# Сибирский аллюр

Константин Вронский

1574-й год. Сибирь. Дикий, неизведанный край. Царь Иван Грозный повелел братьям Строгановым покорить земли сказочной Мангазеи, единовластным правителем которых был хан Кучум. Кто же сможет совладать с жестоким царем Сибирским и его многотысячным войском?!

Тысяча лихих казаков во главе с грозным атаманом Ермаком вызвалась пройти аллюром по зауральским просторам…

О великих битвах, приключениях, предательстве и любви, способной перевернуть жизнь простого донского казака, – в новой исторической книге Константина Вронского.

> Чем менее история правдива, тем более она доставляет удовольствия.

> Бэкон

## ПРОЛОГ

1574 год

30 мая 1574 года государь и князь Московский принял в палатах Кремля братьев Строгановых. В богатых одеждах шли Яков и Григорий по Кремлю. Заполошно звонили колокола.

– Я долго думал, – ласковым тоном произнес царь. Только выражение пламени его птичьих глаз говорило о том, сколь нелегко дается ему нежное обращение с купчинами пермскими. – Я позволю вам покорить земли Мангазейские до Тобола-реки, я позволю вам строить и избавлять народы тамошние от ига царька сибирского, Кучума! А в награду за дело правое дарую я вам на вечные времена право на владение копями железными да медными, право на торговлю свободную с киргизами и бухарцами по всей земле, вами покоренной.

Строгановы поклонились низко, до самой земли. «А о самом-то главном ведь позабыл государь-батюшка, – подумали они. – Как насчет поддержки воинской? Али нам в одиночку Сибирь покорять? Нам, Строгановым?»

## Глава первая. ЗАЧИН ИСТОРИИ

1577 год


Хан Кучум сидел на покрытом мехами золоченом троне, а шесть его людей несли властителя на руках вокруг палисада ханского городка Сибиря. Кучум щурился, чтобы лучше видеть округу, да только хитрость эта не помогала. Все, что еще видели его глаза – будь они неладны, шайтан с ними, что столь безжалостно кинули его в беде! – так это расплывчатую, искаженную, серую студенистую массу. Как будто мир вокруг него укрыли грязным, побывавшим в земле саваном, и попробуй вот догадайся, что скрывается под ним: деревья, холмы, дома, люди, крепостные укрепления, стены…

Хан знал, что его несут на огромное поле, где собрались его войска. Он слышал, как нетерпеливо пофыркивают под всадниками лохматые лошаденки, переступая копытами. До самого окоема горизонта стояли тесно сомкнутые ряды кучумовой орды, до зубов вооруженной кривыми саблями, пиками да луками со стрелами. Хан, даже не видя, прекрасно помнил островерхие кожаные шапки воинов, шлемы, кольчуги и округлые щиты, холодно поблескивавшие в лучах бледного октябрьского солнца.

Кучум правил жестоко и единовластно. Соперничества хан не терпел ни в чем. Местных мангазейских князьков, которые пробовали сопротивляться ему, он безжалостно наказывал, а земли их дарил преданным ему людям. Колеблющихся и ненадежных Кучум велел передушить тайно, что и сделали верные палачи. Никогда Сибирское царство не было столь обширным, как при Кучуме.

Он был вспоен и вскормлен в Бухаре, вырос в законах мусульманства. Бухарские ханы помогли ему опериться, и он навсегда сохранил к ним благодарность. Подражая великим восточным правителям, Кучум решил ввести учение пророка Мохаммеда среди подвластных ему земель. Коран, по его мнению, являлся опорой власти и щитом державы. И горе тому, кто говорил против идеи хана! Ослушник внезапно исчезал и больше никто никогда его не видел…

…По правую руку Кучума восседал на коне Маметкуль, племянник, любимец, назначенный ханом главным воеводой над грозным воинством. Сам-то Кучум, когда-то прозванный «Орлом степей», более уже не мог отчаянно бросаться в самую гущу кровавых битв. Орел ослеп, крылья его уж ослабли, вот и приходится перекладывать на чужие плечи деяния, для которых здоровье да зоркие глаза надобны.

И то уж ладно, что был Маметкуль умен и смел, лучшего воина у Кучума и нет больше, пожалуй. Вспомнить хотя бы, как он прошлым летом преследовал ворогов, проникших через каменные врата Уральских гор и нагло направлявшихся на Сибирь, столицу кучумова царства. Изгнать изгнал, а они вновь, шайтаны, в лазейки малые проникают.

В Пермские земли к Строгановым немало вооруженного люда стянулось, купцы их там привечают. Все купчинам неймется, мало им, что почти все земли по Каме с дичью да рыбой, копями соляными, рудниками медными, серебряными да железными им уже и без того принадлежат! И далее собираются бескрайнюю, дикую Мангазею, землицу Сибирскую, под Белого царя в далекой Московии завоевывать.

Но он, хан Кучум, царь Сибирский, не позволит свершиться этому неправедному делу.

Он и так уже разослал во все концы земли мангазейской гонцов с позолоченными стрелами, собирая воинов, конницу из десяти тысяч татар и ногайцев. Пеший люд, в основном покорные хану остяки и вогулы, тоже знал толк в борьбе, ничуть не уступая конным воинам. Все они были выносливы, смелы и готовились умереть в честном бою, захватив с собой к шайтану немало душ противника.

Хан Кучум вскинул руку, будто целясь в осенние, хмурые небеса, и тотчас же смолк шум и гул на широком поле.

– Велик Господь, – проговорил он звучным, мощным голосом, единственным, что еще оставалось от него, прежнего Орла. – Он поможет вам, храбрецы мои, дарует победу над неверными, над подлыми захватчиками. И пронзят их стрелы ваши, и падут они пред лицом смерти. Топчите их конями своими, рубите их саблями, колите пиками. Что такое горстка воинов строгановских против двадцати тысяч героев, смельчаков великих?

Воины закричали, радостно размахивая щитами.

– Смерть неверным! – неслось из сотен луженых глоток. – Мы смешаем их с прахом земным, развеем негодных по ветру.

Хан Кучум обождал, пока не уляжется шум-гам. Слепые глаза его блеснули фанатичным, отчаянным блеском.

– Они вторгаются на нашу землю, топчут ее неверные, копытами своих коней! – выкрикнул он. – И Аллах допустил несколько незначительных их побед. Но наши верные люди продолжают борьбу с ними на реках и в горах. Неверные плюются в них громом и молнией, принося смерть нашим воинам. Нам неведомо его оружие, порождение дьявольской тьмы. Горят селения нашего народа, гибнут люди наши. Так неужели потерпим бесчинство воинов царя Белого? Детушки мои, вы можете уничтожать ненавистных чужаков всех до последнего. Взгляните на Маметкуля, смелого вожака вашего! В его жилах, как и в моих, кипит та же кровь великого Чингиз-хана. Дух его и ныне с нами, Чингиз приведет нас к победе.

Кучум смолк, кивнул головой Маметкулю, и ханов племянник двинулся к воинам, похлопывая рукой по бокам своей лошади в богатой упряжи.

Потомок Чингиз-хана вскинул царственную длань.

– Хан говорил с вами. Да здравствует хан Кучум! Разбойные ватаги Белого царя далекой Московии напоят своей кровью землицу Сибирскую. Бейте их всюду, где встретятся они вам за Поясом Каменным.


В то же самое время государь всея Руси Иван Васильевич Грозный диктовал грамоту приказному дьяку.

– …И мы на Волгу казаков не посылали, а воровали они без нашего ведома, и наших послов вместе с вашими, ногайскими, переграбили; и прежде того они воровали, и мы их, сыскав, казнить велели… велели! – возвысив голос, повторил государь. – А ныне на Волгу людей своих из Казани и из Астрахани многих послали и велели им тех воров, волжских и донских казаков, перевешать.

Устав от диктовки грамоты, что должна быть послана ногайскому хану, которого в очередной раз пощипали казаки, Грозный обратился к Борису Годунову.

– Донские казачишки изрядно досадили турскому войску, степи вот опять пожгли. На том им спасибо. Но не пора ли прекратить казачье своевольство, прибрав под великую руку. Надобно изловить злодеев и повесить…

– Будет, как велено, государь! – поклонился Годунов.


Со времени встречи купчин Строгановых с государем в палатах кремлевских минуло долгих пять лет. И ничто практически не изменилось с тех пор. Войск царевых Строгановы так и не получили, а в одиночку воевать с ордами Кучумовыми – сущее безумие. Кроме того, Маметкуль везде посты сторожевые расставил, только торговый люд пропускали беспрепятственно. Так зачем покорять что-то, коли мирно дела уладить можно, с помощью звонкой монеты?

По царскому пожалованию во владение Строгановых отводилось 3 415 840 десятин земли – необозримые просто просторы. Уходили люди от нестерпимого гнета и попадали в новую кабалу – купеческую. Но кабала эта была куда приятней батогов царевых.

Край Пермский оказался богатый: и лес, и пушнина, и рыба, и земля, а в ней – соль. В этой глухой стороне на сотни и тысячи верст тянулись не знавшие топора черные леса, речки и озера дикие, острова и наволоки пустые.

В эти пять лет отдали Богу душу Яков и Григорий Строгановы, оставив после себя наследников дела купеческого – брата Симеона и сыновей своих Никиту с Максимом. Да еще план прежний – покорения земель Мангазейских. Царь Иван Грозный живехонек еще был – только еще более кровавый, чем прежде.

Строгановы послушно слали щедрые дары в Московию, да только вот о Сибири никто более не заговаривал, ни царь, ни купцы. Государя московского сильнее всего занимали Речь Посполитая с Литвой – до них-то как-никак рукой подать! А Мангазея… Что Мангазея? Фантазия, плод воображения лукавого!

Широко развернулись Строгановы – край обширный Пермский, богатый. И соляной рассол из недр земных выкачивали, и угодьями охотничьими овладевали, добывали ценного зверя. И привечали всех, кто имел здоровые руки, был лих в работе и покорен их желаниям. Они селили прибывших к ним на лесосеках, в соляных городках, заставляли корчевать лес под пашню, гнать деготь, добывать соль, бить зверя.

Вот только обидно было юным Строгановым – братьям Никите и Максиму. Уши у них были молодые, к слухам чуткие, вот и слушали братья рассказы о странных народах, что селятся в низовьях Дона, гордо именуя себя казаками. Однако гордость еще не ум. Эти дурни то боролись на стороне царя, являя чудеса смелости на поле брани, а то шалить начинали, на родной земле разбойничали, выжигая все вокруг себя, грабя, насилуя девок и убивая недавних боевых товарищей своих. За Пояс Каменный тоже иногда наведывались. Народ простой жаловал их – были они людом вольным. В указах кремлевских звались казаки ворьем, душегубцами и предателями. На Азовском море они боролись с султаном османским – и это нравилось государю, а потом налетали всей ватагой на суда купеческие, что по Волге с товаром ходят, и бесследно исчезали с награбленным на маленьких быстроногих лошадках в бескрайних далях степей.

– Казаки одни могут взять на пику царство Кучумово, – твердо сказал Никита Строганов, собрав вести о людях с Дона и прикаспийских степей. – Убивать, вешать да жечь – это их жизнь! Если уж хотим мы заполучить Мангазею, то только с помощью таких вот людей. Мы должны с ними сговориться…

Симеон, последний из стариков купчин, только подивился, до чего востер племянничек его. Уже пять лет лежала без толку в шкафу дарованная Иоанном Васильевичем грамота, способная сделать род Строгановых богатейшим на земле русской. И эта бесполезность её доставляла Симеону боль почти физически непереносимую. Но до сего часа он так и не видел выхода – без войска царского что ж удастся.

– Я напишу казакам письмо, – решился он наконец. – Кто у них вожак-то?

– Да вожак славный, Ермак Тимофеевич, его воевода местный к смерти давным-давно приговорил, да вот поймать все никак не может, – Максим Строганов весело глянул на дядьку. – Для народа волжского он – сущее наказание Божье, а вот мужичье с Дона величает его «братушкой». А что ты ему писать вздумал, дяденька?

– Что Богу он с ватагой своей понадобился! – хитро усмехнулся Симеон Строганов.

– Ну, такое читать всегда приятно, – Никита привалился к стене и усмехнулся своим мыслям. Природа одарила его характером веселым, светлым да радостным. – Для Бога они еще ничего не воровали.

– Но мы же им хорошо заплатим! – Симеон схватился за серебряный звоночек. Приказчик принес на подносе из серебра чернильницу да несколько гусиных перьев. – Эх, если б братушки живы были… – с тихой грустью в голосе добавил Симеон. – Вот бы порадовались – Сибирь ведь величайшим мечтанием всей их жизни была!

## Глава вторая. ВОЛЬНЫЕ ЛЮДИ

…Марьянка торопливо выбежала из ладной избы, в которой сызмала жила вместе со своим отцом. В доме мирно потрескивал огонек в печи, обдавая приятным теплом, шестнадцатилетнюю девушку все равно тянуло прочь из дома, в наползающие вечерние сумерки.

Марьянка любила холодный воздух воли куда больше прогорклого тепла родной избы. Она любила перламутрово-розовое небо, по которому бесшумно скользили ночные облака, она была без ума от вечерних песен птиц, звучавших для нее много слаще, чем их гимны утреннего пробуждения. По утрам птицы бесновато шумели, как пьяные родовичи у костров; нет, только вечером птицы пели, пели птичьей своей душой, такой прекрасной, что сердце юной Марьянки готово было разорваться от восторженной боли. Ей казалось, что не простая то песня несется к небесам, что хотят птицы попрощаться с днем, дарившим им солнце и радость, попрощаться и ждать ночи с убийственными ее опасностями, несущими голодное, холодное и усталое утро. Вот наступит скоро зима-зимушка, ночи и так становятся все морозней, все туманней; не успеешь оглянуться, как снег припорошит обуглившуюся от осени зиму.


1579 год


…Деревня Благодорное раскинулась на Дону, укрылась за березовыми рощами, вишневыми садами и непролазными колючками кустов шиповника. Пара-тройка домов, вытоптанная улица, покосившиеся заборы и даже сиротливая церквушка.

Лениво несет мимо деревушки свои волны Дон-батюшка, убегают прочь бескрайние степи, поглядывает на человеческое жилье усталое голубое небо. Эх, жить бы да поживать здесь людям, которые хоть что-то смыслят в вечном да Божьем.

А тут все как раз наоборот было: Благодорное жило лишь сиюминутным и преходящим, деревню уже трижды подпаливали царские войска. Наверное, для того, чтобы уже четырежды Благодорное отстраивалось, возрождаясь, как Феникс из пепла, назло карательным экспедициям царя-батюшки.

В настоящее время все вокруг было мирно, спокойно и скучно. Мужички, гордо именующие себя казаками, ходили с набегами все больше по южным краям, гоняя безобидных раскосых пастухов, что искали новые пастбища для своих отар. Эта простая казачья забава мало волновала царя московского, и он, Грозный, пока не серчал на казачков. Все устали уже воевать, всем хотелось отдыха и покоя. Но и омужичиваться при этом казакам тоже не хотелось. Потому что нет ничего более паскудного, чем стать обычным вшивым пахарем, зашуганным всеми, кому не лень!

В один из тихих дней 1579 года в Благодорном неожиданно появились три покрытых дорожной пылью незнакомца и начали подозрительные расспросы о том, где, мол, проживает славный атаман Ермак Тимофеевич. Кому ж такое понравится?

Для начала незнакомцев сдернули с лошадей, обшарили карманы – какой же добрый казак о такой докуке позабудет? – а потом оттащили на деревенскую площадь.

Лепет, что прибыли они от самих купцов Строгановых с посланием Ермаку, вначале казаки и слушать даже не хотели. Вишь ты, Строгановы какие-то! А кто их, этих купцов-толстосумов, на Дону-то знает? А никто!

Но этот день должен был все изменить в их жизни.

Трех горемык загнали во двор Ермаковой хаты, а в это время послали молоденького есаула на поиски атамана. Гроза округи мирно восседал на берегу Дона с удочкой в руках, неспешно беседуя со своим верным приятелем Иваном Матвеевичем Машковым, развалившимся на спине и лениво пожевывавшим тоненькую былинку.

– Письмо с оказией? – удивленно спросил Ермак есаула. – Мне? От Строгановых? А что, есть кто-то, кто мне письма пишет? Не, Ваня, мир с ума сдернулся, точно. Раньше за мной палачей царских посылали, а теперь, вишь, письма.

– Да, сдернулся мир с ума, как пить дать, Ермак Тимофеевич, – благоразумно согласился с атаманом Машков и сплюнул былинку. – С нами общаться вздумали, как будто мы такие же идиоты, как мужичье в их городах.

В избе Ермака тем временем священник уже вскрыл наделавшее переполоху послание. Он был единственным, кто среди всей казачьей братии обучался с горем пополам грамоте; когда-то учили его под тычки и зуботычины в монастыре, из которого семнадцать лет назад выгнали с треском. Он сам прибился к ермаковой ватаге, да, к удивлению атамана, так и остался меж казаков, построил церковь в Благодорном и в охотку ходил в походы, чтобы тягать по другим церквам иконы, распятия да купели покраше. И очень скоро у церквушки в Благодорном был уже наикрасивейший иконостас, священные сосуды и богатые, чуть ли не патриарший одежды.

– И в самом деле, гляди-ко, цидулка! – воскликнул Ермак, когда поп помахал у него под носом письмом. В избу Ермака набилось море народа, всех просто несказанно взволновала весть о том, что кто-то с земель северных пишет в Благодорное! Это событие всем вестям весть. Как потом окажется, для всей истории Руси да и всего мира тоже.

– Уймитесь вы, чугунки пустые! – рявкнул поп Вакула Васильевич Кулаков грозным басом. – Я же прочитать его должен! Ермак Тимофеевич, а письмишко-то от Симеона Строганова с Камы…

– Да хоть с луны, все равно я его не знаю! – хмыкнул Ермак, усаживаясь на лавку. Он оглядел посыльных, все еще испуганно сидевших в самом дальнем углу комнаты, бледных как саван. – Ну, и чего хочет этот Симеон с Камы?

– А вот что отписал он: «Казачьему атаману Ермаку Тимофеевичу. Дорогой брат наш во Христе Ермак…»

– Во идиот! – громко ухнул Ермак.

– Начало многообещающее! – священник укоризненно глянул на Ермака. – Читаю дальше: «Мы наслышаны и о тебе самом, и о подвигах твоих, и о несправедливом преследовании и наказаниях, коим ты подвергался. И в вере на Господа нашего уповаем, что удастся нам убедить тебя стать воином за царя Белого, примирившегося с Богом и Россией».

– Ну, точно идиот! – еще громче взревел Ермак. А потом глянул на посланцев купца. – Эй, а кто он, этот Симеон Строганов?

– Да, почитай, самый богатый человек на Руси, батюшка, – отозвался самый смелый из посыльных.

– Звучит неплохо. Давай, дальше читай, поп!

– «У нас есть крепости и земли, но мало люду, военному делу обученному. Приди и помоги нам оберечь от нехристей великую Пермь и восточные границы Руси…»

– Крепости и земли… – задумчиво пробормотал Ермак. – А за границами их лежит земля неизвестная. Над посланием этим подумать надобно. Все, что мы понаделаем там, мы как бы ради царя-батюшки сотворим. И для мира христианского! – атаман с удовольствием потянулся, вытянул чуть кривоватые ноги и глянул на своего приятеля Машкова.

Глаза того мечтательно блеснули. Ему что Кама, что море Черное, что Урал, что Волга – главное, что не за тыном отсиживаться придется, а в поле чистом скакать, позабыв про скуку, что в сердце червем поганистым скребется… Неведомая, богатейшая земля… Она должна быть такой, должна…

– Мы все обсудим! – громко оповестил посыльных Ермак, прекрасно понимая, о чем сейчас мечтает Машков. – Насильно Благодорное покидать никого не заставляю. Но кто со мной земли новые покорять да счастья пытать хочет, милости прошу вечером на площадь! Гонцов по всему Дону пошлите непременно. Да к людям с Волги. Я каждого с собой возьму, кто смел и удал!

Слова провокационные. Это кто ж из казаков не смел да не удал? Кто ж посмел бы после таких слов остаться в деревне и сгореть от стыда?

– Братушки, даешь Каму! – крикнул Машков.

– А гарантии? Какие будут гарантии? – огрызнулся священник, размахивая письмом.

– Какие гарантии?

– А вдруг нас только используют?! С чего бы нам за веру православную бороться?!

«Да чтоб карманы набить, – подумали все в воцарившейся тишине. – Да, кстати, а кто нам это может гарантировать? Нет, наш поп совсем не дурак! Не может же быть эта захудалая цидулка гарантией!»

– Мы поедем к Симеону Строганову. Посыльные ж его нашими провожатыми станут, – Ермак усмехнулся, поглядывая на съежившихся в углу строгановских слуг. – Коль сбрехал он нам, шкуру с них да с их хозяина, Строганова того, сдернем! Никто не смеет забавы за ради звать Ермака Тимофеевича!

– Здрав будь, Ермак! – истошно закричал Машков. – Братцы, по коням! Мы ж казачество…


К середине мая воинство Ермака было готово к походу. Со всех окраин съезжалась к нему казацкая вольница, покидая дома и жен, детей и старых сородичей. Их несло ветром дальних странствий в неведомые земли!

Пятьсот сорок конников собрались на площади Благодорного, конь к коню. Отец Вакула в сапогах и казачьих портках, поверх которых развевалась черная ряса, объезжал ряды, благословлял казаков, вспрыскивая их своей святой водицей и распевая при этом аллилуйя. У многих слезы наворачивались на глаза при виде сего торжественного зрелища, и они действительно молились от всего сердца. Ермак взлетел в седло, вскинул руку.

– Казаки! – крикнул он. – На север!

И пустил коня рысью, мимо строгановских посыльных и Машкова, возглавлявшего один из первых отрядов «лыцарей».

– На север! – раздался рев пятисот сорока казаков. И Благодорное утонуло в огромном облаке пыли.

Последним деревню покидал поп Вакула. Он запер церковь и повесил на дверях написанное на рваной бумажонке объявление: «Закрыто по воле Божьей!». Хотя кто бы это смог прочитать, неведомо. Казачье путешествие, продолжавшееся не одну неделю, – это нечто совершенно особое. Это вам не простое переселение народа в иные земли. Путь с Дона на Каму был далек, и ни один казак не прожил бы без грабежа и лихих нападений. «Земля сама прокормит», как говорил Ермак.

Деревеньки и села стонали от разбоя и насилия. Бессмысленно было сопротивляться, смертельно глупо припрятывать хоть что-то, еще глупее – бежать. Пятьсот сорок казаков в походе – это стихийное бедствие, которое следует перетерпеть, как чуму или налетевшую саранчу.

Сельцо Новое Опочково лежало в верховьях Волги и сносно управлялось старостой Александром Григорьевичем Лупиным.

Силачом староста не был, но в смелости ему было не отказать. Узнав о приближении казачьей ватаги, он велел бить в набат, вооружив вилами, топорами да косами не только мужиков, но и баб. Половина людей укрылась на волжском берегу.

Новое Опочково.

Если бы кто спросил Ивана Машкова об этом местечке, он бы сказал, что создано оно чертом хвостатым, но накинут на него армяк Господа Бога.

– Надо нам было объехать место сие, – все повторял он позднее. – Я когда этих оборванцев на дороге увидел, сразу недоброе почувствовал.

И ведь не соврал казак. Ермак и Машков, скакавшие во главе казачьего «лыцарства», весело глянули на людишек, преградивших им дорогу.

– Вот ведь оно как! Во какие богатыри на Руси святой водятся! – со смехом крикнул Машков и придержал коня. Казаки остановились и дружно загоготали. Смех рвался из пятисот сорока глоток вместе с облаком пара, обрушивался на затихшую землю и на головы отчаявшихся мужиков из Нового Опочкова.

– В портки не наделайте! – скривился Лупин. – Посмейтесь, посмейтесь, братцы, как бы вам через минутку не заплакать…

– Во дурость-то какая, – хмыкнул Машков, утирая выступившие на глазах слезы – до чего досмеялся, ну надо же. – Что думаешь, Ермак?

– Ничего! – вскинул голову Ермак. А потом выхватил из ножен саблю.

– Начинается! – глухо пробормотал староста Лупин. – Братцы, без боя мы не сдадимся!

Казаки бросились на штурм засеки, устроенной сельским старостой. Страшный крик сотряс воздух. Мужички из Нового Опочкова побросали свое «оружие» и бросились врассыпную. И только Лупин замер посреди дороги. Ермак, прогарцевавший мимо, с силой пнул его сапогом в грудь. Староста покатился кувырком, упал в яму, вырытую отважными мужичками, и только потому выжил, не затоптанный конскими копытами.

Спустя полчаса село горело со всех сторон. Казаки грузили обоз мешками с зерном, прихватывали с собой бочки с огурцами и капустой, подбрасывая «огоньку» в разоренные дома. Кому было в охотку, начал бабий загон. Бросали молодух на землю и пользовали по-мужски, «по-лыцарски».

Машков тоже рыскал по селу в поисках девицы на свой вкус. И вот, наконец, нашел у дома с резными воротами… тощенькое, светловолосое существо, выскочившее на него с огромным поленом в руках. Машков был так поражен, что едва успел отскочить в сторону, иначе раскроила бы девчонка голову и даже не поморщилась. Он сжал маленькой дикой кошечке шею и поволок в сад. Девушка отчаянно царапалась и кусалась.

Не выдержав такого сопротивления, Машков упал, но не выпустил свою добычу. Они покатались по земле, несколько раз больно ударились об забор и замерли. Машков крепко сжал плечи девушки, смотревшей на него с неприкрытой ненавистью. Огромные голубые глазищи, если б смогли, испепелили бы. Страха в девушке не было ни на грош, только дикая, отчаянная решимость.

– Убей меня! – жарко прошептала девушка. – Лучше убей меня. Если ты этого не сделаешь, я сама тебя прикончу…

– Меня Иваном зовут… Иван… Машков… Матвея сын, – произнес казак. До конца дней своих он не сможет понять, почему заговорил с ней. Просто не мог иначе, глядя в ее глаза, и все тут.

И она ответила:

– Марьяна. Марьяна Лупина…

– Марьяна… – Машков чуть ослабил хватку. Вокруг них неистовствовал огонь, сжирая все на своем пути, кричали женщины, несся по селу гогот опьяненных победой казаков. Ржали лошади.

– Я возьму тебя с собой! – внезапно решил Машков.

– И не думай даже! – яростно крикнула девушка.

– Ты – моя добыча!

– Кто тебе это сказал, сатана проклятый?

И они вновь покатились по земле. Марьяна вцепилась зубами в плечо Ивана и ослабила хватку только тогда, когда он намотал на руку ее длинные волосы и больно дернул. Вырваться было невозможно. Если только оставив косу в руках казака.

– Чего ж ты ждешь? – тоненьким голоском прошептала она. – Бери свою добычу…

Голос Машкова дрогнул.

– Не бойся, Марьянка, – он убрал руку от головы девушки, медленно, почти нежно погладил ее по щеке и спросил: – Сколько тебе лет-то?

– Шестнадцать, – со всхлипом отозвалась она.

– Твоя изба сгорела, – проворчал Машков. – Я забираю тебя с собой, Марьянка.

– Нет! – отчаянно выкрикнула девушка.

Но на этот раз драться не стала, замерла рядом.

## Глава третья. АВАНТЮРА С ПЕРЕОДЕВАНИЕМ, ИЛИ РОЖДЕНИЕ НОВОГО КАЗАКА

Новое Опочково выгорело дотла.

После того как женщины и дети, старики и больные были плетьми согнаны прочь с насиженных мест, казаки Ермака стали лагерем неподалеку от разоренного селища. Горланили песни, греясь у огромного костра, в который превратилось сейчас Опочково. Лошадей они стреножили и рядком-ладком приступили к пиру. Это была та жизнь, за которую казачество было готово умереть, продать душу дьяволу, пройти сквозь огонь и воду. Это была воля, казацкая вольная вольница! Мир принадлежал им, а если – нет, они его завоюют! Перед ними лежал новый мир, мир, заждавшийся их прихода. Сумасшедшие эти богатеи Строгановы пообещали им все земли Мангазейские, о которых рассказывали их посланники. Те самые посыльные, на долю которых выпало пережить уже немало ужасов по дороге на Каму.

– Горы… – мечтательно протянул Ермак. – Чужеземцы с раскосыми глазами… Ну и что? Видали мы и татар, и китайцев, и головы им, как капусту, рубали. А камень – он камнем и останется, даже если он в высоту на тысячу верст к небу дернулся. Неужто мы камней испугаемся, братцы?

За гибель Нового Опочкова никто мстить не собирался. Мужички из соседних деревень называли людей старосты Лупина законченными идиотами. Ну кто ж тягается с пятью сотнями казаков-то, а? Их пропускают, не чиня никаких препятствий, поят их лошадей, делятся запасами, пусть и с горечью в сердце, но отводят глаза, узнав, что забрюхатела пара баб… Все это можно пережить, а только жизнь одна и важна на свете, братцы. Бороться с казаками? Пресвятой Николай Угодник, до чего ж этот Сашка Лупин допился, если в голову ему такие мысли безумные вспрыгивать стали?

Мужики из Нового Опочкова сидели на берегу Волги, молча глядя на догоравшее село. По одной к ним начали подтягиваться потрепанные бабы, поддерживая больных и стариков, таща за спиной плачущую ребятню. Лица у большинства баб были в кровоподтеках, все в разодранной одежде. Им пришлось пережить сущую геенну. Причем огненную. Увидеть горящими родные избы.

И только маленькая новоопочковская церквушка уцелела. К местному священнику решил наведаться благодорнинский поп Вакула Васильевич Кулаков.

– Бог создал людей по образу и подобию своему. Вот и казаков тоже… создал, – немного смущенно оповестил он своего собрата и размашисто перекрестился. От его рясы воняло дымом походных костров, казачьи сапоги до колен были испачканы в грязищи, а в бороде застряли крошки. – Брат мой во Христе, давай уж вместе, что ль, помолимся, чтобы души грешные милость небес все-таки заслужили.

Священники преклонили колени перед иконостасом, истово помолились. А за церковными вратами догорало сельцо, кричали женщины.

– Видишь, брат мой, – заметил чуть позже казачий поп, вслушиваясь в пьяное пение ермаковых людей на пепелище, – церковь твою мы тебе сберегли. Богу спасибо-то скажи! А мне в дорогу дальнюю в земли неведомые лучше дай добром крест пасхальный…

Новоопочковский священник горестно застонал, доставая изукрашенный дешевым речным жемчугом крест, чтобы бросить его к ногам опаскудившегося на разбое собрата.

– Изыди, сатана! – крикнул он в отчаянии.

– Аминь! – скромно и вежливо ответствовал Вакула Васильевич Кулаков.

На волжском берегу между тихо воющими бабами метался чудом спасшийся Лупин, в ужасе заламывая руки.

– Марьянку… Марьянку-то не видели? – кричал он измученно. – Что с моей доченькой? С солнышком моим! С облачком золотым? Вы видели ее? Чего ж она не появляется? Почему вы ее не привели? Она мертва? Скажите же, не скрывайте от меня правду, я – человек крепкий, я сдюжу! Кто видел Марьянку? Кто?..

Он метался по берегу, но ни одна из воротившихся из погоревшего села женщин ничего не знала о Марьяне. Видели только, что изба старосты тоже погорела. Казаки ж не дураки, быстро, поди, сообразили, что это староста безумный решил против них пойти. Мужики даже говорить с ним и то не желали. Пусть вообще радуется, что товарищи в Волгу с камнем на шее не кинули. А жалеть… Жалеть его никто и не думал даже. Всяк из них кто Машку, кто Ольку, кто Лизку потерял. И никто не сомневался, что через девять месяцев появится кучка приблудных младенцев, что тоже как-то придется пережить и вынести. Жизнь на Руси Святой – дело непростое, всегда так было. Учись терпеть и дело с концом.

А Лупин все еще бегал по берегу, кричал, надеялся, что появится тот, кто скажет ему: «Ну да, да, мертва она, твоя Марьяшка! Казаки насмерть зарубили, не мучалась…»

Как бы не так: Марьяшку никто не видел, да и никто не верил, глядя на бушующее пламя, что Лупин когда-нибудь услышит о своей дочери.

– Пойду искать, – внезапно решился Лупин, когда на берег устало наползла ночь. – И не держите меня!

Никто и не думал даже. Есть только две вещи на свете, способные превратить любого крепкого мужика в юродивого: геройство и отцовская любовь. Погеройствовать Лупин уже успел… Так чего его удерживать-то, если он еще и вторую глупость на вкус попробовать собрался? Мужики посвистели ему вслед, довольные уже тем, что все еще живы, да и женки вернулись. Ну, отстроят сельцо заново, вновь назовут «Новым» – в девятый уж раз, если поп не врет. А казачий набег тоже какое-никакое разнообразие в серой жизни холопа на Волге. Буря, которая почти что мимо пролетела. Да и церковь спаслась… Это ли не перст Божий?

Ночью, когда родное пепелище действительно превратилось в пепелище, жутковатое и безлюдное, Александр Григорьевич Лупин тихо проскользнул в село, чтобы отыскать дочь.

Казаки спали, только караульные, сидя, кемарили около лошадей. Лупин, крадучись, подобрался поближе. Марьянки нигде не было, ее белокурую головенку он увидел бы еще издалека.

Сердце Лупина болезненно сжалось. «Она там, видать, сгорела, – в ужасе подумал он. – Она защищалась, не позволяла себя снасильничать, вот ее и убили. Настоящая Лупина, моя кровь…»

Он уткнулся лицом в траву, вдыхая запах земли и в отчаянии понимая, что потерял свою дочь.


– Ты не должна убегать от меня, – прошептал Машков, присев рядом с Марьянкой. – Бабы уже ушли из села, и если бы ты сейчас побежала куда-нибудь одна… Эх, не знаешь ты нашу ватагу! Увидев такую девку, как ты, они и меня не испугаются! Ты в безопасности лишь до тех пор, пока со мной.

Они укрылись в яме рядом с забором. Вокруг все стихло, вот только жар был невыносимым. Казаки собирались в кучи, набивая мешки добычей. Ермак Тимофеевич подходил то к одному, то к другому ватажнику в поисках друга, а в ответ все только пожимали плечами.

– Сколько у нас убитых? – спросил атаман.

– Да ни одного! – отозвался священник, выходя из церкви.

– Раненых?

– Совсем немного. Ну, поцарапали кой-кого бабенки, покусали да побили немного. Одному балкой по башке вдарило, но он – малый крепкий, жрет как ни в чем не бывало.

– Только Ваньки все еще нет! – Ермак поправил заткнутые за широкий пояс кривой кинжал и пистоль. – На пожарище его поищите! Если Машкова убило, пятьдесят мужиков за него вздерну!

– Я могу спасти тебя, – объяснял в этот момент Марьянке Машков. – Только если заберу с собой как свою добычу! В мешке, через коня перекину… Иначе они убьют тебя, Марьянка. Как волки набросятся, натешатся, а потом…

– Зачем тебе спасать меня? – отозвалась девушка.

– Не знаю.

Машков, как завороженный, глядел на пламя. Он действительно не знал, так что ответил по совести. И это вселяло в него неуверенность, заставляло задуматься. «Я ж до нее даже пальцем не коснулся, – думал Иван. – Одежку на ней не порвал, не заломал девку, как других баб прежде. Что со мной такое? Почему я тут рядом с ней в яме сижу, вместо того чтобы натешиться девкой как следует? Сижу здесь, говорю с ней и боюсь, как бы ее товарищи не заприметили… Кажется, я совсем на голову слаб стал».

– У нас говорят, кто трижды об одном и том же спросит, дважды головы лишится, – вздохнул Машков. – В общем, так: я забираю тебя с собой, и ты уцелеешь. Выбирай.

– Ты такой же висельник и убийца, как и они…

– Я – казак!

– Не вижу разницы.

Машков дернулся. Жар вокруг них был ужасен, но он же был и их самой лучшей защитой. Здесь их никто не искал… Их яма была подобна пещере, окруженной стеной пламени.

– За такие слова любой казак повесит тебя на первом попавшемся дереве, – глухо произнес он.

– Вот и повесь, Иван, Матвеев сын!

– Эй! Ты запомнила мое имя?

– Как же, забудешь имя черта!

В отдалении послышались голоса, Машкову даже показалось, что зовут именно его. Но рев пламени и треск обваливающихся балок перекрывали все остальные звуки. «Если они звали меня, то обязательно разыщут нас, – подумал Машков. – И уж когда отыщут, я не смогу защитить Марьянку. Ну как она не понимает?»

Он схватил девушку за плечи, изо всех сил вдавливая в дно ямы. И внезапно понял то, что было скрыто от него все эти годы скитаний с Ермаком, скрыто под кровавой завесой битв – он боится!

Боится за девчонку, почти еще ребенка.

Голоса ватажников стали громче. Теперь Иван отчетливо слышал, что они говорят о нем, видел казаков, рывшихся в обугленных обломках. Машков замер рядом с Марьянкой, прижав палец к губам. Тихо! Она поняла, глянула недоверчиво и… благодарно.

Казаки пробежали дальше. Крики «Ваня!», «Иван!» постепенно стихли…

– Спасибо, – прошептала Марьянка, поднимая на него глаза. Машков досадливо покрутил головой.

– Худшее еще впереди, подожди благодарить-то, – шепотом отозвался он. – Добыча ты – не добыча, Ермак приказал баб с собой не брать!

– Ну, так оставь меня здесь, – она легла на спину. Машков тоскливо оглядел ее маленькую грудь, узкие бедра, пухлые губы и длинные белокурые волосы, в которых сейчас запутались былинки. «Ей шестнадцать лет, – подумал Машков. – Через год она превратится в золотой цветок, а год этот промчится так быстро. К черту, Ванька, к черту, ты возьмешь ее с собой!»

– Ни один казак не откажется от завоеванной добычи! – усмехнулся он. – Иначе сдохнет от стыда!

– Ну, так сдохни!

– Ты поедешь со мной, я переодену тебя в мальчишку. Вот так-то! Я скажу Ермаку: «Ты только взгляни, Тимофеевич, на этого парня! Я вытащил его из огня, он едва заживо не зажарился. Может, мне стоило раскроить ему башку? Я уж собирался это сделать, как мальчишка закричит: возьми меня с собой, казак! Я всегда хотел стать казаком, я не хочу быть холопом. Жизнь в Новом Опочкове слишком скучна. Возьми меня с собой! Так кричал этот малыш, я спрятал саблю в ножны и подумал: а что, неплохо. Может, из этого огольца еще выйдет толк! Ермак, он поедет с нами!» Именно так я и скажу Ермаку. Он посмотрит на меня, сочтет тебя слишком молодым для «лыцарства», но если ты умеешь держаться на коне… – Машков смолк. – А ты вообще-то умеешь держаться в седле? – еле слышно спросил он, наконец.

– Как казак, – тихо призналась Марьянка. – У нас на дворе было четыре лошади, пока вы, ироды, не появились!

– Значит, ты покажешь атаману, на что способна, а он крикнет: «И это мальчишка называет сидеть в седле? Да так курица на насесте сидит! Иван, покажи ему, как сидит на коне настоящий казак!». Ха, если он так скажет, считай, что мы уже наполовину победили, и никто не спросит, что там у тебя под одежкой!

– А если твой Ермак что-то пронюхает, тогда что? – с тревогой спросила Марьянка.

– Тогда ты погибла, – и Иван испуганно вскинул на нее глаза. В огромных глазищах Марьянки плескалась отчаянная решимость. – Или ты хочешь умереть?

– Мальчишек с такими длинными волосами не бывает…

– Тю! Так мы их срежем.

– Мои волосы?!

– Для тебя что важнее: патлы или жизнь, а?

– Было бы куда проще, если б ты оставил меня здесь…

– Не слишком ли мы много говорим? – Машков схватил Марьянку за волосы, выхватил из-за пояса кривой тесак и отхватил длинную косу. Волосы, словно золотые нити, упали на землю. «Жалость-то какая, господи, – мелькнуло в голове Ивана. – Ладно, еще отрастут». Слабое утешение, но все-таки утешение. В мире сем бренном слишком много всего окончательного и безнадежного, и только волосы девичьи, срезанные, отрастают вновь и вновь. Загадка, да и только, откуда только берутся. Голова все же не землей полна, чтобы волосья расти могли, как трава на лугу…

Машков вновь схватился за косу, окоротал волосы еще раз, пока не убедился, что голова девушки больше стала похожа на мальчишечью. Марьянка совсем затихла. Она сжалась на дне глубокой ямы, вокруг догорало родное село. Молчала, и только глаза говорили. Красноречивей всяческих слов. Они кричали Машкову: почему ты оставил мне жизнь? Неужели ты думаешь, что я смогу ехать с вами в эту далекую Мангазею? Что ж я казаком должна стать, висельником и охальником, насильником и вором, бродягой и разрушителем? Что ж мне всю жизнь отроком теперь проходить? Ванька Машков, да неужто ты думаешь, что только у казаков есть гордость?

– Так, – произнес Машков, заканчивая свою работу. Глядеть теперь на Марьянку было сущее мучение. «Как же она жалко выглядит, – мелькнуло у него в голове. – Хотя как бы она выглядела, попади в руки лыцарей?». И Иван тяжело вздохнул, а потом сфукнул с ладони белокурые волоски.

– Гарный хлопец получился, – и задумался. – Так, мордаху надо бы сажей потереть…

– Я всегда хотела быть мальчишкой, – усмехнулась Марьянка, проводя руками по взлохмаченным вихрам. – Мальчишки так много чего могут…

– Черт побери, вот и побудь мальчишкой! – немного рассердился Иван. – Возможно, все еще иначе сложится, когда мы до этого Симеона Строганова доберемся.

Они обождали еще мгновение, затем осторожно выбрались из ямы. Иван разыскал среди тряпья, выпотрошенного казаками из ларей и сундуков, мужскую одежду.

– Переодевайся! – скомандовал Машков.

Марьянка даже не шелохнулась. Стояла у сложенной из валунов стены конюшни с одежонкой в руках и не шевелилась. Растерянная. Испуганная.

– Переодеваться? Здесь? Перед тобой?

– Коль пообещаешь не убегать сдуру, я отвернусь!

«Не, я совсем последнего ума лишился, – думал Машков, пугаясь самого себя. – Казак, отводящий глаза в сторону, когда девка молодая переодевается! Экий ты болванище, Иван Машков, Матвеев сын! Сатана пьяный, вот ведь дурость какая…»

Он и в самом деле отвернулся от переодевающейся девушки, поднес левую руку к губам и принялся в отчаянии грызть ногти. «Нет, так дальше не пойдет, – терзал себя Иван. – Когда-нибудь я здорово накажу ее, чтобы совсем уж голову не потерять. Она из меня мышь амбарную делает, так пусть узнает, что я равно как медведь дикий!»

– Ну, готова, что ль? – грубо спросил он.

– Еще нет! Сапоги слишком большие… В них утонуть можно, а ты мне на коня вскарабкиваться предлагаешь.

– Нет у нас времени по размеру тебе сапожки подбирать! – скрипнул зубами Машков. – А как остальной скарб, подходит?

– Вот сам и посмотри.

Он обернулся – перед ним стоял угловатый деревенский мальчонка-подросток. Шапчонка на голове была единственной из всей одежонки, что хоть немного подходила. Девушка выглядела смехотворно, но сердце Машкова судорожно забилось где-то в горле и страшно засосало под ложечкой. «Я обязательно возьму ее с собой, – обожгло его жаром. – И никто не узнает, кто она на самом деле. С нами поедет маленький тощий парнишка, из которого еще вырастет настоящий казак!»

– Оставайся в чем есть, – громко приказал он. – И если получишь пинок в зад – ударю не сильно, но все-таки ударю! – не удивляйся и не верещи! Привыкай, что с добычей обращаются сурово, не за ручку же нам с тобой прогуливаться…

Марьянка надвинула шапку на нос.

– Пинки? Вряд ли я тогда стану тебе другом, Иван Матвеевич!

– Идем же! – громко рявкнул Машков.

– А когда ты ударишь меня?

– При первом же удобном случае.

Она вскинула на него огромные глазищи, Машков уставился взглядом в землю, мысленно обозвал себя засранцем, не способным даже на то, чтобы поразвлечься с девчонкой, а затем бросить ее, как часто бывало вплоть до сегодняшнего дня.

– Не смотри на меня так! – внезапно разъярился казак.

– Да как хочешь, – она передернула тощенькими плечиками под широченным армяком. – Тогда я на тебя вообще смотреть не буду.

И шагнула прочь от горящего дома, маленькое, хрупкое существо в огромных сапожищах.

«И что за валун я повесил себе на шею, – потерянно подумал Машков, идя за ней следом. – Нужно это тебе, а, Ванюха? Ладно, если б я с ней уже поразвлекался и бросить сразу не захотел! Я ж вольный казак! О-хо-хо, свободный…»

– Получай первую затрещину, Марьяна, – шепнул он на ухо девушке. Он закипал от ярости, и пинка хватило, чтоб Марьянка как подкошенная упала на землю. И замерла. Сердце Машкова от ужаса пропустило удар: «Господи, неужто я хребет ей переломил?». Но тут Марьянка резво вскочила на ноги.

– Мы еще с тобой поговорим! – процедила она сквозь зубы, стараясь не разреветься.

Машков отрешенно кивнул головой. «Ладно, ладно, – усмехнулся казак. – Поговорим так поговорим. Слава Господу Богу нашему, жива! Давай, шагай, Марьяшка… Следующий пинок будет нежным…»

Дальше все развивалось именно так, как и рассчитывал Иван Машков: Ермак загоготал при виде паренька, возомнившего идти в казаки, остальные ватажные «лыцари» дружно вторили своему атаману. Они окружили Машкова и его найденыша со всех сторон, покатываясь со смеху при виде огромных сапожищ огольца, которого от полета в воду или в горящие обломки спасло лишь то, что он мужского роду-племени.

– Казаками рождаются, болван! – крикнул Ермак, пребывавший в отличном расположении духа, и двинул своего сотоварища огромным кулачищем под ребра. – Казаком запросто так и не станешь!

– А я могу скакать на коне не хуже вас всех! – огрызнулась Марьянка. Ее звонкий голосок вполне сходил за мальчишеский. – Мой батюшка был царевым конником!

– И где ж твой батюшка сейчас? – хмыкнул Кольцо, правая рука атамана в ватаге.

– Сидит, небось, у реки, понаделав от страха в штаны! – закричал Машков, изо всех сил стараясь казаться правдоподобным. – Давайте, братцы, ведите лошадь! Пусть покажет нам, чему его батяня научил. Царев конник! Братцы, вот ведь смехота, а! Посмотрим, как куренок на мерине скачет!

Ермак свистнул. Из кучки лошадей к Марьянке подвели коня. Казаки смеялись, уже хватаясь за животы, смеялись до колик. Вот ведь умора: огольцу кобылу Ермакову привели! Та еще кобыла, устроит она сейчас потеху. Помнет мальца, как есть, помнет…

– А ну, залезай! – рявкнул Машков намеренно грубо и осторожно подтолкнул Марьянку. Девушка внимательно оглядела лошадь атамана, не обращая внимания на вой, поднятый казачьей ватагой. А затем взлетела в седло. «Что будет? – потерянно думал Машков. – Удержится ли? Такая маленькая птаха сможет ли справиться с этой своенравной животиной?»

На кобылу взобраться нетрудно, куда трудней сапожищи не потерять…

Ермак дернул головой. Ну, сейчас его госпожа-лошадушка покажет! Сейчас на дыбки встанет, затем вперед метнется. Еще никто с ней сладить не смог, у Машкова и то не получилось, а уж он, казалось, на коне и родился.

Марьянка спокойно сидела в седле. Казаки испуганно поглядывали на мальца, и внезапно над погоревшим селищем нависла мертвая тишина. И только Машков едва слышно вздохнул с облегчением.

– А теперь чего делать-то надо, а? – крикнула Марьянка Ермаку, переставшему раз и навсегда понимать свою верную госпожу-лошадушку. Кобыла даже не шелохнулась, лишь прядала ушами и все.

– А ты покатайся на ней, паренек! – со злобой рыкнул Ермак, с силой ударив свою лошадушку в бок. Лошадь вздрогнула, скосила на него глаз и даже не шелохнулась.

– Пойдем, моя коняжка, – нежно прошептала Марьянка и погладила морду кобылы. Та встрепенулась, рванула с места в галоп, словно за день собиралась добраться до Москвы.

«Сейчас она удерет, – в ужасе понял Машков. – Иван-дурак ты, вот ты кто, она ведь только того и ждала, чтоб до лошади добраться: теперь ищи-свищи ее, кто на Ермаковой лошади скачет, того разве ж догонишь?! Кончено, все кончено! Она перехитрила меня, маленькая белобрысая чертовка…»

Пока он мысленно казнился, к Ермаку из яркого зарева пожара метнулась лошадь, на которой по-прежнему сидела Марьянка. Казаки замерли, а Ермак мрачно поглядывал на мальчишку.

– Ну, может он держаться в седле али нет? – восторженно закричал Машков. – Может?! Хорошего найденыша мне Бог послал! Ермак Тимофеевич, друг, да я в его лета на такое не способен был, а уж я-то казак от роду!

«Она вернулась, – думал он, захлебываясь от счастья. – Господи, пресвятые угодники, все черти, вместе взятые, спасибо вам! Она не сбежала! Вот, сидит на ермаковской кобыле и улыбается – шапчонка только съехала на измазанное сажей лицо. Господи, если б они узнали, что этот оголец на самом-то деле девка! И почему ты вернулась, Марьянка?»

– А ну, слазь! – грубо выкрикнул Ермак. Выхватил пистоль из-за пояса, насыпал пороха на полку, глядя на слегка пританцовывающую кобылу. – Слазь, тебе говорят!

Казачья ватага стихла от ужаса. «Нет, он не сделает этого, – думали казаки. – Нет, Ермак, не делай этого. Не стреляй в госпожу-лошадушку!»

Марьянка тоже поняла, что задумал Ермак. Она замерла в седле, дико глядя на атамана.

– Тогда и меня пристрели! – громко выкрикнула девушка. – Да это ж не лошадь, это чудо какое-то. Чудеса нельзя уничтожать!

– Она предала меня! – шумно вздохнул Ермак. – Предала! – крикнул он, намеренно распаляя себя. – Моя лошадь! Предала меня! Учись казачеству, малец: предательство есть смерть!

И Ермак вскинул пистоль. Казаки молча глядели на своего атамана. Машков рванулся к вожаку.

– Ну и кто из вас помешает мне? – дико вскрикнул Ермак. – А? Эта скотина всего лишь сыть четырехногая!

– Да люди меньше ее стоят и, тем не менее, живут! – резко оборвала его Марьянка. – Стреляй, Ермак, если тебе потом лучше станет от этого, стреляй!

Ужасные мгновения мертвой тишины и жуткого ожидания. Ермак опустил пистоль и выстрелил в землю.

– Слазь, парень! – уже спокойным тоном приказал он. – Как тебя звать-то величать прикажешь?

«Господи, а как же ее звать? – Машкова пробрала дрожь. – Обо всем подумали, а вот имя…»

– Борька, Степанов сын, – важно ответила Марьянка и соскользнула с лошади на землю. – Так я поеду с вами?

– И кобылу себе оставь, – Ермак исподлобья глянул на лошадь. – Баба, такая ж, как все бабы, – глухо проворчал он. – Голову теряет, молодого сопляка завидев. – Атаман повернулся к Марьянке. – Иван всему тебя научит. Он тебя нашел, так что ты его теперь с потрохами! Когда тебе казаком быть, я решать буду.

С этими словами Ермак отвернулся и пошел прочь. Мгновение лошадь топталась рядом с новым хозяином, потом дрогнула, рванулась за Ермаком. Тот скосил глаза в сторону, не смеется ли кто, нервно скривил рот и… ласково обнял свою госпожу-лошадушку за шею.

– Ты теперь мне принадлежишь, – прошептал Машков Марьянке. – Слышала? Ты теперь моя собственность.

– А еще я тебе два пинка задолжала, Иван, Матвеев сын, – так же негромко отозвалась девушка. – А еще мне лошадь нужна.

– Завтра поутру дам.

Она передернула худыми плечиками, подошла к костру и легла в траву. Машков устроился рядом. Внезапно она подскочила, рванула у него из-за пояса нож, приставила к груди казака.

– Теперь он моим любушкой будет! – зло прошептала девушка, так тихо, что только Машков и смог ее расслышать. – Ревнивым любушкой, Иван свет Матвеевич!

Машков вздохнул и отвернулся. Новый нож добыть проще, чем с бабой спорить… Одно лишь беспокоило казака: Марьянка его окончательно в дурака превратит скоро. «Я ее и знаю-то всего часа с два, а что со мной сталось?» – пульсировала в голове одна и та же тоскливая мысль. – Нет, это Новое Опочково явно сам черт когда-то строил!»

Он вслушивался в Марьянкино дыхание, чувствуя себя при этом самым счастливым человеком на свете.


Александр Григорьевич Лупин сразу же узнал свою дочурку, даже в мужичьем наряде, когда какой-то казак гнал ее из горящего сельца. Какой же отец не узнает свою кровинушку, пусть и очень изменившуюся с виду!

«Она жива, – обрадовался староста, но тут же снова сник. – Пока еще жива. Сейчас они повесят ее, и я должен буду смотреть на ее казнь и ничем не смогу помешать. Она умрет как истинная Лупина. Господь благословит тебя, дочка. Прими ее, господи…»

Он все лежал в траве, глядя на казаков и уже смирившись с тем, что сейчас Марьяну вздернут на старой вишне. А та ввязалась в какой-то спор с атаманом ватаги.

«Совсем девка с ума сошла, – подумал Лупин. – Господь всемогущий, пожар ей никак все мозги высушил. Ей лошадь дали, так беги, скройся, ан нет, назад дура-девка воротилась, к казакам! Несчастный отец!»

Лупин замер. Не было у него никакой возможности подползти поближе к дочери. Чуть позже она улеглась спать между казаками, а он лежал в тени, мучаясь неимоверно и теряясь в догадках, что же происходит с Марьянкой.

Только поутру, когда все казаки крепко спали, Лупин пробрался в уничтоженное Новое Опочково и бросился в церковь.

Здесь у алтаря храпел чужой поп в казацких портках и сапогах, в церкви жутко смердело водкой и перегаром. Местный служитель Божий в священном ужасе сидел, забившись в угол, и затравленно глядел перед собой. Увидев Лупина, он машинально вскинул руку и благословил его.

– Отче, я не знаю, что делать? – прошептал Лупин, пугливо поглядывая на казачьего попа.

– Я тоже, – отозвался священник. – Небеса вопиют в отчаянии. Порядок небесный нарушился, – он кивнул в сторону храпевшего «коллеги» и удрученно помотал головой.

– Бог – он далеко, – хмыкнул Лупин, – а вот дочка моя, Марьяшка, близко. Пока. Кажется, казаки хотят увести ее с собой.

– Бог с ней, – священник устало прикрыл глаза.

– Было б лучше, если бы я был рядом с ней, – прошептал Лупин. – Что ж бога-то присмотром за Марьянкой утруждать. Поскачу-ка я вслед за ватагой этой шальной и Марьянкой. И где-нибудь, когда-нибудь и как-нибудь уж освобожу ее из плена. Вот только не знаю, сколько времени мне на то понадобится. Вы Новое Опочково и без меня поднимите.

– Уж это-то я тебе обещаю, Александр Григорьевич, – торжественно поклялся поп.

– Тогда благослови меня, отче, – Лупин склонился перед священником, и пока пьяный казачий поп храпел, как стадо быков, пуская поминутно ветры, местный служитель божий торопливо пробормотал над головой Лупина слова молитвы и трижды перекрестил его.

На рассвете казачья ватага снялась с места и отправилась дальше. Теперь в отряде было уже пятьсот сорок один человек.

Мужики, бабы с детьми и старики украдкой наблюдали за их уходом с высокого волжского берега. После ватаги ничего не осталось, там, где казак пройдет, простому мужику делать нечего. Разве что молиться.

Вот жители Нового Опочкова и крестились истово, благодаря Бога за то, что обошлись с ними по-христиански, совсем еще по-доброму.

Когда казачья ватага исчезла в клубах пыли, от церкви отъехал еще один одинокий всадник. В дверях церквушки стоял священник, вскинув руку в прощальном жесте. Рука была пуста, потому что крест прихватил с собой его бродячий сотоварищ во Христе.

«Доченька моя, ты все, что у меня сохранилось в этом мире, – размышлял Лупин, вглядываясь в облако пыли на горизонте. – Лукерья-то моя, как отдала Богу душу два года назад, так и все, а теперь вот и изба погорела… Мир теперь в дочурке моей, моей Марьянке, заключен. Да я за ней хоть на край света пойду…»

Легко было сказать, но вот беда, скакать-то тяжеловато! Казаки шли споро, и Александр Григорьевич с трудом поспевал за ними.

Кроме того, поп смог дать ему одра, едва ноги передвигавшего от старости. Все остальные коняги из Нового Опочкова разбежались во время пожара, и крестьянам еще долго после ухода ермаковской банды придется отлавливать их.

Мерин, на котором сейчас ехал Лупин, не очень-то вообще хотел выходить из стойла.

– Вот ведь нашел защиту в доме Божьем, – вздохнул поп, поглаживая одра по гриве. – Потому и уходить не хочет. И хотя ведь наверняка ничего не знает о святом причастии. Господь всемогущ…

Легче от этого Лупину не было. Уже дважды он терял казаков из виду. Впрочем, это не мешало ему находить верную дорогу. Вытоптанная степь или погоревшие деревеньки, до которых добирался Лупин, были отличными путевыми указателями.

– Чего ж вы воете-то, дуралеи? – всякий раз возмущался Лупин, слушая жалобные причитания баб и поглядывая на мужиков, в бессильном гневе потрясавших кулаками. – Вас всего лишь ограбили, ну и бока помяли немножко. У нас они так вообще все сельцо пожгли, дочку мою Марьянку с собой угнали! Братушки, мне бы конягу новую! Вы только гляньте на этого одра! Он же на каждом шагу на все четыре спотыкается, а когда я понукать начинаю, так он глаза, что человек, закатывает и дрожать принимается. Разве ж можно на такой волчьей сыти казаков преследовать? Дайте ж мне коника доброго, братушки!

Но только через несколько дней пути Лупину удалось выпросить у мужиков мерина, не отличавшегося особыми лошадиными статями, но бывшего крупной, костлявой животиной, да еще и выносливой в придачу. Новоопочковскому старосте пришлось-таки раскошелиться и выложить за конягу несколько полновесных рубликов.

И погоня пошла веселее. Лупин почти нагнал казачью ватагу, теперь он вновь видел на горизонте жутковатое облако пыли, словно наказание Господне, нависшее над землей.

На четвертый день пути Лупин отважился подъехать поближе: теперь он отчетливо различал казаков, греющихся у походных костров. Он привязал конька к дереву в маленькой березовой рощице, дождался наступления темноты и проскользнул в становище ватаги. Казаки вели себя как обычно во время их военных вылазок. Спали подле не распряженных лошадей. Все всегда были готовы к внезапному нападению и схватке.

Почти три недели прошло с тех самых пор, как покинули они Благодорное, и до сих пор они так и не натолкнулись на царевых оружных людей, что могли бы поднять тревогу. Повсюду только вой народный стоял. Воевода Саратовский, впрочем, грозился послать войска вслед казачьей ватаге, но только ведь грозился. Услышав же разговоры о том, что Ермак со своей дикой шайкой держит путь к Строгановым, чтобы послужить купчинам, и вообще притих.

– Затаиться надобно, поосторожнее с ними, – сказал воевода служилым людям. – Народец у нас дикий, небось сами себя и пожгли, и снасильничали. К тому же мы прекрасно знаем, кто такие эти Строгановы! Может, они по приказу тайному государеву действуют! Не-а, лучше будет пока глаза да уши на запор закрыть…

Вот какие разговоры уже велись! А ведь сам Ермак ведать не ведал, кто такие Строгановы. Для него поход в Мангазею был в первую очередь обычной казачьей вылазкой, во время которой рано или поздно, а придется столкнуться с государевыми стрельцами. И вот тогда начнется настоящая потеха: с убитыми в седле, что любой почтет за честь, с повешенными на придорожных деревьях, что любой казак счел бы обычным «профессиональным риском». Так или иначе, а многим с жизнью попрощаться придется.

Ермак и ватага жили по законам военного времени всегда и везде: конь и человек – вместе, караулы по кругу, конные разъезды в округе! Еще ни разу никто не смог застать атамана врасплох.

И Лупин сразу же почувствовал это. Иногда ему чуть ли не червем дождевым оборачиваться приходилось, в землю зарываясь. Повсюду были казаки, а пару раз конный патруль проехал так близко от Лупина, что, протяни он руку, мог бы до хвоста лошадиного дотянуться.

«Марьянка жива пока, – думал несчастный отец. – Ее не бросили в деревеньках, в придорожной канаве не лежало ее мертвое тело. Значит, она все еще жива в ватаге – в мужичьей одежонке! Тьфу, прости Господи! Хорошая в общем-то, но такая опасная идея… Что она будет делать, когда казаки реку какую вброд переходить вздумают и раздеваться начнут? И почему она не пытается сбежать? В любой бы деревеньке могла затаиться…»

Загадка на загадке, загадкой погоняет! Лупин лежал, зарывшись в землю, и наблюдал за казачьим лагерем. Он все пытался найти в этой толпе свою дочурку Марьянку, но безрезультатно. «Ну, ладно, я хотя бы неподалеку от нее побуду, – подумал он почти счастливо. – И если мир состоит не только из лихих людей и казаков, я ее вызволю!»

## Глава четвертая. В ПОХОДЕ К ВЛАДЫКАМ КАМСКИМ

Вот этого-то Иван Матвеевич Машков и боялся больше всего: раз по десять на дню он на чем свет клял себя за то, что повстречал Марьянку. За это время в их отношениях ничего не изменилось. Разве что…

Разве что на сердце Машкова день ото дня становилось все муторнее и тяжелее, когда глядел он на девушку. А видеть ее приходилось все время, поневоле, ехала-то девка конь о конь рядом с ним. Ермак просто подарил «пацана» казаку, Марьянка была боевой добычей и вместе с тем чем-то из захваченного на саблю, что использовать было никак нельзя.

Только Машков замечал ее красивую небольшую грудь, когда ветер из озорства облипал рубаху вокруг тела девушки; только он знал, как действительно выглядят ее золотые волосы, когда они были длинными и шелковой пеленой накрывали ее лицо. Только он видел ее стройные ноги, спрятанные сейчас в грубых сапожищах. И когда Машков думал обо всем этом, таком недоступно-близком, то начинал тяжело вздыхать и печально глазеть по сторонам.

По ночам все так же Марьянка спала с ножом наготове. И в один из вечерних привалов Машков не выдержал:

– Хватит дурить-то! Понял я все уже, понял!

– О том, что понял, и позабыть можно, Иван Матвеевич.

– Да клянусь я тебе, всеми святыми клянусь…

– А что, у казаков и святые есть? – насмешливо спросила девушка. – Да ваш поп молится и грабит одновременно. Лучше уж я с ножичком в обнимку спать буду, братец.

И вновь Машков вздыхал, долго лежал без сна подле девушки, укрывавшейся пропахшей конским потом попоной, и сердце казака болезненно сжималось.

Марьянка постоянно унижала его, и он забывал о своей казачьей чести, – спасибо Господу Богу, хоть никто этого не видел. В подобные этому часы Машков начинал проклинать сельцо на Волге с таким поганеньким названием Новое Опочково. Туда он въехал вольным казаком, а из-под горящих обломков выполз незнамо кем, растютей, которым командует девчонка. Во какое превращение – почти на глазах у ничего не подозревающего Ермака!

Вообще-то, Ермак Тимофеевич тоже востер! За огольцом «Борькой», Степановым сыном, приглядывал внимательно, признавая за селянином большие способности, и как-то раз даже сказал сердитому Машкову:

– Вань, а малец-то и в самом деле скачет, как чертеняка! А уж верткий!

– Вот именно, что верткий, Ермак, – отозвался Машков, раздумывая совсем об ином.

– И умен! – продолжил Ермак.

– Ага, а еще смел до дури!

– И послушен!

«Это как сказать», – хмыкнул про себя Машков, согласно кивая головой. Как-то не вяжется послушание с ножом по ночам…

– Коли сможет с нами поход до Строгановых выдержать, – продолжал Ермак, – да когда мы ватагу соберем Мангазею завоевывать, из него неплохой посыльный получится. А ты как думаешь, а, Ваня?

– Поживем – увидим, Ермак, – осторожно отозвался Машков. – Хрен его знает, может, из этого орла воробей ощипанный выйдет.

– Иногда Борька мне девку красную напоминает, – задумчиво пробормотал Ермак. У Машкова сердце захолонулось от ужаса. И дрожь с мурашками по спине прошла.

– Он… девку? Ха! – хрипло и натужно рассмеялся Иван.

– Я ж сказал, иногда только! – помотал головой Ермак. – Но когда он на коне сидит… Просто он пока еще совсем юнец незрелый, Ваня. Словно его только что от мамкиной титьки отняли. Но года через два настоящим мужиком станет, таким как раз, какие нам и надобны.

– Если ему в том черт поможет, тогда – да, может быть, – вздохнул Машков. Сегодня его не в меру тянуло пофилософствовать. – Поживем – увидим…

Через два года ей уже восемнадцать будет. Да что такое два года для русского человека?! У кого есть время, может с ним вольготно обходиться, как бояре со своей казной. И если так рассуждать, всяк казак – такой бо-о-гатый человек получается…

К счастью, подобные разговоры с Ермаком были большой редкостью. Здорово они играли Машкову на нервы. Постоянное беспокойство за Марьяну, а вдруг откроется, что «Борька» – девка, буквально разрушало Ивана.

– Ничего не поделаешь, – сказал он Марьянке на девятый день их похода. – Я должен потчевать тебя тычками и затрещинами у других на виду. Такова уж казацкая наука.

– Не дергайся, Иван свет Матвеевич, – спокойно отозвалась Марьяна. – Если это ради моей же безопасности…

– Но я не могу! – простонал Машков. – Если я тебя хоть раз толком ударю, то все кости переломаю.

– А ты понежнее не можешь?

– Не пробовал. Но в любом случае синяки-то останутся.

– Ну, если ничего не поделаешь, – вздохнула девушка, глядя на него бездонными голубыми глазами.

Машков вмиг почувствовал себя преотвратно! Вон ведь она как с ним разговаривает! Что поглаживает тебя и пощечину дает одновременно! А этот взгляд… В таких глазищах утонуть можно. Ну, и как прикажете терпеть все это два года-то?

Он пошел к попу, полаялся с ним для приличия, выплескивая в пустой брани все то, что накопилось на сердце за последнее время.

– Спасибо, – сказал Иван потом и повернулся прочь, собираясь уходить. – Теперь и жить можно.

Казачий пастырь Вакула Васильевич Кулаков ухватил Машкова за руку и постучал кулаком по лбу.

– У тебя что, совсем с головой не в порядке, Ваняша?

– Да нет же, отче, – скрипнул зубами Машков. – Просто то, что в нутре засело, вам, попам, не понять…


Взлетали искры весело горевших костров, благостное их тепло перекрывало холод свежей июньской ночи, лошади шумно фыркали, казаки во сне по-домашнему мирно похрапывали.

– Почему ты не убегаешь? – внезапно Машков заинтересованно глянул на Марьянку. Все эти дни мысль о ее возможном побеге занимала его. Возможностей-то сбежать было хоть отбавляй. Вот, например, вчера, когда они мчались по маленькому городку Чугуновску. Никто ведь тогда за «пареньком Борькой» не присматривал. Так нет же! «Он» словно приклеился к Машкову и, кажется, даже визжал по-казачьи, да еще так, что кровь стыла в жилах.

– У меня предназначение перед Богом, – серьезно отозвалась Марьянка, закутываясь в попону.

– Предназначение? Ого-го! И какое же, позволь узнать?

– Сделать из одного висельника Ивана, Матвеева сына, нормального человека.

– Это чего ж ты хочешь содеять-то? – в ужасе спросил он. – Убить меня собралась, да? А, Марьянка? – Машков жутко скрипнул зубами. – За кого ты меня принимаешь, черт бы тебя…

– В душе ты ж человек неплохой, Машков.

– Ну, когда дьявол хвост спрячет, он тоже ничего выглядит.

– Я ведь не о том говорю, Иван! Ты как будто на две половинки саблей рассечен, и ничем эти половинки не склеить.

– Чем же это плохо? – обиженно поинтересовался Машков.

– Не понимаешь ты…

– А ты зато понимаешь, да?

– Да!

Он глянул на нее, увидел под попоной очертания кинжала, лежавшего на теле девушки, и повернулся к Марьянке спиной.

«Гнать ее надо, гнать, – мрачно подумал он. – Или мне действительно придется ударить ее – в полном соответствии с добрыми старыми традициями: а ну, глазья-то опусти, баба! Э-э, да чего там, я ее просто забью насмерть…»

Грели его, согревали подобные мысли, согревали уж тем, что он прекрасно знал – никогда так не поступит.

Ночью, поняв, что не сможет заснуть, Машков вновь отправился к пастырю их казачьих бродячих душ. Батюшка по обыкновению изрядно уже принял и с блаженным видом начищал добытые, вернее, «подаренные» сотоварищами по божьему цеху, священные для него вещицы. Завтра будет воскресный день… Надо бы молебен отслужить, а потом и в путь-дорожку пускаться можно.

– Иди-ка ты отсюда прочь, Ваняша! – заявил поп, отмахиваясь от казака распятием. – Знаю я все матюки твои, выучил уже! Меня этими богохульными словесами не проймешь!

– Я за советом, отче! – Машков казался столь смиренным, что отец Вакула с любопытством покосился на него.

– Слушаю, сын мой…

– Скажи, отче, неужто я и в самом деле из двух половинок состою, склеенных хуже некуда?

Казачий пастырь Вакула Васильевич поначалу уставился на Машкова почти в священном ужасе. А затем припомнил, что с начала похода Иван больно уж сильно изменился. Словно выпекало ему что-то мозги из головы.

– Каким клеем склеен, вот что важно, – по-отечески утешил Машкова поп. – Только это и важно, сын мой, в общем-то…

– А разве не важно, что из половинок-то?

– Ну, ежели бы ты был, предположим, лавкою, наспех склеенной, тогда беда. А так – жить можно.

– Я ж тебе не лавка, отче…

– И слава богу! – отмахнулся от Машкова поп Вакула, и Иван ушел к своему костру ничуть не успокоенный.

Марьянка крепко спала. Машков осторожно присел над ней на корточки, с любовью глядя на девушку. Губы ее были слегка приоткрыты. «Какая ж она красивая, – подумал Иван. – Какая нежная! Черт побери, завтра мне опять придется орать на нее…»


У камской излучины рядом с Челнами Лупину наконец-то удалось повидаться с дочерью. И не только повидаться, но и перекинуться парой слов!

Их встреча произошла 14 июня 1579 года, и если бы у Лупина был календарь, он бы точно обвел эту дату красным цветом, а то и своей собственной кровью. В этот день он готов был плакать от счастья, и даже чертова ватага казалась ему сегодня чудом господним. Казаки стали лагерем у Камы. Ермак и его сотники совещались уже несколько часов. Впервые они поняли, кто такие Строгановы. Все, что до сих пор рассказывали о купцах посыльные, звучало слишком уж фантастично, чтобы взять вот так сразу и запросто поверить. Но теперь казаки слышали также разговоры местных селян, а уж тем Строгановы были отлично известны. Кто ж на Каме-реке, кто ж во всей Пермской земле не знал, кто такие Строгановы?

Царь – далеко, Бог – высоко, а Строгановы – повсюду… Это была та самая мудрость, с которой приходилось жить, и жить в общем-то неплохо. Удмурты и башкиры, населявшие эти земли, сначала пробовали сопротивляться, когда еще дед, Аника Строганов, землю сию от царя в подарок получил. Подарок, который сделать легко, ведь землица-то царю Ивану и не принадлежала вовсе. Она царевой только тогда стала, когда Аника Строганов на Каме утвердился и всем поведал, что великий Белый Царь из далекой Москвы отныне берет под свою опеку и защиту всех тамошних людей. А опекать, мол, от имени государства он, Аника, будет. И начал Строганов земли и леса ворошить. Он заключал сделки с жителями, не умевшими ни читать, ни писать. В грамотах же тех договорных значилось, что Пермская земля и все, что расположено по левому и правому берегам Камы, отныне принадлежит Москве, и на то у Строгановых все права имеются.

Сначала люди опешили от подобной наглости, а потом и за оружие хвататься начали. Но Аника Строганов был не тем человеком, который берет земли лишь с мечом в руках. Он предпочитал мирное улаживание вооруженному кровопролитию: Аника пригласил к себе князьков местных племен, показал им новые свои хоромы, выстроенные по московскому образцу. Под впечатлением от роскоши и обещаний, дескать, и вы так скоро жить будете, князьки приняли подарки, а затем сказали своим людям, что со Строгановыми тягаться не стоит. Себе дороже.

В принципе, «под Строгановыми» жилось неплохо, головы у них были светлые. Они и кремль отстроили, в котором можно было укрыться от набегов лихого люда; у них и отряд воинский имелся; за меха, зверье и рыбу купцы давали неплохую цену. По управляющим Строгановых можно было как по луне и солнцу сверяться: появлялись они всегда ровно в срок. А что это значит при русском бездорожье, понимал всякий, кто живет на этой земле и знает вреднейший норов местной природы.

То же самое было заведено и при Симеоне Строганове с Никитой и Максимом, все были довольны. Да хранит Господь купчин…

– Сказка, да и только, – заметил Ермак, держа совет со своими сотниками. Теперь он подсобрал информацию, и рассказы трех посыльных казались ему очень даже скромненькими. Русь-матушка никогда не обеднеет чудесами, да жутью. – Не иначе, братцы, как попали мы в землю с молочными реками и кисельными берегами. Только молочко здесь из соболей течет, а кисель – из золота!

– Аллилуйя! – перекрестился пастырь душ казачьих. Ермак презрительно покосился на него.

– Да нет, не аллилуйя! Здесь все по-иному, братцы! Больше никаких набегов, никакого самоуправства, с бабами не баловать. Нас позвали в эту землю, чтобы для царя ее воевать, да защищать от князьков всяких нехристей и басурман. Мы здесь по святому делу! Так и ведите себя, как люди ведут, а не как черти копытные!

– Жуть-то какая, а, Ермак, – поежился священник. – Как люди себя вести. Да по сравнению с казаком сам черт твой защитником земель монастырских покажется!

– Ну, так ведите себя, как… как… С сегодняшнего дня мы тут на службе государевой!

– А надолго? – прозвучал робкий вопрос совсем нерадостного Кольца.

Ермак озадаченно почесал голову.

– Мужички говорят, дней через десять увидим мы этого Симеона Строганова.

– А селения, что по дороге?

– Неприкосновенны! Это – приказ!

Казачьи сотники горестно молчали. Ермак приказал, ладно, чего уж там. А что будет, если казаки из повиновения выйдут? С «лыцарей» – оно еще как станется!

– А потом? – снова спросил Кольцо у Ермака.

– А потом посмотрим. Я со Строгановыми этими поговорю, чего нам можно, а чего нельзя. Одно у них точно не получится, зуб даю: псов цепных из нас сделать не выйдет! – Ермак поднялся с травы, размял затекшие ноги. Глаза его опасно блеснули. – Да, братцы вы мои, мы еще самым славным казачеством на Руси станем! – выкрикнул он. – И никогда уж более царь тогда не скажет, что «лыцари» – все разбойный люд да убивцы!

Исторический момент. А вдруг из мечты реальность родится?..


Пока атаман совещался со своими сотниками, другие ватажники разбивали лагерь, по десять человек спускались к реке, чтобы набрать воды в кожаные бурдюки. Другой отряд погнал лошадей на водопой. Среди отрядных была и Марьянка.

Лупину на сей раз повезло. Он смешался с толпой удмуртов, надвинул шапчонку поглубже на глаза и принялся следить за казаками. Картина того стоила: почти шесть сотен лошадей. Лошадей, что не знают усталости, таких же лихих, как и их владельцы.

Александр Григорьевич сразу же заметил Марьянку. Она ехала последней. Теперь на ней была более справная одежонка, по-прежнему чуть великоватая, но все же… На поясе висел кинжал, а когда девушка взмахивала плеткой с криком: «Гой! Гой!», то ничем не отличалась от остальных ватажников.

«Ай да девка, – подумал Лупин. Он был доволен, да что там, горд он был. – Выжила! Умная девка, ничего не скажешь! Но скоро тебе не придется в прятки со смертью играть… Домой отправимся».

Он осторожно начал спускаться на берег, чуть в стороне от казачьего отряда, а затем замер у Камы. Марьянка завела коня в воду. Фырканье, ржанье, плеск, шум стоял просто сумасшедший. Шесть сотен лошадей способны поднять адскую просто шумиху…

И все-таки Лупин попытался, может, услышит Марьянка посвист, какой был принят только у них в Новом Опочкове! Хотя не у каждого и в их сельце посвист такой получался. Разве что у попа. Он однажды у себя в ризнице упражнялся, упражнялся, а потом как свистнет, что старушка, божий одуванчик, в церкви в тот момент молившаяся, от страха без памяти на пол рухнула. Думала, святые над ней посмеиваются…

Лупин свистнул, и то ли чудо произошло, то ли ветер помог свист до дочери донести, но Марьянка вздрогнула и стала беспокойно озираться по сторонам, а потом увидела на берегу странного мужичка.

Лупин подмигнул заговорщицки и стянул с головы шапчонку, встряхнув спутанными седыми волосами.

Он видел, как побледнела Марьянка, как прижала к сердцу худенькую свою ручонку, как она воровато огляделась по сторонам, а затем начала медленно пробираться к берегу.

Метра за два не доезжая до Лупина, девушка спешилась.

Александр Григорьевич судорожно вздохнул. «Господи, боженька ты мой, – взмолился он, – хоть бы сердце от радости не разорвалось! Пусть поколотится еще немножко, хотя бы часок. Марьянка, дочушка!» Его словно льдом всего сковало, он просто стоял и жалобно смотрел на Марьянку, на ее нежное личико. Оно-то как раз и плыло перед глазами, словно в тумане. «Как же я долго до нее добирался, Господи, – думал Лупин. – Как же долго… и вот теперь точно помру. Сто раз надеялся на встречу, а сейчас упаду, как коняга загнанная. Марьянушка, доченька!»

– Папенька… – прошептала она. Она не могла обнять его прилюдно, не могла, ведь она же казак.

– Сердечко мое… – вяло шевельнул губами Лупин. И два эти слова разогнали клочья тумана перед глазами, теперь он ясно видел перед собой Марьянку, вновь оживал. Чудо за чудом! – Доченька! Ты прям казак сущий…

– Господи, откуда же ты взялся, папенька?

– А я все время ехал за тобой, все это время, – пробормотал Лупин. – Я все время был рядом, Марьянушка. Ты никогда не была одна. Твой папенька все время был поблизости, – он все еще не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, и кто б глянул на них со стороны, мог подумать, что это казачий паренек изловил старика и зачем-то строго его допрашивает. Машков все еще совещался с Ермаком, а других ватажников мало интересовал мальчишка, они были заняты лошадьми.

– Всю дорогу… Ох, папенька! – глаза девушки наполнились слезами. Она опустила голову и закусила губу. – А они мне сказывали, что умер ты.

– Кто ж сказал-то такое?

– Казаки. Я спросила их раз про старосту сельского, они смеяться принялись и кричать: «Кто, кто? А этот, кого мы поджарили!». Как уж тут не поверить? Сельцо наше сгорело, я была просто уверена, что ты погиб в пламени. Я бы и сама сгорела заживо, если бы ему в голову не пришло переодеть меня…

– Кому – ему?

– Да Машкову… Ивану Матвеевичу.

– Казаку?

– Правой руке Ермака.

– Этот кровопивец спас тебя? – Лупин запустил пятерню в спутанные волосы. – Что он с тобой сделал, дочушка? О господи, что?

– Да ничего он со мной не сделал. Он жизнь мне спас.

– И не… – напряженным тоном спросил Александр Григорьевич.

– И не, папенька.

– Как же так, – Лупин огляделся по сторонам. Кажется, на них никто и глазом не повел. – Мы можем бежать. Когда стемнеет, – глянул на Каму. День умирал, рождалось уже на горизонте вечернее зарево. Земля становилась мягче, заливала ее солнечная лава, как в первый день творения, когда Господь играл своим созданием – солнцем.

– Беги, давай, быстрей, – приказал Лупин.

– Что, папенька?

– Беги. За ночь мы далеко уйдем… Ермаку дальше в путь надобно, погоню он посылать не станет. Мы сможем сбежать, Марьянушка.

Марьянка глядела вдаль, на лошадей, на огни лагерных костров. Как же тяжко-то признаться отцу в том, что он напрасно тратил силы, напрасно пытался спасти ее! Как же тяжко достучаться, чтоб постиг человек – есть в мире нечто большее, чем Новое Опочково, и что жизнь может быть исполнена тоски по просторам неизвестного!

«Мы ведь не деревья, папенька, не цветы, пустившие корни в землю… Мы молоды, а мир так огромен. И Иван Матвеевич тут… Ты его не знаешь, но он спас мне жизнь, а тебе сыном стать сможет…»

– Я не хочу бежать, папенька, – тихо призналась она, сама ужасаясь собственным словам. – Я должна напоить коней… Да мало ли дел…

Лупин вытянул шею, словно глухой, словно не расслышал слов дочери.

– Ты не хочешь… – бесцветно прошептал он.

– Нет, папенька.

– Так ты здесь по своей охоте… – это было так немыслимо, что Лупин начал задыхаться.

– Да, папенька…

– И ты не хочешь вернуться домой?

– Не сейчас. Возможно, позже…

– Марьянушка… – лицо Александра Григорьевича дрожало мелкой дрожью. Слезы безостановочно текли по щекам. Он уже не знал, что можно сказать дочери, что сделать-то. Вцепился в отчаянии в поседевшие волосы. «Она остается у казаков! Моя дочь, та, единственная, что есть у меня, жизнь моя!»

– Что ж тогда со мной-то станется? – спросил он наконец.

– Мы обязательно увидимся, папенька.

– И это все, что ты хочешь сказать мне? Все, что мне от тебя останется? Ждать… ждать дочь. Только ждать, вечно ждать, вернешься ли ты… И это жизнь?

– А что, разве это жизнь в Новом Опочкове?

– Да, жизнь!

– Нет, папенька, – Марьянка зарылась лицом в конскую гриву. Конек стоял тихо, даже шелохнуться боялся, памятник сущий. Только ушами прядал да пофыркивал. – Что мне в Опочкове-то делать? В саду и поле ковыряться, замуж пойти, детей нарожать, у печи стоять, а потом и умереть. Неужто ты мне для этого жизнь дал?

– Но ведь и маменька твоя так жила, – прошептал Лупин. «Да моя ли это дочь? – с ужасом думал он в этот миг. – Она ли? Как подменили. Нос ее, глаза ее, рот, личико ангельское. Но что за злой дух в нее вселился?! Марьянка, у меня ж сердце разорвется от боли…»

Лупин всхлипнул жалко, прикрылся рукой суетливо.

– Маменька? – повторила Марьянка. – И кем была она? Скотиной вьючной на двух ногах. На пашне коняги да быки пахали, а в доме – она. В чем же разница? Думать самой ей не хотелось, то твоим делом считалось, папенька. Я не хочу такой стать.

– А, ты хочешь, убивая и сжигая все вокруг, с казачьей ватагой по земле носиться? – едва шевеля языком, спросил Лупин. – Моя дочь хочет… – он всплеснул руками, в ужасе глядя на свою ненаглядную дочурку. – Господи, и почему ж мне сил не дадено убить ее прямо сейчас, а потом и на себя руки наложить? Да как с таким дальше жить, а, Господи?!

– Я не собираюсь никого убивать и жечь все кругом!

– Но они! – Александр Григорьевич махнул рукой в сторону казачьего лагеря. – Они!

– А какое мне дело до других-то? Речь идет только обо мне и… Иване Матвеевиче.

– Об этом казаке! – Лупин даже закашлялся, будто горло свинцом расплавленным залили. – Ты влюбилась в него?

– Я и не знаю, что такое любовь, – она поправила шапчонку. – Но если это то, что делаю сейчас… тогда да, ты прав, я люблю его.

– А что ты делаешь?

– Я делаю из Ивана человека!

– Из казака?

– Да!

– Да простят меня небеса, но у меня больше нет дочери. Казак – и человек? Скорее уж из волка получится охотничью собаку сделать!

– Точно! – заулыбалась девушка.– Машков упрямый. Каждому дереву время нужно, чтоб вырасти, вот и человеку его дать следует. Но ты не понимаешь меня, папенька.

– Нет, я действительно не понимаю тебя, Марьянушка, – Лупин отвернулся к реке. Ночь медленно накрывала темным одеялом землю, солнце уже скрылось за окоемом. – Верно, я слишком стар, чтоб понимать-то, – он пожал плечами и дернул головой. Лупину казалось, что он медленно замерзает этим теплым июньским вечером. – И что только с нами станется?!

– Поезжай домой, папенька. Я вернусь.

– Когда, доченька?

– Года через два-три точно вернусь. Я не знаю, сколько ждать придется, пока Машков не переменится. Но я вернусь лишь с ним. Я заберу его с собой из ватаги.

Александр Григорьевич все кивал головой, как китайский болванчик. «Ну, и кому жалобы нести? – мелькнуло в голове. – Богу? Судьбе? Царю? Почему, мол, всех казаков не перевешает? Я, конечно, тоже хорош гусь – решил тогда с казаками побороться… Сидел бы тихо, глядишь, и была бы Марьянка дома. Что ж теперь-то делать? Может, утопиться?»

– Ладно, дочушка, – устало проговорил Лупин. – Я не понимаю тебя, но все равно, ступай с Богом.

– Спасибо, папенька, – ее голос дрожал. – Нельзя мне тебя ни обнять, ни поцеловать… Не сейчас.

– Конечно. Ты ж казак, чай…

Она кивнула, отвернулась и, взяв в руки поводья, двинулась к «своим». Лупин долго смотрел вслед дочери. Маленький, тощенький казачок в нелепой шапке на белокурой головенке. Марьяшка…

– Я с тобой останусь! – выкрикнул Лупин вслед. – Что мне в Новом Опочкове без тебя делать? Ты от меня бежишь, я – за тобой. Твой старый отец останется с тобой, дочушка. Что он без тебя в этом мире? Я тебе еще пригожусь, точно знаю.

Она промчалась мимо в лагерь. Сидела в седле, как влитая. Лупин гордо подумал: «Моя наука!». А потом поплелся к удмуртам, послушать, о чем те судачат.

Оказывается, Ермак с ватагой направлялись к Строгановым по наказу государеву.

Казаки – и по наказу государеву? Чудны дела твои, о, Господи!

Лупин больше не понимал этого мира. Что-то он упустил, время мимо зазря прокатилось. «А вот дочь поняла: нет больше вросших в свою землю людей. Эх и тяжко привыкать к такому…»

Он сидел на берегу реки, с горькой на вкус радостью осознавая, что дочь его все вытерпела.

Из лагеря доносилось заунывное пение ватажных…


Машков сидел у костра рядом с Марьянкой.

– Сколько тебе годов-то? – внезапно спросила она.

– Думаю, лет эдак двадцать восемь будет.

– Экий же ты старый!

Машков искоса поглядел на нее. «Что-то задумала, – догадался он. – Коли так спрашивает, значит, берегись, Иван».

– Почему ж это старый? – ворчливо спросил он. Девушка рассмеялась и устроилась у костра поудобнее.

– Потому, что старый… – хмыкнула она. – Впрочем, чего уж тут волноваться…

Всю ночь проворочался Машков без сна, думая о том, что Марьяшка выговорила столь легкомысленно и с такой проклятой веселостью. Старый… как заноза в заднице ее слова. Да и эти бессонные ночи… Их было слишком уж много, чтобы порядком вымучить Ивана.

Даже Ермак заметил неладное. Машков в седле иногда носом клевал, потом вскидывал на атамана одурманенные сном глаза, не понимая, что ему говорят. Загадки, да и только…

– Ты заболел, – сказал ему как-то раз Ермак, поглядывая на кулем сидевшего в седле товарища. – Животом, что ль, мучаешься, а, братец? Пережрал намедни, да? Или тебе просто бабенки веселой да ладной не хватает? – и Ермак загоготал весело, громко, провоцирующе.

Машков грустно ухмыльнулся.

– Баба! – устало пробормотал он. – Эх, Ермак Тимофеевич, Ермак Тимофеевич, и не напоминай ты мне о белом, горячем теле! А то и так плакать хочется!

– Вот значит как! Ну, так возьми себе какую-нибудь… Деревень по дороге много. Убивать никого не надо, так я приказал! Иначе вздерну! Но с бабенкой в траве поваляться, чего ж нет, дело нормальное. Супротив природы не попрешь…

– Ладно, лучше не думать! – Иван выпрямился в седле, быстро покосился через плечо, отыскал глазами Марьянку. Ее красная шапчонка словно горела на солнце. У Машкова больно сжалось сердце. «Если до кого-нибудь из этих висельников дойдет, что она – девка…»

– Борька у меня уже в печенках сидит, – пожаловался Машков. – Зря мы его с собой взяли…

– Твоя ж идея, Ваня! – Ермак небрежно пожал широкими плечами. – А теперь ты сыт по горло. Бей почаще, такой язык огольцы лучше всего понимают! Думаю, из него выйдет добрый казак!

– Если б дело было только в битье… – Машков подъехал к Марьянке, вымученно глянул на нее. Она была исполнена радости, глаза блестели задорно.

– Почему ты так сказала? – спросил он.

– Как, медведушко?

Сердце Ивана забилось как сумасшедшее. Впервые она его назвала вот так, и казак не знал, было ли это нежностью или издевкой. Черт бы побрал всех этих баб! Они точно с раздвоенным языком на свет появились!

– Ну… Что я – старик! В двадцать восемь-то! Да тебя бы за такое в реке утопить мало!

Она пронзительно рассмеялась, шлепнула конька по бокам и поскакала вперед. Машков поехал следом с самым мрачным видом и расплавляющимся от боли сердцем. «Ну, как же ударить ее, если погладить хочется? Вот ведь беда! Она явно не из тех баб, что позволят избить себя. Да ударь ее, она и прирежет, окажись у нее нож под рукой…»

Настроение у Ермака было превосходное. Они приближались к строгановским вотчинам. Повсюду виднелись следы твердой да хозяйственной купеческой руки: чистые деревеньки с крепкими палисадами на случай нападения все еще неспокойных вогулов и остяков, возделанные нивы, несколько серебряных рудников, охраняемых строгановскими оружными людьми, нападать на которых не хотелось даже казакам.

По реке плоские и широкие суденышки везли товар, а шедшие по берегу бурлаки тянули их за прочнейшие канаты.

– И чего на тебя Иван Матвеевич бранился, а? – спросил Ермак, когда Марьянка подскакала к нему поближе. – Что-то ноет Иван, словно луна с небес рухнуть грозится.

– Да не знаю я, Ермак Тимофеевич, – смущенно отозвался «Борька», подъезжая поближе. – Странный он вообще…

– Машков? Это отчего же?

– А он требует, чтобы я и по ночам никуда от него не отлучался…

Машков, подъехавший к атаману и все прекрасно слышавший, громко чертыхнулся, сам удивляясь, как это он от ужаса с коня не свалился. «Дьявол, а не баба», – только и подумал он. Ермак обернулся к нему и смерил друга укоризненным взглядом.

– И впрямь ошалел! – зло произнес атаман. – В ближайшей же деревне возьмешь себе бабу. Я сам прослежу! И Борька пусть посмотрит!

Машков закатил глаза.

– Так я и сделаю, – сквозь зубы процедил он Марьянке. – На твоих глазах с самой красивой бабенкой поразвлекаюсь. Как с кобылой обойдусь, а ты смотри! Сказать Ермаку, что я с огольцом переспать собираюсь! Да это унизительнее, чем в штаны от страха наделать. Все, я тебе клянусь, что в ближайшей же деревне…

– Не клянись, медведушко, – нежно отозвалась Марьянка. – Если ты возьмешь другую, я тут же вернусь в Новое Опочково.

– Но Ермак приказал! – вне себя от возмущения выкрикнул Машков. Она еще и «медведушком» его окрестила… Да как же тут не отчаяться! – Ермаковы приказы выполнять следует…

– Вот и думай, как выкручиваться будешь, Иван Матвеевич. Ты у нас старик опытный!

Марьянка звонко рассмеялась, тряхнула головой и ускакала на лошади. Машков сжал кулаки, сплюнул в сердцах и негромко застонал. «Она меня точно в гроб вгонит, – подумал Иван. – Если так и дальше пойдет, совсем идиотом стану. И это я, правая рук; Ермака! Пресвятые угодники, спасите и сохраните меня от этой бабы!»


Наконец 24 июня 1579 года ватага Ермака добралась до Орельца на Каме, городка, отстроенного Строгановыми. Городка, расположенного в далеких Пермских землях, ставшего к тому времени почти легендой хранилищем неисчислимых богатств.

О прибытии казачьей ватаги стало известно заранее. Симеон Строганов послал им навстречу посыльных, наряженных в великолепные одежды, дабы – как заявил купец – поприветствовать «будущего освободи теля земель от засилья басурманского».

Земля, представшая перед ватагой «лыцарей», совершенно не походила на те, что до сих пор встречались диким ермаковым казакам. Строгановский кремль здоровенная каменная крепость, выстроенная на высоком речном берегу, казалась мрачной и неприступной. Кресты на куполах церквей казались из чистого золота. Так сияли, что дух захватывало.

Город Орелец, выстроенный частью из дерева, частью из камня, с широкими улицами и площадью, мог похвастаться к тому времени двумя церквушками с обилием садов. Сегодня жители высыпали на улицы глядя на ватагу с любопытством и испугом – казачы лихая «слава» долетела уже и до Пермских земель.

На улицах топталось только мужское население Орельца. Женщины глазели на казаков из окон. Мелькали в щелках закрытых ставен цветастые платочки а то и непокрытые головы.

– Баб попрятали! – Ермак недобро рассмеялся оборачиваясь к разнаряженным посыльным. Они оглядывали с небольшого холма Орелец, и глухой голос Ермака показался громом среди ясного неба. – Мы вам что, воинство святых скопцов, а? Да у меня под началом пять сотен здоровых мужиков! Мужиков, говорю я вам, а не каких-то там сивых меринов! Каждому из нас баба нужна, должна быть нужна, иначе…