кроме того, вино способствует хорошему очищению кишечника, устраняет дурные запахи, благодаря ему на щеках расцветают розы и долго не седеют волосы. Если бы Аллах в мудрости своей не запретил правоверным пить вино, на свете не было бы, безусловно, ничего прекраснее!

Услышав этот хвалебный гимн вину, Антти с сомнением посмотрел на евнуха и спросил:

– Ты издеваешься надо мной или просто хочешь меня позлить, кастрат?! Я надел тюрбан только для того, чтобы избежать проклятого пьянства. Ведь вино лишает человека рассудка, заставляет швырять деньгами и подхватывать дурные болезни, оно одурманивает настолько, что человек начинает видеть чудовищ, которых и на свете-то нет! Пусть Аллах хранит меня от соблазна еще хоть раз в жизни глотнуть этой сатанинской мочи!

Антти встал, подошел к фонтану и быстро выпил несколько кубков свежей воды – так что я даже испугался, как бы мой брат не лопнул.

Евнух тем временем присел возле меня на корточки и сказал:

– Я – евнух Марджан, во имя Аллаха всемилостивейшего и милосердного. Я слышал твои вопросы, и были они правильны. Ибо прежде всего хотел ты знать, что запрещено и чего не следует тебе делать, чтобы продвигаться вперед по пути истинному. Но Аллах вовсе не желает делать приверженцев своих рабами, жизнь их – слишком тяжелой. Совершай лишь в предписанное время намаз, подавай нищим, сколько сможешь, а в остальном положись на Аллаха, ибо безгранично милосердие Его. Вот так коротка и проста – если только движим ты добрыми намерениями – наука Пророка, да будет благословенно имя Его. Всю жизнь можешь ты изучать Коран и многомудрые сочинения о правах и обязанностях людей, о том, что полезно и что необходимо, но вряд ли станешь ты в конце концов намного умнее…

Я со вниманием слушал слова евнуха, понимая, что он хочет просветить меня. Но тут вмешался Антти:

– Если так, то признаю, что наука Пророка, да будет благословенно имя Его, – наука весьма мудрая и напоминает широкий плащ, который не стесняет движений того, кто его носит. Но я не верю тому, что ты говоришь, хоть мне и известно, что кастраты бывают часто очень умными людьми, ибо, отрешившись от плотских страстей, могут размышлять над самыми сложными и запутанными вещами.

– Так почему же ты мне не веришь? – с любопытством спросил Марджан.

Антти ответил:

– Я не могу тебе поверить, ибо священники, монахи и прочие люди духовного звания до сих пор всегда запрещали все, что доставляло мне наибольшее наслаждение: все, что радует глаз, погружает в негу тело, скрашивает жизнь. С детства мне вбивали в голову: чем от большего я откажусь, тем лучшим христианином стану. И еще мне вечно твердили, что путь в рай узок и тернист, все же широкие и накатанные дороги ведут прямиком в ад.

Евнух Марджан улыбнулся, и все его морщинистое лицо осветилось. Потом он проговорил:

– Много есть дел, угодных Богу, так много, что всех и не упомнишь, и все же можно обойтись и без них. Старики говорят, что даже тот, кто не совершил ни одного доброго поступка, может попасть в рай, если на Страшном суде положится на милосердие Аллаха.

Услышав это, Антти очень удивился и сказал:

– Наука Аллаха, похоже, и вправду добра и милосердна, и жизнь по законам вашей веры не доставит особых трудностей простому человеку вроде меня. Всего-то и дел – не пить вина и не есть свинины! И если бы не видел я своими глазами, как во славу ислама бросают в мешок с солью отрубленные головы, то, возможно, позволил бы обмануть себя и поверил бы, что это – самая лучшая религия на свете. Но учение, которое велит убивать невинных людей только за то, что они исповедуют другую веру, не может быть милосердным, ибо нельзя обратить человека на путь истинный, отсекая ему голову.

Меня же очень удивило, для чего Марджан прилагает столько усилий, пытаясь представить нам свою религию в самом выгодном свете. И я спросил:

– Я ничуть не сомневаюсь в правдивости твоих слов, но чего ты, собственно, хочешь? Скажи нам, чего ты от нас ждешь?

Тут он, точно в великом изумлении, воздел руки к небу и промолвил:

– Да чего же я могу хотеть? Я ведь только бедный евнух. Мне повелели узнать, что творится в ваших душах, и обучить тебя арабскому языку, если ты окажешься достаточно смышленым. Муссуф же будет заниматься с твоим братом и постарается превратить его в отменного борца, ибо господин мой пока не знает, к какому еще делу можно приставить этого франкского силача.

В этот миг в дверях дворца появились Синан и Драгут, и гвалт на дворе мгновенно стих Синан обратился к пиратам и одарил их почетными одеждами, а также деньгами. Так закончился этот день, и евнух, Марджан, отведя нас на задворки, показал нам помещение, где спали рабы и стражники Синана и где мы могли прилечь и отдохнуть.

5

Евнух Марджан обучал меня арабскому языку, показывал странные буквы и объяснял, как они пишутся на бумаге. Учебником нам служил Коран: Марджан читал мне вслух целые суры и требовал, чтобы я пытался читать их сам. Антти евнух нашел другого наставника, поскольку Муссуф ушел с Драгутом в море.

А еще мне вернули моего песика, и я не знаю, кому это доставило большую радость – ему или мне. Благодаря этому я мог как-то сносить жизнь в неволе, да и вообще жаловаться мне было не на что. Но с каждым днем я все острее ощущал, что за мной тайно наблюдают и запоминают малейший мой поступок. И я стал задумываться: какая же судьба меня ожидает? Ведь еврей Синан, безусловно, был не из тех, кто проявляет благодушие без задней мысли.

Однажды, когда я мыл полы в бане, ко мне внезапно подошла Джулия и презрительно бросила:

– Раб делает работу раба.

Я так обрадовался, увидев ее, что не показал, насколько уязвили меня ее слова, и воскликнул:

– Джулия, Джулия! Ну как тебе здесь живется? Не обижают ли тебя? И могу ли я тебе чем-нибудь помочь?

Она ответила:

– Скобли пол и не смей поднимать на меня глаза, ибо я – благородная дама, и мне нет нужды работать; я только лакомлюсь лепестками роз, вываренными в меду, да ем вкусную кукурузу, так что уже – как видишь – немножко растолстела.

Охваченный жгучей ревностью, я спросил:

– Неужели Синан обнаружил склонность к тебе? И не томительно ли тянется время, которое проводишь ты в праздности, каковая есть мать всех пороков? О, Джулия, не хотел бы я, чтобы ты впала в грех!

Джулия подняла вуаль, рассеянно дотронулась до щеки и сказала:

– У меня есть все основания считать, что господин мой ко мне благосклонен, ибо он часто зовет меня, к себе и велит мне смотреть на блюдо, полное песка, а также чертить пальцем линии на этом песке. Но страсть, что питает Синан ко мне, он пока скрывает, чтобы не огорчать своих жен, которые ревниво следят за ним и охраняют таким образом мою честь.

– О Аллах! – в изумлении вскричал я. – Зачем Синану нужно, чтобы ты чертила пальцем линии на песке?

– А я откуда знаю? – честно ответила Джулия. – Но ему это явно нравится. А может, это лишь предлог, чтобы послать за мной и любоваться моей красотой? Ведь я же прекрасна, как луна, а очи мои – словно разноцветные драгоценные камни.

И в тот же миг у меня за спиной раздалось хихиканье. Еврей Синай отодвинул занавеску и шагнул вперед, ибо, даже зажав рот ладонью, он не мог больше удержаться от смеха. За Синаном семенил евнух: Марджан, озабоченно потирая руки. Я решил, что пробил мой последний час: ведь я осмелился говорить с Джулией, а она открыла передо мной лицо, что мусульмане считают за великий грех. И охватил меня страх, но, желая защитить Джулию, я сказал:

– Господин мой, покарай меня, Ибо в том, что случилось, нет ее вины. Это я первый заговорил с ней. Но мы не сделали ничего плохого, лишь превозносили твою мудрость и доброту.

Еврей Синан расхохотался еще громче, показывая свои гнилые зубы. А потом изрек:

– Я своими ушами слышал, как ты восхвалял меня. Так поднимись же из грязи, Микаэль, и ничего не бойся. Ты же сам уверял меня, что ты – лекарь, а стало быть, нет греха в том, что рабыня открыла перед тобой лицо. Но покончим с этой пустой болтовней. Следуй за мной, ибо пришло нам время поговорить серьезно. Я хочу показать тебя твоему будущему господину, которого ты должен слушаться.

Услышав эти слова, я оцепенел в тревоге и, не задумываясь, вскричал:

– Лучше накажи меня, господин мой, но только не отсылай от себя! Ибо жестокая судьба научила меня, что в жизни все всегда меняется лишь к худшему!

Но Синан удалился, не обратив внимания на мой вопль отчаяния, а Марджан произнес:

– Не забывай, что ты – раб. Твой господин уже подарил тебя новому хозяину. Его зовут Абу эль-Касим, и он – торговец благовониями из Алжира, да будет город сей проклят Аллахом.

Сердце мое в испуге подпрыгнуло, и ощутил я великую боль. Но евнух Марджан велел поторопиться, и мне пришлось послушаться его, так что я поспешил за Синаном, чтобы увидеть своего нового хозяина.

Покорно опустив глаза, вошел я в покои Синана. Тот милостиво обратился ко мне, приказав сесть. Я поднял глаза и оцепенел от изумления: напротив меня на пуховой подушке расположился маленький, похожий на обезьяну мужчина в драном халате. Выглядел этот человек весьма подозрительно, и когда он посмотрел на меня своими обезьяньими глазками, я почувствовал, что ничего хорошего меня не ждет. И я бросил умоляющий взгляд на еврея Синана, но тот с усмешкой заявил:

– Это – твой новый господин, Абу эль-Касим. Он – человек бедный и едва сводит концы с концами, торгуя дешевыми благовониями, которые выдает за дорогую амбру, разбавляя розовое масло и продавая женщинам за гроши дрянную тушь для ресниц. Но он обещал каждый день в Алжире посылать тебя в медресе при мечети, чтобы ты внимал там словам великих мудрецов и быстро освоил таким образом язык, а также узнал три основы ислама – законы, обычаи и истинное учение.

Я не осмелился возражать ему, поскольку он уже принял решение. И я лишь покорно склонил голову.

Абу эль-Касим с сомнением смотрел на меня, часто моргая. Потом он произнес:

– Мне сказали, что ты – лекарь и хорошо знаешь христианские снадобья?

И когда я кивнул головой, он продолжил:

– Во имя Аллаха всемилостивейшего и милосердного! Чтобы спастись от подлых наветов злых людей, мне пришлось пуститься в трудное и опасное путешествие, во время которого у меня заболел желудок. Ты можешь исцелить меня?

На лице его появилась такая неприятная улыбка и выглядел он столь отталкивающе, что у меня не было ни малейшего желания осматривать его и лечить его недуги. Но долг вынуждал меня оказать ему помощь. И я попросил:

– Покажи мне язык! Испражнялся ли ты сегодня – и как? Дай мне посчитать твой пульс и ощупать живот, и я скажу, какое снадобье тебе нужно.

Абу эль-Касим все еще держался руками за живот.

– Вижу, ты разбираешься в своем деле, – промолвил он. – Верю в это и ничуть не сомневаюсь в твоих талантах. Но лучшее лекарство для моего желудка – это доброе вино, и употребление его не будет считаться грехом, если я выпью по совету врача и исключительно для здоровья.

Я внимательно посмотрел на него, спрашивая себя в душе, не хотел ли он просто испытать меня. Но тут и еврей Синан схватился руками за живот и застонал.

– О, проклятый Абу эль-Касим, ты принес в мой дом заразную болезнь, ибо и я чувствую ужасные рези! Внутренности мои сжигает адский огонь, и только то чудодейственное снадобье, о котором ты говорил, может умерить мои страдания. У меня, слава Аллаху, есть тут случайно кувшин вина, который подарил мне когда-то один капитан. Я не мог оскорбить его, отказавшись принять подарок. И я спрятал этот кувшин, чтобы не вводить никого во искушение. Но тебе, Микаэль, мы доверяем. Так что сломай печать, попробуй вино, понюхай его и скажи, может ли оно излечить наши недуги. И тогда мы не совершим греха, пригубив этот напиток. К тому же мы сделаем это тайно, в четырех стенах моих покоев, и никто об этом никогда не узнает.

Оба лицемера умоляюще смотрели на меня, словно я был их господином, а не рабом. Что мне оставалось делать? Я сломал печать и наполнил вином три богато изукрашенные чарки, которые протянул мне еврей Синан.

Но не качество вина волновало его. Он хотел лишь убедиться, что оно не отравлено. И еще он хотел, чтобы я стал их сообщником и потому не смог бы потом на них донести. Что ж, Синану не пришлось меня долго упрашивать. Я жадно припал губами к чарке с темным, сладким напитком, аромат которого восхитительно щекотал ноздри. Затем я проговорил:

– Пейте – и по Милости Аллаха излечитесь от ваших недугов, сердца же ваши да возвеселятся!

Оба поспешно последовали моему совету, с наслаждением вдохнув запах вина и похвалив напиток с таким знанием дела, что не приходилось сомневаться: люди эти явно не впервые нарушали запрет Пророка.

Когда мы снова наполнили чарки, Абу эль-Касим промолвил:

– Вино развязывает языки и велит говорить правду, хотя правда далеко не всегда приносит человеку пользу. Короче: скажи мне, хочешь ли ты сидеть в школе при мечети у ног лучших учителей и внимать их мудрым речам?

Хмель ударил мне в голову, я расхрабрился и ответил:

– О, шайтан, зачем ты задаешь мне столь бессмысленные вопросы? Ты же знаешь, что я раб и должен исполнять твои повеления!

Он же на это произнес:

– Никакая наука никогда не бывает лишней. Мне сказали, что ты разбираешься в военном искусстве христиан, но не посвящен в тайны их властителей, что сам ты побывал в армии, говоришь на многих христианских языках, и вообще, познания твои куда обширнее, чем можно было бы ожидать от человека твоих лет. Даже сам евнух Марджан весьма тому изумлялся.

Я молча попивал вино, и щеки мои горели, ибо не ожидал я таких речей от этого оборванца. Он же спросил меня:

– Как ты относишься к тому, чтобы не только изготовлять отдельные благовония и тратить время на ненужные занятия в мечети, но еще и служить величайшему властителю в мире?

Я с горечью ответил:

– Я уже наслужился ему вдоволь – и лишь неблагодарность была мне наградой, так что я сыт императором по горло. Он даже хотел послать меня за море, кишащее чудовищами, чтобы там под предводительством бывшего пастуха я добывал для него новые земли.

Абу эль-Касим с живостью воскликнул:

– О, это что-то новенькое! Но я толкую сейчас вовсе не об императоре неверных, который владеет землями немецкими и испанскими. Я говорю о великом султане Сулеймане, который щедро и справедливо вознаграждает своих слуг.

– Да будет благословенно имя его, – добавил еврей Синан. – Султан взял неприступные христианские твердыни, Белград и Родос, покорил Венгрию и, как и было предсказано, подчиняет себе все христианские народы. Блистательная Порта – пристанище для всех властителей. Султан делает богатых бедными, а бедных – богатыми, ни на кого не накладывает непосильного бремени, и в землях его живут люди без боязни, в согласия и братской любви.

– Думаю, это грезы, навеянные вином, – вздохнул я, – и боюсь, что разум твой уже замутился. Сомневаюсь, могу ли я тебе позволить выпить еще вина. Ты предаешься мечтам о царстве, которое может возникнуть лишь на небесах, но уж никак не на земле.

Абу эль-Касим живо поддержал Синана, сказав:

– Это – вовсе не речи пьяного человека. В стране султана Сулеймана справедливость воистину неподкупна, судьи, вынося приговоры, опираются лишь на законы и не видят никаких различий между богатыми и бедными. Там никого не принуждают отрекаться от своей веры; более того, христиане и евреи пользуются такими же правами, как и мусульмане. Греческий патриарх, например, часто имеет ранг визиря[13] и занимает высокий пост в Диване[14]. Недаром в Великую Порту бегут из всех стран недовольные, преследуемые и те, с кем обошлись несправедливо. И все они находят здесь приют. Да будет же благословен султан Сулейман, солнце народов, повелитель обеих частей света.

Синан горячо подхватил песни Абу эль-Касима в честь великого султана, а я смотрел на них обоих, пребывая в глубоком убеждении, что вижу перед собой людей совершенно пьяных, ибо не мог поверить и половине их слов. Но Синан разложил большую карту и показал мне берега Испании, Италии и Греции, а также находящееся по другую сторону моря побережье Африки. Потом он ткнул пальцем в остров Джербу и в Тунисский султанат, в город Алжир и в остров Джерджели, где Хайр-эд-Дин собирал свой флот. А потом Синан сказал:

– Род Хафсидов владея этими берегами триста лет, и время их могущества, тянувшееся слишком Долго, сейчас подходит к концу. Султан Мухаммед из династии Хафсидов, сладкоречивый старец, правящий в Тунисе, связан союзом с проклятым императором христиан. Род Мухаммеда владел также Алжиром, пока великий Хайр-эд-Дин со своими братьями не изгнал его оттуда и не принял покровительства Блистательной Порты. Но вероломные Хафсиды обратились за помощью к императору, и оба брата Хайр-эд-Дина пали в боях с испанцами и берберами, а Алжир вновь перешел под власть Хафсидов. В благодарность за поддержку они позволили испанцам построить у входа в порт мощную крепость, которая теперь доставляет нам массу неприятностей во время наших морских вылазок против неверных. Таким образом кровожадные Хафсиды превратились во врагов султана и перестали упоминать его имя в пятничных молитвах в мечетях. Заключив же союз с неверными н позволив испанцам укрепиться в порту Алжира, Селим бен-Хафс истощил терпение Аллаха, с которым Тот в безграничной милости своей прощал его грехи.

– В христианских странах говорят, – заметил я, – что король Франции заключил союз с султаном, чтобы противостоять императору. Как же это может быть, что великий султан взял в союзники неверного, и должен ли, по-твоему, этот союз тоже считаться позорным?

Гость и хозяин быстро переглянулись, и еврей Синан ответил:

– Мы ничего не знаем об этом, но султан Сулейман, разумеется, может оказать поддержку королю Франции, если тот покорнейше попросит его о помощи. Ибо такие союзы заключаются с самыми добрыми намерениями – чтобы подорвать могущество императора, властители же Туниса и Алжира, наоборот, ищут у Неверных поддержки, чтобы воевать против Хайр-эд-Дина и султана, а это совсем другое дело!

– Но не хотите же вы, чтобы я отправился голыми руками завоевывать Алжир для султана, которого даже не знаю?

Оба расхохотались, радостно хлопая друг друга по плечам. Лица моих собеседников раскраснелись от вина, и хозяин с гостем принялись наперебой кричать:

– Этот хаким – великий хаким, и его соколиные очи видят даже то, что скрыто от глаз простых людей. Именно этого мы и хотим от тебя, именно это тебе и поручаем. Ты должен прибыть в Алжир и голыми руками завоевать его для султана, а также объявить властителем этого города великого Хайр-эд-Дина, чтобы тот мог изгнать испанцев и установить на истерзанных берегах Африки прочный мир. И тогда испанцы уже не смогут мешать нашим столь угодным Аллаху морским вылазкам.

– Если я, по-вашему, хаким – лекарь, то решительно запрещаю вам продолжать пить вино, ибо разум ваш совершенно замутился. Разве Алжир – не громадный и мощный город, окруженный неприступными стенами?

– Именно так! – воскликнули они хором. – Алжир – самый прекрасный город на берегах этого лазурного моря! Алжир – сверкающий бриллиант, который предводитель наш Хайр-эд-Дин мечтает прикрепить к полумесяцу, сияющему на тюрбане Сулеймана, и снискать тем милость великого султана. В Алжире находятся великолепный дворец и дивная мечеть[15], с которой могут соперничать лишь мечети Каира. А охраняет город испанская крепость, возведенная на острове Пеньон; она прикрывает все подходы к порту и очень мешает нашим кораблям!

Я стащил с головы тюрбан, принялся рвать на себе волосы и кричать:

– Какое проклятие тяготеет надо мной?! Почему я всегда должен натыкаться на безумцев, которые либо насмехаются надо мной, либо требуют от меня невозможного?!

Но Абу эль-Касим успокоил меня и сказал:

– Наоборот, перед тобой открывается возможность совершить великие дела, которые тебе зачтутся!

А еврей Синан добавил:

– Мы, в поте лица зарабатывающие в море хлеб насущный, слабы и беспомощны поодиночке. Ибо слишком грозные тучи собираются над этим благословенным морем, самая же страшная из всех наползает с запада, из Испании. И мы должны объединить наши силы и заложить основы нашего морского могущества, а также заручиться поддержкой султана Сулеймана и добиться того, чтобы он провозгласил Хайр-эд-Дина бейлербеем Алжира. И тогда мы пошлем ему почетный халат и бунчук. Такова суть дела. Но только сначала нам надо заполучить город Алжир, чтобы построить там арсенал и иметь надежные тылы во время наших морских походов.

Вот так пираты посвятили меня в свои тайные планы. И люди эти вовсе не ошибались в своих расчетах, ибо в душе я вынужден был признать, что лучшего момента для осуществления своих замыслов корсары выбрать не могли. Император вел ожесточенную войну с королем Франции, римским папой и Венецией. Вдобавок он распылял свои силы, легкомысленно посылая бесценные суда к берегам новых заморских земель, так что пираты вполне могли в это время создать собственное государство, если бы только сумели захватить Алжир и превратить этот порт в свой надежный оплот на море. Лично я не испытывал ни малейшей симпатии к императору, хотя и помогал ему завоевать Рим. Но рисковать головой ради победы Хайр-эд-Дина мне совершенно не хотелось. И потому, чувствуя глубокое отвращение к планам Синана и Абу эль-Касима, я сказал:

– Так снарядите же флот, храбро атакуйте врага, как подобает настоящим мужчинам, и завоюйте султану Алжир! Момент сейчас для этого самый благоприятный, и я ничуть не сомневаюсь, что султан с превеликим удовольствием одарит вас почетными халатами, а может, и бунчуками.

Они снова начали кричать, перебивая один другого:

– Нет, нет, так действовать нельзя, жители Алжира должны сами свергнуть своего султана и провозгласить Хайр-эд-Дина властелином города. Иначе же все кончится бессмысленным кровопролитием, а мы будем лишь напрасно биться головой о стену и опозоримся на весь свет! Ибо мы не настолько сильны, чтобы взять Алжир без долгой осады, да вдобавок тылам нашим будут угрожать враждующие с нами племена берберов. Все это известно нам слишком хорошо, поскольку однажды мы уже предпринимали такую попытку.

А Абу эль-Касим добавил:

– Ты отправишься со мной в Алжир, где я держу лавку, в которой продаю алжирским женщинам помады, туши и благовония. Там с моей помощью ты быстро прославишься среди правоверных как искусный врачеватель. Не сомневаюсь, что тебе будет сопутствовать удача – судя по тому, с какой легкостью ты излечил нас сегодня от наших недугов. Кроме того, ты будешь, учиться в медресе, и мы сделаем тебе обрезание, чтобы снискать доверие твоих наставников. Твой же брат будет зарабатывать себе на хлеб, участвуя в состязаниях борцов на базарной площади. И если он и впрямь так силен, как нам кажется, то скоро прославится, и слухи о нем дойдут до султана Селима из рода Хафсидов. И тогда сей кровавый тиран призовет твоего брата к себе, чтобы самолично оценить его искусство. И наконец, девица-христианка, глаза которой подобны разноцветным драгоценным камням, станет смотреть на песок, чертить на нем пальцем линии и предсказывать разные нужные и полезные вещи.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Кифера – ныне греческий остров Китира. Храм Афродиты на этом острове почитался как самый древний и самый священный.

Вернуться

2

Парацельс, собственно Теофраст Бомбаст Гогенгейм (1493-1541) – врач, химик и философ, вел борьбу с методами лечения, основанными на теориях Аристотеля, Галена и Авиценны, исходя из основ медицины, созданных Гиппократом; с его именем связан совершенно новый этап в медицинском искусстве.

Вернуться

3

Джерба – остров в заливе Сирт, главная база варварийских пиратов.

Вернуться

4

Драгут – родосский турок, пират, промышлял в Восточном Средиземноморье с эскадрой из дюжины кораблей; попав в плен к Андреа Дориа, почти четыре года провел на итальянской галере, прикованный к веслам. Он стал личным врагом Дориа и поклялся отомстить ему. Хайр-эд-Дин выкупил Драгута за три тысячи крон, прибегнув к посредничеству рыцарей Мальтийского ордена, и Драгут, приняв командование варварийским флотом, стал укреплять Джербу. Драгут погиб в 1565 году при осаде мальтийской крепости.

Вернуться

5

Имам (араб.) – наиболее авторитетный богослов и правовед в суждениях по религиозным вопросам.

Вернуться

6

Калиф (араб.) – титул государя, являвшегося одновременно духовным главой мусульман.

Вернуться

7

Этот Баба Арус завоевал… Алжир… – история сохранила для нас имя гончара Якоба, вероятно, грека, переселившегося с Балкан на остров Лесбос. В 1462 году греческий Лесбос стал турецким Мидюллю, и Якоб принял ислам и прозвище Реис – капитан. У него было собственное судно, и Якоб Реис стал настоящим капитаном – он занялся пиратством. Вместе с ним пиратствовали его сыновья: Хорук, Элиас, Исхак и Ацор. Как умер Якоб – неизвестно, возможно, погиб вместе с Элиасом в одной из пиратских схваток. Неизвестна и судьба Исхака. Хорук на несколько лет попал в плен к иоаннитам и стал называть себя на итальянский лад – Арудж (в книге М. Валтари – Баба Арус). Из плена его выкупил брат Ацор, которого мусульмане называли Хайр-эд-Дин – «Хранитель веры». Алжирский эмир заручился поддержкой пиратов в борьбе против посягательств Испании. Спустя некоторое время Арудж задушил эмира, и Алжир превратился в пиратское государство, а Арудж, огненно-рыжий, как все сыновья Якоба, присвоил себе тронное имя Барбаросса – по-итальянски «Рыжебородый». В 1518 году в Алжире вспыхнуло восстание, столица Барбароссы I пала.

Вернуться

8

Потерял Алжир… – после того, как Арудж погиб в битве под Тлемсеном, Хайр-эд-Дин сбежал, но впоследствии жестоко отомстил за гибель старшего брата, опять заняв Алжир и провозгласив его собственностью турецкого султана. Сулейман Великолепный 15 октября 1535 года пожаловал Хайр-эд-Дину (Барбароссе II) фирман, возводивший преданного слугу в ранг капудан-паши (главнокомандующего османским флотом) и бейлербея (бея над беями, по европейским понятиям – вице-короля) Северной Африки. Хайр-эд-Дин умер в своем дворце в Стамбуле 4 июля 1546 года в весьма преклонном возрасте (год его рождения неизвестен) и был похоронен в мавзолее как национальный герой.

Вернуться

9

Пеньон (Марин) – скалистый островок, запиравший выход из Алжирской бухты.

Вернуться

10

Муэдзин (араб.) – служитель мечети, призывающий с минарета мусульман на молитву.

Вернуться

11

Намаз (араб.) – ежедневное пятикратное богослужение, чтение отрывков из Корана, восхваляющих Аллаха; каждой молитве предшествует омовение.

Вернуться

12

Гурии (араб.) – в мифологии мусульман – вечно юные девы, услаждающие праведников в раю.

Вернуться

13

Визирь (араб.) – в мусульманских странах – титул министров и высших сановников; великий визирь – глава правительства султанской Турции (до 1922 г).

Вернуться

14

Диван (перс.) – совещательный орган в султанской Турции, состоявший из высших сановников.

Вернуться

15

Великолепный дворец и дивная мечеть… – имеется в виду эмирский дворец Дженина и мечеть на приморской площади Бадустан.

Вернуться