Виктор Поротников
Дарий

© Поротников В.П., 2025

© ООО «Издательство «Вече», 2025

* * *

Об авторе

Поротников Виктор Петрович родился в 1963 году в селе Бутка Свердловской области в семье обычных сельских тружеников. Его отец, Поротников Петр Феоктистович, устроился работать шофером в геологическую партию. Вместе с геологами его семья кочевала по Уралу с места на место. В 1967 году Петр Феоктистович скончался от болезни, а его вдова и сын надолго осели в поселке Пышма Свердловской области. В Пышме прошли детство и отрочество Виктора Поротникова. Со школьной скамьи он увлекался книгами по истории, поэтому без раздумий и колебаний после школы поступил на истфак Петербургского университета.

Учеба в университете и археологическая практика в Крыму расширили горизонт исторического познания впечатлительного студента. Параллельно с учебой в университете Виктор Поротников посещал лекции и семинары для начинающих литераторов при тогдашнем городском отделении Союза писателей.

По окончании университета в 1991 году Виктор Поротников преподавал историю в школе сначала в городе Выборге, а затем в различных школах Петербурга. Уже тогда он пытался сочинять исторические романы, но эти попытки завершились ничем. Издательства отвергали неумелые рукописи неопытного автора. Прошли годы, прежде чем один из романов Виктора Поротникова наконец-то был напечатан в московском издательстве «Терра». Этот роман назывался «Василий Буслаев», книга вышла в свет в 1998 году.

С этого момента удача на писательском поприще стала чаще улыбаться Виктору Поротникову, его книги печатались в самых разных издательствах не только в России, но и за рубежом.

Самыми читаемыми книгами Виктора Поротникова, по его мнению, являются романы о Древней Руси и из античной истории. Это романы: «Игорь Святославич», «Василий Буслаев», «Батыево нашествие», «Триста спартанцев», «Дарий» и «Митридат». Все они получили высокую оценку от читателей.

На данное время Виктором Поротниковым написано тридцать исторических романов. И он не намерен останавливаться на достигнутом в своем творчестве.

Книги автора, опубликованные в издательстве «Вече»:

«Игорь Святославич», серия «У истоков Руси», 2023.

«Братья Ярославичи», серия «У истоков Руси», 2024.

«Клубок Сварогов», серия «У истоков Руси», 2024.

«Триста спартанцев», серия «Всемирная история в романах», 2024.

«Царица Горго», серия «Всемирная история в романах», 2024.

«Дарий», серия «Всемирная история в романах», 2025.

Глава первая
Подозрения старого Арсама

– Я живу на белом свете семьдесят лет, сын мой, и не знаю случая, чтобы царя персов погребали столь недостойным образом: в спешке, в недостроенной гробнице… – недовольно молвил Арсам, хмуря седые брови. – Неужели наша знать забыла, что царь не просто человек, но избранник богов! Почему ты стерпел всё это, Гистасп?

– Этот «избранник богов» погубил в Египте и Ливии половину войска! – раздражённо ответил Гистасп. – Тебя возмущает, отец, что вожди родов попрали древний обычай, не принеся последних почестей Камбизу[1]. А кто виновен в том, что кости наших воинов так и остались лежать непогребёнными в Ливийской пустыне и за Нильскими порогами? По чьей вине души погибших персов и мидян обречены на неприкаянное скитание среди живых? Персы рождены воинами, отец. Однако не от стрел и копий умирали мои люди на земле кушитов, но от голода. И это тоже по вине Камбиза!

Несмотря на всё это, отец, душа Камбиза всё же вознеслась на небеса, чтобы предстать перед Митрой[2] у моста Чинват[3]. К чему винить родоначальников и полководцев за скромный погребальный обряд, если главное было сделано – душа Камбиза всё-таки увидит весы правосудия.

– Кто бы мог подумать, что старший сын великого Кира будет так ненавидим своей же знатью, – печально промолвил Арсам. – И внешностью, и стремлением к славе Камбиз был похож на своего отца. Камбиз в полной мере был продолжателем замыслов Кира. Великий Кир мечтал завоевать Египет, но осуществил это Камбиз.

– Но какой ценой Камбиз это сделал, отец! – воскликнул Гистасп. – В отличие от Камбиза, Кир берёг своё войско, он не унижал и не казнил своих приближённых беспричинно и в гневе. Камбиз же в своей слепой жестокости преступил все допустимые пределы. По моему разумению, Камбиз вполне заслужил и такую смерть, и такое погребение, – неприязненно добавил Гистасп.

Арсам бросил на сына подозрительный взгляд.

– Мне кажется, Гистасп, ты чего-то недоговариваешь, – заметил он. – Похоже, ты что-то утаил от меня, рассказывая о смерти Камбиза.

– Отец, я поведал тебе то, что известно всем. – Гистасп пожал плечами. – Камбиз упал с лошади и сильно расшибся, от этих ушибов он и скончался. Могу лишь добавить, что в день, когда случилось это несчастье, Камбиз был сильно пьян. Он даже не успел толком протрезветь, когда его настигла смерть. Более мне ничего не известно, ведь я не был вхож в круг близких друзей Камбиза. И вообще, я находился в Дамаске, когда всё это случилось. Камбиз же умер в Хамате…

– Всё это странно и непонятно, – проворчал Арсам, всегда отличавшийся подозрительностью. – Сначала из Египта прибыл Бардия, младший брат Камбиза, с известием о гибели того в Куше. Жрецы и старейшины совершили над Бардией обряд посвящения на царство, увенчав его прямой царской тиарой[4].

Едва Бардия взошёл на трон, как в Пасаргады примчался гонец из Египта и сообщил, что Камбиз жив и возвращается обратно в Персиду. Старейшины пребывали в замешательстве. Тем временем Бардия со своими приближёнными, вскочив на коней, умчались в Сузы. Вскоре оттуда пришло известие, что Бардия убит по приказу Камбиза. Проходит ещё немного времени – и распространяется слух, что Бардия жив и пребывает в Экбатанах. Мидийцы, приезжавшие в Пасаргады из Экбатан, подтвердили это.

В довершение всего снова приходит весть, что Камбиза нет в живых. Народ и старейшины боятся верить этому. И вот войско, вернувшееся из Египта, доставляет в обозе тело царя, уже готовое к погребению. Тело Камбиза поспешно замуровывают в недостроенной гробнице, а знать спешит присягнуть на верность Бардии. Но если Бардию казнили по приказу Камбиза три месяца тому назад, кто же тогда восседает на персидском троне?

Гистасп невозмутимо выслушал длинную тираду отца и проговорил:

– Если тебя одолевают сомнения, отец, тогда едем завтра в Экбатаны и ты собственными глазами увидишь живого Бардию.

По древнему обычаю, Бардия собирал в Экбатанах всю персидскую и мидийскую знать, чтобы заново распределить государственные должности, набрать себе телохранителей, назначить царских судей для разбора многочисленных тяжб и жалоб, поступающих со всех концов обширной державы Ахеменидов.

– Ты сам-то видел Бардию с тех пор, как вернулся из Египта? – спросил у сына Арсам.

– Нет, не видел, поскольку Бардия никуда не выезжает из Экбатан, – ответил Гистасп. – Зато Бардию видели другие знатные персы, побывавшие в Экбатанах.

– Кто именно? – поинтересовался Арсам.

– Отана, например. Полагаю, Отане можно верить?

– Отане можно, – кивнул Арсам. – И всё же я поеду с тобой в Экбатаны, сын мой. Погляжу, идёт ли Бардии царская тиара.

После разговора с отцом Гистасп отправился к своим сыновьям, их у него было трое от разных жён. Любимцем Гистаспа был самый старший из сыновей – Дарий. К нему-то Гистасп и заглянул первым делом.

Дарий точил лезвие акинака[5] бруском из чёрного камня. Увидев отца, он прервал своё занятие и поднялся со стула, почтительно склонив голову.

Гистасп взял акинак из рук Дария и попробовал остроту кинжала большим пальцем правой руки.

– Ого! – восхитился он. – Столь острым клинком можно голову снести одним махом! Похвально, сын мой, что ты сам следишь за своим оружием, не доверяя это дело слугам. Лучший друг – верный, лучший кинжал – острый.

Гистасп присел на скамью, жестом пригласив Дария сесть рядом с ним.

Перед всяким важным разговором Гистасп имел обыкновение выдерживать долгую паузу, словно приводя в порядок свои мысли. Наконец он заговорил:

– Завтра я отправляюсь в Экбатаны, чтобы услышать повеления из царственных уст Бардии. Ты поедешь со мной, Дарий. Я хочу представить тебя царю в надежде, что Бардия определит тебя в свои телохранители. Будь готов, мы выедем очень рано.

– Дед поедет с нами? – спросил Дарий.

– Конечно, поедет, – ответил Гистасп. – Твой дед – Ахеменид. Он просто обязан находиться подле царского трона в столь важный день. Бардия не может обойти милостями никого из Ахеменидов.

– Я слышал из уст деда нелицеприятные отзывы о Бардии, – смущённо пробормотал Дарий. – Дед называет Бардию самозванцем на троне и виновником смерти Камбиза.

– Я только что беседовал с моим отцом по этому поводу и сумел убедить его в том, что Бардия не запятнал себя кровью старшего брата, – сказал Гистасп, уверенным движением вгоняя сыновний акинак в позолоченные ножны. – Камбиз сам виновен в своей смерти, упав спьяну с лошади и свернув себе шею. Что ты смотришь на меня такими изумлёнными глазами, Дарий? Ты же был телохранителем Камбиза и знаешь это не хуже моего.

Дарий опустил глаза, помолчал, затем негромко промолвил:

– Это неправда, отец. Камбиз не падал с лошади. Его убили…

– Что ты сказал?! – воскликнул Гистасп, переменившись в лице. – Откуда тебе это известно?

– Я заходил к египтянам-бальзамировщикам в тот момент, когда они сняли одежду с мёртвого Камбиза, собираясь извлечь из тела внутренности перед погружением его в щелочной раствор, – так же тихо вымолвил Дарий. – Так вот, я увидел на теле мёртвого Камбиза раны от копья и кинжала. Копьём Камбиза ударили сзади, на спине у него была рана глубокая, но не смертельная. Добивали Камбиза кинжалом, поразив его в живот и сердце. Каждый из этих ударов был смертельным. Поэтому мне непонятно, зачем Камбиза ещё душили верёвкой, ибо он и без этого был уже трижды мёртв.

– А что, на теле Камбиза имелись следы удушения? – изумился Гистасп.

– Да, – кивнул Дарий, – и очень заметные. Бальзамировщики сказали мне, что, скорее всего, петлю на шею Камбизу набросили, дабы он не смог позвать на помощь. Ведь убийство Камбиза было совершено под носом у царской стражи.

– Стало быть, Камбиза убили его приближённые, – задумчиво произнёс Гистасп. – Те, кому он доверял.

– Именно так, отец, – сказал Дарий. – Я уверен в этом.

– По-твоему, кто мог отважиться на такое? – Гистасп заглянул в глаза Дарию.

– Убеждён, что тут не обошлось без Прексаспа, – проговорил Дарий. – Лишь Прексасп имел доступ к царю в любое время дня и ночи.

– Пожалуй, ты прав, сын мой, – нахмурившись, прошептал Гистасп.

– Ныне Прексасп самый доверенный человек у Бардии, – продолжил Дарий. – Это наводит на размышления, отец.

– Вот что, сын мой! – Гистасп решительно взял Дария за руку. – Поклянись мне, что ты не станешь делиться сказанным ни с одним человеком, даже со Статирой. И тем более – с дедом!

Статира была женой Дария.

Дарий поклялся Митрой и всеми богами-язата[6] хранить молчание. Он понимал, что узнал опасную тайну. Тех египтян-бальзамировщиков, едва они управились с прахом Камбиза и уложили мумию царя в тяжёлый саркофаг, тотчас же убили. Были убиты и несколько царских евнухов, которые то ли что-то видели, то ли о чём-то догадывались… Кто стоит за всеми этими смертями? Это была другая тайна, не менее опасная.

– В Экбатаны ты, пожалуй, не поедешь, сын мой, – проговорил Гистасп со вздохом сожаления. – До поры до времени тебе лучше оставаться подальше от царского трона. Почему ты раньше не рассказал мне обо всём этом?

– Отец, мы же не виделись с тобой в Сирии, ведь ты находился в головном отряде нашего войска, – сказал Дарий. – А в Вавилоне наша встреча получилась слишком краткой. В Сузах возле тебя постоянно пребывали посторонние люди, не мог же я откровенничать при них.

Гистасп понимающе кивнул и глубоко задумался.

* * *

Статира с нетерпением ожидала Дария на женской половине большого дома. Три года она не виделась с любимым мужем из-за затянувшегося египетского похода, который в конце концов закончился смертью царя Камбиза и гибелью большей части персидского войска. Среди персиянок прочно укоренилась ненависть к Камбизу, погубившему так много персов в угоду своему честолюбию. Были и другие причины ненависти женщин к Камбизу.

Египетский поход надолго оторвал мужей от жён. Многие из персов обзавелись в Египте молодыми наложницами, к которым привязались настолько, что при возвращении домой они взяли египтянок с собой. Дети, рождённые египетскими наложницами, были причислены персами к законнорождённым детям, которые дожидались своих отцов в Персиде и Мидии. Соседство с ливиянками и египтянками было совсем не в радость персиянкам, поскольку женщины с берегов Нила не уступали им в красоте, а ростом и статью даже превосходили персиянок.

Персидские жёны Гистаспа, и без того жившие не очень дружно меж собой, при виде стройной египтянки, потеснившей их в эндеруне[7], совсем потеряли покой. Но что они могли поделать? Власть Гистаспа над ними была непреложной.

Привёз с собой наложницу-египтянку и Дарий.

Статира редко видела её, поскольку муж делал всё, чтобы женщины не сумели завязать близкого знакомства. Дарий и не скрывал, что Статира является главной женой, к тому же родившей ему двух сыновей. Однако Дарий не забывал и про египтянку. По мнению ревнивой Статиры, её супруг слишком часто задерживается по вечерам у своей египетской наложницы.

Вот и нынче Статира не находила себе места, мучаясь от ревности. Украсив цветами и драпировкой просторную опочивальню, она застелила ложе свежими простынями, набросала в курильницу благовонных зёрен ладана, чтобы мягкий полумрак спальни пропитался ароматным дымком. А Дария между тем всё не было…

«Наверно, опять пошёл к своей египтянке!» – думала Статира, нервно ломая пальцы.

Измучившись долгим ожиданием, Статира вызвала к себе служанку и повелела ей разыскать Дария.

– Если ты застанешь моего супруга у этой египетской потаскухи, то напомни ему, что его жена – из славного рода Патейхореев, который в своё время породил не меньше царей, чем Ахемениды, – молвила Статира тоном жёстким и непреклонным. – И ещё скажи, что твоя госпожа не намерена довольствоваться объедками ни за столом, ни на супружеском ложе. Если Дарию нравится раздвигать ноги какой-то египтянке, пусть он занимается этим перед рассветом, а не на закате дня, забывая про свои обязанности супруга. Так и скажи, Варина.

Рабыня, которая была чуть старше двадцатилетней Статиры, попыталась было возражать, опасаясь гнева Дария после столь резких слов.

– Твой супруг, милая госпожа, может рассердиться на тебя и не пожаловать к тебе вовсе, – сказала она. – Ведь мужчинам более по сердцу превосходство над жёнами, а не равенство с ними. Я осмелюсь дать тебе совет, госпожа. Завлекая супруга лаской и угодливостью, его легче привязать к себе, нежели попрёками.

– Оставь свои советы при себе, ничтожная, – надменно промолвила Статира. – Я никогда не опущусь до унижений перед мужем, с которым я равна знатностью. Делай, что тебе велено!

Рабыня низко поклонилась и выскользнула из опочивальни.

Воспитанная с ранних лет в духе превосходства над окружающими её людьми, не только над рабами и низкорождёнными, но и над теми, кто носит тиару, Статира была убеждена, что она достойна самой высокой доли. Это ей внушали мать, отец и прочие родственники, поскольку род Патейхореев хоть и утратил царскую власть после возвышения династии Ахеменидов, зато выторговал себе право поставлять невест либо царям-Ахеменидам, либо царским родственникам, могущество которых подкреплялось их постоянной близостью к царствующей особе.

Так, Статира стала женой Дария, сына Гистаспа, едва ей исполнилось двенадцать лет.

Гобрий, отец Статиры, состоял в тесной дружбе с Гистаспом. Эта дружба со временем переросла в родство, когда Гистасп выдал замуж за Гобрия свою старшую дочь. Случилось это ещё в царствование великого царя Кира, покорившего всю Азию от Срединного[8] до Гирканского моря[9].

Статира страстно любила Дария, благодаря ему и его любви она стала матерью и познала наслаждение на супружеском ложе. Она всегда была уверена, что у неё имеется неоспоримое преимущество перед любой другой женщиной, поскольку Дарий и она в каком-то смысле составляют одно целое. Покуда не появилась эта египтянка!

«Вполне возможно, что Дарий старается подражать отцу, ведь он так его уважает, почти боготворит! – размышляла Статира, оставшись одна. – Видя, что отец выбрал себе наложницу из царственных египтянок, Дарий не захотел отставать от него. Тем более что тогда других женщин, кроме египтянок, попросту не было рядом. Мой похотливый свёкор, покидая Египет, потащил свою наложницу за собой. И сын его сделал то же самое, ведь Дарий во всём подражает своему отцу».

По мнению Статиры, слабоволие и желание подражать другим были основными недостатками Дариева характера. Статира мысленно перебирала всевозможные способы, как ей лучше всего избавиться от ненавистной египтянки. Но тут пред нею предстала служанка.

– Что-то ты слишком быстро вернулась, Варина, – промолвила Статира, очнувшись от раздумий. – Где мой супруг? Ты разыскала его?

– Разыскала, госпожа, – ответила служанка, лицо её светилось от радости.

– Ну и где же он? – холодно спросила Статира.

– Твой супруг, милая госпожа, пребывает на верхушке угловой башни.

– Вот как? – Статира была удивлена и слегка обескуражена. – Что он там делает?

– Любуется звёздами, – прозвучал ответ.

– Я иду к нему, – решительно произнесла Статира. – Дай мне покрывало.

– Сопровождать ли мне тебя, госпожа? – робко спросила Варина.

– Не надо! – отрезала Статира.

Торопливо набросив на голову тонкое белое покрывало, Статира отогнула циновку, закрывавшую дверной проём, и покинула опочивальню. Она не взяла светильник, хотя в переходах огромного дома было уже довольно темно. В отличие от многих женщин, Статира не боялась темноты.

Усадьба Арсама круглыми пузатыми башнями и толстой глинобитной стеной, замыкающей жилые постройки в неправильный пятиугольник, напоминала крепость. Всё здесь носило следы древности: и фундамент, осевший глубоко в землю, и потрескавшиеся от былых землетрясений стены, и даже развесистый корявый карагач, росший во дворе, словно безмолвный свидетель ушедших времён. Говорили, будто его посадили ещё при прадеде Гистаспа.

Одна из башен примыкала непосредственно к мужской половине дома. Внутри башни находилась темница для провинившихся слуг.

Статира и сама порой любила с высоты башни полюбоваться протекающей под холмом рекой и тополиной рощей в низине. По вечерам за рекой в селении маспиев[10] можно было видеть красноватые отсветы кузнечных горнов, расположенных под открытым небом. Однако стука молотов по наковальням слышно не было, слишком велико было расстояние.

По витым каменным ступеням Статира уверенно поднялась на самый верх.

Дарий стоял у бойниц спиной к ней, но мигом обернулся, заслышав её торопливые шаги.

Верхняя площадка башни была невелика, здесь с трудом могли поместиться пять-шесть человек. Зато высота башни равнялась семи человеческим ростам. Вознесённая на гребень холма, эта башня считалась самой высокой точкой во всей округе.

– Я не помешала тебе? – спросила Статира, подходя к мужу и сбрасывая с головы покрывало.

Она с наслаждением подставила своё разгорячённое лицо прохладному дыханию чуть заметного ветерка.

– Ничуть, – промолвил Дарий. И в подтверждение этих слов поцеловал жену в разрумянившуюся щеку.

Вершины гор, замыкавшие кромку горизонта на западе, были окрашены жёлто-оранжевыми отблесками заката. В небе цвета ирисов уже показалась полная луна.

Статира, точно околдованная, не могла отвести глаз от погасшего дневного светила, прячущегося за горизонт.

Дарий был не меньше восхищён красками затухающего дня и наступающей ночи, а также красноватым ликом выплывшей луны. Он обнял Статиру сзади, прижавшись щекой к её распущенным по плечам мягким волосам. Молчание не тяготило их, напротив, лишь способствовало нежному единению и пониманию супругов.

Вскоре последний солнечный луч погас за горными хребтами – и сразу же на окрестности упала ночь.

Красный круг луны укрылся за бледными облаками. В мире воцарилась чудесная успокаивающая тишина.

Дарий взглянул на лицо жены, стоявшей рядом. Яркие белки глаз Статиры маняще поблёскивали в темноте, её ласковые руки обвили шею Дария. Тень от распущенных волос придавала чертам любимой женщины какую-то особенную обворожительность. Переполненный сладостной негой и волнением, Дарий наклонился, чтобы поцеловать Статиру.

Она с готовностью подставила ему свои уста.

* * *

В незапамятные времена, ещё задолго до господства мидян, персидские племена, жившие в предгорьях Загроса[11], стали объединяться вокруг племени аншан, чтобы противостоять набегам ассирийцев. На горном плато был построен город Аншан, ставший столицей нового царства. Спустя какое-то время племена персов-кочевников, обитавшие на равнинах между горами и морем, тоже объединились в союз, во главе которого стояли цари из племени парсуаш. Так образовалось другое царство – Парсуа.

Вольнолюбивые персы сумели отстоять свою независимость от ассирийцев. Не подчинились они и эламским царям.

Дикие полчища скифов, ворвавшиеся в загросские долины с Великих восточных равнин, разрушили город Аншан. Династия царей Аншана прервалась, но название горной страны Аншан осталось. После нашествия скифов там наступил хаос, более десятка местных князей непрерывно грызлись между собой, деля горные пастбища и стада скота.

Этим воспользовались правители соседнего царства Парсуа, после нескольких успешных походов подчинивших Аншан своей власти.

Первым царём объединённого царства стал Ахемен. По имени этого царя все его потомки стали именоваться Ахеменидами.

При внуках Ахемена вновь возрождённый Аншан отделился от царства Парсуа, и там воцарилась династия Патейхореев. Тогда же из союза персидских племён выделилось сильное племя карманиев, образовав собственное царство со столицей в городе Кармана. Вслед за карманиями возникли небольшие царства марафиев и панфиалеев[12].

Когда Мидия возвысилась при царе Киаксаре[13], разбившем скифов и сокрушившем могучую Ассирию, раздробленные персидские племена стали данниками мидян. Город Аншан, сопротивлявшийся особенно упорно, был вновь до основания разрушен – теперь уже мидянами.

Первый раз персы попытались сбросить владычество мидян при царе Ариарамне[14], сыне Камбиза и праправнуке Ахемена. Мидянам удалось подавить это восстание. Ариарамна был казнён. Царём над персами стал сын Ариарамны – Арсам, отец Гистаспа. Однако мидянам пришёлся более по сердцу дядя Арсама – Кир, рождённый от мидянки. Поэтому Арсам был низложен, а трон Ахеменидов занял Кир, сын Камбиза.

Мидяне и представить не могли, что именно Кир сокрушит их господство в Азии и создаст державу ещё более обширную, нежели мидийская.

Лишившись царской власти, Арсам никогда не держал зла на Кира. Во-первых, он понимал, что Кир стал царём персов волею мидян. Во-вторых, Кир показал себя мудрым правителем и талантливым полководцем. Арсам сознавал, что ему при всём желании было не под силу тягаться с Киром. И в-третьих, Кир не обделил почестями ни Арсама, ни его сына Гистаспа.

Вот почему, когда Кир пал в битве с массагетами[15] и кое у кого из персидской знати возникло желание вручить царскую тиару Арсаму в обход сыновей Кира, Арсам первый воспротивился этому. По его мнению, старший из сыновей Кира обладал всеми задатками великого правителя. И если Кир назначил Камбиза своим преемником, значит, так и должно быть. Арсам оправдывал любые жестокости Камбиза по отношению к персидской знати, ибо понимал, что только страхом Камбиз мог удержать в повиновении родовитых князей, которые не могли забыть, что их деды когда-то были независимыми царями.

Но, очевидно, родовая знать не простила Камбизу его жестокости.

Царские приближённые и предводители войска, по-видимому, избавились от Камбиза, чтобы возвести на трон его брата Бардию, отличавшегося более мягким нравом. А может, Бардия сам подстроил убийство Камбиза?

Такими мыслями терзался старый Арсам, перед тем как лечь спать.

Наконец, он вызвал к себе своего верного человека, по имени Каргуш.

Каргуш был для Арсама и телохранителем, и лекарем, и предсказателем, и личным секретарём. В своей жизни (Каргушу было без малого пятьдесят лет) он побывал и воином, и учеником жреца, и писцом в царской канцелярии, и сборщиком налогов. Причём собирал Каргуш особую дань в виде лекарственных трав, эта подать была введена царём Киром. Тогда-то Каргуш и поднаторел в искусстве врачевания, по долгу службы общаясь с врачами, коих было немало при царском дворе.

После смерти Кира Каргуш попал в немилость к Камбизу, и лишь заступничество Арсама спасло ему жизнь. С той поры Каргуш был неразлучен со своим спасителем. Он сам и его семья жили в доме Арсама.

Каргуш, полагая, что Арсам вызвал его, мучаясь очередным приступом болей в пояснице, пришёл в опочивальню с целебными мазями.

К удивлению Каргуша, Арсам заговорил с ним совсем о другом:

– Завтра поутру я отправляюсь в Экбатаны. Бардия, согласно обычаю, желает произнести перед знатью свою тронную речь. Ты поедешь со мной, мой верный Каргуш. Тебе хочу я поручить дело трудное и опасное. Нужно втихомолку, без обиняков, вызнать у людей, тех, что находились с царским войском в Египте, истинную причину смерти Камбиза. В слухи о том, будто Камбиз упал с лошади и сломал себе позвоночник, я не верю.

Каргуш стоял перед Арсамом, сложив руки на груди, в позе подобострастного внимания. Выражение его бородатого лица с прямым точёным носом было невозмутимо.

– Действуй, как подскажет тебе разум, – продолжил Арсам, – но будь очень осторожен. Открывай лицо истине, когда она будет спать, и делай это чужими руками. Если вдруг почувствуешь опасность, сразу дай мне знать, ибо в таком деле прав тот, кто первым нанесёт удар.

Каргуш склонил голову в знак того, что он всё понял и готов выполнить поручение своего покровителя.

– И ещё, – добавил Арсам перед тем, как отпустить Каргуша, – не доверяй Гистаспу. Последнее время он говорит со мной чужими устами.

* * *

Младшие сыновья Гистаспа, Ариасп и Артафрен, были огорчены тем, что отец не взял их с собой в Экбатаны. Особенно негодовал Ариасп, которому недавно исполнилось восемнадцать лет. Он мечтал начать свою военную службу в числе царских телохранителей. Однако Гистасп полагал, что для царского телохранителя Ариасп недостаточно ловко владеет копьём и не столь метко стреляет из лука.

– Ты не пройдёшь испытание и тем опозоришь меня, – заявил сыну Гистасп. – Сиди уж дома!

Пятнадцатилетний Артафрен пришёл в покои к Дарию и напрямик спросил брата:

– А ты почему не поехал в Экбатаны?

– Так пожелал отец, – ответил Дарий.

– Странно, – пробормотал Артафрен. – Отец сам не раз говорил, что хотел бы сделать тебя телохранителем Бардии. И вдруг он столь внезапно меняет своё намерение. С чем это связано?

– Не знаю. – Дарий пожал плечами. – Признаться, я рад этому. Быть царским телохранителем – не такая уж лёгкая доля. Эти бессонные ночи в караулах, строгие начальники, постоянные упражнения с оружием – всё это выматывает и надоедает. А знаешь, какое мучение сопровождать царя во время его выездов! Солнце печёт нещадно, а ты в двойном льняном панцире, в войлочном кидарисе[16] и штанах, весь обвешанный оружием, истекая по́том, должен сдерживать толпу. В Египте мы все просто сходили с ума от тамошней жары!

– Почему ты ничего не рассказываешь про египетский поход? – обиженно спросил Артафрен, присаживаясь рядом с братом. – Разве в этом походе не было ничего интересного?

– Я же рассказывал тебе и Ариаспу про битву с египтянами в Синайской пустыне, – сказал Дарий. – Рассказывал про взятие города Мемфиса.

– Это было началом войны, но ты умолчал о том, что было в дальнейшем, – заметил Артафрен. – От отца я узнал, что после захвата Египта царь Камбиз двинул часть персидского войска в Ливию, а сам со своими лучшими отрядами пошёл в страну Куш.

– Да, так и было, – кивнул Дарий, – только эти походы оказались неудачными для персидского войска. Отряд, ушедший в Ливийскую пустыню к оазису Сива, угодил в песчаную бурю и весь целиком погиб. Ни один человек не спасся. А было в том отряде тридцать тысяч воинов.

Артафрен изумлённо присвистнул.

– В стране кушитов царь Камбиз не взял ни одной крепости и не выиграл ни одного сражения, но потерял от голода треть войска, – продолжил Дарий жёстким голосом. – У нас кончилось продовольствие, и воины были вынуждены питаться мясом лошадей и верблюдов, иные жарили на кострах змей и ящериц. К тому же нас сильно донимала жажда. В тех краях много солёных озёр и очень мало пресных источников.

Особенно трудно нам пришлось на обратном пути из Кушитского царства в Египет. Были съедены все вьючные животные, кроме лошадей царских телохранителей. А вокруг – пустыня. Представь: ни дерева, ни кустика, чтобы укрыться от зноя… По ночам, на стоянках, воины убивали евнухов и рабынь, потом поедали их мясо, но так чтоб никто не видел.

– Что ты такое говоришь, брат! – воскликнул впечатлительный Артафрен. – И ты тоже ел человечину?!

– А что мне оставалось делать? – хмуро обронил Дарий. – Не подыхать же от голода!

– И отец ел? – спросил Артафрен.

– Да, – ответил Дарий, не глядя на брата.

– Какой ужас! – прошептал Артафрен. – За такое кощунство боги могут покарать вас.

– Могут, – согласился Дарий. – Поэтому по возвращении в Египет жрецы провели очистительную церемонию для всего войска. Видимо, Ахурамазда смилостивился над нами, если отец и я до сих пор не ослепли, не оглохли и остались в здравом рассудке.

– Ахурамазда, по всей видимости, решил наказать за всё случившееся в Куше главного виновника – царя Камбиза, – мрачно проговорил Артафрен, который смелостью речей уродился в деда.

Дарий непроизвольным жестом слегка ударил кончиками пальцев брата по губам.

– Тсс! – тихо произнёс он. – Не говори этого вслух. Нигде и никогда!

Артафрен непонимающе хлопал глазами.

В этот момент в комнату вошла Статира в длинном сиреневом платье, плотно облегающем её фигуру, и в белой накидке, бахрома которой ниспадала ей на грудь. Пышные светлые волосы молодой женщины были уложены в замысловатую причёску, украшенную диадемой. Большие продолговатые глаза Статиры, подведённые сурьмой, были необычайно красивы и выразительны.

– Вот ты где, муж мой! – обратилась Статира к Дарию. – А я ищу тебя по всему дому. – Статира бросила лукавый просящий взгляд на Артафрена: – Дружок, не мог бы ты оставить нас с Дарием наедине? Дарий нужен мне по важному делу.

– Знаю, чем вы станете заниматься, – с ехидцей промолвил Артафрен, по лицу которого было видно, что ему давно известна интимная сторона взаимоотношений между мужчиной и женщиной. – Для этих «важных дел» существует ночь. Или вам ночи мало?

– Проваливай! – с беззлобной бесцеремонностью отрезала Статира, подталкивая Артафрена к выходу. – И не вздумай подглядывать за нами, иначе богиня вод[17] нашлёт на тебя глазную болезнь.

– Очень надо! – небрежно проронил Артафрен и скрылся за дверной занавеской.

Дарий взирал на свою жену с добродушной улыбкой.

– Разве я виновата в том, что мне действительно мало ночи? – прошептала Статира, положив руки Дарию на плечи и призывно глядя ему в глаза.

Глава вторая
Брат и сестра

Имя Бардия на древнеперсидском означает «сильный, могучий». Это имя как нельзя лучше подходило младшему сыну царя Кира.

Достаточно было одного взгляда на этого рослого, с широкими плечами и могучей статью юношу, чтобы понять, как много силы таится в этом отпрыске великого царя. Именно за это Камбиз недолюбливал своего младшего брата, который был не только выше его на целую голову, но и мог дальше всех пустить стрелу из лука, сделанного из рогов горного козла.

Бардия был правителем Бактрии ещё при жизни Кира, и бактрийцы боготворили его. Женатый на женщине из самого знатного рода этого воинственного племени, Бардия при желании мог бы стать полноправным царём Бактрии. По одному его слову бактрийцы встали бы за него все как один.

Потому-то Камбиз после смерти Кира, по совету Арсама, отослал Бардию наместником в Мидию, приказав ему покорить соседнее с Мидией сильное и вольнолюбивое племя кадусиев. Камбиз в душе надеялся, что мидяне без особого рвения последуют за Бардией на эту войну и это может привести Бардию к поражению, а то и к смерти в битве.

Однако Бардия обладал удивительной способностью располагать к себе сердца своих подданных. В скором времени мидяне стали служить Бардии столь же ревностно, как некогда и бактрийцы. Битву с кадусиями Бардия, можно сказать, выиграл в одиночку, вызвав на поединок царя кадусиев. В конной схватке, на виду у двух войск, Бардия уверенно одержал победу, поразив своего соперника копьём. После этого кадусии добровольно покорились Бардии. Кадусии прозвали его Таниоксарком, что на языке этого племени означает «обладающий могучей силой».

Камбиз был чрезвычайно обеспокоен таким возвышением Бардии, которому мидяне и кадусии оказывали поистине царские почести. Камбизу было также ведомо, что кое-кто из персидских вельмож сожалеет, что царский трон Ахеменидов не достался Бардии.

Во время похода в Египет Бардия возглавлял мидийскую и бактрийскую конницу. Все успехи персидского войска на египетской земле неизменно были связаны с именем Бардии, который отличился и на полях сражений, и при штурме крепостных стен. Камбиз, уходя с войском в Куш, оставил Бардию в Нижнем Египте якобы для надзора за завоёванной страной, а на деле – дабы его младший брат не прославился ещё больше, побеждая кушитов.

Неудача, постигшая Камбиза в Куше, роковым образом сказалась и на его судьбе. Слух о смерти Камбиза подтолкнул Бардию к действию. Он покинул Египет, чтобы по обычаю персов занять царский трон. Известие о том, что Камбиз не погиб, не вызвало у Бардии сожалений в той поспешности, с какой он водрузил на свою голову царскую тиару. В окружении Бардии были люди, которые давно внушали ему мысль о захвате власти, ибо неприкрытая неприязнь Камбиза к брату грозила тому смертью.

«Покуда царствует Камбиз, ты будешь ходить по лезвию меча, – твердил Бардии его лучший друг, мидиец Гаумата. – Избавиться от Камбиза – для тебя единственный способ сохранить жизнь!»

Бардия решил сражаться с Камбизом за трон и за жизнь, благо у него имелось небольшое, но преданное войско.

Внезапная смерть, постигшая Камбиза на пути из Египта в Персиду, избавила державу Ахеменидов от братоубийственной войны. Бардия сделался общепризнанным царём.

Новый царь, по обычаю, взял себе гарем своего предшественника, принял присягу войска, объявил место и день сбора знатных вельмож, чтобы в своей тронной речи объявить о принципах своего правления.

Своего любимца Гаумату Бардия почтил особой честью, вознамерившись выдать за него замуж свою сестру Атоссу.

Евнухи, приставленные к гарему, известили Атоссу, прибывшую в Экбатаны из Пасаргад, о намерении её брата. Случилось это накануне приёма в царском дворце родовой знати персидских и мидийских племён.

В тот вечер Бардия допоздна засиделся со своими ближайшими советниками, обсуждая, кого из бывшего окружения Камбиза можно приблизить к царскому трону, а с кем лучше держаться настороже. Также обсуждались насущные проблемы огромного царства, коих оказалось такое множество, что у Бардии поначалу голова пошла кругом. Доставшаяся ему канцелярия Камбиза была полна письменных жалоб на несправедливые притеснения сатрапов[18] и местных чиновников. Немало было и доносов соглядатаев на отдельных людей и на целые города, где якобы зреет мятеж. Жаловались царю и сатрапы, и сборщики налогов, предупреждая о враждебности к ним населения в Арахосии, Гедросии, Маргиане, Вавилонии и Дрангиане.

Царские писцы показывали Бардии длинные списки неоплатных должников со всех земель царства. Налоги в царскую казну давно не поступают в полном объёме, ибо свободные земледельцы и ремесленники пребывают, по сути дела, в нищете. Но была и другая причина. Сатрапы часто занимаются поборами для личного обогащения, заявляя при этом, что действуют от имени царя. Об этом как раз и свидетельствовали жалобы на них.

Было уже далеко за полночь, когда Бардия наконец остался один. Он собирался помолиться Великому Творцу[19] перед тем, как лечь спать. Завтра у него будет трудный день. Бардия хотел попросить Ахурамазду поддержать его в том начинании, какое – Бардия был уверен в этом – не понравится многим сатрапам и родовым князьям. Зато это начинание придётся по душе огромным массам простого люда.

Внезапно стража сообщила Бардии о евнухе, который пришёл с женской половины дворца и настаивает, чтобы царь его выслушал.

Полагая, что это посланец от жены или от дочери, Бардия велел пропустить евнуха.

Эти женоподобные существа с безбородыми лицами и тонкими голосами вызывали у Бардии чувство некоего отвращения, смешанного с жалостью. Выросший среди воинов и гордившийся своей мужской силой, Бардия считал оскорблением для всей мужской породы существование этих бесполых существ.

– Твоя сестра, о царь, желает видеть тебя, – низко поклонившись, произнёс евнух.

– По какому делу? – спросил Бардия, слегка раздосадованный столь поздним визитом.

Евнух не успел ответить.

В комнату вошла Атосса и, небрежно отодвинув евнуха, ответила вместо него:

– По важному делу, мой повелитель.

Повинуясь властному жесту Атоссы, евнух покорно удалился, плотно притворив за собой высокие створчатые двери, закруглённые вверху.

Бардия с любопытством взирал на сестру, которая приблизилась к нему с решительным видом, словно собиралась поведать некую ужасную тайну. Он придвинул стул Атоссе, тем самым выражая готовность внимательно выслушать её.

Однако Атосса предпочла стоя разговаривать с братом.

– Что я недавно узнала, брат мой! – раздражённо начала она. – Старший евнух поведал мне, что ты пожелал уступить меня какому-то мидийцу!

– Не «какому-то мидийцу», сестра, а моему лучшему другу Гаумате, – многозначительно заметил Бардия. – Гаумата знатен и предан мне, так что…

– Для меня это не имеет значения, – перебила Атосса. – Я – царица! И моё место рядом с тобой.

– Ты была женой Камбиза вопреки обычаям и по его прихоти, – молвил Бардия. – А я не намерен нарушать обычаи наших предков. К тому же я женат и люблю свою жену.

– Почему ты брезгуешь мною, брат? Разве я не хороша собой?

– Дело не в брезгливости, Атосса. Я не могу делить ложе с родной сестрой, пойми же это!

– Пойми и ты меня, брат. Я – дочь Кира! И предпочитаю царское ложе любому другому.

Бардия окинул Атоссу внимательным взглядом и после паузы промолвил:

– Ты же сама негодовала, когда Камбиз ещё только добивался твоего тела. Ты ненавидела Камбиза, даже став царицей. Помнится, ты говорила мне, что готова своей рукой убить его.

– Камбиз не просто спал со мной, он постоянно унижал меня, даже в присутствии евнухов и рабынь, – призналась Атосса, опустив очи. – Горькую цену платила я за своё право называться царицей. Но ведь ты совсем другой. – Атосса с нежностью взглянула на Бардию. – В тебе нет жестокости Камбиза, хоть вы и родные братья. Именно за это тебя любят твои подданные. И я любила бы тебя не как брата, а как супруга, – негромко добавила Атосса, слегка смутившись под взглядом Бардии, – если бы ты смог перебороть в себе глупую неприязнь к кровосмешению. Ведь моё тело способно подарить тебе такое же наслаждение, как тело любой другой женщины моих лет, родство здесь не помеха.

– Если я сделаю тебя своей женой, Атосса, то тем самым уподоблюсь Камбизу, – сказал Бардия. – А я не хочу этого.

– Но я не желаю делить ложе с мидийцем! – брезгливо бросила Атосса. – Наш отец сокрушил величие Мидии и лишил мидян права иметь своих царей. Нашему отцу совсем не понравилось бы твоё намерение, брат мой, выдать меня замуж за мидийца, пусть даже и самого знатного.

– Не забывай, сестра, наш отец сам был наполовину мидийцем, – напомнил Бардия. – В его царствование мидяне наравне с персами пользовались всеми привилегиями.

– Очевидно, уступая меня Гаумате, ты решил по части привилегий превзойти нашего отца, – обронила Атосса с недоброй усмешкой. – Что если Гаумата, получив в жёны дочь Кира, возгордится настолько, что возжелает и царскую тиару. Ты не боишься такого исхода, брат?

– Нет, Атосса, – ответил Бардия, – этого я не боюсь. Я знаю Гаумату и вполне доверяю ему.

– Доверять – не значит знать человека до конца, – предостерегла Атосса.

– Вот ты и узнаешь Гаумату до конца, став его женой, – улыбнулся Бардия. – Поверь, Атосса, он очень хороший человек.

– Это твоё окончательное решение, брат? – холодно спросила Атосса.

– Да, – ответил Бардия.

– Позволь мне хотя бы остаться во дворце.

– Мой кров – твой кров, Атосса. Ты и Гаумата всегда будете рядом со мной. А теперь прости, я очень устал и хочу спать.

Бардия хотел было запечатлеть на щеке сестры прощальный поцелуй, но Атосса уклонилась от лобзания брата и удалилась с гордо поднятой головой.

Глядя на прямой стан удаляющейся Атоссы, на её гибкую талию и широкие покачивающиеся бёдра, Бардия невольно подумал: «Не будь ты моей сестрой, Атосса, я с удовольствием вкусил бы твоих прелестей на ложе любви!»

Глава третья
Воцарение Бардии

В тронном зале древнего дворца мидийских царей сегодня было многолюдно.

Из узких окон под самым потолком между массивными каменными колоннами лились яркие потоки солнечных лучей. Под этим ослепительным дождём полуденного света вспыхивали и переливались россыпи драгоценных каменьев на богатых одеждах множества знатных гостей, толпившихся в ожидании выхода царя. Здесь были представители родовой знати из всех двенадцати персидских племён и из шести племён мидийского народа.

Персы были немного смущены тем, что дворцовая стража сплошь состоит из мидян и кадусиев, а конные телохранители Бардии, встречавшие всех приглашённых на широкой дворцовой площади, были в основном бактрийцами. Жрецы, освящавшие молитвами и жертвоприношениями столь торжественное собрание, опять-таки были из мидийского племени магов.

– Одно лишь утешает, что хотя бы часть евнухов в этом дворце – персы, – усмехнулся Гистасп, переглянувшись со своим другом Интаферном.

– Слишком слабое утешение, – негромко обронил Интаферн.

Наконец глашатай возвестил о выходе царя.

По огромному залу будто прокатилась волна, это многие сотни вельмож все как один опустились на колени, коснувшись лбом гладких мраморных плит, которыми был вымощен пол.

Бардия вступил в тронный зал, облачённый в длинный царский кандий[20] пурпурного цвета с вышитым на груди золотыми нитками изображением солнца. Высокий стоячий воротник кандия и широкие рукава были обшиты жемчугом. На ногах царя были сафьяновые башмаки красного цвета, на голове – высокая тиара из белого мягкого войлока. Тиара была повязана фиолетовой лентой, длинные концы которой свешивались на спину.

Царя сопровождала свита из гладколицых евнухов, дворцовых служителей и мальчиков-слуг. Всё это шествие замыкали плечистые телохранители с короткими копьями в руках.

Только в этот миг, глядя на раболепное приветствие знатнейших людей Персидского царства, Бардия окончательно уверовал в то, что стал повелителем гигантского наследия, созданного его воинственным отцом и жестоким братом.

Когда царь уселся на трон, к которому вели устланные коврами ступени, огромная толпа, блистающая золотом украшений, поднялась с колен. Наступила самая торжественная минута.

Сейчас Бардия должен объявить о новом распределении государственных должностей и о составе своей ближайшей свиты.

Глашатай зычным голосом повторял сказанное царём, выкликая имена персидских и мидийских вельмож. Кто-то назначался сатрапом, кто-то – царским судьёй, кто-то – хранителем царских сокровищ… Рядом с царским троном стоял писец с папирусным свитком в руках, на котором был составленный вчера вечером список людей, облечённых царским доверием. Поскольку Бардия читать не умел, поэтому писец тихо, но внятно говорил царю имена и должности по списку. Бардия же повторял за ним – уже специально для глашатая, который стоял у подножия трона.

Каждый удостоившийся назначения или оставленный царём в прежней должности, услышав своё имя, приближался к трону, отвешивал низкий поклон, получал царский поцелуй и возвращался в зал на своё место. Эта процедура длилась около двух часов, покуда глашатай не закончил выкрикивать все имена и назначения.

Затем царь, опять-таки устами глашатая, объявил, как он намерен управлять царством, чем несказанно изумил большинство людей, собравшихся в тронном зале. Столь необычное царское обращение к своим подданным в этих стенах ещё не звучало.

Бардия заявил, что намерен распустить половину войска, поскольку в ближайшие несколько лет он не собирается ни с кем воевать. Также Бардия объявил, что прощает должникам недоимки за все прошлые годы, а те несчастные, что угодили в долговое рабство, вновь обретают свободу. Произвольные поборы сатрапов и царских сборщиков налогов отныне заменялись упорядоченной системой выплат в царскую казну каждым городом и селением. Бардией были перечислены льготы для тех, кто получил телесное увечье на войне или на общественных работах, для женщин, потерявших мужей, и для земледельцев, проживающих на засушливых землях.

Сатрапы и чиновники, обвинённые в вымогательствах, подлежали царскому суду в присутствии обвинителей.

На этом торжественный церемониал был закончен.

* * *

Вечером того же дня был устроен пир, на который было приглашено более трёхсот гостей. Однако особого веселья не получилось, несмотря на все старания музыкантов, танцовщиц и акробатов. Вино пьянило, но не радовало душу многих пирующих, пребывавших в удручённом состоянии духа после тронной речи Бардии. Одни осушали заздравные чаши лишь из вежливости, другие и вовсе не притрагивались к вину.

Гости недовольно перешёптывались:

– Ты слышал, Отана, в ближайшие годы не будет ни войн, ни походов. Так что можешь колоть дрова своей боевой секирой…

– С таким «добреньким» царём персы вообще разучатся владеть оружием!

– Клянусь Митрой, не ожидал я услышать такое из уст Бардии.

– О, если бы Кир мог услышать речь своего сына!..

– Вот и подумаешь теперь, стоило ли убивать Камбиза…

– Тише, Интаферн. Придержи-ка язык!

Находившийся неподалеку Каргуш расслышал реплику подвыпившего Интаферна и сразу узнал того, кто старался заткнуть ему рот. Это был знатный перс Мегабиз. До самого окончания шумного застолья внимание Каргуша было приковано к этим двоим вельможам.

Арсам хоть и был в числе приглашённых, но не пришёл на пир, предпочтя дворцовому пиршеству скромный ужин в доме своего друга, у которого он остановился, приехав в Экбатаны. Гистасп же счёл неблагоразумным пренебрегать царским приглашением, тем более что милостью Бардии он был назначен сатрапом Парфии и Гиркании. Стало быть, Бардия доверяет ему. Парфия и Гиркания граничат с Мидией и землями кадусиев.

На пиру Гистасп сидел за одним столом с Отаной и Гобрием.

Гобрия Бардия оставил наместником Вавилонии. Отана из начальника конницы возвысился до сатрапа, ему Бардия доверил богатую провинцию – Сузиану.

Гистасп даже пошутил по этому поводу:

– Полагаю, друг Отана, своим назначением ты обязан красивым очам Фейдимы, которая досталась Бардии вместе с гаремом Камбиза. Всем ведомо, что твоя дочь – самый прекрасный цветок в царском гареме.

– Я не видел бактрианку, жену Бардии, но, говорят, её красота не может сравниться с красотой Фейдимы, – вставил Гобрий. – Кто знает, может, ты и прав, Гистасп.

– Я буду только рад, если моей дочери удастся завладеть сердцем Бардии, – сказал Отана. – Надеюсь, через Фейдиму мы сможем как-то воздействовать на Бардию. После сегодняшней тронной речи мне кажется, что Бардия немного повредился рассудком или же он находится под чьим-то очень сильным влиянием.

– Молчи, Отана! – тихо предостерёг Гобрий. – Рядом могут быть «уши» царя.

За столами и впрямь сидело немало мидян, кадусиев и бактрийцев.

Всё это были сторонники Бардии, с восторгом принявшие щедрые посулы царя. Бактрийцы и их соседи маргианцы из года в год страдали от алчных сборщиков налогов. Теперь, после царского указа о нормированных податях, злоупотребления чиновников резко снизятся. Мидяне, живущие в плодородных долинах, тоже задыхались от налогового бремени. Вдобавок мидяне были обязаны наравне с персами участвовать во всех военных походах, выставляя пехоту и конницу. Их потери на войне были гораздо ощутимее, нежели у тех же бактрийцев, которые выставляли только конницу, да и то не во всех случаях. Несколько лет мира, обещанные Бардией, были для мидян подобны дару богов!

Радовались обещанной мирной передышке и кадусии, ещё не оправившиеся от огромных потерь в Египте и Куше. Никогда ещё воины этого горного племени не уходили так далеко от своей страны. Вождям кадусиев казалось бессмысленным завоёвывать столь неплодородные земли – сплошные пески и камни. Ещё более бессмысленным занятием считали кадусии попытки удерживать в повиновении многочисленных вольнолюбивых египтян, находящихся под покровительством грозных богов с птичьими и звериными головами, но с фигурами людей.

– Будет лучше, если Бардия выведет своих воинов из Египта, покуда египтяне не истребили все персидские гарнизоны, – молвил один из военачальников кадусиев, весь увешанный золотыми амулетами. – Держава Ахеменидов достаточно велика и без Египта. Не лучше ли персам отправиться на завоевание Индии? Там живут племена, родственные нам, и нет такой жары, как в Египте.

– Ты ничего не знаешь! – возразил кадусию какой-то знатный перс. – За рекой Инд тоже простирается большая пустыня, и жара там ничуть не слабее, чем в Египте.

– Зато в Инде наверняка не водятся зубастые твари, которых так много в Ниле, – сказал кадусий. – Одному из моих воинов это чудовище откусило ногу, когда тот забрёл на мелководье.

– Ты имеешь в виду крокодилов, друг мой, – заметил Гистасп. – Уверяю тебя, крокодилы водятся и в Инде. Тамошние племена делают панцири из крокодиловой кожи.

– Если инды убивают крокодилов, значит, они не поклоняются им, как это делают египтяне, – усмехнулся кадусий. – И то хорошо. Зато Индия ближе к нам, нежели этот проклятый Египет!

– Оставьте эти разговоры, друзья, – громко обратился к гостям Прексасп, назначенный «оком царя». – В ближайшие три-четыре года все народы Персидской державы будут наслаждаться миром и покоем по воле мудрого Бардии. Мечи и копья будут спать. У всех нас появится больше времени для охоты, воспитания молодёжи и приятного досуга с любимыми женщинами. Давайте лучше поговорим о женской красоте. Право, это более интересная тема, чем дальние страны с их непонятными обычаями и ужасными крокодилами…

Среди гостей раздался смех.

– Отлично сказано, Прексасп! – воскликнул Гаумата, сидящий за одним столом с царём, как и полагалось сидеть на пирах хазарапату[21].

Гаумата находился в приподнятом настроении, зная, что в отведённых для него покоях дворца его дожидается Атосса. Она сама пожелала ещё до свадьбы разделить с ним ложе. Этому не стал противиться и Бардия, переселив сестру из гарема в покои своего друга. Гаумата был благодарен Бардии не только за самую высокую должность в государстве после царя, но и за желание породниться с ним.

Бардия полагал, что Гаумата и его брат Смердис происходят из древнего рода мидийских царей, хотя на самом деле это было не так. Предки Гауматы состояли в свите последнего мидийского царя Астиага[22], который в знак особого расположения подарил одному из них красавицу из своего гарема. Впоследствии распространился слух, будто эта красивая наложница являлась внебрачной дочерью Астиага.

Гаумата не верил в эту легенду, однако и не опровергал её на людях, ибо она возвышала их с братом над всей мидийской знатью, давно утратившей свои царственные корни.

* * *

Гаумата шёл глухими коридорами дворца, следуя за рабом, который нёс в руке масляный светильник. Чёрный мрак, наползая из всех углов, заполнял огромные помещения. Робкий огонёк светильника под мрачными сводами казался мотыльком, затерявшимся в тёмной зловещей безбрежности. Если на пути встречался очередной поворот или попадались ступени, тогда раб замедлял шаг, дабы захмелевший Гаумата мог опереться на его плечо.

Пир между тем всё ещё продолжался. Бардия отпустил Гаумату, понимая, что тому не терпится уединиться с Атоссой.

Впрочем, пустота и мрак царских чертогов были обманчивы. Вот впереди обозначился жёлтый свет, осветив часть глухой стены. Ещё один поворот – и взору Гауматы предстал широкий проём высоких резных дверей, массивные створы которых были гостеприимно распахнуты. У дверей стояли два вооружённых стражника и два евнуха в длинных одеждах. Два факела, вставленные в медные кольца, закреплённые на стенах, ярко озаряли широкий коридор.

Завидев Гаумату, евнухи низко поклонились. Стражники, наоборот, вытянулись в струнку, приставив копьё к носку правой ноги.

Гаумата позволил рабу удалиться: далее он доберётся сам.

…Флюоритовые кадильницы на высоких изящных подставках озаряли спальный покой неверным подрагивающим сиянием, в воздухе расползалась тончайшая благовонная дымка, рождавшаяся в небольшой бронзовой курильнице. Посреди комнаты стоял низкий овальный стол, уставленный яствами. В глубине, за кисейными занавесками виднелось широкое ложе, ножки которого в виде львиных лап утопали в густом ворсе пушистого ковра с жёлто-красными узорами. Стены тоже были увешаны коврами.

Из-за ширмы, украшенной гирляндами цветов, вышла молодая женщина, лёгкая, как видение. Это была Атосса.

Гаумата слегка поклонился.

Он впервые видел Атоссу так близко, да ещё с распущенными волосами и в прозрачном одеянии, сквозь которое просвечивало её прекрасное обнажённое тело. То, что дочь великого Кира отныне будет принадлежать ему, вдруг наполнило Гаумату непонятной робостью, словно дух грозного царя витал в ароматном полумраке, пристально наблюдая за ним.

От волнения Гаумата даже не расслышал, что сказала ему Атосса. Лишь по жесту её обнажённой руки Гаумата догадался, что она приглашает его к столу.

Гаумата опустился на мягкие подушки, поджав под себя ноги.

Атосса устроилась напротив него на низкой скамеечке.

Стоявший сбоку светильник освещал благородное лицо Атоссы, полное созерцательной задумчивости. Взгляд её серо-зелёных глаз таил в себе скрытую надменность. Светлые дугообразные брови, золото пышных волос, ниспадающих на грудь и плечи, прямой нос и красиво очерченные уста – всё лишь подчёркивало её царственную породу.

Неяркое пламя светильника придавало матовый блеск её коже. Сквозь тонкую ткань лёгкого одеяния проступала высокая грудь Атоссы с упругими сосками.

У Гауматы участилось сердцебиение, кровь зашумела у него в ушах.

Тем временем Атосса принялась расспрашивать Гаумату о том, кому из известных ей вельмож повезло больше на милости нового царя, кому – меньше, а кто вообще остался ни с чем. Гаумата сбивчиво отвечал на вопросы Атоссы, его мысли путались в голове, полной хмеля и сладострастного томления. Атосса, как и любая красивая женщина, догадывалась, сколь возбуждающе действуют на Гаумату её откровенный наряд и ленивые движения обнажённых рук. Порой Атоссе приходилось проявлять настойчивость, чтобы добиться от Гауматы нужного ей ответа. Страстное возбуждение переполняло Гаумату, но Атосса делала вид, что не замечает этого.

– Так, ты говоришь, что Арсам, отец Гистаспа, не получил сатрапию. Почему? Ведь он же Ахеменид, как и Бардия. Ты слышишь меня, Гаумата? – Атосса отщипнула от грозди винограда крупную ягоду и бросила её в мидийца. – Ответь же мне! Или ты уже засыпаешь?

– Как я могу заснуть, если предо мной сидит такая красавица! – Гаумата похотливо улыбнулся. – Я был наслышан о твоей красоте, Атосса, но, увидев тебя воочию…

– Мы говорим об Арсаме, – мягко перебила Атосса. – Почему мой брат не доверил ему провинцию?

– Арсам слишком стар, чтобы управлять сатрапией, – промолвил Гаумата, слегка нахмурив брови. – Вдобавок Арсам недолюбливает Бардию. Арсам пользуется уважением в народе, поэтому судейское кресло подходит ему больше. По-моему, это справедливо.

– А почему Бардия отдал Карманию в управление Интаферну? – вновь спросила Атосса, взяв с блюда с фруктами спелый персик.

– Интаферн сам захотел этого, – ответил Гаумата, – ведь он из рода Артахеев, который когда-то царствовал над племенем карманиев.

– Вот и я о том же, – заметила Атосса, надкусив персик. – Боюсь, что Интаферну захочется возродить величие своего рода. Ведь он обладает безмерным честолюбием.

– Бардия ценит честолюбивых мужей, – сказал Гаумата. И многозначительно добавил: – У него есть все основания доверять Интаферну.

Атосса посмотрела на Гаумату так, словно хотела прочесть его потаённые мысли.

– Ещё будут вопросы, о прекраснейшая? – поинтересовался Гаумата, которому уже изрядно надоел этот разговор.

– Будут, – ответила Атосса, жуя персик. Она надменно сощурила свои миндалевидные глаза. – Это правда, что ты из рода мидийских царей?

Гаумата позволил себе небрежную ухмылку: гордая дочь Кира желает дарить свои ласки лишь человеку царской крови!

Однако ухмылка мигом слетела с уст Гауматы, едва Атосса пронзила его своим прямым требовательным взглядом.

– Да или нет? – Атосса повысила голос.

– Да, – кивнул Гаумата.

Атосса поощрительно улыбнулась.

Гаумате показалось, что её надменный взгляд как будто потеплел. Он торопливо вскочил с подушек, увидев, что Атосса встала из-за стола.

– Уже поздно, пора спать, – как бы извиняясь, проговорила Атосса. – Продолжим нашу беседу завтра.

Атосса направилась к ложу, покачивая бёдрами.

Гаумата догнал её, довольно грубо схватил за руку, унизанную золотыми браслетами.

Атосса обернулась и брезгливо поморщилась. С ловким проворством высвободив руку из цепких пальцев Гауматы, она надменным тоном произнесла:

– Сначала протрезвей после пира, Гаумата, а там посмотрим, захочу ли я тебя как мужчину. Покойной ночи!

У Гауматы вспыхнуло лицо. Он не нашёлся, что сказать на это, застыв столбом.

Сделав ещё два шага к постели, Атосса вновь обернулась и насмешливо бросила Гаумате:

– Можешь воспользоваться одной из моих рабынь, если тебе невтерпёж. Любая из них будет рада провести ночь с пьяным потомком мидийских царей.

Атосса небрежным жестом указала рукой на двери, ведущие в комнаты служанок.

Гаумата оскорблённо вскинул голову и, резко повернувшись, удалился.

Глава четвёртая
Атосса

Последующие несколько дней Гаумата приглядывался к Атоссе, приноравливаясь к её манере поведения, заметив, что и она занята тем же самым. Их покои разделяла трапезная, где они неизменно встречались каждое утро за завтраком и каждый вечер за ужином. Обедал же Гаумата чаще всего вместе с Бардией в царских покоях.

Кушанья готовили служанки Атоссы, они же прислуживали ей за столом.

Гаумата обратил внимание, что Атосса милостива ко всем своим рабыням, но полностью доверяет лишь одной, по имени Атута.

Атута была родом из племени коссеев, которое обитало в гористой части Элама и с которым безуспешно воевал Камбиз. Коссеи отличались необыкновенной воинственностью: по их обычаям, молодые девушки перед тем, как выйти замуж, обучались владеть оружием наравне с юношами. Атута была не просто служанкой, но прежде всего телохранительницей Атоссы. Ей, единственной из всех рабынь, дозволялось носить на поясе небольшой кинжал с костяной рукояткой в виде змеи, свившейся в кольца.

В беседах с Гауматой Атосса любила задавать ему каверзные вопросы. Один из этих вопросов был такой: что бы он сделал, если бы мидяне предложили ему стать их царём?

Гаумата ответил на это, что его воцарение в Мидии невозможно, ибо он не может предать Бардию.

– Ну а если Бардию постигнет внезапная смерть, смог бы ты тогда возглавить Персидское царство? – вопрошала Атосса.

Причём по её глазам невозможно было понять, говорит она всерьёз или шутит.

Гаумата попытался увильнуть от прямого ответа. Мол, при столь отменном здоровье Бардии внезапная смерть не грозит.

– Камбиз тоже обладал завидной крепостью тела, а где он теперь? – парировала Атосса.

Подобные беседы, более похожие на допросы, очень смущали Гаумату. Впервые ему встретилась женщина с мужским складом ума и сильнейшим интересом к политике. Атосса не пыталась кокетничать с Гауматой. Свою природную женственность и сексапильность она неизменно подавляла строгостью своего нрава и рассуждениями о том, как измельчали персидские цари. Дескать, её отец – Кир Великий – сумел завоевать полмира, её брат Камбиз с трудом захватил Египет, а другой брат ныне и вовсе отказывается от всяких войн.

Все попытки Гауматы оправдать действия Бардии наталкивались на неизменную язвительность Атоссы.

– Ты говоришь так, поскольку сам такой же нерешительный, как и мой брат, – молвила Атосса с презрительной усмешкой. – Ты возвысился благодаря Бардии, а случись ему умереть, тебя тут же оттеснят в сторону такие, как Интаферн и Гистасп. Поэтому ты тоже против всяческих войн, боишься, что Бардия может погибнуть от копья или меча.

Гаумата открыл было рот, чтобы возразить Атоссе. Но она не дала ему возможности вымолвить хоть слово:

– Бардия ныне упивается царским величием после череды лет неопределённости и страха впасть в немилость Камбиза. Боязнь потерять жизнь в одном из походов, а вместе с нею и трон, заслонила перед ним всё. Персы прозвали Камбиза деспотом за его жестокость. А для Бардии, по-моему, подойдёт прозвище Счетовод, ведь он проводит больше времени с писцами в канцелярии, нежели верхом на коне.

Как-то раз Бардия поинтересовался у Гауматы, дошло ли у него с Атоссой дело до постельных утех. Гаумате пришлось признаться, что на все его попытки сблизиться Атосса отвечает ему холодностью или язвительными насмешками. Мол, после близости с нею самооценка Гауматы, конечно, возрастёт, а вот её гордость очень сильно пострадает.

– Поэтому Атосса постоянно предлагает мне своих рабынь вместо себя, – печально вздохнул Гаумата.

– Этому издевательству нужно положить конец! – заявил Бардия. – Друг мой, действуй решительно и бесцеремонно. Хватай Атоссу за волосы и тащи в постель! Можешь даже связать её, чтобы она не сопротивлялась. Дай ей почувствовать свою силу. Именно так действовал Камбиз, когда почувствовал вожделение к Атоссе.

– Но это же прямое насилие, царь, – неуверенно промолвил Гаумата. – Атосса возненавидит меня после этого.

– Что тебе её ненависть? – сказал Бардия. – По-твоему, лучше терпеть её издёвки? Женщины уважают силу. Атосса позабыла, что она такая же женщина, как и её рабыни. Пора ей напомнить об этом!

– Одна из рабынь Атоссы постоянно ходит с кинжалом, – опасливо заметил Гаумата. – Эта рабыня может запросто нанести мне смертельный удар в спину, когда я попытаюсь силой овладеть Атоссой.

– Не беспокойся, – заверил друга Бардия, – на эту ночь я распоряжусь удалить всех рабынь из покоев Атоссы. Этой ночью, Гаумата, Атосса станет твоей наложницей. Делай с ней всё, что захочешь.

– О царь! Как ты великодушен! – растроганно произнёс Гаумата.

Мстительная душа его наполнилась жестокой радостью. Этой ночью он отплатит сполна неприступной дочери Кира за все её насмешки и намёки.

* * *

Гонцы, разосланные во все концы Персидского царства, возвращались в Экбатаны, неся одновременно радостные и тревожные вести. Народ в городах и селениях повсеместно с бурным восторгом воспринял царские указы. Особенно людей порадовало прощение недоимок и упорядочение взимания податей. Однако родоплеменная знать, купечество и ростовщики в крупных городах Сирии и Месопотамии[23] остались недовольны таким положением дел. Судебные процессы над проворовавшимися чиновниками и наместниками провинций также вызвали озлобление знати.

В царском окружении царила тревога. Царское войско невелико, ведь Бардия отпустил по домам множество воинов. Если хотя бы некоторые из влиятельных персидских племенных князей поднимут восстание, одолеть их будет непросто. Многие царские приближённые полагали, что самое лучшее – это не дразнить сатрапов, закрыть глаза на их вымогательства и прекратить суды над вороватыми чиновниками. Мол, вместо осуждённых за алчность и стяжательство придут другие чиновники – и тоже будут воровать, ибо такова людская порода…

Этому решительно воспротивился Прексасп, как главный надзиратель за соблюдением законности в державе Ахеменидов.

– Даже если вся персидская знать поднимется против Бардии, нельзя отступать от начатых реформ, – заявил Прексасп. – Разве постыдно быть справедливым царём? Кир был справедлив не только к персам, но и ко всем прочим завоёванным им народам. За это Кира по сию пору поминают добрым словом в Иудее, Мидии, Ионии и в других землях.

Те, кто был не согласен с мнением Прексаспа, говорили так:

– Прежде чем стать справедливым царём, Кир с беспощадной жестокостью истребил тех племенных вождей, которые не желали склонять перед ним голову. При Кире персы всё время воевали и обогащались на войне. Бардия воевать не собирается, запрещает взимать долги и преследует за стяжательство всякого, невзирая на знатность. У племенной знати не остаётся никаких средств для обогащения. Это чревато заговорами и восстаниями.

– Народ повсеместно на стороне Бардии, – стоял на своём Прексасп. – Племенные князья не смогут заставить простых общинников выступить против справедливого царя. Никто не осмелится подняться против любимого сына Кира!

– Даже в самой благополучной стране всегда есть недовольные властью, – возражали Прексаспу осторожные и трусливые из числа царских советников. – Вельможи, недовольные указами Бардии, могут опереться не на своих соплеменников, а, скажем, на уксиев или саков, с которыми когда-то воевал Бардия. Эти недовольные могут подбить на восстание тех же египтян, коим персидское господство явно не в радость.

– Вы забываете, что и у Бардии немало сторонников, – не сдавался Прексасп. – Причём не только среди персидских племён. В случае восстания за Бардию горой встанут бактрийцы, мидяне, кадусии…

Зная об этих спорах среди своих приближённых, Бардия хранил невозмутимое спокойствие. Казалось, он только и ждал, чтобы где-нибудь возник заговор или вооружённое восстание знатных князей.

Гаумата, как и Прексасп, твердил, что царю не следует идти на поводу у знатных вельмож – ни у тех, кто не одобряет царские указы, ни у тех, кто одобряет, но страшится, как бы чего не вышло…

На другой день после того, как Бардия дал Гаумате совет взять Атоссу силой, тот долго не появлялся в царских покоях. Гаумата пришёл туда, лишь когда Бардия послал за ним слугу.

– Что случилось, друг мой? – воскликнул Бардия, увидев кровавые царапины на лице у Гауматы. – Рассказывай всё без утайки.

– Царь, я пришёл не с жалобами, а чтобы выслушать, как обычно, твои распоряжения, – сказал Гаумата, почтительно склонив голову.

– О чём ты говоришь? Какие распоряжения? – Бардия вплотную приблизился к Гаумате, чтобы рассмотреть царапины у него на щеке и лбу. – Это сделала Атосса?

Гаумата молча кивнул.

– У меня не сестра, а дикая кошка! – рассердился Бардия. – Она же тебя чуть без глаз не оставила. Вот злодейка! Ну, я ей покажу!

– Царь, не нужно наказывать Атоссу, – промолвил Гаумата. – В случившемся больше моей вины. Женщины ведь тоже бывают не в духе.

– И ты её ещё защищаешь?! – возмущению Бардии не было предела. – Умолкни, Гаумата! Молчи!.. О, я знаю, как надлежит проучить Атоссу. Клянусь всеми творениями Ахурамазды, она получит то, чего так страстно желает!

В этот же день евнухи известили Атоссу, что по воле царя она опять будет жить в гареме. Атоссе вернули всех её рабынь. Ещё Атоссе было позволено трапезничать вместе с её младшей сестрой Артистоной.

Артистона не могла усидеть на месте и тотчас примчалась к Атоссе, едва узнала, что та снова поселилась в гареме.

Атосса была старше Артистоны на семь лет. Артистоне недавно исполнилось семнадцать. Рядом с Атоссой Артистона выглядела сущим ребёнком. Она была добра и наивна, в ней не было проницательности, надменности и твёрдости характера, присущих её старшей сестре. Привыкшая к опеке и наставлениям Атоссы, Артистона тяжело переживала краткую разлуку с ней.

В царском гареме Артистона очутилась по прихоти Камбиза, который лишил её девственности, едва ей исполнилось тринадцать лет. Перед этим Камбиз взял в жёны старших сестёр, Роксану и Атоссу. Уходя в египетский поход, Камбиз взял с собой Роксану, которая была беременной к тому времени. Во время тяжёлых родов в военном стане Роксана умерла. Не вернулся из египетского похода и Камбиз.

Обладавшая покорным нравом Артистона воспринимала, как должное, желание Камбиза совокупляться с нею и была готова в будущем стать его женой. Воля царя, которому было позволено всё, была для Артистоны законом. О кровосмесительной сущности брака с родным братом Артистона не задумывалась, поскольку у неё перед глазами был пример её старших сестёр.

Оказавшись в гареме Бардии, Артистона ожидала, что в скором времени станет законной женой своего брата. Она была очень удивлена, когда этого не случилось. Сначала Артистона решила, что Бардия положил глаз на Атоссу. Но когда было объявлено, что Атосса просватана за Гаумату, приближённого Бардии, это повергло Артистону в растерянность. До неё дошёл слух, что Бардия собирается и её выдать замуж за какого-то знатного мидийца.

Артистона не раз слышала из уст Атоссы, что им, дочерям Кира, более пристало делить ложе с царём, нежели с человеком знатным, но не царского рода. Поэтому в душе Артистона противилась браку с любым человеком не царского рода. Артистона сочувствовала Атоссе, когда ту поселили рядом с покоями Гауматы, дабы она привыкала к своему будущему супругу.

И вдруг Атосса неожиданно возвращается в гарем, да ещё с таким победным видом!

Любопытная Артистона забросала сестру вопросами, желая выяснить, как той удалось переломить волю Бардии и почему, собственно, она отвергла Гаумату, который, по слухам, происходит из рода мидийских царей.

– Для тебя, сестра, Бардия подыскал в мужья хоть и мидийца, зато царского рода, – сетовала Артистона, – а каков окажется по знатности мой жених – ещё неизвестно. Я хочу знать, как мне нужно действовать, если жених мне совсем не понравится и я захочу его отвергнуть, как и ты.

– О, малышка! – задумчивость на лице Атоссы сменилась гримасой отвращения, которую тут же сменила некая потаённая грусть в её глазах. – Лучше тебе не знать об этом. Ты совсем не готова к грубой форме защиты, моя милая. Да и мужское скотство в своём неприкрытом виде, скорее всего, лишит тебя способности сопротивляться. Я постараюсь оградить тебя от этой мерзости, сестричка.

Беседа двух сестёр происходила в небольшой комнате с бассейном.

Видя, что Атосса снимает с себя одежды, собираясь погрузиться в тёплую воду бассейна, Артистона стала помогать ей, как она привыкла это делать, часто живя с сестрой под одной крышей.

Наконец, Атосса полностью обнажилась и шагнула к бассейну.

Глядя на неё, Артистона невольно ахнула. На плечах и бёдрах Атоссы темнели синяки, явно оставленные грубой хваткой сильных мужских рук. Особенно явственно мужские пальцы отпечатались на нежной белой шее Атоссы.

– Милая Атосса, что это такое?! – поражённая Артистона осторожно прикоснулась кончиками пальцев к сине-багровым пятнам на теле сестры.

– Это поцелуи Гауматы, – криво усмехнулась Атосса. – Видишь, малышка, как сильно он меня любит! Жаль, что у меня не нашлось взаимного чувства к нему. Мне пришлось отвергнуть его домогательства, хотя, признаюсь, это было очень непросто. Но, поверь мне, Гаумата пострадал не меньше моего.

Артистона взирала на сестру широко раскрытыми от изумления глазами.

– Так, ты… ты дралась с ним?

Атосса кивнула, тряхнув гривой своих распущенных волос.

– Пришлось, сестрёнка.

– И тебе никто не помог?

– Как назло, рядом не оказалось ни рабынь, ни евнухов… Я подозреваю в этом происки Бардии, ведь это он толкает меня в объятия Гауматы.

– Что же теперь будет, Атосса? – прошептала Артистона.

– Не знаю. – Наклонившись, Атосса побултыхала рукой в воде.

– Ты виделась с Бардией после… этого?

– Нет.

– Но ведь в гарем тебя вернули по распоряжению Бардии. Так мне сказали евнухи.

– Видимо, у Бардии состоялся разговор с Гауматой, – промолвила Атосса, сворачивая волосы в длинный хвост и закрепляя их на макушке головы серебряными заколками, чтобы не замочить в воде. – Полагаю, Гаумата, рассудив здраво, наотрез отказался взять меня в жёны. Вот Бардия и спровадил меня сюда.

– Как это ужасно! – простонала Артистона, у неё на глазах появились слёзы. – Милая Атосса, как несправедлив к тебе Бардия! Как он безжалостен и бессердечен!

Однако Атосса была иного мнения.

– Всё не так ужасно, малышка, – бодро сказала она, усевшись на дно бассейна и положив голову на его закруглённый край. Из воды торчали лишь её округлые колени, белые плечи и голова в ореоле небрежно заколотых золотистых волос. – Я избавилась от Гауматы, это большая удача для меня. Теперь Бардия хоть в какой-то мере будет считаться с моими желаниями.

Артистона присела на скамью рядом с бассейном. В её больших синих глазах светилось неподдельное восхищение смелостью Атоссы. Всё-таки у неё необыкновенная старшая сестра!

* * *

Прошло совсем немного времени, и однажды вечером, когда Атосса пребывала в состоянии грустной меланхолии, слушая тягучую песню рабыни-дрангианки под мелодичный рокот струн, перед ней вдруг предстал евнух.

Рабыня оборвала песню на полуслове, трёхструнный музыкальный инструмент умолк у неё в руках.

Евнух склонился в низком поклоне, его лысина заблестела в свете масляных светильников.

– Я слушаю тебя, – промолвила Атосса, лёжа на подушках у стены, завешанной большим цветастым ковром.

– Мне велено передать тебе, о госпожа, что сегодняшнюю ночь ты проведёшь в царской опочивальне, – сказал евнух, медленно распрямившись. – Твой брат желает сделать тебя своей супругой.

Атосса приподнялась, взгляд её больших глаз так и впился в невозмутимое безбородое лицо евнуха.

– Царь сам сказал тебе об этом? – спросила Атосса.

– Нет, об этом мне сказал царский постельничий, – ответил евнух.

– Хорошо, ступай. – Атосса сделала повелительный жест.

Евнух попятился к двери.

– Нет, постой! – Атосса вскочила с подушек, полы её халата распахнулись. На миг перед взором евнуха промелькнули голые ноги Атоссы. – Передай от меня царю, что я… – Атосса закусила губу, от волнения её грудь высоко вздымалась. – Передай царю, что он мудр и великодушен, что он никогда не раскается в этом своём поступке. А теперь иди!

Почтительно поклонившись, евнух удалился.

Атосса созвала рабынь, потребовала зеркало, повелела принести свои самые лучшие наряды. Она примеряла то одно платье, то другое, то третье… Наконец, выбрав подходящий, по её мнению, наряд, Атосса отложила его в сторону. Перед тем как нарядиться, Атосса приказала рабыням заняться её волосами. Ловкие пальцы рабынь заплетали густые волосы Атоссы в косы, которые затем укладывали в замысловатую причёску, перевитую жемчужными нитями. Одновременно Атосса примеряла золотые украшения, глядя на себя в зеркало, которое держала перед ней самая юная из рабынь. Атосса нервничала, швыряла на пол браслеты и ожерелья, хлестала невольниц по щекам, поскольку ей казалось, что сложенная из кос причёска какая-то слишком вычурная. Это Бардии явно не понравится!

Рабыни расплели косы на голове Атоссы и принялись заново колдовать уже над другой причёской.

Несколько часов спустя тот же самый евнух вновь появился в покоях Атоссы, чтобы проводить её в царскую опочивальню. Атосса вышла к евнуху в длинном, до пят, сиреневом платье из тонкого виссона, полупрозрачное покрывало скрывало её лицо.

– Идём. Я готова, – сказала Атосса.

Следуя за евнухом по дворцовым переходам и залам, Атосса размышляла над тем, с какими словами ей обратиться к брату-царю. По-родственному или с раболепием обычной наложницы? Как ей вести себя, если Бардия будет с нею вызывающе надменен или оскорбительно язвителен? От этой встречи многое зависит в судьбе Атоссы. Ей было ведомо, что бактрианка, жена Бардии, родила ему дочь, а все рождённые ею сыновья умерли во младенчестве. Прошёл слух, что у этой женщины больше не может быть детей. И как бы сильно ни был привязан к ней Бардия, ему всё равно придётся взять другую жену, которая родит ему наследника престола.

«Только терпением и лаской я смогу привязать к себе Бардию, – думала Атосса, – только потакая его слабостям, я смогу завоевать его доверие. И конечно же, мне нужно быть непревзойдённой на ложе любви!..»

Настроенная на предварительную беседу с Бардией, хоть на какую-то прелюдию перед тем неизбежным, ради чего женщина вступает в спальню мужчины, Атосса была сильно раздосадована открывшимся ей зрелищем. В полумраке спальни на широком ложе Атосса увидела своего обнажённого брата и двух голых рабынь рядом с ним, которые были заняты тем, что старательно облизывали огромный прямостоящий мужской детородный орган. Рабыни были так увлечены своим занятием, что даже не заметили появление Атоссы.

Атосса приблизилась к ложу и громким властным голосом произнесла:

– Ступайте прочь, ничтожные! Вы не нужны здесь больше!

Рабыни вскинули на Атоссу удивлённые глаза, не двинувшись с места, им явно не хотелось уходить.

Рассердившись, Атосса схватила невольниц за волосы и стащила их с ложа на пол.

Распростёртый на ложе царь, приподняв голову, с улыбкой наблюдал за тем, как Атосса грубыми толчками выпроваживает рабынь из опочивальни. Торопливо схватив со скамьи свою одежду, невольницы выбежали из царской спальни. Одна из них случайно опрокинула алебастровый светильник, и тот погас. В спальне стало ещё темнее.

Атосса с гулким стуком закрыла дверь и заперла её на тяжёлый засов. Затем она стала поспешно раздеваться, снедаемая нетерпеливым желанием отдаться Бардии. Из её головы мигом вылетели все слова и фразы, приготовленные ею для непринуждённой беседы с Бардией. Теперь, когда Бардия был полностью готов к совокуплению благодаря усилиям двух юных наложниц, всяческие разговоры с ним казались Атоссе совершенно неуместными.

Бардия смотрел на Атоссу, как она обнажается перед ним. Тень от закинутой за голову руки падала Бардии на лицо, поэтому Атоссе было не видно выражение его глаз. Атосса отчётливо видела лишь завитую мелкими колечками бороду Бардии, его красиво очерченные губы под густыми усами, кончики которых были закручены маленькими спиральками. Ещё Атоссе был виден прямой благородный нос брата с тонкими ноздрями.

Опасаясь, как бы Бардия в последний момент не передумал и не отказался от соития с нею, Атосса, избавившись от одежд, проворно забралась на ложе, без колебаний приступив к тому же самому занятию, от которого она только что грубо оторвала двух рабынь. Бардия не проронил ни слова, ни звука, в то время как Атосса облизывала его вздыбленный член, пунцовая головка которого с трудом помещалась у неё во рту.

Атосса впервые видела Бардию полностью обнажённым и была полна восхищения его мускулистыми бёдрами, покрытыми тёмными волосами, его крепким гладким животом, над которым вздымались широкие дуги рёбер, переходящие в мощную грудь. Крутые мускулы играли под кожей на плечах и руках Бардии, а его голова крепко сидела на могучей шее. Завитые рыжеватые волосы, ниспадавшие длинными локонами, придавали Бардии облик молодого, вечно юного бога.

«Как он силён и прекрасен! Как он божественно прекрасен! – думала Атосса, находясь во власти восхищённого упоения. – Только Бардия достоин быть царём персов. И царём всех сопредельных стран!»

Атосса произнесла эти слова вслух, ожидая, что ей скажет на это её брат.

Однако Бардия продолжал хранить молчание.

Атосса опять склонилась над затвердевшей мужской плотью, слегка сжимая её пальцами и покрывая поцелуями. Она вошла в такой экстаз, что скоро этот могучий жезл стал скользким от её слюны. Атосса только-только приноровилась к определённому ритму движений, как вдруг в полумраке спальни раздался блаженный мужской вздох, затем другой, переходящий в тихий стон. В тот же миг Атосса почувствовала, как сильная струя мужского семени ударила ей в нёбо и растеклась по языку. Она поперхнулась, чувствуя, что вязкая солоноватая жидкость стремительно заполняет ей рот.

Ощущение волнительного возбуждения вдруг сменилось в душе Атоссы растерянностью, близкой к отвращению.

Стоны Бардии смолкли. Он лежал с закрытыми глазами, расслабленный и умиротворённый.

Атосса, полагая, что ей тоже нужно немного передохнуть, легла рядом с братом, положив руку ему на грудь. Она не заметила, как её охватила обволакивающая дрёма под воздействием его глубокого ровного дыхания.

Неожиданно сильные руки Бардии резко перевернули Атоссу на спину. В следующий миг Атосса ощутила на себе тяжесть мускулистого мужского тела. Сбрасывая с себя дрёму, Атосса улыбнулась, не открывая глаз. Её радовало, что она желанна Бардии.

Чувствуя, как огромный фаллос брата вошёл в её нежное лоно, Атосса невольно вскрикнула от боли и открыла глаза. Увидев над собой лицо незнакомого мужчины, очень похожего на Бардию, она испугалась и стала вырываться. Но острейшая боль, пронзившая её тело, лишила Атоссу сил.

Незнакомец, навалившись на Атоссу сверху, шумно дышал, с каждым своим телодвижением всё глубже вгоняя свой мощный жезл в её узкое влагалище. У Атоссы брызнули слёзы из глаз, она то и дело вскрикивала от боли, царапая ногтями плечи своего мучителя, желая вырваться во что бы то ни стало. Но тот только хохотал, словно не чувствовал боли и явно наслаждаясь бессилием Атоссы перед его звериной мощью и неуёмной похотью самца.

Атосса попыталась расцарапать лицо своему насильнику, но тот перехватил её руки и крепко держал их, вдавив своими ладонями в мягкую постель. От усиливающейся боли у Атоссы потемнело в глазах, и она потеряла сознание.

Очнулась Атосса от того, что кто-то брызгал водой ей на лицо.

Она приподняла голову и увидела сидевшего рядом с ней на постели незнакомца с чашей в руке.

– Жива? Хвала Митре! – воскликнул незнакомец, отпив воды из чаши.

Его сходство с Бардией было поразительно!

– Кто ты? – слабым голосом спросила Атосса.

– Твой брат, – с усмешкой ответил незнакомец. – Разве не видишь?

– Вижу, – промолвила Атосса и села на ложе. – Ты – не Бардия, хоть и очень похож на него.

– Вглядись внимательнее, сестра. Я твой брат. Просто ты не видела меня без одежд, поэтому…

– Не морочь мне голову! – перебила Атосса. – У Бардии совсем другой голос, и волосы у него светлее. И шрама на шее у него нет.

– Волосы можно покрасить, голос можно изменить, а этот шрам – память о египетском походе. – Незнакомец придвинулся к Атоссе. – Ты запомнила меня таким, сестра, каким я был до похода в Египет. И не желаешь воспринимать меня как своего брата теперь, хотя ещё недавно ты сама просилась ко мне на ложе. Что случилось? Я не узнаю тебя, Атосса!

Глаза Атоссы внимательно изучали это близкое и такое родное лицо, которое могло принадлежать только Бардии. И всё же это был не он! Атосса чувствовала это, хотя не знала, как доказать обратное даже себе самой.

Незнакомец, с небрежной улыбкой взирая на Атоссу, наблюдал за её лицом и той внутренней борьбой, которая происходила в её душе.

Дабы развеять сомнения, Атосса провела кончиками пальцев по лицу сидящего рядом с ней мужчины, откинула волосы с его лба. В самом деле, волосы можно подкрасить хной. У Бардии не было шрама до похода в Египет. После возвращения брата из Египта Атосса редко виделась с ним, поэтому она могла и не заметить этот шрам на шее. Но у Бардии имелась ещё одна отметина – родимое пятно на мочке левого уха. Атосса захотела взглянуть на него и оторопела, увидев, что уха под волосами нет.

– Где твоё ухо, брат? – спросила Атосса, окончательно убедившись, что перед ней – не Бардия.

– Оставил в Египте, – прозвучал ответ. – В сражении под Мемфисом какой-то египтянин оказался ловчее меня. Негодяй отсёк мне ухо мечом, видимо, намеревался раскроить мне череп, но промахнулся. Похоже, добрые боги-язата оберегают меня!

Атосса слегка покивала головой, сузив глаза, словно предвкушая своё торжество.

– Вполне возможно, что я могла не заметить шрам на шее у брата, – сказала она, – но то, что Бардия не терял ухо в сражении, я знаю точно. Кто ты? Отвечай! – Атосса опасливо отодвинулась к краю ложа.

Незнакомец тряхнул рыжими волосами и рассмеялся:

– Задумка твоего брата не удалась. Придётся мне, как видно, сознаваться, дабы ты, прелестница, не натравила на меня в своих молитвах Ангро-Манью[24]. Меня зовут Смердис. Я – брат Гауматы.

– Родной брат? – усомнилась Атосса.

– Нет, сводный. Мы ведь с ним непохожи друг на друга.

– Я бы не сказала, – заметила Атосса, – брови у тебя точь-в-точь как у Гауматы.

– Ну, разве что только бровями мы и схожи, – усмехнулся Смердис.

– Это Бардия повелел тебе встретить меня в царской опочивальне? – Атосса в упор взглянула на Смердиса.

Тот виновато кивнул.

– Мой брат рассчитывал ввести меня в заблуждение своим сходством с тобой?

Смердис опять кивнул.

Атосса уронила голову на свою согнутую руку.

– Как это низко и жестоко! Как это по-мужски! – вырвалось у неё.

– Прости, что я причинил тебе боль, – пробормотал Смердис, полагая, что Атосса вот-вот заплачет.

Но Атосса вовсе не собиралась плакать. Она подняла голову, её большие глаза гневно блестели.

– Предположим, я попалась бы на обман своего брата, что было бы дальше? – обратилась Атосса к Смердису.

– Ты принародно стала бы моей женой, – ответил Смердис, – а спустя какое-то время твой брат открыл бы тебе свой обман. Вот и всё.

– Значит, до открытия обмана, по замыслу Бардии, ты должен замещать его на царском троне. Так? – Жёсткий тон и пронзительный взгляд Атоссы говорили о том, что она мысленно что-то взвешивает.

Смердис молча покивал головой.

Теперь Атоссе стал ясен коварный замысел Бардии. Она знала, что у Гауматы есть брат, но ни разу до этой ночи не видела его. Вероятно, Бардия, убедившись, что силой принудить Атоссу к браку с неугодным ей человеком не удастся, а угоден ей в мужья лишь он сам, решил перехитрить сестру при помощи своего двойника.

«Ну что ж, брат, я воспользуюсь твоим коварством, но для своей цели, – мстительно подумала Атосса. – Ты сам выбрал свою судьбу, отвергнув меня!»

Размышления Атоссы прервал Смердис.

– Давай ляжем спать, красавица, – сказал он. – Обещаю, что больше не притронусь к тебе. Утром я сам скажу твоему брату, что хитрость его не удалась.

– Не нужно этого делать, – возразила Атосса, вновь придвинувшись к Смердису и положив руки ему на плечи. – Ты силён и красив. К тому же ты знатен и очень похож на моего брата. Не стану скрывать, я хотела стать женой Бардии. Но, поскольку это невозможно, я предпочитаю иметь своим мужем тебя, Смердис. Обещаю, что буду тебе хорошей женой. Пусть Бардия думает, будто я ничего не заподозрила и приняла тебя за него. В конце концов, чего не сделаешь для любимого брата!.. Если, конечно, ты согласен видеть меня своей женой, – добавила Атосса с обворожительной улыбкой.

– Я согласен, – не раздумывая сказал Смердис.

– В таком случае, мой дорогой, отныне ты – не Смердис, а Бардия, не забывай об этом, – продолжила Атосса. – И поправляй меня, если вдруг я нечаянно назову тебя Смердисом. Это так забавно, так интригующе! Чем-то напоминает игру «Угадай близнеца», ты не находишь?

Простоватый Смердис пожал плечами: о такой игре он не слышал.

Ночь Атосса и брат Гауматы провели на одном ложе.

На рассвете в царскую опочивальню пожаловали евнухи, которые принесли царские одежды и прочие инсигнии царя. По древнему обычаю, царь перед утренней молитвой, после ночного соития с женщиной, должен был совершить очистительное омовение в присутствии жрецов, поэтому мнимый брат Атоссы удалился в купальню.

Евнухи, пришедшие с женской половины дворца, проводили Атоссу обратно в гарем, где для неё тоже была приготовлена ванна с горячей водой. Чистота тела для зороастрийцев[25] была сродни чистоте помыслов человека, поклоняющегося Ахурамазде.

После любовных утех с гигантом Смердисом Атосса ощущала себя побитой собакой. Вдобавок она не выспалась, так как дневная жизнь в царском дворце начинается с первым лучом солнца.

Изнывающая от любопытства Артистона, сразу после утренней молитвы прибежавшая к сестре, была разочарована её холодным приёмом. Атосса выглядела вялой и сонной. Артистоне так и не удалось её разговорить, а ей так хотелось узнать, каков же в постели их царственный брат.

– Я в нём не разочаровалась, – единственное, что поведала Атосса младшей сестре.

Глава пятая
Вещий сон

От Смердиса Атосса узнала, что о хитрой задумке с двойником известно и Гаумате. Однако Прексаспу, особо доверенному приближённому Бардии, о подмене царя на царском троне было неведомо.

Именно из-за своего поразительного сходства с Бардией Смердис не состоял в ближайшем царском окружении. Он был начальником гарнизона в мидийской крепости Сикайавати, находившейся неподалеку от Экбатан. Гаумата вызвал брата в Экбатаны по воле царя, а Бардия тем временем заменил Смердиса в крепости.

– И никто из воинов гарнизона не заподозрил подмены? – удивилась Атосса, когда услышала всё это от Смердиса.

– Бардия не только схож со мной внешне, он и на коне сидит как влитой, отменно стреляет из лука, не хуже меня метает копьё, – сказал Смердис. – Когда Бардия в моей одежде сел на моего коня, то все в крепости приняли его за меня.

– Значит, Бардия теперь находится в крепости Сикайавати, – задумчиво проговорила Атосса. – И пробудет там до нашей с тобой свадьбы?

Смердис молча кивнул.

То, что в ближайшие дни состоится свадьба Бардии и Атоссы, знали все во дворце. Распространился этот слух и в тесных кварталах Экбатан, раскинувшихся вокруг холма, на плоской вершине которого за семью рядами крепостных стен возвышались царские чертоги.

Во дворце все вокруг раболепствовали перед Атоссой, поскольку искренне полагали, что она скоро станет царицей. Лишь Гаумата искусно притворялся, отвешивая поклоны Атоссе и Смердису, одетому в царский кандий.

Однажды Атосса вызвала к себе двоих уже немолодых евнухов, Артасира и Багапата. Оба в прошлом были преданными слугами царя Камбиза, ныне они состояли при гареме.

Атосса напомнила евнухам давний трагический эпизод из своей жизни, в котором они хоть и невольно, но принимали участие:

– Помните, как царь Камбиз изнасиловал меня, ворвавшись ночью в мою спальню! Не забыли?..

Евнухи потупили очи.

– Камбиз был пьян и не смог бы овладеть мною, если бы вы не держали меня за руки, – ледяным голосом продолжила Атосса. – Вы стали свидетелями моего позора и соучастниками одного из самых гнусных поступков Камбиза. Вы держали меня, покуда Камбиз утолял свою похоть. Помните, я тогда ещё сказала вам, что никогда не забуду этого! Не забуду и не прощу! Теперь Камбиз мёртв и не сможет защитить вас от моего гнева. О, я сумею насладиться вашими предсмертными муками! – Атосса скривила губы в злорадной ухмылке. – Как долго я ждала этого часа!

Евнухи упали перед Атоссой на колени.

Перебивая друг друга, они стали умолять Атоссу о пощаде, ссылаясь на то, что в их подневольном положении остаётся только исполнять волю царя, какова бы она ни была, иначе можно расстаться с жизнью.

– Даже если бы мы тогда отказались помогать Камбизу, это ничего бы не изменило, – оправдывался Багапат. – Камбиз велел бы нас тут же обезглавить и воспользовался бы помощью других слуг.

– А мы, несравненная Атосса, хоть и совершили насилие над тобой, зато делали это так, чтобы не оставить синяков на твоих прекрасных руках, – вторил Багапату Артасир. – Помнится, я даже закрыл глаза, дабы не видеть того, что вытворял с тобой на ложе бессердечный Камбиз.

– И мы не обмолвились об этом ни одному человеку, – вставил Багапат, – чтобы слух об этой гнусности Камбиза не разошёлся по Пасаргадам.

– Нам было дорого твоё незапятнанное имя, госпожа, – добавил Артасир. – Мы и представить себе не могли, что Камбиз пожелает взять в жёны всех своих сестёр.

Атосса выслушала евнухов с непроницаемым лицом.

– Помните, что отныне ваша жизнь в моих руках, – сказала она. – Бардия без ума от меня и выполнит любое моё желание. Если вы хотите, чтобы я забыла прошлое, то обязаны выполнять любые мои поручения.

Евнухи принялись заверять Атоссу, что готовы беззаветно служить ей.

– В таком случае достаньте сильного яду, но так, чтобы никто во дворце не знал об этом, – повелела Атосса. – Яд передадите моей невольнице Атуте.

Артасир и Багапат испуганно переглянулись.

– Мы сделаем всё, как ты велишь, о госпожа, – склонив голову, произнёс Багапат.

– Мы раздобудем яд, царица, – сказал Артасир, – даже если он предназначен для нас.

Атосса милостиво улыбнулась:

– Не беспокойтесь, скопцы. Вы мне ещё понадобитесь.

Накануне свадебного торжества, когда во дворце уже собирались гости и были принесены все полагающиеся по этому случаю жертвы светлым богам-язата, неожиданно скончалась бактрианка, жена Бардии. Лекарь, осматривавший тело умершей, обнаружил следы отравления. Присутствовавший при этом Гаумата сразу сообразил, чьих рук это дело.

Гаумата поспешил в покои Атоссы. Он застал её в свадебном наряде в окружении рабынь, делавших последние приготовления перед выходом их нарядной госпожи в пиршественный зал.

Евнухи пропустили Гаумату, поскольку знали, что он будет на свадьбе посажёным отцом. По обычаю, именно посажёный отец должен передать невесту жениху, наградив её тремя ударами плети и получив от жениха символический выкуп в виде лазуритового ожерелья – символа искренних мыслей и добрых намерений.

– Вашти умерла, – сообщил Атоссе Гаумата, наблюдая за её реакцией.

Атосса даже бровью не повела.

– Полагаю, это не расстроит наше свадебное торжество, – сказала Атосса, глядя на себя в зеркало.

– Вашти не просто умерла, но была отравлена, – пояснил Гаумата.

– Бедняжка! – Атосса изобразила огорчение на своём лице. – Кому же она помешала?

– Это надлежит выяснить, – сказал Гаумата, сурово кашлянув в кулак. – Отравитель непременно будет найден!

– Прошу тебя, не говори об этом Бардии, – повернулась к Гаумате Атосса. – Не омрачай ему этот радостный светлый день. Пусть царь узнает о случившемся завтра. Ведь Вашти всё равно не вернуть…

– Не смею противиться твоей воле, о божественная, – произнёс Гаумата и отвесил низкий поклон.

Смердис, на которого были обращены взоры множества гостей, заметно волновался. Он едва не упал, когда преклонил колено перед Гауматой, повязавшего его голову венцом жениха. Уже после всех ритуалов, когда свадебная чета шествовала к возвышению, где им следовало находиться во время свадебного пира, Атосса крепко стиснула в своей маленькой руке мизинец и безымянный палец Смердиса.

Откинув с лица край тончайшего покрывала, Атосса прошептала, обращаясь к Смердису:

– Смелее, царь! Выше голову! В придачу к моему телу ты получишь огромное царство.

По лицу Смердиса было видно, что его что-то тяготит и печалит.

Сидя за свадебным столом, Атосса угощалась самыми разнообразными яствами, не в силах отказать себе в таком удовольствии. Она с недоумением поглядывала на Смердиса – тот почти ничего не ел.

– Что с тобой? – спросила Атосса. – Ты не заболел?

Смердис сделал отрицательный жест.

– Погляди, как много людей собралось, чтобы порадоваться за нас с тобой. – Атосса кивнула на просторный зал, где шумело пиршество. – Здесь собралась вся знать Экбатан. Твой хмурый вид, мой милый, здесь явно не к месту. – Атосса игриво дёрнула Смердиса за рукав кандия. – Скажи, чем ты опечален?

– Сегодня утром умерла Вашти, жена твоего брата, – тихо промолвил Смердис. – Кто-то отравил её. Не нравится мне это.

– Значит, Гаумата всё же проболтался! – проворчала Атосса.

– Гаумата тут ни при чём. Мне об этом поведала Пармиса, дочь Бардии. Она прибежала ко мне вся в слезах, кинулась на шею. Она даже не распознала, что я не её отец. – Смердис тяжело вздохнул. – Мне бы тоже надо было заплакать, как-то утешить Пармису, а у меня словно язык отнялся. И ни слезинки в глазах…

– Это же замечательно, что Пармиса приняла тебя за родного отца, – обрадовалась Атосса. – Я усматриваю в этом улыбку судьбы!

– Я тебя не понимаю, – хмуро обронил Смердис.

– Придёт время – поймёшь, – таинственно произнесла Атосса.

А про себя подумала: «Уж Вашти-то смогла бы отличить Смердиса от Бардии, даже не ложась с ним в постель. Как же вовремя я избавилась от неё!»

Не дожидаясь окончания пиршества, жених и невеста покинули шумный зал, поскольку им ещё предстояло пройти очистительный обряд перед тем, как уединиться в опочивальне. Для огнепоклонников брак – это единение мужского и женского начал, своего рода возникновение единого совершенного творения, способного породить новую жизнь, тем самым продлевая вечный цикл существования мира. Этот цикл был запущен в действие Великим Творцом всего сущего, сотворившим когда-то самого первого человека.

Смерть Вашти стала тяжёлым непредвиденным обстоятельством, поэтому Гаумата без раздумий отправил гонца в крепость Сикайавати, чтобы известить об этом Бардию. В своём письменном послании Гаумата изложил свои подозрения относительно причастности Атоссы к смерти Вашти. Гаумата настаивал, чтобы Бардия незамедлительно вернулся в Экбатаны, хотя, по изначальному замыслу, Бардия должен был покинуть Сикайавати, лишь когда Атосса забеременеет от Смердиса.

Гаумата никак не мог избавиться от какого-то тревожного предчувствия.

* * *

Ночью Гаумате снились кошмары.

Ему снилось, что он входит в зал для приёмов и видит на троне Бардию, который держит в руках свою отрубленную голову. И эта отрубленная голова вдруг молвит: «Зачем ты предал меня, Гаумата?»

От страха у Гауматы зашевелились волосы на голове, онемели уста.

Безголовый Бардия встал с трона, выронив из рук свою голову.

Голова катится по мраморному полу к ногам Гауматы и продолжает выкрикивать страшным голосом: «Зачем ты предал меня, Гаумата? Зачем?..»

Гаумата бросается прочь. Он мечется в пустых залах и переходах, зовёт на помощь, но вокруг ни души, словно всё вымерло. А безголовый Бардия преследует Гаумату, в его руке сверкает острый акинак. Тяжёлые шаги мертвеца сотрясают дворец: тум-м… тум-м… тум-м-м…

Ноги Гауматы скользят по гладкому мрамору, он то бежит, то ползёт на четвереньках. Сердце готово выскочить у него из груди. Гаумата никак не может сообразить, где ближайший выход из дворца.

А безголовый мертвец всё ближе и ближе, уверенной поступью он настигает Гаумату и замахивается на него кинжалом.

Гаумата в ужасе закричал – и проснулся.

Он был весь в поту, тонкая льняная рубашка облепила его тело. В голове у Гауматы был сумбур. Он никак не мог отделаться от мысли, что это был не сон, а явь.

Гаумата оглядел спальный покой, освещённый мягким светом бронзового светильника. Ему вдруг почудилось, что за тяжёлыми складками тёмно-синей занавеси кто-то прячется. Гаумата протянул руку к скамье, на которой рядом с его одеждой лежал короткий меч. С мечом в руке Гаумата осторожно приблизился к портьере и резким движением отдёрнул её в сторону. За портьерой была неглубокая ниша в стене, она была пуста.

Гаумата облегчённо перевёл дух и сунул меч в ножны.

Вновь ложась в постель, Гаумата положил меч рядом с собой. Предчувствие чего-то страшного и неизбежного не отпускало, бередило ему душу.

«Ничего, – мысленно успокаивал себя Гаумата, – скоро вернётся Бардия, и всем моим страхам наступит конец!»

Утром Гаумата особенно старательно молился Ахурамазде и всем Амэша-Спэнта[26], уповая на то, что если ему, смертному, не дано предвидеть будущее, то пусть добрые боги, всевидящие и всезнающие, отвратят все напасти от него и его брата. И конечно же, в первую очередь пусть избавят от напастей Бардию.

Всю первую половину дня Гаумата провёл в царской канцелярии, разбирая донесения «царских ушей», непрерывно поступавшие во дворец со всех концов державы Ахеменидов. Из донесений было ясно, что большая часть населения Персидского царства одобряет реформы Бардии. И отдельные всплески недовольства в торговых городах и среди родовой знати никоим образом не смогут вылиться в обширные восстания.

В благостном расположении духа Гаумата уселся за обеденный стол. Он вызвал дворецкого, чтобы узнать у него, чем с утра был занят Смердис и как продвигаются поиски отравителей Вашти.

Дворецкий – это тоже был евнух – ничего не успел толком поведать Гаумате.

В трапезную ворвался начальник дворцовой стражи. Лицо его выражало страшное смятение, губы тряслись. Прямо с порога он закричал:

– Случилось несчастье, Гаумата! Только что прибыл гонец из крепости Сикайавати. Твой брат убит!

Гаумата выронил из рук фиалу с козьим молоком.

Прислуживающая Гаумате рабыня негромко вскрикнула, прикрыв рот ладонью. Дворецкий отступил в сторону, скорбно склонив голову.

– Что?! Что ты сказал? – с трудом вымолвил Гаумата, чувствуя, как по его телу расползается леденящий холод.

Начальник стражи перевёл дух и уже более спокойным голосом поведал:

– Гонец привёз страшную весть из крепости Сикайавати. Там убит Смердис. Твой брат, Гаумата. Кажется, ему отрезали голову…

Гаумата вскочил со стула, затем вновь сел. В его мозгу билась мысль: «О боги! Сон! Мой вещий сон!» А вслух приказал:

– Гонца сюда. Живо!

Гонцом оказался мидиец из племени будиев, рыжеволосый и рыжебородый, со сросшимися на переносье бровями, с крючковатым носом.

Гаумата схватил его за пропылённый кафтан и притянул к себе.

– Ты сам видел моего брата мёртвым?

Гонец закивал головой:

– Сам видел, о светлый господин. Ему отрубили голову.

– Когда это случилось?

– Ночью, о господин. Вчера ночью.

– Убийц схватили?

– Нет. Их не нашли.

– Как это не нашли?!

– Я не знаю подробностей. Мне просто было велено передать…

– Где тело моего брата?

– Его везут сюда.

– О боги! Как же вы допустили такое?! – в отчаянии простонал Гаумата, оттолкнув от себя гонца. – О Аши[27]! Ты или слепа, или глупа. О, мой вещий сон! Лучше бы мне не просыпаться вовсе!

Последние сомнения Гауматы рассеялись, последняя надежда умерла в нём, когда он увидел обезглавленное тело царя. Прах сына Кира был доставлен в Экбатаны в закрытой наглухо повозке. Сопровождавшие траурную повозку мидийские конники были убеждены в том, что везут тело военачальника Смердиса. Всему гарнизону крепости Сикайавати было известно, что Смердис как две капли воды похож на Бардию.

Со слов прибывших из крепости мидийцев выяснилось следующее.

Накануне в крепость верхом на конях прибыли молодая женщина, евнух и воин из дворцовой стражи. Воин вскоре ускакал обратно в Экбатаны, а евнух и женщина остались ночевать в доме начальника гарнизона. Утром воины обнаружили своего военачальника с отрубленной головой. Евнух и его спутница бесследно исчезли. Никто не видел, как они покинули крепость. Их кони так и остались стоять в конюшне.

Гаумате всё стало понятно. Несчастный Бардия был убит в постели, куда он лёг, по всей видимости, с той незнакомкой, что приехала к нему из Экбатан.

Взбешённый своим поздним прозрением, Гаумата чуть ли не бегом устремился в покои брата. Нелепость сложившегося положения пробудила в нём ощущение, будто он зависает над бездонной пропастью.

– Что, наслаждаешься жизнью? – язвительно обронил Гаумата, глядя на обнажённого Смердиса, которому две рабыни массировали бёдра и плечи. В следующий миг Гаумата рявкнул на рабынь: – Убирайтесь прочь!

Невольницы торопливо выскользнули из опочивальни. Вместе с ними удалился и евнух, которого Гаумата едва не сбил с ног при входе сюда.

Сидящий на постели Смердис прикрыл одеялом свою наготу. Он с недоумением взирал на брата.

Гаумата плотно затворил дверь и, приблизившись к Смердису, злобно зашипел ему прямо в лицо:

– Спешу обрадовать тебя, брат. Отныне ты мёртв!

Смердис непонимающе хлопал глазами.

– Прошлой ночью в крепости Сикайавати умер Бардия, – пустился в объяснения Гаумата. – Твои воины, разумеется, полагают, что умер ты. Теперь тебе придётся оставаться Бардией до конца своей жизни.

– То есть как? – испугался Смердис, до которого с трудом доходил смысл всего услышанного. – Что стряслось с Бардией? Почему он умер?

– Его убили, – жёстко ответил Гаумата. – И я подозреваю, что в этом злодеянии замешана твоя обожаемая Атосса.

– Что ты такое говоришь?! – Смердис окончательно растерялся. – Этого не может быть!

– Признавайся, Атосса разоблачила тебя или нет? Это очень важно, брат. – Гаумата встряхнул Смердиса за плечи. – Ну же, отвечай!

– Нет… То есть да. – Смердис сокрушённо закивал головой. – Атосса в первую же ночь распознала, что я – не Бардия.

– Почему ты не сказал мне об этом? Ведь был же уговор! – Гаумата сердито дёрнул Смердиса за длинные растрёпанные волосы.

– Атоссе самой понравился замысел Бардии, и она… она решила подыграть ему, – волнуясь, промолвил Смердис. – Атосса даже просила меня помогать ей в этом.

– Глупец! – воскликнул Гаумата. – Не подыграть она решила, а обыграть всех нас! Сначала Атосса приказала отравить Вашти, затем её люди убили Бардию… О, это не женщина, а злой демон в женском обличье!

Смердис продолжал оправдывать Атоссу, предлагая брату отыскать истинных убийц царя.

– Нужно найти ту женщину и того евнуха, которые были с Бардией той роковой ночью, – молвил он. – Удивительно, как им удалось незаметно выбраться из крепости, ведь ворота были заперты и всюду стояла стража.

– Всё очень просто, – сказал Гаумата. – Бардия жил в твоём доме, а там – ты сам знаешь, что находится там…

Гаумата многозначительно посмотрел в глаза брату.

– Подземный ход… – выдохнул побледневший Смердис.

– Убийцы воспользовались им и без помех выбрались из крепости, – продолжил Гаумата. – Об этом тайном ходе знали только ты и я. Но ты, как видно, проболтался Атоссе про подземный коридор в скале, а уж она-то живо сообразила, как им можно воспользоваться. Смекаешь, брат? Или ты станешь отрицать, что выдал Атоссе нашу тайну?

Смердис унылым голосом признался, что он действительно рассказал Атоссе про подземный ход, дабы объяснить ей, каким образом Бардия сможет незаметно покинуть Сикайавати и вновь занять царский трон, а он, Смердис, так же незаметно вернётся в крепость.

– Ты – глупец вдвойне, – разозлился Гаумата, – ибо не просто разболтал о подземном выходе из крепости, но и растолковал Атоссе, как его найти.

– Прости, брат, – сокрушался Смердис. – Не понимаю, как это получилось. Наверное, Атосса околдовала меня.

– Атосса не околдовала, а одурачила всех нас! – Гаумата в ярости сжал кулаки. – Что нам теперь делать, а? Как выпутываться из всего этого? Может, Атосса вознамерилась и нас с тобой тоже отправить в царство мёртвых!

– Нет, не могу поверить в это, – возразил Смердис. – Атосса любит меня.

– Вынужден огорчить тебя, брат, – мрачно усмехнулся Гаумата. – Атосса любит только власть.

У братьев-мидийцев оставался один выход: приперев Атоссу к стенке, заставить её сознаться в содеянном злодеянии, а заодно выведать её дальнейшие планы.

– Если Атосса вздумает помыкать нами, то её придётся убить, – холодно произнёс Гаумата.

– Как… убить? – растерялся Смердис.

– Мечом, – отрезал Гаумата. Он раздражённо прикрикнул на брата: – Одевайся, чего расселся! Ах да, ты же царь!..

Гаумата распахнул двери и громко позвал слуг.

* * *

Дворец мидийских царей представлял собой огромный комплекс из нескольких каменных зданий, вознесённых на холм, насыпанный посреди Экбатан многими тысячами подневольных работников. Благодаря этой рукотворной возвышенности древние строители смогли сгладить все неровности каменистого плоскогорья.

Сначала на этом месте возвёл дворец царь Дейок из племени магов. Он многое сделал для объединения мидийских племён в единое государство. Но пришли ассирийцы и разрушили дворец Дейока, опустошив и основанный им город. После смерти Дейока Экбатаны пришли в запустение.

Царь Каштарити, праправнук Дейока, заново отстроил Экбатаны, выстроил новый, более обширный дворец и повелел обнести его семью рядами стен, которые возвышались одна над другой на склонах холма. Зубцы этих стен были окрашены в семь разных цветов: у первой, наружной, стены зубцы были белые; у второй – чёрные, как уголь; у третьей – красные, будто маки; у четвёртой – голубые, как небеса; у пятой – цвета сурика; у шестой – серебристые. А зубцы седьмой, внутренней, стены сверкали золотом.

Ассирийцы ещё не раз вторгались в долину Экбатан и сжигали город, но дворцовую цитадель, укреплённую семью стенами, им так и не удалось взять ни разу.

Каштарити удалось завершить то, чего не смог до конца осуществить его прапрадед Дейок. Он объединил разрозненные мидийские племена и создал сильное войско. С этим войском Каштарити разбил ассирийцев и навсегда избавил Мидию от ассирийского ига.

Сын Каштарити, царь Киаксар, в союзе с вавилонянами довершил разгром Ассирийской державы. Желая подчеркнуть своё величие, Киаксар руками пленных ассирийцев рядом с отцовским дворцом возвёл другой, ещё более великолепный дворец. Здесь же была построена царская сокровищница, которую Киаксар после всех своих походов доверху набил золотом.

Сын Киаксара, Астиаг, тоже построил свой дворец, дабы хоть в чём-то сравниться со своим прославленным и непобедимым отцом. В войнах царь Астиаг был не столь удачлив, поэтому воевал он редко.

Дворец Астиага представлял собой портал, изогнутый под прямым углом, примыкая одним концом к дворцу Киаксара, а другим упираясь в крепостную стену. От старинного дворца Каштарити чертоги Астиага были отделены большим квадратным двором.

Царский гарем располагался в тесных залах дворца Каштарити, а покои царя – во дворце Астиага, более светлом и просторном. Во дворце Киаксара находились залы для торжественных церемоний, а также помещения для царских чиновников, занятых ежедневной рутинной работой над донесениями, письмами и царскими указами. Здесь же находились казармы царских телохранителей, конюшни и арсенал.

Отправляясь в покои Атоссы, Гаумата и Смердис вооружились акинаками. Гаумата, опасаясь, как бы Атосса не сбежала, повелел дворцовой страже перекрыть все выходы из дворца.

– При желании Атосса может спрятаться и во дворце, – заметил Смердис.

– Во дворце мы её всё равно отыщем, а вот за пределами дворца это будет сделать гораздо труднее, – сказал Гаумата.

Однако Атосса и не думала убегать и прятаться, это было не в её характере. Она не стала отпираться и сразу призналась, что это её происками лишились жизни Вашти и Бардия.

Гаумата спросил Атоссу, что толкнуло её на такое злодеяние.

– Мне надоело быть игрушкой в руках мужчин, – ответила Атосса. – Надоело терпеть мужские капризы и издевательства! Сначала Камбиз надругался надо мной, теша свою необъятную похоть. Причём никто из знати не вступился за меня, ни один царский судья не упрекнул Камбиза в кровосмешении и нарушении обычаев. Более того, старейшины придумали удобную отговорку, дабы соблюсти своё лицо и не прогневить вспыльчивого Камбиза. Поскольку царю дозволено всё, значит, он имеет право лишать девственности и родных сестёр. Мол, что в этом такого?

Ведь у мидян, наших соседей, с давних пор разрешены браки между близкими родственниками. Никто не вспомнил тогда, что этот позорный обычай распространён не среди всех мидян, а только в племени магов.

Когда я поняла, что мужчины всегда найдут отговорку, чтобы оправдать свои низменные побуждения, а также свою алчность и трусость; когда мне с очевидной ясностью было показано, что меня ожидает в случае моего сопротивления, – тогда-то я и решила для себя, что впредь стану обращаться с мужчинами, как они того заслуживают.

Бардия вздумал подшутить надо мной, сведя меня на ложе со Смердисом, за это я лишила его жизни. И не жалею об этом!

– А чем тебе помешала Вашти? – мрачно спросил Гаумата.

– Вашти с лёгкостью могла бы отличить Смердиса от Бардии, – ответила Атосса. – Этим Вашти была опасна, ведь она не стала бы молчать.

– Ты что же, хочешь, чтобы Смердис правил царством вместо Бардии?! – воскликнул Гаумата. – Да ты в своём уме?!

– Ничего другого и не остаётся, – невозмутимо промолвила Атосса. – Стоит открыть правду, и вас обоих ждёт казнь. Если мидийцы ещё могут поверить в вашу непричастность к убийству Бардии, то персы ни за что не поверят этому. Вы оба – дальние родичи последнего мидийского царя, как об этом ходят слухи. Персы обвинят вас в том, что вы вознамерились возродить Мидийское царство. Меня же никто из персов не заподозрит в убийстве Бардии.

Смердис и Гаумата обеспокоенно переглянулись, сознавая убийственную правоту Атоссы.

– Всё обойдётся, если вы оба станете слушать меня, – продолжила Атосса. – Пармиса, дочь Бардии, уже видела Смердиса и признала в нём отца. Все слуги и евнухи Бардии тоже принимают Смердиса за моего брата. Знать, которая может видеть царя лишь на расстоянии, и подавно ни о чём не догадается.

– Но есть люди, которые имеют доступ к царю в любой день, – высказал опасение Гаумата. – Прексасп, например. По своей должности Прексасп обязан делать доклады царю о положении дел в государстве. Бардия часто беседовал с Прексаспом наедине. О чём они совещались? Какие поручения давал Бардия Прексаспу? Мы этого не знаем…

Если Прексасп явится к Смердису и доложит о выполнении некоего царского поручения или захочет посоветоваться о каком-нибудь тайном деле, то мой брат и двух слов не сможет связать. Ведь он же полнейший тупица!

Смердис после этих слов Гауматы набычился, но промолчал.

– Зато у Смердиса его мужское достоинство огромных размеров, как у истинного царя, – улыбнулась Атосса, подмигнув Смердису.

– К сожалению, в беседах с Прексаспом или с главным писцом это Смердису не пригодится, – проворчал Гаумата, сделав ударение на слове «это».

– Не обессудь, но царскую канцелярию тебе придётся взять на себя, – сказала Атосса Гаумате. – В общении с Прексаспом Смердис может полагаться и на мою помощь. Думаю, моё присутствие на этих тайных совещаниях не смутит Прексаспа, а уж я разберусь, что к чему.

– Не сомневаюсь в этом, о светлейшая, – с едва заметной ехидцей обронил Гаумата.

– Сразу предупреждаю, не вздумайте избавиться от меня, – угрожающе промолвила Атосса. – Я всё предусмотрела. Моя смерть неизбежно повлечёт за собой и вашу гибель.

– О чём ты говоришь, дорогая! – воскликнул Смердис, сделав порывистое движение к Атоссе, которая сидела в кресле, положив руки на подлокотники. – Куда мы без тебя? Лишь в тебе наше спасение!

Смердис упал на колени и коснулся лбом носков туфель Атоссы, виднеющихся из-под подола её длинного голубого платья.

– Твой брат, кажется, так не думает, – проговорила Атосса, пристально глядя на хмурого Гаумату.

Смердис раздражённо обернулся на Гаумату, не вставая с колен.

– Смири гордыню, брат, – сердито сказал он. – Поздно уповать на богов, лучше положиться на Атоссу. Ныне она для нас – Анахита и Армаити[28] в одном лице!

– Именно это меня и тревожит, – признался Гаумата.

Понуждаемый требовательным взглядом Смердиса, Гаумата, поборов свои колебания, тоже опустился на колени и поцеловал туфлю Атоссы.

На прекрасном лице Атоссы появилось выражение радостного торжества, отныне желанная власть была у неё в руках!

Глава шестая
Прексасп

Гаумата и Смердис были из племени магов, знаменитого тем, что последователи Заратуштры, прибывшие в Мидию из Маргианы, распространили зороастризм сначала среди магов и лишь позднее – среди прочих мидийских племён. Маги, познавшие учение Заратуштры прежде прочих мидян, стали племенем жрецов. В своих обрядах жрецы-маги не просто служили светлым богам-язата, сотворённым Ахурамаздой, но приспособили для новой религии священнодействия, связанные с богами прежнего культа, олицетворявшими солнце, луну, землю, воду и ветры. Благодаря такому сплаву нового со старым, привычным миропониманием дуалистическое учение пророка Заратуштры довольно легко и быстро укоренилось среди мидян, перейдя от них к парфянам, персам, гирканцам, бактрийцам и согдам.

С той далёкой поры магов стали воспринимать именно как жрецов-огнепоклонников. Не всякий маг был жрецом, но всякий жрец непременно был магом, во всяком случае, среди мидян.

Поэтому Атосса не удивилась, когда узнала от Смердиса, что он в юности был жрецом, вернее, помощником жреца.

– Что же входило в твои обязанности? – поинтересовалась Атосса.

– Я лишал девственности девушек, приходивших в храм Астарты[29], – простодушно признался Смердис.

– И скольких же девушек ты лишил невинности за всё время своего пребывания в храме Астарты? – В голосе Атоссы прозвучали неприязненные нотки.

Но Смердис не заметил этого, ответив с горделивым видом:

– Через моё ложе прошло более двух тысяч девушек. Я пробыл в храме три года. Потом мне это надоело и я стал воином, как мой брат.

– Почему Гаумата не пошёл в жрецы? – вновь спросила Атосса.

– Гаумата с юных лет рвался служить царям, а не богам, – ответил Смердис. – В общем-то, я тоже не стремился стать жрецом, меня взяли в храм только из-за размеров моего…

Смердис запнулся, но Атосса поняла, что он имел в виду.

С каждым днём Атосса всё больше убеждалась в том, что Смердис отнюдь не блистает умственными способностями. Он более тяготеет к сексуальным утехам, нежели к государственным делам.

Во время самой первой встречи Смердиса с Прексаспом, на которой присутствовала и Атосса, всё шло хорошо, пока Смердис молчал, слушая, что говорит ему Прексасп. Но едва Смердис открыл рот, как то же самое сделал Прексасп, внимая той бессмыслице, которую тот нёс, даже не понимая сути вопроса. Атосса то бледнела, то краснела. Наконец, не видя иного выхода, она прервала словесные излияния мужа, поцеловав его долгим поцелуем в уста. Смутившийся Смердис враз онемел, и Атосса живо выпроводила его за дверь.

– Что случилось с царём? – недоумевая, обратился к Атоссе Прексасп. – Я не узнаю Бардию. Его будто подменили!

Атосса тоже изобразила сильнейшие недоумение и тревогу, сказав Прексаспу, что её супруг, видимо, не совсем здоров.

– Для усиления своей мужской потенции царь принял какое-то дурманящее зелье, и это, похоже, повлияло на его разум, – заявила Атосса ошарашенному Прексаспу. – Не только ты, друг мой, но и я тоже обеспокоена самочувствием Бардии.

Прексасп удалился, пообещав прислать к царю опытного лекаря-индуса.

Это был единственный случай, когда у Атоссы от волнения тряслись руки.

Лекарь-индус не обнаружил у Смердиса никакой болезни. Напротив, он сказал, что не встречал более здорового человека, чем царь.

Атосса подкупила лекаря, убедив его сказать Прексаспу, будто у царя случилось небольшое помешательство рассудка и ему нужен покой.

На следующую встречу с Прексаспом Атосса отправилась одна.

Поскольку Прексасп не привык обсуждать серьёзные дела с женщинами, даже если они царского рода, поэтому беседы у них не получилось. Атосса держалась скованно. Прексасп был подозрителен и замкнут.

Атоссе пришлось уговаривать Гаумату какое-то время встречаться с Прексаспом вместо Смердиса. Гаумата долго упирался, но затем согласился. При этом вид у него был мрачный.

Угрюмое настроение Гауматы сильно тревожило Атоссу, поэтому она решила подслушать его разговор с Прексаспом. Впрочем, из этой затеи у Атоссы ничего не вышло. Прексасп и Гаумата встретились не в царской канцелярии, а в трапезной – было время обеда.

Выждав немного, Атосса нарушила уединённую беседу Гауматы и Прексаспа. Она пришла к ним под предлогом, якобы желая сообщить Прексаспу о самочувствии царя. К удивлению Атоссы, выяснилось, что Прексасп и Гаумата обсуждают не государственные дела, а делятся впечатлениями о странностях Бардии, чего с ним прежде не бывало.

Когда Прексасп ушёл, Гаумата грубо накричал на Атоссу, возмущаясь, что та появилась некстати и не позволила ему выведать у Прексаспа то, что он хотел.

– Ах, я так беспокоюсь за царя! – передразнил Атоссу Гаумата. – Ах, он не желает лечиться! Ах! Ах!.. Кому нужны твои показные охи и ахи, дорогая? Думаешь, Прексасп настолько глуп, что не понимает, когда ты искренна, а когда притворяешься таковой!

Атосса тоже не осталась в долгу, обругав Гаумату, помянув при этом и Смердиса.

– Всё, на что способен твой брат, это лишать невинности юных девушек в храме Астарты, – раздражённо молвила она. – В постели Смердис – бог, зато на троне он – ничтожество!

Услышав эту гневную перепалку, в трапезную заглянул евнух из свиты царицы.

В тот же миг Гаумата склонился в низком поклоне перед Атоссой, которая сделала вид, что отчитывает его за какую-то провинность.

Такая двойная жизнь скоро стала Атоссе в тягость. По сути дела, все государственные дела и заботы по управлению обширным царским хозяйством лежали на ней и на Гаумате. Они вдвоём опекали Смердиса, как маленького ребёнка, постоянно следили, чтобы он не сказал что-нибудь несуразное в присутствии посторонних людей, ограждали его от встреч с Прексаспом.

У Атоссы оставалась надежда, что Смердис сможет проявить себя хотя бы на военном поприще, поскольку кони и оружие были его слабостью. Смердис не раз показывал дворцовым стражникам свою меткость в стрельбе из лука, а копьё он метал с такой силой, что пробивал насквозь медный щит с сорока шагов. В этом отношении Смердис ничуть не отличался от Бардии.

Однако на ежегодном летнем военном смотре случилось непредвиденное.

Сначала любимый конь Бардии сбросил Смердиса наземь в присутствии его телохранителей. Смердис потребовал себе другую лошадь и выехал к войску верхом на ней. Затем, объезжая конные отряды, выстроившиеся на равнине, Смердис перепутал имена некоторых военачальников, иные и вовсе позабыл, ибо перед этим он выпил вина для храбрости, но явно превысил меру. Военачальники видели, что царь пьян, и усмехались украдкой.

Однако Гаумата обратил внимание, что некоторые из сатрапов с какой-то подозрительной пристальностью приглядываются к Смердису. И особенно пристально Смердиса сверлил долгим взглядом Прексасп.

Своими опасениями Гаумата сразу после военного смотра поделился с Атоссой.

– Конечно, необходимо время, чтобы Смердис постиг все премудрости царской власти, запомнил имена и лица всех друзей Бардии, осознал его замыслы и научился мыслить, как мой умерший брат, – молвила Атосса. – Это будет трудный период в жизни Смердиса, но он должен его преодолеть с нашей помощью. Зато по истечении нескольких месяцев Смердис как бы переродится в Бардию, и тогда наступит спокойная жизнь для него и для нас с тобой.

– Боюсь, к тому времени Прексасп или кто-нибудь другой из царской свиты разоблачит моего брата, – проворчал Гаумата. Он был настроен весьма скептически.

Понимая, что, пряча Смердиса от Прексаспа, они тем самым лишь усиливают его подозрения, Атосса и Гаумата были вынуждены возобновить встречи царя и патиакша[30]. Впрочем, на этих встречах непременно присутствовали либо Гаумата, либо Атосса. Беседуя с Прексаспом, Смердис теперь держался более уверенно и уже довольно разумно рассуждал о разных государственных делах. Постепенно Смердис усваивал и привычки Бардии, которые были хорошо известны близко знавшим его людям.

Так прошёл месяц.

В начале осени у Атоссы состоялся разговор с одной из царских наложниц – Фейдимой, дочерью Отаны.

Фейдима была дружна с Атоссой. Они иногда вместе коротали вечера, поскольку Атосса находила отдохновение от повседневных забот в общении именно с Фейдимой. Атосса и Фейдима были одногодки, у них во многом совпадали взгляды на жизнь, как и вкусы относительно мужской внешности. Мягкая незлобливая Фейдима была очень приятной собеседницей, её тонкий ироничный ум избавлял любую беседу от скуки и пошлости. Атосса всегда прислушивалась к советам Фейдимы. Мнение Фейдимы являлось для Атоссы неким эталоном непогрешимости. К тому же Фейдима была обаятельна внешне. Совершенство её лица и фигуры всем и каждому бросалось в глаза.

Фейдима, оставшись наедине с Атоссой, призналась ей, мол, она почти уверена, что Бардия – это не Бардия, а другой человек, весьма на него похожий.

Атосса с замирающим сердцем поинтересовалась у подруги, на чём основаны её подозрения. И услышала в ответ неоспоримые доказательства женщины, познавшей на ложе двух мужчин, которые являлись к ней под одним именем и с очень похожей внешностью. Однако разницу в темпераменте и некоторые физиологические отличия в размерах интимных частей тела нельзя было не подметить.

– До вашей свадьбы Бардия был совсем не таким в постели, каким стал ныне, – призналась Фейдима. – Я не хочу отзываться плохо о твоём брате, милая Атосса, но прежде он был гораздо нежнее. Теперь же Бардия просто-напросто обуян самой дикой похотью. Не стану скрывать, Бардия стал чаще навещать меня, но его грубость и ненасытность меня просто убивают. И потом, его половой орган стал гораздо крупнее. Я достаточно изучила его во время оральных ласк. Теперь я просто цепенею от страха, когда схожусь с Бардией в постели, ведь у него скорее фаллос быка, нежели смертного человека!

– Своей ненасытностью на ложе Бардия изводит и меня, – сказала Атосса. – Я тоже поражаюсь его огромному фаллосу!

– Думаю, это вовсе не Бардия, а вселившийся в него дух Тельца, – прошептала Фейдима, приникнув к самому уху Атоссы. – Сам могучий Гэуш-Урван[31] завладел телом твоего брата. Я вот только не знаю: к добру это или к худу?

– Ты говоришь страшные вещи, Фейдима. – Атосса с сомнением покачала головой. – Теперь я буду бояться ложиться с Бардией в постель.

– Я не могу это утверждать, – сказала Фейдима, – но мне так кажется.

– После твоих слов, милая, я повнимательнее присмотрюсь к Бардии. – Атосса обняла Фейдиму за плечи, прижав её к себе. – Последнее время он тоже кажется мне странным.

После этого разговора Атосса запретила Смердису приходить в покои Фейдимы. Это сильно расстроило Смердиса. От огорчения он за ужином без удержу пил вино. В пьяном виде Смердис заявился в спальню к Атоссе, желая ещё раз поговорить с ней о Фейдиме.

Грубый тон и вызывающая манера поведения Смердиса вывели Атоссу из себя. Она позвала евнухов, повелев им увести её мужа в его покои. Но не тут-то было. Смердис осыпал евнухов отборной бранью, и те в страхе повалились ему в ноги. Затем евнухи на четвереньках убрались из покоя царицы.

Скинув с себя одежды, залитые вином, Смердис схватил Атоссу и швырнул её на ложе. Разрывая платье на Атоссе, Смердис скалил зубы в злорадной усмешке. Он насиловал Атоссу, намеренно причиняя ей боль и заламывая руки. Утолив свою похоть, Смердис повернулся на бок и захрапел.

Опустошённая и раздавленная, Атосса лежала рядом с храпящим Смердисом и молча глотала слёзы, которые жгли ей щёки. Судьба словно издевалась над ней и мстила Атоссе за убийство родного брата. Вот она – царица! – подобно рабыне, вкусила полной чашей унижения и боли, ею воспользовались против её воли, чтобы насытить позыв животного инстинкта. Самое ужасное заключалось в том, что Атосса была обречена в дальнейшем на подобные же унижения.

«Я должна убить Смердиса! – мелькнуло в голове у Атоссы. – Мне нужно встать и заколоть этого негодяя его же кинжалом. Иначе… А что иначе?»

Этот вопрос поставил Атоссу в тупик.

Её страшило и возмущало возможное повторение насилия со стороны Смердиса, но вместе с тем его немедленное убийство придётся как-то объяснять, причём объяснять царским приближённым, которые всерьёз полагают, что Смердис – это Бардия.

«Меня назовут цареубийцей, – размышляла Атосса, – и ещё – мужеубийцей. За это мне выколют глаза и отрежут нос. Ведь царским судьям бесполезно рассказывать про мои унижения на супружеском ложе. Законы в этом царстве составляются мужчинами, и они безжалостны к женщинам!»

Атосса сползла с ложа и, держась за стену, добралась до купальни. Там было темно. Атосса на ощупь отыскала медный чан с водой и принялась усердно смывать с себя запах мужского пота и засохшую мужскую сперму. Вода была довольно холодная, поэтому Атоссу бросило в озноб. Обтёршись тем, что попалось под руку, Атосса вернулась в спальню. Там она надела на себя тонкую длинную тунику без рукавов, поверх неё – шерстяное платье с короткими рукавами, на голову набросила накидку, концы которой можно было завязать на шее в виде шарфа.

Бесшумно ступая мягкими замшевыми туфлями без каблуков, освещая себе путь масляным светильником, Атосса знакомыми узкими переходами добралась до покоев Артистоны и постучалась в дверь. Ей открыл толстый заспанный евнух, который очень удивился, увидев перед собой царицу в столь поздний час.

Атосса не стала будить сестру. Она взяла тёплое одеяло, круглую подушку и улеглась в трапезной на лежанке, возле бронзовой жаровни с потухшими углями.

Утром здравомыслие взяло верх в Атоссе. Она передумала убивать Смердиса, тем более что заменить его на царском троне было некем. Сыновей ни у Камбиза, ни у Бардии не было. Не было у них и побочных братьев. Атосса решила поскорее забеременеть от Смердиса, и когда родится мальчик, уступить ему трон под своей опекой, умертвив ядом его отца.

Как назло, у Атоссы наступили «нечистые дни», когда любой персиянке или мидянке было запрещено находиться в одном помещении с мужем, дабы не осквернить его. Считалось, что кровь, вытекающая из женщин во время менструаций, есть порождение злых богов, которые всячески стараются навредить людям, творениям добрых богов-язата.

В такие дни женщинам надлежало молиться чаще, чем в обычные дни, и тщательно проходить все обряды очищения, чтобы отгонять от себя злых духов, прислужников Ангро-Манью.

По окончании «нечистых дней» Атосса покинула гарем, желая разыскать Гаумату и узнать от него последние новости. Однако Гаумата сам нашёл царицу. Он был чем-то сильно обеспокоен.

Атосса и Гаумата встретились в светлом просторном зале, высокие стены которого были покрыты барельефами, изображающими мидийских царей на войне и на охоте. Царица и хазарапат неторопливо прогуливались вдоль барельефов, поодаль от своей свиты, застывшей в молчаливом почтении у дверей с закруглённым верхом. Атосса и Гаумата делали вид, что разглядывают сцены сражений на известняковых барельефах, сами же вели негромкую беседу о своих заботах.

– Прексасп заподозрил неладное, царица, – тихо молвил Гаумата. – Он побывал в крепости Сикайавати, расспрашивал воинов из тамошнего гарнизона о том, как умер мой брат. Я предвидел подобный шаг Прексаспа, поэтому мои люди встретили его в крепости и сказали ему то, что я велел им сказать. Но Прексасп был явно не удовлетворён этими ответами, ибо он долго шнырял по крепости, пытаясь заговаривать не только с воинами, но и со слугами.

– Что же делать? – встревожилась Атосса. – Может, спровадить Прексаспа куда-нибудь подальше. Например, в Вавилон.

– Это не избавит Прексаспа от подозрений, царица, – сказал Гаумата. – Если Прексасп задумал докопаться до истины, он до неё рано или поздно докопается. Я его знаю.

– Так, что же делать? – ещё раз повторила Атосса.

– Кому? Тебе?.. – Гаумата взглянул на Атоссу.

– Нам, – раздражённо ответила Атосса.

Гаумата усмехнулся краем рта.

– Божественная, я сделал всё, что мог. Но у моего брата упадок духа, он погряз в пьянстве. В трезвом виде Смердис то и дело порывается скинуть с себя царское облачение и удрать в горы. Не сегодня завтра Смердис будет разоблачён евнухами или телохранителями. Прости, о светлейшая, но я вынужден покинуть тебя, ибо мне ещё дорога моя голова. – Гаумата слегка поклонился Атоссе.

– Ты думаешь, я позволю тебе скрыться! – угрожающе прошипела Атосса.

– А что ты можешь сделать? – Гаумата распрямил спину и вызывающе взглянул на Атоссу. – Велишь страже бросить меня в темницу? А может, прикажешь убить меня на месте? Тогда заодно прикажи казнить и Смердиса, поскольку лишь моё присутствие удерживает его в этом дворце. Смердис уже сыт по горло и царской властью, и ролью Бардии!

– Тихо! – Атосса взяла Гаумату за руку. – Давай обсудим всё это спокойно, наедине. Через два часа я буду ждать тебя в своих покоях. Умоляю, не бросай меня! Гаумата, если бы ты знал, как я жалею, что затеяла всё это!

В глазах Атоссы было столько мольбы, что Гаумата не посмел отказать ей.

Оставшись наедине с Гауматой, Атосса разговаривала с ним так, словно всё зависело от него одного. Превознося ум и находчивость Гауматы, Атосса выражала надежду, что он проявит волю и изменит сложившиеся обстоятельства к лучшему. Ведь никто, кроме Гауматы, не сможет повлиять на Смердиса, заставить его обрести облик, достойный царя.

– Отныне я вся в твоей власти, – добавила Атосса в конце беседы, став на колени перед Гауматой и распустив волосы по плечам в знак покорности.

«Наконец-то пришёл мой час! – торжествуя, думал Гаумата. Он разорвал на Атоссе платье, обнажив ей грудь. – Гордая дочь Кира у моих ног!»

Молчаливым жестом Гаумата указал Атоссе на ложе в глубине комнаты.

Покорность, с какой ему отдавалась Атосса, пробудила в душе Гауматы благородный порыв. Он заверил Атоссу, что заставит Смердиса взять себя в руки и постарается поскорее покончить с Прексаспом.

– Ты хочешь убить его? – спросила Атосса, лёжа в постели рядом с Гауматой. – Это может вызвать опасные толки, ведь Бардия доверял Прексаспу, как никому другому.

– У нас нет иного выхода, – сказал Гаумата. – Прексасп явно что-то заподозрил. Самое лучшее – это обвинить его в измене и казнить.

Атосса неслышно вздохнула и закрыла глаза. Ей было жаль Прексаспа, но, с другой стороны, если Прексасп докопается до истины, то он её не пощадит.

* * *

Прексасп, как обычно, пришедший на доклад к царю, был удивлён тем, что царь, не дав ему вымолвить ни слова, обрушился на него с обвинениями в преступном заговоре. Находившийся тут же дворецкий от изумления вытаращил глаза. Гаумата, стоявший возле дверей, немедленно вызвал стражу.

– Мне смешно выслушивать весь этот бред, – промолвил Прексасп, державшийся с завидным присутствием духа. – И я, кажется, догадываюсь, в чём тут дело. От меня хотят поскорее избавиться. Значит, истина очевидна: ты – не Бардия!

Прексасп ткнул пальцем в сидящего на троне Смердиса.

Смердис вскочил и схватил Прексаспа за пояс, это означало, что он выносит ему смертный приговор.

Стража набросилась на Прексаспа и поволокла его к выходу.

– О, позднее прозренье! – выкрикивал Прексасп, упираясь изо всех сил. – Сын Кира мёртв, а его место занимает самозванец! И зовут его Смердис! Маги хитростью и коварством отняли царский трон у персов. Однако можно обмануть людей, но не богов. Митра и Варуна[32] покарают вас, злодеи!

Прексасп плюнул в лицо Гаумате.

– Убейте же его! – закричал Гаумата.

Воины подняли копья.

Неожиданно Прексасп с кошачьей ловкостью выхватил нож из своего широкого рукава и полоснул им одного из стражников по глазам. Воин вскрикнул от боли и закрыл лицо руками. Увернувшись от занесённого копья, Прексасп сумел ранить в шею второго стражника. Тот отпрянул в сторону, зажимая пальцами кровь, хлеставшую из раны.

Гаумата, обнажив кинжал, бросился на Прексаспа.

Они сцепились, норовя поразить друг друга.

Увидев, что Прексасп рассёк ножом щеку Гаумате, Смердис поднял с пола копьё и со всей силы метнул в Прексаспа. Тот опять увернулся. Острый дротик вонзился в буковую дверь над головой Гауматы, сбив с него войлочный кидарис.

Прексасп опрометью выскочил за дверь.

Объятый яростью, Гаумата крикнул, обернувшись к Смердису:

– Смердис, ты с ума сошёл! Ты же чуть не убил меня!

В следующий миг Гаумата встретился глазами с дворецким, который побледнел и попятился от него. Гаумата выразительно взглянул на Смердиса. Тот понял его без слов. Настигнув дворецкого, Смердис заколол его одним ударом кинжала в сердце.

– Добей и этих. – Гаумата кивнул брату на раненых стражей, а сам кинулся догонять Прексаспа.

Гаумата полагал, что Прексасп побежит к главному выходу, поэтому он первым делом устремился туда, криком сзывая к себе дворцовую стражу. Однако у главных дворцовых врат Прексасп так и не появился. Гаумата разослал воинов ко всем другим выходам с единственным приказом убить Прексаспа, где бы его ни обнаружили. Поскольку стража во дворце почти полностью состояла из верных Гаумате людей, никому и в голову не пришло подвергать этот приказ сомнению.

Прексасп был обнаружен на верхней площадке дворцовой башни, которая возвышалась над всеми семью стенами, окружавшими дворец. С огромной высоты Прексасп кричал столпившемуся на площади народу, что царь Бардия мёртв, что его убили маги Гаумата и Смердис. И что Смердис занял царский трон, пользуясь своим внешним сходством с Бардией.

Стражники закололи Прексаспа копьями, и крики смолкли.

Толпа на площади ещё долго не расходилась, люди были встревожены. Многим было понятно, что во дворце творится что-то неладное. Царские глашатаи, выехавшие к народу верхом на конях, так и не смогли заглушить в людях эту тревогу. Известие о том, что справедливый и честный Прексасп убит по обвинению в измене, было воспринято народом с явным недоверием.

Постепенно площадь опустела, но спокойствие в Экбатанах так и не наступило. Всевозможные слухи бродили из улицы в улицу, из дома в дом, будоража умы.

Гаумата послал отряд воинов схватить Аспатина, сына Прексаспа.

Но его люди вернулись ни с чем: Аспатин успел скрыться.

Когда Атосса узнала о случившемся, ей стало так страшно, словно палач уже набросил ей на шею волосяную удавку. Она стала обдумывать, как выходить из создавшегося положения. Даже признавая крах своих честолюбивых замыслов, Атосса не собиралась опускать руки, уповая на трезвый расчёт и счастливый случай.

Глава седьмая
Фейдима

Евнухи Артасир и Багапат, вернувшись с базара, принесли царице скатки дорогих тканей.

Атосса, проснувшаяся с головной болью, небрежно одетая и непричёсанная, разглядывала разложенные перед ней образцы материй. Здесь были расшитая золотом парча, тонкий египетский виссон, фригийский лён, мягкий мидийский кашемир…

Тут же находилась одна из рабынь, которая собиралась делать причёску своей госпоже. Эта девушка была любимицей Атоссы, поэтому она смело давала ей советы по поводу того, какая ткань более годится на покрывало, какая на платье, какая на плащ…

Атосса хранила каменное молчание, небрежно перебирая куски тканей.

Вдруг Атосса вскинула глаза на евнухов и требовательно произнесла:

– Какие разговоры ходят в городе?

Евнухи потупили очи.

– Так… – Артасир пожал плечами. – Чернь обсуждает всякую чушь!

– Какую именно чушь? – Атосса повысила голос.

– В народе ходит слух, будто Бардия мёртв, – прошептал Артасир, на шаг приблизившись к царице. – Будто бы на троне сидит не Бардия, а некий двойник.

– Кто же этот двойник? – опять спросила Атосса.

– Смердис, брат Гауматы, – шёпотом ответил Артасир. – Так говорят, госпожа.

– Но ведь Смердис был обезглавлен, – сказала Атосса, – обезглавлен тобой и Атутой. Как всё это понимать, Артасир?

Евнух пожал плечами с выражением полнейшего недоумения на лице.

Атосса села на стул. Повинуясь её молчаливому жесту, рабыня удалилась из комнаты.

– Что же вы молчите, мои верные помощники? – скорбным голосом промолвила Атосса. – Ваша госпожа угодила в западню, неужели вы не понимаете этого?

– По моему разумению, госпожа, Артасир и Атута обезглавили Бардию, а не Смердиса, – сказал Багапат. – Ведь Бардия и Смердис были так похожи лицом и статью.

Артасир издал протестующий возглас: поднять руку на царя для евнуха было чудовищным преступлением.

Но Багапат пропустил протест Артасира мимо ушей и невозмутимо продолжил:

– Видимо, в ту злосчастную ночь в крепости Сикайавати находился Бардия, а не Смердис. Как и почему он там оказался, я не знаю. Всё это странно и непонятно. То, что твой муж и брат, госпожа, в последнее время резко изменил свои привычки, заметили многие во дворце. Но никому не приходила в голову мысль о столь чудовищной подмене. Только Прексасп докопался до истины, за это братья-маги и убили его.

– Значит, по-твоему, я соучастница преступления? – воскликнула Атосса, изобразив ужас на своём лице. – Ведь это я подослала убийц к Смердису, а на деле лишила жизни любимого брата!

– В твоём поступке, госпожа, можно усмотреть скорее злой рок, нежели злой умысел, – проговорил Багапат. – Ведь ты не желала смерти своему брату.

– Конечно, не желала! – с жаром воскликнула Атосса. – Я любила Бардию!

– Возможно, это случайность, что вместо Смердиса был убит Бардия. – Багапат печально вздохнул. – А может, это тщательно продуманное коварство.

– Коварство братьев-магов, ты хочешь сказать? – спросил Артасир, опасавшийся, что Багапат желает бросить тень на него.

– Ну конечно, братьев-магов, – ворчливо отозвался Багапат. – Успокойся, Артасир. Ты вне подозрений.

Проведя бессонную ночь, Атосса придумала, как ей добиться своей цели и заодно избавиться от братьев-магов.

* * *

После утренней трапезы Атосса отправилась к Фейдиме, зная, что та после завтрака любит гулять в укромных уголках дворцового парка.

Величественные дубы и кедры, высокие горные ели и стройные лиственницы, взращённые кропотливым трудом рабов, даже в сильный летний зной дарили тень и прохладу.

Оставив служанок на каменной скамье возле искусственного озерца, Атосса и Фейдима неторопливо прогуливались по широкой аллее, выложенной обломками мраморных плит, между которыми пробивалась сочная зелёная трава.

Утреннюю тишину нарушал лишь щебет птиц.

– Терзаемая своими и твоими подозрениями, милая Фейдима, я стала внимательнее относиться к своему мужу, – молвила Атосса. – И мне открылась страшная истина: я делю ложе не с Бардией!..

– А с кем же? – испуганно спросила Фейдима. – Неужели со злым духом?

– Нет, – тихо, но твёрдо ответила Атосса, – под видом Бардии скрывается Смердис, брат Гауматы.

– Но ведь Смердис умер два месяца тому назад, – заметила Фейдима.

– Умер мой брат Бардия, – пояснила Атосса. – Его убили Смердис и Гаумата, чтобы захватить царский трон, ведь они потомки мидийских царей.

– Неужели Смердис так сильно похож на Бардию? – изумилась Фейдима. – Неужели даже родная дочь Бардии уверена, что Смердис – это её отец? Как такое может быть?

– Ты ведь сама много раз встречалась со Смердисом здесь, во дворце, но заподозрила, что это не Бардия, лишь оказавшись в постели с ним, – сказала Атосса, мягко взяв Фейдиму под руку.

– Милая Атосса, как же ты распознала, что на троне сидит Смердис, а не Бардия? – загорелась любопытством Фейдима.

– Случайно. – Атосса усмехнулась краем рта. – Однажды целуясь с мужем, я вдруг обнаружила, что у него нет одного уха.

– Теперь понятно, почему твой муж отрастил длинные волосы, – обронила Фейдима.

– Есть и другие признаки, подтверждающие мою правоту, – продолжила Атосса. – У Смердиса отсутствует ожог на правом бедре, о котором знаем лишь мы с Артистоной. Смердис подвержен пьянству, а Бардия никогда этим не страдал. И наконец, Смердис не знает ласкательного прозвища, каким мою мать называл мой отец. Он говорит, мол, просто забыл его из-за множества дел и забот. Это ложь. Он – не Бардия, поэтому просто его не знает.

Беседа Атоссы и Фейдимы продолжалась около часа, затем они расстались с заговорщическим видом.

За обедом Атосса как бы между прочим обмолвилась, что Фейдима огорчена – царь совсем забыл о ней!

– Ты же сама была против того, чтобы я ходил к Фейдиме, – проворчал Смердис, ополаскивая руки в тазу с тёплой водой после жирной баранины.

Евнух, державший перед Смердисом медный таз с водой, щурил глаза, когда брызги попадали ему на лицо.

– Ну, иногда-то можно порадовать Фейдиму постельными ласками, – с улыбкой заметила Атосса. – Всё-таки она – моя лучшая подруга.

– Что ж, я сегодня же вечером навещу твою лучшую подругу, – сказал Смердис. – Эта прелестница умеет доставлять удовольствие мужчине. Но тебе этого не понять, и потому несчастный ты человек! – с ухмылкой добавил Смердис, взглянув на евнуха.

– Важно, чтобы ты был счастлив, мой повелитель, – промолвил евнух, подавая царю полотенце.

Едва вечерние сумерки заполнили узкие улицы Экбатан, Смердис отправился в покои Фейдимы. Этого-то и добивалась Атосса, которая взяла Фейдиму в союзницы, осуществляя свой очередной коварный замысел. Впрочем, Фейдима и не догадывалась о глубине коварства своей царственной подруги.

Фейдима сделала вид, будто вовсе не ожидала прихода царя. Её смущение и робкая радость, которую она не пыталась скрывать, вызвали у Смердиса желание выразить красивой наложнице свой восторг при виде неё, что он и сделал грубовато, но искренне. Царь и наложница поцеловались в уста и тут же стали торопливо раздеваться, выдворив прочь служанок. Смердис сгорал от похотливого нетерпения. Фейдима искусно изображала то же самое. Однако её пытливые очи, прикрытые изогнутыми ресницами, пристально следили за царём.

Зная по опыту, как сильно Смердис обожает оральные ласки, Фейдима живо завладела его мощным фаллосом, обволакивая его своим языком, а сама краем глаза рассматривала внутреннюю поверхность правого бедра своего царственного любовника. Ожога там, действительно, не оказалось. Затем Фейдима вогнала в своё лоно вздёрнутый мужской стержень, устроившись сверху и опираясь руками в могучую грудь Смердиса. Своими ритмичными телодвижениями Фейдима довела царя до экстаза. В опочивальне слышались блаженные мужские стоны и возбуждённое женское дыхание.

Не давая своему любовнику ни секунды передышки, Фейдима приникла устами к его губам, втискивая свой ловкий язык в глубину пропахшего винным перегаром мужского рта. Одновременно её пальцы гладили и нежно теребили длинные завитые волосы царя. Правое ухо своего любовника Фейдима нащупала быстро, а вот левое… Левого уха не было! На его месте было лишь маленькое отверстие и крошечный бугорок, остаток ушной раковины.

Фейдима быстро отдёрнула руку, опасаясь, что Смердис заподозрит неладное.

Дабы распростёртый под нею мужчина не обратил внимание на невольную перемену в её лице, Фейдима опять склонилась над его обмякшим фаллосом, заставив мужскую плоть вновь распрямиться и обрести большие размеры.

Неутомимость и страстность Фейдимы пришлись по душе Смердису, и он пообещал своей наложнице завтра навестить её снова.

Уже облачённый в одежды царь вновь приблизился к ложу, на котором полулежала обнажённая Фейдима, чтобы запечатлеть у неё на устах прощальный поцелуй. Её странный пристальный взгляд слегка смутил Смердиса.

– Что-то не так? – спросил он, поправляя свои растрёпанные волосы.

– Всё прекрасно! – улыбнулась в ответ Фейдима.

Она подставила царю для поцелуя свои сочные губы и ласково провела своими нежными пальцами по щеке Смердиса.

Успокоенный этой улыбкой и этим ласковым прикосновением, Смердис удалился, не ведая, что судьба его уже решена.

В Экбатанах жила родная тётка Фейдимы, с которой она изредка встречалась за пределами дворца. Именно на этом Атосса и построила свой замысел. Через свою тётку Фейдима передала своему отцу, находившемуся в Сузах, устное послание. Суть послания заключалась в том, что персы, сами того не ведая, потеряли трон Ахеменидов, а во главе Персидской державы ныне стоят два мага-самозванца, убийцы царя Бардии.

Глава восьмая
Тревожные слухи

Месяц харапашия[33] только начался.

Старый Арсам теперь жил в Пасаргадах, ибо должность царского судьи обязывала его каждодневно разбирать различные тяжбы, с которыми сюда шли люди со всей Персиды. Арсам был справедлив, и это было всем известно. Угроз он не боялся, поскольку пользовался любовью простого народа, в каждом городе и селении Персиды у Арсама имелись защитники и почитатели. Пытаться подкупить Арсама значило нажить себе непримиримого врага. На это тем более никто не отваживался.

Фрашаракой[34] в Пасаргадах был лучший друг Арсама, а градоначальником – брат жены, тоже известный своей неподкупностью. Эта троица честно и беспристрастно выполняла царский указ о привлечении к суду всех мздоимцев и притеснителей, какими бы знатными они ни являлись. На судебные процессы, которые обычно проводились на площади под открытым небом, собирались толпы горожан и сельского люда, чтобы поглазеть на то, как поволокут в темницу очередного вельможу.

Арсам, признававший в мужчинах – а в мужчинах-персах особенно! – только самые прекрасные душевные качества, люто ненавидел стяжателей, воров и насильников. Приговоры его были суровы. Если Арсам приговаривал кого-то к штрафу, то к такому огромному, что судебные исполнители обирали приговорённого до нитки. Лжесвидетелей Арсам неизменно приговаривал к испытанию огнём[35], утверждая, что лжецов должны судить боги, а не люди.

При этом слуги Арсама выкладывали столь длинные и высокие поленницы из сухих дров, что ни одному обвиняемому не удавалось выбраться живым из яростного пламени.

Столь же беспощаден был Арсам к нарушителям договоров, их подвергали водному испытанию[36]. Арсам сам пускал стрелу из лука и посылал за нею столь нерасторопного бегуна, что приговорённый, которого в это время держали под водой, был обречён на смерть.

Тех, кто обвинялся в изнасиловании свободных женщин, Арсам без долгих разговоров отдавал палачу, который превращал их в евнухов.

В те дни немало знатных мужей скрывалось в горах и безводных пустынях, предпочитая терпеть лишения, лишь бы не угодить на суд к Арсаму. Беглецов разыскивали конные отряды воинов-тифтаев[37], которые подчинялись гаушаке[38].

В Персиде гаушакой был Вахьяздата. Этого военачальника Бардия приметил во время похода в Египет и приблизил к себе.

Вахьяздата проявлял столько рвения, рыская по следам бывших царских чиновников, скрывающихся от правосудия, что пользовался в народе не меньшей популярностью, чем Арсам.

Одним из отрядов воинов-тифтаев командовал Дарий, сын Гистаспа.

На этом настоял старый Арсам, не позволивший Гистаспу забрать своего старшего сына в свою сатрапию. Арсам заявил, что служить справедливости лучше делом, нежели словом.

Персидская знать недолюбливала тифтаев, которых обычно набирали из полудиких кочевых племён. Иные из знатных персов предпочитали покончить с собой, лишь бы не угодить в руки к тифтаям. Гистаспа возмущало то, что его старший сын главенствует над людьми, чьи обязанности вызывают презрение у знати. Однако противиться воле отца Гистасп не мог, поэтому он отправился в свою сатрапию без Дария, но взял с собой младших сыновей.

От Арсама не укрылось, что Дарий не в восторге от своего назначения, и он сказал внуку следующее:

– В стародавние времена персидские цари не брезговали сами собирать сухой коровий помёт, чтобы разжечь огонь в очаге. Корова и пламя костра сотворены Ахурамаздой, разве может быть нечистым творение бога? Первый человек тоже был творением Ахурамазды. Уксиев или коссеев можно презирать за их дикие нравы, но не тех из них, кто служит справедливости, преследуя негодяев, позабывших совесть и честь. Образно говоря, тифтаи – это сухой коровий помёт. А справедливость – это огонь, которому они служат.

– Дед, тебе бы жрецом быть, – заметил на это Дарий, – либо царём в царстве праведников.

– Царство праведников пребудет на земле, когда ниспосланный добрыми богами Саошьянт[39] поведёт все народы на последнюю битву, – промолвил Арсам, глядя на внука голубыми проницательными глазами, в которых сквозила вера в сказанное им. – Это случится не скоро, ибо как гниющий труп полон червей и смрада, так и существующий мир испоганен семенами порока. Творя суд над ворами и насильниками, мы сражаемся с самим Ангро-Манью, который заманивает всех заблудших в свои чёрные сети. Только каждодневным служением справедливости, все вместе и каждый в отдельности, мы приближаем эру Визаришн[40]. Помни об этом всегда, Дарий.

Вахьяздата был старше Дария всего на четыре года, и он уступал ему знатностью. Никто из предков Вахьяздаты никогда не занимал высоких должностей в государстве, тем более не состоял в царской свите. Взлёт молодого и честолюбивого Вахьяздаты, который до назначения гаушакой был простым сотником в войске, необычайно прославил его в родном городе Тарава, что находится в Кармании. Среди помощников Вахьяздаты было немало его земляков, постоянно досаждавших ему своими просьбами.

Персидская знать в Пасаргадах считала Вахьяздату выскочкой и относилась к нему настороженно. В самом деле, поведение молодого гаушаки было довольно вызывающим. Вахьяздата не носил бороду и не завивал волосы, что было неслыханно для перса. Он не признавал мидийскую одежду, полагая, что она более годится для женщин, нежели для мужчин. Персидскую одежду Вахьяздата тоже не надевал, предпочитая одеяние скифов, которое он считал более удобным для верховой езды. В обществе высоких вельмож Вахьяздата позволял себе громко и не к месту смеяться, ковырять в носу и чихать, не прикрывая рот ладонью. Шутить пристойно он тоже не умел, долгих речей не выносил, изысканных кушаний никогда не ел.

Вахьяздата был грубоват в общении. Он не умел угодливо поддакивать кому-нибудь, тем более перед кем-то заискивать. Не умел он и поддерживать непринуждённую беседу. И хотя его имя означает «созданный наилучшими богами», в его манерах было столько отталкивающего, что несоответствие этого человека своему имени подмечалось сразу и всеми, кто был с ним близко знаком.

Вахьяздата был коротконог, зато широк в плечах. Руки его обладали неимоверной силой. Он часто давал волю кулакам и в драках неизменно брал верх. Выросший в военном стане среди воинов, Вахьяздата умел обращаться с любым оружием, был жесток, считая это проявлением мужественности. Его душевная и умственная неразвитость тем не менее не мешала ему находить верный выход в опасных ситуациях, что вызывало уважение к нему со стороны подчинённых.

Вахьяздата был не корыстолюбив, но падок на женщин. Впрочем, даже незнатные женщины сторонились его, слыша его грубоватую речь и глядя на его угреватое некрасивое лицо. Поэтому Вахьяздате приходилось довольствоваться непритязательными обозными потаскухами.

Бардия часто вспоминал о тех временах, когда цари племён окружали себя храбрыми наездниками и силачами, поддерживая суровое родовое братство. По этой причине Вахьяздата приглянулся Бардии своей простотой, отвагой и выносливостью. К тому же Вахьяздата отличался собачьей преданностью, в чём Бардия имел возможность убедиться.

* * *

Весть о смерти Прексаспа и о том, что на его место назначен знатный перс Ардиманиш, сын Оха, доставил в Пасаргады Каргуш, вернувшийся из Экбатан.

Старый Арсам был несказанно изумлён, узнав от Каргуша эти известия.

– Если честнейший Прексасп предал Бардию, тогда кому же верить? – воскликнул он. – А уж если место Прексаспа занял Ардиманиш, запятнавший своё имя множеством гнусных поступков, тогда что же делать? Возникает ощущение, что наш царь лишился рассудка, не иначе.

– Я не сказал тебе главного, повелитель, – проговорил Каргуш.

– Говори же, – повелел Арсам.

Каргуш поведал Арсаму, о чём в Экбатанах люди шепчутся на каждом углу. Мол, Бардия убит, а вместо него на троне сидит маг Смердис, внешне необычайно похожий на сына Кира.

– Как раз об этом и кричал с дворцовой башни Прексасп, перед тем как его убили по приказу царя, – молвил Каргуш.

– О боги! – невольно вырвалось у Арсама.

В этот день на площади Пасаргад не было никаких судебных разбирательств.

Арсам позвал к себе домой градоначальника и фрашараку, чтобы поделиться с ними услышанным от Каргуша.

Шурин Арсама был склонен верить слухам.

– Это же немыслимо, чтобы Бардия казнил Прексаспа! – говорил он. – Даже если бы такое случилось, то Бардия ни за что не назначил бы патиакшем негодяя Ардиманиша. Кого угодно, только не его! Значит, слух верен – на троне сидит не Бардия, а его двойник.

– Этого не может быть! – возражал фрашарака. – Как можно убить царя незаметно для окружающих? Убить во дворце, полном слуг и телохранителей!..

– Камбиз тоже был убит во дворце, – хмуро заметил Арсам, – и ни стража, ни евнухи, ни слуги не спасли его от гибели.

– С чего ты взял, Арсам? – удивился фрашарака. – Камбиз же умер от увечий, неудачно упав с коня. Об этом все говорят.

– Камбиз был убит заговорщиками, – упрямо промолвил Арсам. – Я кое-что разведал и примерно знаю, кто отважился на это злодеяние. К сожалению, прямых доказательств у меня нет, но со временем они появятся. Я уверен в этом.

– Скажи прямо, Арсам, по-твоему, в умерщвлении Камбиза виновен Бардия. Так? – Фрашарака пристально посмотрел на Арсама. – Обвинять в злодеянии царя, даже если истина на твоей стороне, – дело опасное.

– Бардия мёртв, – обронил шурин Арсама, – поэтому обвинять некого.

– Это всего лишь слух, – отмахнулся фрашарака.

– Уштан, ты не веришь своим ушам, – произнёс Арсам. – Тогда, может, глазам поверишь?

Уштан понял намёк Арсама.

– И впрямь! Съезжу-ка я в Экбатаны, – с воодушевлением вымолвил он. – В своё время я оказывал услуги Бардии, не откажет же он мне в просьбе лицезреть его.

Разговоры, которые ведутся на мужской половине дома, очень скоро становятся известны и в эндеруне.

Дарий, вернувшийся из очередной вылазки по горным селениям, удивлённо взглянул на Статиру, когда та сказала ему:

– Обещай мне, что не пойдёшь к своей египтянке, тогда я поведаю тебе ужасную тайну. Дело касается царя царей!

Намёк Статиры пробудил в Дарии любопытство, её тон и взгляд заинтриговали его. Он без колебаний пообещал Статире забыть о египтянке на несколько дней.

Статира затащила мужа в укромную комнату и шёпотом рассказала ему всё, что ей стало известно о смерти Прексаспа и о двойнике Бардии.

Дарий не поверил жене, до того нелепым показался ему её рассказ.

Статира обиделась.

– Не веришь, тогда иди и поинтересуйся об этом у своего деда, – сказала она. – Или спроси об этом у дядюшки Багасара. А ещё лучше расспроси-ка Каргуша, который привёз эти известия из Экбатан.

Багасаром звали шурина Арсама.

Дарий предпочёл не вдаваться в расспросы, полагая, что со временем лживые россказни утихнут сами собой и истина восторжествует.

Неожиданно в гости к Арсаму пожаловали Интаферн, сатрап Кармании, Мегабиз, сатрап Арахосии, и Аспатин, сын казнённого Прексаспа.

Длинная кавалькада всадников на разномастных поджарых лошадях проехала по узким улицам Пасаргад. Кони сатрапов, их свиты и телохранителей были украшены позолоченными пластинчатыми налобниками, над коротко подстриженными гривами топорщились красные и белые пышные перья, вставленные в специальные зажимы между лошадиными ушами. В глаза бросались ярко-жёлтые и ярко-красные попоны с кистями и длинной бахромой; звенели уздечки, украшенные золотыми и серебряными бляшками.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Камбиз – имеется в виду Камбиз II, старший сын Кира Великого, царь персов в 530–522 гг. до н. э. Сам Кир Великий известен как создатель державы Ахеменидов.

Вернуться

2

Митра – бог света и справедливости у зороастрийцев.

Вернуться

3

Мост Чинват – согласно верованиям зороастрийцев, место судебного разбирательства в загробном мире. Возле этого моста Митра судит души умерших людей, определяя, кто достоин рая, а кому уготован ад.

Вернуться

4

Царская тиара – высокая конусовидная войлочная шапка. Прямую тиару мог носить только царь, у прочих персов тиара слегка придавливалась книзу.

Вернуться

5

Акинак – персидский кинжал.

Вернуться

6

Боги-язата – «язата» букв. «достойный поклонения» – в зороастризме добрые боги, созданные Ахурамаздой, верховным божеством, «творцом всех вещей».

Вернуться

7

Эндерун – женская половина дома у персов.

Вернуться

8

Срединное море – Средиземное море.

Вернуться

9

Гирканское море – Каспийское море.

Вернуться

10

Маспии – одно из персидских племён.

Вернуться

11

Загрос – горный массив на юго-западе Иранского нагорья.

Вернуться

12

Марафии и панфиалеи – персидские племена.

Вернуться

13

Киаксар – мидийский царь, сын Каштарити. Правил в 625–585 гг. до н. э. При нём Мидия достигла наибольшего могущества.

Вернуться

14

Ариарамна – прадед персидского царя Дария I по боковой линии Ахеменидов, сын царя Теиспа. Жил в VI веке до н. э.

Вернуться

15

Массагеты – одно из скифских племён, обитавшее в междуречье Сырдарьи и Амударьи.

Вернуться

16

Кидарис – персидский головной убор из мягкого войлока, напоминавший петушиный гребень.

Вернуться

17

Богиня вод – Арэдви-Сура, она же Анахита – зороастрийская богиня плодородия, любви и войны.

Вернуться

18

Сатрап – наместник провинции в державе Ахеменидов.

Вернуться

19

Великий Творец – наименование Ахурамазды, верховного божества, «творца всех вещей».

Вернуться

20

Кандий – персидская верхняя одежда с длинными рукавами.

Вернуться

21

Хазарапат – тысяченачальник, командир личной охраны царя и государственной канцелярии.

Вернуться

22

Астиаг – мидийский царь, сын Киаксара. Царствовал в 585–550 гг. до н. э.

Вернуться

23

Месопотамия – земли между реками Тигр и Евфрат.

Вернуться

24

Ангро-Манью – злой дух, противник Ахурамазды.

Вернуться

25

Зороастрийцы – последователи пророка Зороастра, создавшего религию дуалистического монотеизма, т. е. непрерывное единоборство сил добра с силами зла.

Вернуться

26

Амэша-Спэнта – у зороастрийцев так назывались шесть добрых божеств, созданных Ахурамаздой.

Вернуться

27

Аши – богиня судьбы у зороастрийцев.

Вернуться

28

Анахита – богиня воды и плодородия. Армаити – богиня, олицетворяющая мать-землю, а также благочестие и праведную мысль.

Вернуться

29

Астарта – ассиро-вавилонская богиня любви и плодородия, почиталась как супруга вечно молодого бога войны Ваала. После завоевания Вавилона персы переняли культ Астарты.

Вернуться

30

Патиакш – букв. «око царя».

Вернуться

31

Гэуш-Урван – букв. «душа быка». Древнеперсидское божество кровавых жертвоприношений.

Вернуться

32

Варуна – главное божество индоариев, устроитель мира и нравственного порядка.

Вернуться

33

Месяц харапашия – по древнеперсидскому календарю конец августа – начало сентября.

Вернуться

34

Фрашарака – судебный следователь.

Вернуться

35

Испытание огнём – у древних персов обвиняемый должен был пробежать по узкому проходу между двух горящих дровяных поленниц. Того, кому удавалось выбраться из огня, признавали невиновным.

Вернуться

36

Водой испытывали так: лучник выпускал стрелу, и, пока посланный за нею бегун не принесёт стрелу обратно, обвиняемого держали под водой. Того, кому удавалось не захлебнуться, признавали невиновным.

Вернуться

37

Воины-тифтаи – своего рода полиция.

Вернуться

38

Гаушака – букв. «ухо царя». Чиновник, обязанный следить за порядком в Персидском царстве.

Вернуться

39

Саошьянт – грядущий Спаситель мира, по верованиям зороастрийцев, который поведёт всех праведников в решительную битву с прислужниками зла.

Вернуться

40

Эра Визаришн – третья, последняя, эра в истории мира. Согласно зороастризму, история мира делится на три периода. В каждом по три тысячи лет. Первый период называется Творение (Бундахишн). В этот период Ахурамаздой был сотворён прекрасный мир и всё живое в нём. Нападение Ангро-Манью на творения Ахурамазды ознаменовало начало второй эры – Смешения (Гумезишн). На протяжении этого периода мир больше не являлся полностью хорошим, представляя собою смесь добра и зла. По откровению, полученному Зороастром, человечество имеет с благими божествами общее предназначение – постепенно победить зло и восстановить мир в его первоначальном, совершенном виде. Тогда закончится вторая эра и начнётся третья – Разделение (Визаришн).

Вернуться