Стэл Павлоу
Троянский конь

Отцу Полу Павлоу (1928-1999)

Провозглашай прошлое,

определяй настоящее,

предсказывай будущее.

Гиппократ

Киклад в подземном мире

Я помню день своей смерти.

Подробности стерлись. Остались лишь неясные ощущения, годные единственно для того, чтобы сделать ночные кошмары ярче. Я помню леденящий скрежет металла о металл и пронзительный многоголосый вой: резня под парусами. Жажда крови. Ручьи пота струились по моим рукам. Грязь и жир пятнали мраморные плиты. Вонь горящего мяса – оно шипело и плевалось на огне, словно вырезки молодой свинины. Истекало соком. Кровь лилась щедрой рекой, как вино. Лучшая жертва богам – люди, а не животные.

Мне сказали, что конь сработал. Не знаю, почему это запомнилось. Конь сработал. Такие дела. Помню, как я убивал. На одного я налетел так быстро, что он и дернуться не успел, а только прикрыл рукой нос. Я сжал ладонями его голову и выдавил его глаза большими пальцами. Не помню, кричал ли он. Наверное, кричал. Подробности тонут в тумане. Этот кровавый пир закончился в один миг, когда мой собственный живот оказался вспорот, а кишки вывалились наружу, как лоскутья из тряпичной куклы.

Я размахивал мечом, а удар врага взрезал мне живот. Второй удар отсек мою правую руку. Это был конец. Рука упала на землю, но окровавленные пальцы так и не выпустили рукоять меча.

Я не знаю, что было потом. Все теряется в тумане. Остались неясные ощущения, годные лишь для того, чтобы сделать ночные кошмары ярче. Может, это и к лучшему. Я не хочу помнить ужасы, свидетелем которых я был. Хотя знаю, что в тот день видел зло и не смог ему противостоять.

Очнулся я в сумерках. В моей одежде кто-то рылся. Наверное, приняли меня за труп. Я застонал, ошибка вскрылась. Меня вытащили на улицу и погрузили на какую-то телегу.

Потом начался дождь. Но дождь лился снаружи, а я был в пещере, озаренной отсветами костра. Я лежал, то погружаясь в забытье, то всплывая на поверхность сознания, и не понимал, как долго это продолжалось. Понимала она – стерва с растрепанными волосами, которая жадно глядела на меня и ждала, когда я вдохну запах ее колдовского варева. Вдохнув, я замер, не в силах отвести от нее взгляд. Поэтому я видел ее подлую волшбу.

Она внимательно разглядывала мои кишки, будто я был жертвенным барашком. Можно подумать, что мои внутренности показывали будущее. Не знаю, что она там увидела,– ведь будущего для меня не было. Такие не живут. Но она намазала меня медом и одела. Дала ягод, пива и коры деревьев. Протолкнула каждый кусочек еды в мое истерзанное горло. Она вновь принялась колдовать, отчего пламя взметнулось еще выше, а пещера начала кружиться. Ведьма сбросила одежду и распустила густые черные волосы. Она вспрыгнула на меня сверху и, к немалому моему удивлению, некая часть моего тела стала ей послушна. Колдунья шипела, ругалась и требовала дать ей мое семя. Набросилась на меня с кулаками. Вокруг нее вспыхнуло белое пламя, заклубился дым, но все потонуло в вихре ее страшных волос и блеске голодных глаз. Так продолжалось, пока она не получила то, что требовала.

И когда она успокоилась, огни погасли, а я был оставлен умирать от ран и жажды. Я лежал, вдыхая вонь собственной разлагающейся плоти. А потом она привела его, уверяя, что спасла меня для него. Он поднял меч и пронзил мой висок.

Умирая, я посмотрел ему в глаза – и все понял.

Я помню день своей смерти. В тот день я стал свидетелем собственного зачатия.

Мое имя – Киклад. И вот моя история.

Книга первая

Познай себя.

Платон

Город Нью-Йорк

Он заколол первую жертву ровно в десять часов двадцать три минуты. Это установили, когда просматривали запись, сделанную службой видеонаблюдения.

Дело было так. В главный зал вошел мужчина, одетый в простую серую водолазку. С виду он казался обычным безобидным молодым человеком. Металлоискатель даже не пискнул, когда он проходил мимо него. Минут десять молодой человек помешкал у величественных стеклянных витрин вестибюля. Не взял карту со справочного стола. Не спрашивал, куда можно пройти.

Около трех минут странный посетитель наблюдал, как служители меняют цветы в зале Лайлы Эйсон Уоллес, постоянного донатора музея. Потом он шагнул было к лестнице на второй этаж, но передумал и, наконец приняв решение, направился в левый выставочный зал. Он даже не взглянул на два кассовых автомата для добровольной оплаты. Прошел тридцать—сорок футов по залу греческой скульптуры в направлении к залу Роберта и Рене Белферов. Он казался потерянным. Но не как заблудившийся турист. По-другому.

Особенно когда он заплакал.

Нет, он не разразился громкими рыданиями. В этом случае кто-нибудь из служащих в синей форме подошел бы к нему, чтобы успокоить и помочь, и наверняка заподозрил бы неладное. Молодой человек миновал зал с фрагментами спальной комнаты римской виллы из Боскореала, с фресками на стенах и мозаичным полом. Там его увидела миссис Маргарет Холланд, школьная учительница из Скарсдейла, которая находилась в музее на экскурсии вместе со своей группой. Она заметила, что человек выглядел как школьник, накурившийся в туалете какой-то дряни.

И она благоразумно отошла от него подальше.

Поравнявшись с римским мраморным саркофагом, стоявшим справа от входа, странный посетитель провел пальцем по рисунку на терракотовой поверхности: черные фигурки умирающих людей. Мужчина шел по комнате и рассеянно трогал предметы, пока не добрался до центра зала. Вокруг высились мраморные статуи богов и царей, но его внимание привлекла центральная скульптура – «Раненый воин». Это было изображение Протесилая, который считался первым греком, погибшим в битве за Трою. Но скульптура изображала его сражающимся: воитель вздымал над головой дротик, готовясь нанести смертельный удар.

Лорен Берген, двадцатилетняя студентка отделения истории искусств Нью-Йоркского университета, рассказала потом, что она делала наброски «Раненого воина», когда рядом появился незнакомец и заговорил со статуей. Девушка удивилась и спросила, знает ли он эту скульптуру. Тот ответил, что скульптуру видит в первый раз, зато знает этого человека. Лорен Берген поспешила покинуть выставочный зал.

Мужчина хотел последовать за ней, но остановился, заметив проход в следующий выставочный зал, древнегреческий. Там были собраны исторические экспонаты от Троянской войны до первых Олимпийских игр – видимо, к летним играм этого года. Керамика, копья, горшки, кубки, монеты. Но чужака более всего заинтересовали мечи.

Мечи и черепа.

Лорен Берген пожалела, что заговорила с незнакомцем. Может быть, промолчи она в тот момент, не произошло бы того, что случилось после.

В десять часов двадцать три минуты странный мужчина снял с выставочного стенда короткий бронзовый меч, который три тысячи лет пролежал в земле, и отрубил руку Ричарду Скотту – единственному посетителю в этом зале. Через мгновение он с легкостью расправился со служителем из этого зала и вторым, из соседнего, который прибежал на подмогу. Как ни странно, но лезвие древнего меча оказалось острым и прочным. Было много крови.

Взмахнув бронзовым клинком над головой, кошмарный посетитель разнес вдребезги витрину номер сорок три, в которой лежали шлем и треснувший череп.

Не обращая внимания на осколки стекла, впившиеся в руку, он достал из ящика оба предмета. А потом его ярость словно выдохлась, он выпрямился, тяжело дыша. На видеозаписи отчетливо заметно, как лицо молодого человека, разглядывавшего череп, приобрело растерянное выражение. И он рухнул на пол.

Несколько минут этот странный человек лежал неподвижно, бормоча что-то на непонятном языке.

Затем он прижал череп к груди. И заплакал.

Норт

Жаркое и душное августовское утро превратило Нью-Йорк в раскаленную печь. Воздух обжигал и давил, вонь выхлопных газов и запах бензина текли вдоль Пятой авеню, как реки пота.

Норт припарковал машину за тремя глянцево блестевшими автобусами скарсдейлской школы и принял рапорт Брудера. Разложив на капоте своей синей «импалы» бело-голубой план музея, он отметил расположение преступника.

– Когда прибудут ребята из ОЧС? – спросил Норт.

Отряд чрезвычайной службы был тактическим подразделением нью-йоркской полиции. Специалисты по ведению переговоров и парни из SWAT[1], которых специально готовили для обезвреживания особо опасных вооруженных преступников. Норт был детективом четвертого округа полиции города Нью-Йорка и сам не работал с заложниками.

На потных впалых щеках патрульного Дона Брудера заиграли желваки, когда он оглянулся на центральный вход музея Метрополитен, на ступенях которого бушевала толпа. Полиция оттеснила любопытствующую публику от дверей. Среди зевак преобладали туристы, продавцы хот-догов и разносчики газет. И хотя вдалеке слышались завывания сирен патрульных машин, которые пытались прорваться по запруженной в этот час Восемьдесят шестой улице, до Норта сюда успели подъехать только две машины.

Было десять часов сорок одна минута.

– Это твое дело,– ответил Брудер.

– Ты первый прибыл на место преступления. Ты позвонил ОЧС или нет? – раздраженно спросил Норт, резко открывая багажник машины.

– Центральная тебе ничего не сообщила?

– О чем ты? – Норт достал тяжелую кобуру и пристегнул ее поверх мокрой от пота футболки.

– О господи,– поежился Брудер.– Это тебе придется звонить ОЧС.

– Почему?

– Да потому, что этот кретин назвал твое имя.

Норт захлопнул крышку багажника. Холодный пот выступил у него на лбу. Детектив покачал головой, чувствуя, какая липкая и грязная от жары и пыли у него шея.

– Назвал мое имя?

– Да. Детектив Джеймс Норт. Только это он и твердит. Вспомни, кому ты успел наступить на мозоль?

Норт начал понимать, что происходит.

– Я же коп,– сказал он.– Слушай, звони в центральную и пни их под зад, чтобы прислали больше людей для оцепления. Вы уже очистили помещения внутри?

Брудер кивнул в сторону толпы, продиравшейся из дверей музея наружу.

– Шутишь? Там больше трех тысяч человек и маленький ребенок, которого этот козел захватил. Чтобы очистить здание, нужно по меньшей мере полчаса.

Норт увидел, как санитары единственной машины скорой помощи, пробившейся через пробки, помогают двум раненым служителям музея. Один прижимал к лицу окровавленную одежду, второй держал на весу обмотанную футболкой руку. «Если он хоть пальцем коснулся ребенка…» Норт потянулся за оружием, чтобы проверить его, и заметил, как помрачнело лицо Дона Брудера.

– Не хотел бы я быть на твоем месте.

– Поверь, всегда хочется оказаться от такого подальше.

– Центр отдал приказ: никакой стрельбы в музее.

Норт удивленно замер:

– Как это?

– Кое-кто звякнул мэру и сообщил, что предоставил трех-тысячелетние экспонаты для выставки. После чего диспетчеру было сказано, что эти экспонаты ценнее всех посетителей, вместе взятых.

Норт промолчал. Он достал из кобуры «Глок-21» сорок пятого калибра. Восемь пуль, пустотелые. Все копы знали, что обычная пуля пронзает человека насквозь. Но пустотелая пуля взрывается в теле, раскрываясь, словно свинцовый цветок. Ее попадание смертельно. И никакого риска пристрелить несчастливца, случайно оказавшегося позади мишени. Пистолет лег обратно в кобуру.

– Я ничего не видел.

Норту было все равно.

– Можешь еще что-то добавить?

– Да,– кивнул молодой патрульный, шагая за детективом вверх по ступеням помпезного старинного здания.– Мы нашли мать того ребенка.

– Мэттью Хеннесси,– повторяла она снова и снова.– Мэттью Хеннесси.

Но это имя ничего не говорило Норту, оно влилось в круговорот других имен, теснящихся в его голове. Амос Аррелиано, Луис Розарио. Луиса он засадил за вооруженный грабеж. Может, он уже вышел? Еще Майкл Френсис Даффи, на нем двойное убийство. Он точно еще сидит. А Денни? Эта женщина вполне может быть женой Денникола Мартинеса. Норт прищучил Денни на крупной краже.

Это самая неприятная сторона работы детектива – тобой затыкают дырки при каждом удобном случае. И с парнем из музея может быть связано что угодно, прошедшее через руки Норта,– от рэкета до неправильного перехода улицы.

– Вы слушаете меня? – в отчаянии спросила женщина.– Вы слышали, что я сказала?

– Да,– соврал Норт.

– У него астма,– заплакала несчастная мать, размазывая по щекам слезы дрожащими руками. Тушь потекла. За пять долларов не купишь водостойкую косметику. Она судорожно пригладила платье – старое, но очень опрятное. Эта женщина умела беречь каждый цент.

Рядом стоял второй ребенок: маленькая девочка в бледно-желтом платье из хлопка. Отца не было видно.

– Миссис Хеннесси,– мягко произнес Норт.– Он хороший мальчик?

Женщина не слушала. Она плакала.

– Миссис Хеннесси, как зовут вашего сына?

– Я же сказала: Мэттью. Его зовут Мэттью.

«Господи, Норт, соберись!»

– Сколько ему лет?

– Одиннадцать,– ответила она, окидывая комнату блуждающим взглядом.

Норт решил отвлечь ее, переключив внимание на себя. Он коснулся ее руки.

– Миссис Хеннесси, послушайте меня. Хорошо? Посмотрите… посмотрите на меня.

Когда она подняла глаза, Норт придал лицу выражение сочувствия.

– Мы обязательно спасем вашего сына. Но мне нужна ваша помощь.

Она кивком показала, что понимает.

– Вы сказали, что у него астма. Он принимает лекарства?

– Ингалятор. У него есть пластиковый ингалятор.

– От чего случается приступ? От испуга?

– Нет, это просто болезнь.

«Ну, хоть что-то».

– Ингалятор при нем?

Этот простой вопрос поставил мать в тупик. Она снова задрожала, не в силах отыскать правильный ответ. Вцепилась пальцами в белокурые волосы, зачесанные назад и прихваченные лентой. Едва ли миссис Хеннесси была намного старше Норта. Тридцать с хвостиком, не больше, хотя на ее носу уже отчетливо проступила сеточка кровеносных сосудов.

– Он положил его в мамину сумку,– заявила дочка.– Он терпеть не может носить его с собой. Говорит, что выглядит как болван.

Норт снова повернулся к матери.

– Он у вас?

Женщина порылась в пухлой сумочке и извлекла оттуда маленькое устройство из голубого пластика. Она протянула ингалятор Норту. На боку ампулы, вставленной в прибор, была надпись: «Альбутерол».

Норт сразу узнал препарат. Его сестра вводила альбутерол своему ребенку. Но эта ампула была пуста, причем срок годности лекарства давно прошел. Норт не сдержал улыбки, понадеявшись, что она будет выглядеть как ободряющая. Маленький Мэтти не страдал астмой. Он обманывал свою мать, а почему – только ему одному было известно.

– Я сделаю все, чтобы передать это вашему сыну.

Разбухшие, жирно поблескивающие тучи были беременны дождем, но детектив Норт не верил им. Он продолжал усиленно потеть.

Жара странным образом воздействует на человека. Он становится раздражительным сверх меры, взрывается по самому незначительному поводу. Жара влияет на способность логически мыслить.

Поднимаясь по ступеням музея против течения испуганной, спешащей выбраться на улицу толпы, Норт взвешивал две возможности: можно оставить кондиционеры работать – глядишь, остудят горячую голову бандита; а можно выключить их – пусть жара сделает свое дело. Обезумевший от духоты и зноя, преступник станет неосторожным, но в то же время и опасно непредсказуемым.

Как утихомирить загнанную в угол крысу?

– Что он сейчас делает? – спросил Норт у полицейских, притаившихся за одним из автоматов для продажи билетов.

– Точит меч.

– О господи!

Норт выглянул за угол, стараясь рассмотреть, что происходит в зале, но ничего особенно не разглядел. Зато он ясно слышал странный звук – словно кто-то медленно, очень медленно водил камнем вдоль лезвия древнего меча.

– Где он?

Коп показал на боковую галерею.

– Он ходит туда-сюда. Там есть второй выход.

Норт сверился с планом музея. И непроизвольно заскрипел зубами. Слишком мало полицейских, слишком много посетителей. Он раздраженно отбросил план в сторону.

– Бесполезно!

В другом конце зала Белферов одинокий полицейский направлял испуганную публику из кафе и от Американской выставки к выходу на Восемьдесят первую улицу. Он стоял, прикрывая собственной спиной зал с преступником. Что ему еще оставалось делать? Здесь не было запирающихся внутренних дверей или перегородок, которые в других зданиях всегда возникали, как по волшебству. Музей гордился тем, что вход в него открыт каждому.

Стоит негодяю решить пойти поразмяться – пиши пропало. Его уже не удержать.

Преступник продолжал точить оружие. Из боковой галереи едва ощутимо тянуло запахом металла.

– Давно он этим занимается?

– Минут десять. Музейные работники говорят, что это подлинный меч из Трои.

– Это где-то в северных штатах? – не понял Норт.

– В Древней Греции.

«А-а!»

– Наверное, он стоит кучу денег.

– Уже нет,– ответил Брудер, который подошел сзади. Норт прикинул на глаз расстояние между дверьми.

– Он подходил к ребенку?

– Думаю, он даже не догадывается о том, что там ребенок.

Норт считал иначе.

– Будь спокоен, он в курсе.

Брудеру не сиделось на месте. Пальцы, сжимавшие рацию, побелели от напряжения.

– Так что с ОЧС? Позвонить им?

Норт призадумался. Если ситуация выйдет из-под контроля, ответственность ляжет на Отряд чрезвычайной службы. Но пока все шло нормально. В Нью-Йорке каждый год происходит около ста подобных инцидентов. И специалистам по переговорам в девяноста случаях из ста удавалось уговорить отчаявшихся, сумасшедших и самоубийц отказаться от своих губительных планов. Неспроста форму переговорщиков украшает надпись: «Поговори со мной».

– Звони в участок,– приказал Норт.

Но не успел он договорить, как события понеслись вскачь. Напирающая толпа посетителей в дальнем конце зала обтекла одинокую фигуру полицейского и ринулась прямо к боковой галерее, видимо, в поисках выхода.

Норт бросился им навстречу.

– Назад! – закричал он.– Назад!

Через миг он был в центре зала. Толпа заколебалась в замешательстве, пошла волнами в разные стороны. Норт замахал руками, пытаясь отогнать их обратно.

Брудер и его помощник, выбравшись из-за кассовых автоматов, направляли мечущихся посетителей на выход, подальше от опасной галереи.

– Не сюда! – умолял Норт.

А потом какая-то девица увидела преступника в нескольких футах от входа в выставочный зал и завизжала что есть мочи.

Ростом он был около пяти футов десяти дюймов, весом – примерно сто сорок фунтов. Светлые волосы коротко подстрижены. Он стоял спиной к зрителям; но первое, что бросалось в глаза,– ярко-красные пятна крови у него на руках.

Посетители шарахнулись обратно, откуда вышли, но в этот миг преступник повернулся и посмотрел на Норта.

Он казался моложе детектива на пару лет; на вид ему было двадцать пять – двадцать шесть. Норт держал себя в форме, но этот парень выглядел настоящим атлетом. И наверняка был быстрым и ловким.

Норт поразился собственной тупости. А если слухи не врут и семь лет – это предельный срок жизни нью-йоркского полицейского?

Он судорожно стиснул в пальцах голубенький ингалятор и заставил себя шагнуть вперед. Еще пара шагов, и детектив остановился в дверном проеме.

Этого человека Норт никогда прежде не видел.

Ген

Леденящий душу скрежет камня о древний металл продолжал эхом гулять по залу, отражаясь от музейных стен. Теперь Норт различал еще один звук: тяжелое, затрудненное дыхание, которое с легким свистом вырывалось из горла преступника.

Он тоже астматик? Или страдает каким-то другим недугом? Может, это признак пневмонии? Какой-нибудь бронхиальной инфекции? Или этот человек с мечом просто находится на пределе самообладания?

Рядом с большой мраморной статуей давно забытого греческого бога стоял Мэттью Хеннесси. Перепуганный мальчик плакал, а на полу под ним растеклась лужица. Синие потеки пятнали штанины джинсов. Лужа была бы больше, если бы в мочевом пузыре еще что-то осталось.

Норт находился слишком далеко, чтобы подхватить ребенка и убежать. Бандит успел бы заслонить дорогу раньше, чем он дотянулся бы до мальчишки. Мэттью попытался встретиться глазами с Нортом, ища утешения, но детектив не мог ободрить его даже взглядом. Нужно было любым способом отвлечь внимание преступника от мальчика.

Мужчина сделал пару шагов, чтобы получше разглядеть, что творится в зале. Там Брудер направлял обезумевших посетителей к выходу. Все это время преступник продолжал точить меч. Норт пригляделся к его неверной, спотыкающейся походке. Может, он под наркотиками? ЛСД? Крэк? Что-то новенькое? Он явно мог себе это позволить. Одежда его была дорогая: дизайнерские брюки, теннисные туфли за две тысячи долларов. Ногти аккуратно подстрижены, даже с маникюром. Он не просто успевает в жизни – он преуспевает.

Что же привело его сюда – в комнату, где мраморный пол был усеян обломками витрины и осколками человеческих костей, скрепленных модельным клеем и украшенных стеклянными глазами? Может, он хотел растоптать эту голову с выпученными от ненависти искусственными зрачками?

Как много глаз! Даже Норту стало не по себе под пристальными взглядами древних богов, рядами опоясавших галерею. Они словно следили за ним. Как судьи. Может, именно это вывело чужака из себя? Может, он не выносит, когда за ним наблюдают? Норт знал людей, которые могли бы убить и за меньшее.

Надо просто сказать: «Эй, ты хотел меня видеть?» Нет. Получится, я открою свои карты.

Норт поднял голубой ингалятор, потряс его посильнее, чтобы внутри загремел маленький шарик, и сделал вид, что вдохнул порцию альбутерола.

– Волнуюсь,– пояснил Норт.

Молчание. Если преступник услышал его, он никак этого не показывал. Размеренно, как шеф-повар, он продолжал точить свой тесак.

Норту пришлось взять инициативу на себя. Завладеть вниманием этого человека. Сделать что-то неожиданное, но опасное, что поможет взять контроль над ситуацией.

Он заметил на полу тяжелый коричневый пиджак из натуральной кожи, видимо брошенный кем-то из убегающих посетителей. Помедлив мгновение, Норт наклонился за пиджаком.

– Эй, это твое? – спросил он.

Едва ли эта вещь принадлежала преступнику, важно было начать разговор. Детектив осторожно поднял пиджак, не сводя глаз с опасного незнакомца.

– Вот, можешь взять,– миролюбиво предложил он.

И снова никакого ответа, только скрежет камня о холодный металл.

Пиджак был дорогой и слишком теплый для такого солнечного дня, как этот. Наверняка его надели по привычке. Норт на всякий случай проверил – карманы были пусты.

Он снова заговорил. Осталось бросить последнюю карту.

– Меня зовут Джеймс. Джеймс Норт.

Незнакомец тотчас прекратил точить меч. Его грудь содрогнулась в тщетном усилии сделать вздох. Обдумывает, что сказать? Кто знает. Норт услышал, как мужчина что-то пробормотал себе под нос, но языка не узнал. Похоже, что-то средиземноморское, а может, Норт ошибся.

«Что дальше?»

– Хочешь, я положу его рядом с тобой?

Незнакомец поднял одурманенный взгляд и уставился на Норта.

«Хорошо, все идет хорошо. Смотри на меня…»

Странно, но во взгляде преступника сквозило непонятное узнавание, и это обеспокоило Норта. Под уголком правого глаза незнакомца темнела круглая родинка. Детектив не стал играть в гляделки: отвел глаза, затем снова посмотрел, не пытаясь взять верх в этом поединке взглядов. Он старался, чтобы его голос звучал легко и покладисто.

– Можешь звать меня Джимом,– произнес Норт и протянул преступнику пиджак, не обращая внимания на угрожающе подрагивающий меч в его правой руке.– А тебя?

Мужчина долго и тяжело молчал. Может, он вообще с трудом соображал? А потом он промолвил неожиданно мягким голосом:

– Я – проклятие Сатаны.

Норт даже не стал раздумывать, что могут значить эти слова. Выразился человек образно или сам верит в то, что сказал?

«Не надо думать. Потом».

– Но это же не твое имя, правда? – спокойно спросил Норт.

Незнакомец взвесил про себя это замечание.

– Ген… Они называют меня Ген.

Кто бы ни были эти «они», Норт не сомневался, что далеко не все называют его так. Детектив придал лицу еще более беспечное выражение.

– Эй, Ген, не хочешь обратно свой пиджак?

Ген усмехнулся. Улыбка вышла глуповатой и рассеянной, как у полоумного.

– Это не мое,– скромно ответил он.– Тебе нравится мой меч?

Норт похолодел, только сейчас заметив кровь на лезвии и на водолазке преступника.

«Отвечай осторожно. Не упоминай ничего о реальной ситуации ».

Таковы правила. Нужно завоевать доверие этого парня. Заставить его расслабиться. Но ни слова о том, что на самом деле тут происходит.

– Дорогущий пиджак.– «Не позволяй ему отвлечься».– У меня такой был, а я оставил его в метро. Пришлось выложить триста баксов за новый. Не знаю, как для тебя, а для меня триста баксов на дороге не валяются.

Гену было наплевать. Он потрогал пальцем свежезаточенное лезвие древнего меча. Кончик лезвия был сломан. Большая часть клинка отливала зеленой патиной. Оружие выглядело ужасно хрупким. Оно должно было разлететься вдребезги от первого же удара, но, казалось, неистовая ярость его хозяина передалась мечу и не давала ему сломаться.

Пальцы Гена мягко обрисовали клеймо на клинке – рогатую голову быка.

– Я не видел его уже много лет.

Норт ухватился за возможность перевести разговор в более дружественное русло.

– Ты часто приходишь в музей?

Он снова пососал пустой ингалятор. С одной стороны, это давало время на раздумье, а с другой стороны, немного отвлекало преступника от самого Норта.

Ген покачал головой.

– Нет,– с непоколебимой уверенностью ответил он.– Я здесь впервые.

Он поднял меч и взмахнул им круговым движением. Капли крови сорвались с лезвия, запятнав мраморный пол в нескольких дюймах от ног детектива.

– Ты… ты сам откуда, Ген? Мои предки из Бруклина, я там родился и вырос. А ты откуда?

Ген рубанул мечом воздух, целясь в какую-то невидимую мишень. Отразил призрачный выпад.

– И оттуда, и отсюда,– наконец ответил он. Любопытство, горящее в его глазах, было вызвано пробой оружия, а вовсе не заданным вопросом.

Ген снова нанес удар. Быстро повернулся на пятках – ловкий, точный, неотвратимый. Скорость его реакции поражала, особенно по сравнению с тем, как расслабленно он держался минуту назад.

– Я все про тебя знаю,– заявил Ген.

– Правда? – Норт оглянулся, чтобы посмотреть на Брудера.

Во рту пересохло.

«Что же они? Где ОЧС? Прибудет через пять минут».

Или через пять часов.

– И откуда… откуда же ты обо мне узнал?

– Я об этом не думал. А ты не помнишь.

– Почему ты так сказал?

– Ты должен это остановить.

– Что остановить, Ген? Ты один это делаешь. Может, ты один и можешь это остановить?

Ген перестал упражняться с оружием. Его ноздри затрепетали, глаза широко распахнулись, а голос задрожал.

– Ты не понимаешь.– Он ударил себя кулаком по лбу.– Только ты можешь с этим справиться. Помоги мне.

– Как?

Ген не ответил.

Норт увидел, что сверкающее лезвие клинка угрожающе взмыло вверх. Ген продолжил начатое движение, повернувшись на пятках. В этот миг меч был продолжением его руки, Ген весь выложился в этом рывке, позабыв, где находится, позабыв обо всем на свете. И он оказался в зоне досягаемости Норта.

На миг он потерял детектива из виду, а потому не заметил брошенного пиджака.

Норт мгновенно накрыл тяжелым кожаным пиджаком голову преступника, не упуская из виду, что молодой человек невероятно быстр и силен. Локоть Гена врезался ему в живот, как стальная балка, но сила инерции была на стороне полицейского: от толчка преступник ухнул навзничь на обломки музейной витрины.

В тот же миг Нортон переключился на Мэттью Хеннесси. Но мальчишка так растерялся, что отпрянул назад,– видимо, испугался. Норт настиг его в два прыжка, ухватил за шиворот рубашки и за ремень джинсов и изо всех сил швырнул ошарашенного ребенка через весь зал – к Дону Брудеру.

Тяжело шлепнувшись на пол, Мэттью заверещал и заскользил по мрамору прямо в объятия полицейского.

Больше ничего Норт не успел сделать, потому что Ген вскочил на ноги, сбросив с головы пиджак. Он ударил детектива мечом плашмя по спине. Удар был так силен, что Норт кулем свалился на пол, хватая ртом воздух. Он машинально сжал в руке совершенно бесполезный ингалятор.

Здравый смысл проявил только один участник происходящего: в дверях, выходящих на Восемьдесят первую улицу, вырос полицейский.

– Стоять! – крикнул он, наводя пистолет на преступника, который не подозревал, что копам дан приказ не открывать огонь в здании музея.

Норт заворочался на полу, пытаясь добраться до кобуры. Заученные фразы вертелись у него в голове, но сдавленные легкие не позволили зачитать преступнику его права. Стиснув зубы, Норт наконец выхватил пистолет, повернулся и увидел, что Ген исчез.

Норт бросил взгляд на полицейского и сразу понял, в какую сторону побежал преступник. Коп смотрел в дальний конец выставочной галереи, которая вела в глубину здания и скрывалась в полутьме. Детектив вскочил и махнул Брудеру рукой, указывая на выход.

– Отведите ребенка к врачу!

Брудер послушался. Второй коп ринулся мимо стендов культуры Африки, Америки и Океании – туда, куда убежал Ген. Норт кинулся следом.

Он пристально вглядывался в каждую тень, каждый закоулок. Его верный «глок» вскидывался на каждый звук или подозрительный объект. Левой рукой Норт придерживал кисть правой, в которой сжимал пистолет. Под ногами хрустели осколки стекла.

«Откуда этот запах?»

По галерее разливался сильный, заглушающий все остальные запахи аромат.

«Цветы?»

Духи. На полу блестела лужица, в которой плавали стеклянные глаза муляжа,– эдакий дьявольский суп.

Норт прибавил шагу. Затылок постоянно покалывали изучающие взгляды древних богов. Наконец детектив выбрался в зал, уставленный антикварной французской мебелью. Бювары, письменные столы, комоды и доспехи времен Меровингов. Гена не было.

«Куда он делся?»

Не заблудиться в коридорах музея – непростая задача. Главный выход из длинного, просторного зала европейской скульптуры был закрыт. Норт попытался вспомнить план этой части здания. Он продолжал бежать вперед, отыскивая ближайший коридор, ведущий наружу.

В конце зала европейского искусства находилось кафе и дальше – запертая вращающаяся дверь на улицу, в парк. Слева – выставка современного искусства, лестница… и запасной выход.

Норт пробежал мимо стендов с гобеленами, фарфором и изумительными стенными панелями с инкрустацией и выскочил в пустой коридор, выкрашенный желтой краской. Там стоял только стол с сувенирами, заваленный путеводителями и стопками футболок.

Налево по коридору темнели деревянные африканские маски. Прямо перед детективом открывался зал с невразумительными полотнами Джексона Поллока. Вокруг тишина – и никаких следов преступника.

Норт двинулся к аварийному выходу, вглядываясь в каждую тень, прислушиваясь к малейшему шороху. Ничего, даже звука чужих шагов.

«Убежал или где-то прячется?»

Дверь на лестницу слабо качнулась: там кто-то был. Норт подкрался поближе и уловил тихий скрежет металла о металл. Звук доносился снаружи.

«За дверью? Или вверху, на ступенях?»

Он поднял «глок» и толкнул дверь.

Стандартный полуавтоматический пистолет был нацелен ему прямо между глаз.

Норт опустил оружие, едва не задохнувшись от невольного облегчения и запоздалого ужаса. Перед ним стоял патрульный с Восемьдесят первой улицы, сжимавший рукой свое горло. Между скрюченных пальцев струилась ярко-алая кровь.

Коп опустил пистолет и обессиленно привалился к тяжелым створкам двери. Норт подхватил его, чтобы тот не упал, и щелкнул переключателем рации.

– Машину сюда! Немедленно! Ранен полицейский!

Он выкрикнул координаты медикам, и его резкий голос спугнул кого-то в дальнем конце коридора, возле кафе. Стулья и столики полетели в разные стороны. Ген!

У Норта оставалось в запасе несколько мгновений.

Дрожа от досады, он бросился к сувенирному столу, схватил футболку и сунул скомканную ткань под окровавленные пальцы патрульного, зажимая рану на горле. Но кровь не остановилась. Неужели повреждена артерия? Норт понятия не имел, как остановить такое кровотечение.

– Все будет хорошо,– сказал он.

Но, к своему стыду, он не был уверен, что это правда.

Мгновения тянулись как часы, в дальнем конце коридора слышался хруст стекла. Норт вытянул шею, прислушиваясь.

«Но почему он побежал к кафе? Почему не выскочил через эту дверь?»

Детектив толкнул входную дверь. Она не поддалась – замок. Этот выход на ремонте. Гену пришлось повернуть обратно, когда он встретился с полицейским.

Отчаяние охватило Норта.

«Я мог бы его догнать!»

Но нельзя оставить раненого. О нем нужно позаботиться.

«Ведь он так близко! Где же медики?»

Может, стоит привязать футболку к ране шнурками?

«Не дури! Так ты его задушишь!»

Норт потянулся окровавленной рукой к заднему карману, выудил собственный «некстел» и переключил его с мобильной связи на радиоволну.

– Брудер! Где вы?

Молчание, никто не спешил отзываться. И тишина, порожденная отчаянием и страданиями умирающего, окутала обоих полицейских теплым непроницаемым покрывалом.

Норт изо всех сил зажимал вскрытое горло патрульного, чувствуя, как слабеют пальцы раненого. Кровь просачивалась сквозь ткань, текла по рукам и расплывалась глянцевой блестящей лужицей на полу.

Он усилил нажим, вталкивая ткань футболки поглубже в рану, изо всех сил стараясь побороть наступающее чувство безысходности.

Боже, он даже не знает, как зовут этого парня!

По коридору дробью ударили быстрые шаги санитаров. К детективу подскочил Брудер.

– Норт! Куда он побежал?

Быстрым, точным движением санитар оторвал красные пальцы Норта от раны на горле пострадавшего.

Детектив вытер мокрые руки о черные штанины своей формы. Провел грязной ладонью по вспотевшему лицу, даже не пытаясь скрыть растерянности.

– Норт?

Но детектив, не проронив ни слова, сорвался с места и бросился по коридору в сторону кафе. Брудеру ничего не оставалось, как пуститься следом.

Застекленная веранда отделяла кафе от парка, раскинувшегося снаружи. Треугольные окна открывали вид на шпиль Клеопатры, вздымающийся над темными кронами деревьев у края Черепахового пруда.

Столики, стулья и тяжелая деревянная стойка – все было опрокинуто и лежало на дорожке, которая вела через кафе прямиком к большому бронзовому лучнику с широко расставленными ногами.

Норт ловко проскользнул через разгромленное кафе, держась настороженно на случай засады. Но каким-то шестым чувством он знал, что Гена тут нет. Знал еще до того, как увидел большую дыру в одном из окон веранды. Гену удалось легко высадить толстое стекло.

Норт перешел на бег.

– Передайте всем постам: он в парке!

Брудер подчинился, замедлив шаг, а Норт выпрыгнул через выбитое окно на траву.

Еще одна жертва лежала, распластавшись на черном асфальте Ист-драйв. Ничком. Высокие кожаные сапоги и желтый треугольный значок на рукаве указывали, что это патрульный из подразделения конной полиции.

«Только бы у него не было лошади!»

Норт бросился к пострадавшему, но Брудер, неуклюже выбирающийся из проема окна, крикнул:

– Не останавливайся! Я этим займусь! Я займусь!

Но куда бежать? – вот вопрос. Отделение полиции Центрального парка находилось в нескольких кварталах слева.

«Не туда».

Справа – «Алиса в Стране чудес». У Гена не было выбора: он бежал прямо через парк.

Норт перепрыгнул через ограждение и ринулся туда, откуда долетали хлопки и стук ракеток и мячей – на большой поляне играли в теннис.

Он пулей пронесся через рощицу, на ходу засовывая пистолет в кобуру. Здесь слишком много отдыхающих. Нельзя рисковать их жизнями.

В дальнем конце аллеи Норт уловил легкий запах лошадиного пота. Двинувшись на этот ориентир, он скоро услышал бормотание: обычный ласковый разговор всадника с лошадью.

Ген стоял в тени высокого каменного шпиля, держа под уздцы красивого каурого жеребца. Он гладил бархатистую морду животного и что-то втолковывал ему, успокаивая.

Его определенно удивили поводья, зато не смутили стремена, которые он уже успел зачем-то связать под брюхом коня.

Норт не успел ничего предпринять прежде, чем конь почуял чужака. Уши животного дрогнули и повернулись назад, на звук тяжелых шагов спешащего полицейского. Другого сигнала опасности Гену не требовалось.

Преступник подхватил с земли черную сумку, похожую на те, что носят почтальоны. Норт мог поклясться, что никакой сумки раньше у Гена не было. Значит, он оставил ее здесь… то есть он собирался возвращаться этим путем. «Он все продумал заранее! У него был план! » Норт бросился вперед.

Ген действовал быстро, но без суеты. Он вскочил в седло и, дернув поводья, развернул коня навстречу полицейскому. Поднял меч.

И пошел в атаку.

10-88

Загрохотали копыта – и расстояние между противниками резко сократилось.

Как только лошадь приблизилась, Норт бросился под защиту деревьев. Древний клинок полоснул воздух в каком-то дюйме от его головы. Холодный ветер обжег шею Норта, словно намек на то, что могло произойти.

Пока Ген не успел повернуть коня, Норт метнулся к другому дереву. Но преступник не гнался за ним – он направился прочь, в западную часть парка. Сунув меч в сумку, он пустил коня вскачь, подгоняя его пятками.

Норт побежал следом, прекрасно понимая, что ему никак не угнаться за скачущей во весь опор лошадью.

Он вылетел на открытое пространство, жаркие солнечные лучи тут же выжгли весь воздух в легких. Потоки соленого пота залили лицо, ослепили.

Грудь разрывалась, стиснутая плотной форменной тканью, но Норт не хотел отступать. Он включил рацию и, едва ворочая языком, прокричал:

– Десять-восемь-восемь! Преступник… следует на запад… Театр «Делакорт»!

– Повторите!

«Нет, я не могу повторить!»

Он пробежал мимо парочки туристов и, громко топоча, понесся по асфальтовой дорожке к деревянному зданию, построенному в виде подковы. Вся трава вокруг здания была вытоптана. Норт бывал в этом месте бессчетное количество раз. Это был перекресток на дне небольшой лощинки, дорожка для прогулок верхом.

Впереди конь преступника недовольно взмахнул хвостом, когда всадник умело и легко заставил его перейти в галоп. Группка неспешно гуляющих посетителей парка рассыпалась в стороны, пропуская лошадь. Некоторые возмущенно махали вслед руками, пока всадник и животное не скрылись за вершиной холма.

К тому времени, как Норт поднялся на край лощины, жара его едва не доконала. Он резко остановился, схватившись за бок: острая боль сжала внутренности и сдавила горло. Детектив сделал глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в ногах, и посмотрел вниз, на перекресток дорожек для верховой езды. Глаза застилала красная пелена.

Норт заставил себя сдвинуться с места, невзирая на сильную боль. Теперь он делал вдох каждый раз, когда его левая нога касалась земли, чтобы уменьшить давление на правый бок и не сжимать печень диафрагмой.

«Куда теперь?»

Дорожки для верховой езды были проложены по мягкой, упругой земле. Следы лошадиных копыт виднелись повсюду. Куда поскакал преступник – непонятно. Плохо.

В густой тени деревьев, по направлению от центра, рысили два пятнистых пони. Навстречу шагала целая толпа народа – люди стекались в парк, чтобы отдохнуть во время обеденного перерыва.

Норт услышал со стороны дороги радостное ржание и поспешил туда, к парковой ограде.

Ген был там, его конь пытался преодолеть дорогу, запруженную машинами в обычной обеденной пробке. На мгновение Норту пришла мысль, что Ген намеренно дает себя поймать. Он уже мог бы ускакать очень далеко.

Стройный юноша в черных коротких шортах и желтой футболке, наверняка курьер, перекинул ногу через раму велосипеда, когда к нему подлетел Норт и показал жетон.

– Сэр, мне срочно нужен ваш велосипед.

Юноша замялся, но, увидев сумятицу, которая сопровождала продвижение Гена, все понял. Он быстро передал велосипед Норту, и тот продолжил преследование.

Уже много лет Норт не садился на велосипед. К тому же эта модель имела больше ручек переключения скоростей, чем он помнил. Детектив пронесся между бамперами машин, едва избежав столкновения, когда движение восстановилось и автомобили внезапно двинулись с места. Желтое такси сердито просигналило велосипедисту, из-за которого пришлось притормозить, а соседняя машина успела ловко пристроиться впереди.

Норт особо не глядел по сторонам, он выискивал просвет между машинами и жал на педали.

«Сюда!»

Он ринулся вперед, уворачиваясь от грузовика, и рухнул прямо на капот серебристого новенького седана «крайслер-себринг».

Обернувшись, Норт сердито взглянул сквозь ветровое стекло на водителя. За рулем сидела испуганная женщина с длинными золотистыми волосами, в модных солнцезащитных очках. Оставив попытку свернуть на Восемьдесят первую улицу, женщина смотрела на Норта.

Детектив спрыгнул с капота машины и устало поднял велосипед.

«Где же лошадь?»

Приподнявшись на педалях, полицейский завертел головой во все стороны.

«Там!»

Для чего Ген пробирается именно в ту часть города? Куда он скачет? Может, он живет в Вест-сайде? Может, он доктор или адвокат? Или кто-то в этом роде?

«Куда он двинется теперь?»

Ген тряхнул поводьями, направляя коня к югу, на авеню Колумба.

«На юг? Что ему нужно на юге города?»

Адская Кухня

На туристических картах этот район назывался Клинтоном, но обитатели прекрасно знали, что сердце его – Адская Кухня.

Норт изо всех сил крутил педали. Раскаленный, удушающий воздух обжигал кожу. Но как Норт ни старался, пролетая квартал за кварталом, расстояние между ним и преступником не сокращалось. Ген скакал очень быстро. Машин на улице было слишком много. Детективу уже казалось, что он всю свою жизнь гонится за этим человеком.

Ген обернулся через плечо, будто знал, что Норт не отстает, и ударил лошадь пятками.

Улицы дышали покоем, воспетым писателями и художниками прежнего Ист-Виллиджа. Но Норт, как любой коп, знал: стоит поскрести блестящую поверхность, как проявится черная сердцевина. В первозданном виде. Между красивыми домами – подкрашенными и подновленными скотобойнями и мыловарнями семнадцатого столетия – ютились крохотные продуктовые лавки и ресторанчики. Это была пороховая бочка, в которой смешались амбиции белых и нищета цветных.

И, судя по всему, Ген отлично знал этот район. Его конь прыжком влетел в боковой проулок, снеся перегородку небольшой парковочной площадки.

Норт пролетел через маленькую калитку в ограде и понесся по переулку. Он выкатил на следующую улицу, известную тем, что сюда когда-то перекочевал центр порноиндустрии.

Если и есть в этом городе место, представляющее истинную его суть, так это Адская Кухня. Его попытались приукрасить, сделать похожим на мультфильмы Диснея. Да, потрудились на славу. Но как бы ни пыталось чудовище рядиться в дешевый костюм Микки-Мауса, фальшивая улыбка изобличала его сущность. Под карнавальным костюмом скрывался тот же самый демон. Он точил когти и ждал своего часа. А может, создавал свой портрет. Например, Гена.

По тротуару бродили мрачные личности, а с другого конца улицы доносились вопли и шум – жители района спешили убраться подальше от безумца верхом на взбесившейся лошади.

В нескольких кварталах отсюда находился Линкольнский туннель, ведущий в сторону Нью-Джерси. Если Ген решил выбраться из города, то наверняка направлялся прямо туда. В Манхэттене всадник сразу привлекает внимание. Но, с другой стороны, он легко мог выбрать любой другой маршрут. Может, Ген просто не знает города?

Внезапно из-за угла вынырнули две полицейские машины, завывая сиренами и сверкая сигнальными огнями. Ген натянул поводья и поднял коня на дыбы.

Не обращая внимания на призывы патрульных остановиться, преступник развернул лошадь и, ударив ее пятками, поскакал обратно, навстречу Норту. Их взгляды встретились.

Двое мужчин неслись навстречу друг другу с противоположных концов улицы.

«Сейчас или никогда!»

Сердце Норта бешено заколотилось.

«Я его поймаю».

Детектив выбился из сил, его легкие раздувались, как кузнечные меха. Ген потянулся за своей сумкой.

«Он хочет достать меч! Ну же, вперед!»

Конь мотнул головой и запрядал ушами: животному надоело носиться по улицам галопом. Копыта поскользнулись на асфальте. Ген припал к шее коня, отведя руку с мечом назад, для удара.

Норт разогнал велосипед посильнее, а потом прыгнул прямо на всадника. Сплетясь в один клубок, противники не удержались на спине животного и тяжело рухнули на землю.

Конь понесся дальше по улице, а рядом затормозили две патрульные машины.

Норт нанес удар первым. Так сильно сжав кулак, что онемели пальцы, он ударил Гена в лицо. Раздался громкий хруст костей.

Рука Гена, в которой он держал бронзовый меч, бессильно обмякла. Норт тут же воспользовался этим и принялся колотить кулаком по запястью врага, пока тот не выронил оружие.

Норт отбросил меч ударом ноги. Древний клинок зазвенел по асфальту, а Норт потянулся за пистолетом. Но Ген оказался быстрее. Он выхватил из заплечной сумки какой-то металлический предмет, опасно блеснувший на солнце, и всадил его в бедро Норта.

Детектив закричал от боли и зажмурился, под веками вспыхнули белые круги.

Ген столкнул противника на землю и вскочил. К нему бросились из машин патрульные, на ходу вытаскивая пистолеты.

Норт оправился от удара и достал свой «глок». Но Ген снова опередил его. Не раздумывая, он пнул детектива по руке и выбил пистолет, а сам проскочил между машинами. Оказавшись вне досягаемости полицейских, он завертел головой, лихорадочно отыскивая путь к отступлению. И нашел: всего в нескольких ярдах от дороги виднелся пустой замусоренный проулок. Туда и метнулся преступник.

Норт поднялся и заковылял следом, стараясь не обращать внимания на острую боль в бедре.

Когда Ген уже поворачивал за угол дома, над его головой полетели каменные крошки: один из полицейских выстрелил, но промахнулся. Прохожие в панике бросились кто куда.

Норт гнался за преступником, с трудом протискиваясь сквозь обезумевшую толпу. И чем сильнее он рвался вперед, тем хуже ему становилось: перед глазами клубились черные тучи, а в ушах раскатисто зарокотал гром. Опьяненный одним желанием – догнать и схватить негодяя,– детектив не думал, что может ждать его за углом. Если Гену хочется, чтоб его настигли,– что ж, Норт с радостью окажет ему такую услугу.

Темная муть, застилавшая взор, задрожала и пришла в движение. Оглушающий кровожадный рев какофонией бился в ушах. Перед глазами метались неясные смутные образы, окончательно путая чувства и ощущения. Кровь гулко пульсировала в жилах, эхом повторяя каждый удар разрывающегося сердца.

Норт забежал за угол и увидел, что Ген безнадежно пытается вскарабкаться по груде мусорных мешков, набитых тряпками и тухлыми отбросами. Проулок заканчивался тупиком. А единственный путь к свободе преграждала гора вонючих мешков, сваленных у стены.

– Стоять!

Ген взобрался на следующий мешок. Непрочный пластик лопнул, сбрасывая незадачливого беглеца вместе с лавиной мусора прямо к ногам Норта. По мостовой покатились маленькие черные керамические пепельницы, облепленные окаменевшим пеплом. После запрета на курение в городе эта деталь интерьера превратилась в бесполезное украшение.

Норт схватил одну из пепельниц, словно метательный диск.

Ген презрительно уставился на преследователя.

– Я – проклятие Сатаны!

Чего он ждал в ответ? Да и что мог ответить Норт, если все, что он видел сейчас,– это стоящий перед ним огромный бронзовый бык. Горячее дыхание вырывалось из ноздрей, а на морде явственно проступало выражение неприкрытой ненависти?

Норт растерянно смотрел на быка и думал, что сходит с ума. Поэтому даже не тронулся с места, когда Бык угрожающе опустил рогатую голову.

– Вы имеете право хранить молчание.

Бык взрыл копытом землю.

– Вы имеете право на адвоката.

Бык шагнул навстречу.

– Стоять на месте!

Но Бык продолжал надвигаться.

Норт отступил и отвел в сторону руку с пепельницей, не вполне осознавая, что делает. Он крутнулся на пятках, как древний атлет, и метнул свое орудие в наступающего врага.

Керамическая пепельница попала Быку в лоб над правым глазом и разлетелась пыльными осколками. Потная шерсть на лбу зверя потемнела от крови, но Бык все равно ринулся в атаку, намереваясь проткнуть рогом левое плечо детектива.

Норт увернулся, и тотчас все встало на свои места. Перед ним стоял Ген, сжимая в руке острый обломок обычной швабры, похожий на боевое копье. Он коротко размахнулся и сделал обломком выпад, целясь Норту в несчастный живот, но бронежилет остановил удар.

Ген опрокинул детектива прямо в контейнер из-под мусора. Щеря зубы, он крикнул:

– Сдавайся!

Норт подхватил железную крышку от контейнера и принялся отбивать ею удары, словно щитом.

На лицо упали капли дождя – первые вестники летнего полуденного ливня. Тяжелые капли рушились на лица противников, которые кружили друг против друга, пока дождь не припустил сильнее, а потом превратился в ливень. В небе грохотали раскаты грома.

Струйки дождя, стекающие по щекам Гена, извивались и поднимались вверх, будто змеи. Они отделились от его лица и злобно зашипели на Норта.

«Что это такое?»

Такого не может быть, это галлюцинации.

Где-то неподалеку затрубил автомобильный гудок.

«Это тоже мне кажется?»

Ген склонил голову, прислушиваясь.

«Есть!»

Норт бросился вперед и схватил рукой оружие врага, которое Ген тут же отпустил. Детектива это так поразило, что он невольно отдернул руку и отшатнулся, открывая Гену путь к отступлению. Преступник подбежал к ближайшему контейнеру, вскочил на него, прыгнул на верхушку холма мусорных мешков, пару мгновений карабкался до края стены, после чего перемахнул ее и был таков.

Норт отбросил свой щит и попытался повторить прыжок Гена. Ничего не вышло. Полицейский был слишком вымотан. Он уже не мог ни сохранять баланс, ни чувствовать расстояние. Все ощущения стерлись из сознания, словно смытые накатившей на берег волной. Пошатнувшись, он опустился на кучу мусора. Из всех звуков мира остались только два – мотор подъезжающей машины по ту сторону стены и плеск черного холодного дождя.

Потом Норт услышал, как открылась дверца машины и глухой голос произнес:

– Я вам помогу. Залезайте.

Раздались шаги. Хлопнула дверца. Машина укатила. Норт все это слышал. Но было ли оно на самом деле? Он же не видел самой машины. Он вообще едва осознавал, где находится.

Норт понимал, что надо делать, но у него не осталось ни сил, ни желания. Он просто сидел в луже, пока нарастающая боль в бедре не привела его в чувство.

Преодолевая туман в голове, Норт посмотрел на тонкий серебристый предмет, засевший в его ноге.

Потянувшись к нему, детектив обнаружил, что теряет контроль над телом. Рука, которая поползла вдоль бедра, казалось, уже не принадлежала ему. Собрав остаток сил, он сумел ухватить край этой серебристой штуки и одним движением вырвать ее из истерзанной плоти.

Норт поднес к глазам странный предмет, который оказался вовсе не боевым оружием. Это была игла от большого шприца. Ген что-то вколол ему. «Что же он в меня всадил?» Четыре дюйма холодного полого металла, испачканного в крови. Зловещий прощальный подарок.

Если копнуть поглубже

Ба-бах!

«Опасно. Здесь опасно. Оно приближается».

Ба-бах!

«Идти. Надо идти. Сейчас».

Норт с трудом поднялся на ноги. Пальцы окоченели. Его шатало. Ватную тишину разрывала странная мешанина звона и нарастающего рева.

«Что с моими ногами?»

Тяжелые капли дождя барабанили по лицу. Он посмотрел в грозовое небо – природа разбушевалась не на шутку.

«Не могу дышать. Не могу дышать. Воздуха».

Он потянул завязки бронежилета. И, оступившись, шагнул на проезжую часть.

Би-би-и-ип!

Ба-бах!

«Не сюда. Оно ждет».

Норт смешался с толпой, пригнулся и съежился. Прячась от «этого». Держась от «этого» подальше. Но он чувствовал, как «оно» горячо дышит ему в спину. Знал, что «оно» идет по его следу, тяжело ступая по земле. Норт был жертвой, дичью. В отчаянии он искал спасения в толпе. Слепой щенок, танцующий со смертью.

«Осторожно! Вперед! Оно рядом!»

Толпа не хотела расступаться. Он пробивал себе путь локтями и коленями. Толкался и отбивался.

Ба-бах! Ба-бах!

Тысячи направлений. Миллион возможностей. Бесконечные пути.

Его обнаружили через полчаса в уютном магазинчике в двух кварталах от места событий. Он стоял между полок с консервами – бронежилет у ног, футболка в клочья,– выковыривал пилочкой для ногтей мед из банки и мазал им свои многочисленные порезы и царапины.

Тягучими ручейками мед вязко стекал по телу Норта, перемешиваясь с кровью.

Детектив разорвал футболку на полосы и как раз перевязывал руку, когда явились остальные. Хозяин магазинчика маячил у входа, сжимая в руках бейсбольную биту и от всей души надеясь, что не придется пустить ее в ход.

Полицейские окаменели.

Брудер явился в пластиковом капюшоне поверх фуражки и прозрачном дождевике, наброшенном на форму. Он шагнул внутрь магазина, и дождевые капли, падающие с плаща, застучали по полу: кап-кап-кап. От этого звука Норта передернуло.

– Детектив?

Норт не ответил. Он густо смазал глубокую рану пахучей желтой массой и туго перевязал.

– Послушай, ты куда-то пропал. И не отвечал на вызовы по рации.

– Работал.

Норт произнес это таким будничным тоном, словно то, чем он сейчас занимался, было обычным делом.

Завидев подкрепление в лице копов, владелец магазина осмелел. Размахивая битой, он принялся жаловаться на хулигана. Брудер положил одну руку на кобуру с пистолетом и поднял вторую, жестом останавливая поток жалоб.

– Я разберусь с этим, ясно?

Он осторожно прошел между полок к Норту.

– Почему ты убежал? Криминалисты даже не знают, где нужно устанавливать заграждение. Все сбились ног, разыскивая тебя.

– Дела.

Норт поднял на Брудера ввалившиеся, покрасневшие глаза.

– Господи!

Брудер оглянулся на патрульных, застывших у дверей. Когда дело касалось одного из своих, все обычно терялись. По крайней мере, детектив держался спокойно.

Норт бросил взгляд за окно.

– Его поймали?

– Нет, улизнул.

Норт качнул головой – то ли кивнул, то ли сокрушенно подосадовал. Казалось, он мысленно ведет какой-то разговор, который не касался никого из окружающих.

– Ты собираешься заплатить этому парню за товар?

Детектив молчал, явно сбитый с толку этим простым вопросом. О чем он думал, так и оставалось непонятным.

– Я… Я взял чужой велосипед.

– Ты взял велосипед.– Брудер почесал затылок, пытаясь осмыслить связь между своим вопросом и данным ответом.– Ладно, я оплачу. Потом вернешь.

– Спасибо.

– Может, поедем отсюда?

Норт посмотрел на густую пелену дождя, которая завесила выход из магазина.

– Конечно.

Его усадили на заднее сиденье патрульной машины. Завернули в одеяло. Загнанный и уставший, Норт послушно дал себя укутать, словно зверь, пойманный в сеть.

Его повезли туда, где криминалисты в дождевиках и резиновых перчатках изучали место происшествия.

Проливной дождь – самое худшее, что может грозить работе экспертов. Поэтому они суетились, спеша зафиксировать все следы. Им удалось отыскать грязный пустой шприц, закатившийся под синий мусорный контейнер.

В шприце еще осталось немного красноватого препарата, который осторожно выдавили в бумажный пакетик. Все улики должны быть тщательно исследованы.

Один из государственных следователей – Роберт Эш – подошел к машине и торжественно, словно трофей, показал Норту сумку. Но восторг Эша тут же улетучился, когда он увидел, в каком состоянии находился Норт.

Тот даже не заметил, что на него смотрит человек, с которым он много раз встречался по службе.

Поэтому Эш оставил его в покое и заговорил с Брудером:

– Он трогал шприц? Ему нужно поскорее сделать анализ крови. Бог знает, что там было.

– Ну, тогда волноваться не о чем,– выдавил Брудер кривую улыбку.

Подошел доктор и осмотрел Норта. Тот был в порядке, просто нуждался в отдыхе.

Сознание Норта блуждало где-то далеко, он почти не отдавал себе отчета в происходящем, пока его везли домой. Коллеги доставили его на третий этаж старого дома в Вудсайде, в котором даже не было лифта.

– Я позвонил в четвертое отделение, – пояснил Брудер. – Тебе разрешили отдохнуть пару дней.

Сколько на самом деле нужно времени, чтобы окончательно выйти из этой тьмы?

Когда он остался один, перед глазами снова поплыли яркие вспышки. Видения. Хлоп! Новый призрак. Новый приступ безумия. Хлоп! Им не было конца.

Хлоп.

Его пробил пот. Мурашки поползли по спине. Стены пошли трещинами. Костлявые пальцы показались в щелях. Закачались голые ветви деревьев. Отчаянье уводило его еще глубже в мир призраков и темноты.

Ба-бах!

Жгучая боль кольцом охватила голову, от виска до виска. Мозг сжался, ожидая… чего? Хлоп!

– Я пришел. Он не знает, что я здесь.

– Не знает?

– Он занят. У нас впереди вся ночь. Вся ночь!

Он сорвал с нее одежду. Разорвал бюстгальтер и приник ртом к полным грудям. Сжал зубами сосок и жадно впился пальцами в белую мягкую кожу. Сгреб горстями круглую попу, придвигая навстречу своей окаменевшей животной ярости. И тараном заколотил в ее врата.

Хрип и стоны, и сладкий вкус запретной тайны, и нестерпимая жажда.

И перед самым концом, перед завершением обыденного взрослого греха, она обхватила его за шею, и их глаза встретились. Такие похожие, такие родные глаза.

Но даже это не остановило его.

Он отпустил себя на свободу. Судорога была столь сильной, что она закричала.

Он излился в нее. В свою мать.

Норт очнулся, рыдая. Он лежал голым в собственной постели, испачканной спермой и трехдневным потом. Его мать!

Портер

Самир Фарук вывернул рулевое колесо, бросая машину в сторону, чтобы не сбить желтого бродячего пса. Он ехал по пыльной улице Джубайла. Было восемь часов тридцать минут утра, вторник, первого апреля тысяча девятьсот девяносто седьмого года. Самир сидел за рулем старенького пикапа «исузу» белого цвета, испещренного многочисленными царапинами. Рыжие пятна ржавчины проели крылья с внутренней стороны. Подвеска была такой слабой, что тяжело груженная машина едва не чиркала днищем об асфальт. У Самира Фарука был небольшой бизнес по перевозке замороженных продуктов.

На обочине дороги в пыли затаилась большая выбоина. Угодив в нее, пикап подпрыгнул, и Самир Фарук, тридцати одного года от роду, вылетел на проезжую часть прямо через ветровое стекло. В это утро движение по дороге было весьма оживленным. Он умер в восемь часов тридцать две минуты.

Уильям Портер поднял трубку телефона. Женский голос на другом конце провода дрожал и казался испуганным.

Собеседники обменялись приветствиями. Женщина слышала о докторе Портере от друга. Но имя этого друга назвать отказалась. Ей не хотелось впутывать в это дело кого-то еще. К счастью, она прекрасно говорила по-английски. Портер, прожив в Ливане в общей сложности двадцать три года, до сих пор не научился бегло говорить по-арабски.

Звонки вроде этого были очень редки. Обычно он разыскивал такие случаи сам, перебиваясь университетскими грантами и временными подработками. Но всякий раз, встречая подобных людей, доктора удивляло то, что их любопытство и интерес никогда не выходили за обычные рамки.

Как только собеседница дошла до причины своего звонка – Портер осторожно не торопил ее,– она заговорила откровенно.

– Говорят, вы ищете случаи переселения душ?

– Да.

На другом конце провода воцарилось молчание. Он услышал чирканье спички. Видимо, женщина закурила сигарету. Волнение невидимой собеседницы передалось доктору.

– Обычно я не курю,– сказала она.

– Могу я вам помочь?

Он услышал, как обгоревшая спичка звонко упала в пустую стеклянную пепельницу.

– Меня зовут Найла Джабара,– сказала женщина.– Мой приятель… бывший приятель… прислал письмо. Сказал, что скучает. Что хочет снова встретиться. Вот, у меня здесь его письмо.

Послышался шорох – женщина разглаживала на столе бумагу.

– Говорит, что не понимает, почему я не навещаю его.

Она помолчала и закончила:

– Доктор Портер, Самир уже семь лет как мертв.

Они встретились через несколько дней. Тайно, на лестнице старого обшарпанного дома. Портер, который был худощавым немолодым мужчиной шести футов ростом, слишком бросался в глаза, и Найла не решилась бы открыто подходить к такому заметному европейцу. Она была замужней женщиной и не хотела ссоры с мужем, который мог ее поколотить.

В лучах солнечного света, пронизывавших темноту лестничного пролета, плясали пылинки. Найла отошла в самый темный угол и протянула Портеру конверт, набитый американскими долларами. Он пересчитал купюры. Ровно столько, сколько договорились. Доктор спрятал деньги. Смущения он не чувствовал. Лишь ему было известно, на что пойдут деньги Найлы.

Найла работала портнихой и жила на одной из узких тесных улочек Бейрута. Платили ей немного, но всегда можно было подработать сверхурочно. Она трудилась в тесной и душной квартирке, кроя и сшивая ткань. Она шила и шила, стирая пальцы до крови.

Найла показала доктору письмо и зачитала вслух строки, которые, по ее мнению, могли и правда принадлежать Самиру. Почтовый штемпель был помечен недавним числом. Хотя Портер едва разобрал несколько слов, даже он заметил, что автор письма явно писал с трудом. От начала до конца послание было написано нетвердой рукой.

Именно этого Портер и ожидал.

Обратный адрес находился в Чоуфе, гористом районе на юго-востоке страны, где на склонах Ливийских гор прилепилось неприметное селение Фавара.

Половину своей жизни Портер стремился проникнуть за завесу тайны, окутавшую Чоуф. В глубине души он знал: то, что он ищет, скрыто в самом сердце этих гор. И вот ему выпал случай вернуться туда и продолжить поиски.

Он был честным человеком. Он не собирался выжимать эту женщину досуха. Он разыщет автора письма, который назвался покойным Самиром Фаруком, и, если это не подтвердится, больше брать денег не будет.

– Я должна знать, он это или нет,– настаивала Найла.

Ответ Портера был вежливым, его английский акцент смягчился за годы пребывания в чужой стране.

– А вы подумали, что будете делать, если окажется, что это он?

Взгляд его темных глаз был мягким, но внимательным. Женщина поняла, что этот человек видит тебя насквозь, проникая в самую душу.

Найла была в отчаянии. Она не раз уже думала об этом.

– Я встречусь с ним.

В Чоуфе Портера хорошо знали. Местные считали его новичком в стране и снисходительно относились к его заграничным чудачествам.

Портеру пришлось встретиться со многими людьми, пока он убедился, что у автора письма были некие странности.

Найти селение не составило труда, и оставалось много времени, чтобы заниматься своими делами.

Он был близок к цели. Так близок! Он знал, что в этом селении найдутся ответы на все его вопросы.

Тем временем Найла копила деньги. Портер предупредил ее, чтобы она не питала особых надежд на поездку. Но ни о чем другом женщина думать не могла.

И одним солнечным летним утром она наконец завершила все приготовления. Найла сообщила мужу, что ее кузина из дальнего южного селения попала в беду. В детстве они часто играли друг с другом на нищих узких улочках Бейрута. У Найлы все получилось достаточно убедительно, чтобы не вызвать подозрений. И теперь могла свободно уехать.

Она села на заднее сиденье серебристого седана «мерседес 500SL» вместе с двумя мужчинами, которых едва знала, но которым полностью доверилась.

Друзы

– Между нами кровь, а кровь нелегко позабыть.

Маамун Аль-Сури, сидевший за рулем сверкающего «мерседеса», вел машину по горной дороге очень лихо, бросая ее то вправо, то влево. Движение было оживленным. Протестующие гудки встречных и попутных машин заменяли визг тормозов, которыми водитель отчего-то пренебрегал. Автомобиль летел к Ливийским горам, к селениям, где совсем недавно воцарился мир.

– Мы все воевали. Все заплатили свою цену,– добавил смуглый переводчик.

Он был маронитским христианином, жившим бок о бок с друзами в Чоуфе перед войной. Затем израильтяне напали на город, отхлынули, и народ не смог сохранить мир внутри себя. Друзья и соседи набросились друг на друга. Страну залили реки крови.

Портер увидел, как глаза Найлы затуманила вина. Легенда, которую она себе придумала, оборачивалась неприятными воспоминаниями. Она отторгала ложь. Женщина отвернулась к окну, откуда врывался горячий знойный ветер, и стала поправлять растрепавшиеся черные волосы.

Портер мягко похлопал Аль-Сури по плечу. Ему неоднократно приходилось нанимать ливийских переводчиков прежде. Они всегда были понимающими людьми.

– Следите за дорогой, пожалуйста.

– Как и женщины, эта дорога подчиняется только собственным законам,– рассмеялся Аль-Сури.

Он бросил взгляд на Найлу через зеркальце заднего вида и подмигнул ей. Его не обманула выдуманная история пассажирки, но он не лез в ее дела, как не пытался подстроиться под дорожное движение.

Найла сидела, обхватив колени руками, ее снедали неизвестность и сомнения.

– Друзы не поощряют браков с представителями других религий. Не понимаю, как Самир мог оказаться среди них.

– Их вера вовсе не похожа на то, что обычно себе представляют.

– Я почти ничего не знаю об их вере.

– Именно этого они и хотят. Друзы – таинственные люди. Большая часть последователей этой веры называется «джуххаль» – невежественные, отринувшие тайное учение Китаба Аль-Хакима, священные скрижали с общим названием «Книга мудрости». Немногие удостаиваются чести быть посвященными в тайны учения мудрецами. И лишь после сорока лет они могут стать «уккаль» – знающими. И так тянется уже тысячи лет.

– Как им можно доверять? Они отринули собственную веру!

«Ат-та-Лим», или «Наставление», признавало доктрину под названием «такийя». Во время войны друзам разрешалось на словах отказаться от своей веры ради выживания. Портер находил это весьма здравомыслящим, но, с другой стороны, он сам не принадлежал никакой вере. И религиозный пыл не волновал его сердце.

Доктор не стал ни утешать Найлу, ни возражать ей.

– По крайней мере они позволили Самиру послать вам письмо, разве не так?

Найла не ответила.

Вера друзов основывалась на принципах, которые представители других верований находили не слишком разумными и понятными. И все же она заставила обычную портниху из Бейрута лгать мужу и ехать неизвестно куда, только чтобы узнать правду.

Друзы верили в переселение душ. В реинкарнацию.

Аль-Сури притормозил у склона крутой горы. Земля здесь была сухой, из-под колес «мерседеса» вырывались густые клубы пыли янтарного цвета. Из рощицы тянуло сладким ароматом созревших персиков. В пыльной зеленой долинке зеленели плантации абрикосов, слив и помидоров.

Жизнь в сердце гор была тяжелой и нищей. Хрупкий мир испытывал жгучую ненависть ко всем, кто является в эти места и кичится своим богатством. Не в первый раз уже Портер пожалел, что Аль-Сури приехал на «мерседесе».

Покосившаяся жестяная табличка на краю дороги гласила: «Фавара». Неумолчное журчание ручья, по имени которого и была названа горная деревня, наполняло все вокруг.

У развилки дороги печально маячил покосившийся и заброшенный пропускной пункт. Как призрак тех времен, когда местных жителей загоняли в цивилизацию силой.

«Мерседес» осторожно поплыл мимо грубых каменных хижин, которые трудно было назвать домами. Селение уже начало отстраиваться после бедствий войны, но повсюду были еще видны свежие шрамы и раны.

В центре деревушки билось живое сердце – небольшой придорожный магазинчик. Неказистый, зато оснащенный всем необходимым – от мыла и сахара до лампочек и сигарет.

Машина неспешно ехала вдоль улицы. На обочине играли маленькие ребятишки. Трое взрослых друзов сидели за старым, плохо выскобленным столом и потягивали мятный чай из крошечных чашек. В угоду местным традициям они были одеты в турецкие шаровары и веселенькие белые шапки-фески. Двое носили окладистые бороды, их кожа была смуглой и морщинистой.

Третий, с закрученными усами, поднялся, когда Портер вышел из машины. Его уже ждали.

– Ahlen wa sahlen.

Портер улыбнулся в ответ на приветствие.

– Sabah el khair, kifak? – произнес доктор.

«Доброе утро, как поживаете?»

Пожилой друз скромно покачал головой и почему-то погладил себя по колену.

– Mnih, mnih,– ответил он, хотя неуверенное покачивание головы давало понять, что дела у него идут вовсе не так хорошо, как ему хотелось бы показать.

Глаза его красноречиво говорили о другом. Друз был испуган, и его товарищи это прекрасно знали. Его взгляд задержался на Найле, и Портер поторопился представить их друг другу.

Старого друза звали Камаль Тоума. Он хлопнул себя ладонями по бокам. Как и положено в этом случае.

Семья Камаля жила в доме на склоне горы, густо поросшем высокими соснами. На заднем дворике копошились куры, а перед домом росло лимонное дерево. У стены возвышался раскидистый ливанский кедр, и тень его густой кроны защищала от палящих лучей солнца.

Внутри домик поражал чистотой и аккуратностью. Комнаты были обставлены на удивление современной мебелью. С кухни долетали запахи еды, а в прихожей громко тикали старинные часы с маятником.

Тоума провел посетителей в гостиную, попросил располагаться, а сам ускользнул на кухню. Но его приглашению последовала лишь Найла. Портер помедлил, придержав Аль-Сури.

– Пойди к ним,– попросил он.– Скажи, что я приехал. И что я хочу встретиться с ними сегодня.

– Ты же знаешь этих людей,– фыркнул Аль-Сури.– Они тебе не доверяют.

– Скажи, что я привез книгу.– Портер раскрыл папку, которую держал под мышкой, и достал старый потрепанный блокнот в зеленой кожаной обложке, исписанный заметками и набросками. Он сунул блокнот переводчику в руки.– От книги они так легко не отмахнутся.

Аль-Сури удивился. Портер никогда прежде не выпускал блокнот из рук. Книжицу он взял, но все равно сомневался в исходе дела.

– Посмотрим, что получится.

И переводчик быстро вышел из дома, оставив англичанина в прихожей.

Тик-так.

Портер прошел в гостиную к Найле. Что же они так долго возятся? Может, семья успела передумать? Такое случалось.

Волнуясь, Найла снова принялась оплетать руками колени, причем в такт тикающим часам, которые не спеша отмеряли минуты жизни. Так продолжалось, пока не открылась дверь – тихо-мирно, без фанфар.

Найла невольно вскочила, широко распахнутыми глазами оглядывая двоих человек, вошедших в комнату. Старшей была женщина, голову которой покрывал платок-мандил, знак последовательницы религии друзов.

Портер представил женщину, но руку протягивать ей не стал. Женщины друзов не позволяли касаться себя мужчинам, не принадлежащим к семье.

После чего женщина промолвила просто:

– Это Кхулуд.

Кхулуд вышел из-за спины хозяйки дома, в его глазах застыли слезы. Он глубоко дышал, словно впитывал в себя что-то разлитое в воздухе.

– Я слышу твой запах. От тебя пахнет теми же духами, что и в тот вечер, когда мы впервые поцеловались.

Улыбка тронула его губы.

– Я так скучал по тебе! Так скучал!

Найла неуверенно посмотрела на Портера, как бы ища поддержки.

– Что с ним? Почему он не смотрит на меня?

– Он слеп с рождения.

Кхулуд взволнованно шагнул вперед.

– Помнишь, как я полез к тебе под рубашку? Такую голубую, с маленькими птичками на рукавах. И зацепился часами за пуговицу. А ты сказала, что так мне и надо!

Мать Кхулуда смущенно покачала головой.

Найла вспыхнула и отшатнулась. На ее лице отразилось замешательство.

– Перестань! Не нужно говорить о таком.

Кхулуд улыбнулся невинно и удивленно.

– Но ты потому и приехала, разве нет? Почему бы мне не говорить о таком?

Для Найлы ответ был очевиден: потому что перед ней стоял не мужчина, которого она когда-то любила, а маленький мальчик.

Кхулуду Тоума было семь лет от роду.

Она чувствовала себя очень глупо. Кхулуд знал об этом.

– Я – Самир,– настаивал мальчик.– И в то же время – Кхулуд.

Найла задрожала.

– Самир умер,– выдавила она и расплакалась.

Такамоус, смена одежд. Для реинкарнации физическое тело – не более чем одежда для души. Эта одежда существовала всего семь лет. И всегда была ребенком. Портер предупреждал Найлу, что ей будет трудно говорить с мальчиком.

Кхулуд попросил подвести его к Найле. Его хрупкая фигурка потерялась на фоне ее платья, обезумевшие слепые глаза растерянно смотрели в сторону. Но мальчик держался стойко. Он взял ее руку в свои и стал нежно поглаживать ладонь.

– Помнишь, как твой отец купил те дурацкие штаны выше колен и они всегда хлопали, когда он шел?

Найла невольно рассмеялась, смахивая слезы.

– Да.

Она не хотела да и не могла поверить в чудо. Но откуда он все это знал? Может, ему рассказали, а он заучил?

Но Портер твердо знал: нет. Он приезжал сюда несколько раз, чтобы убедиться, что воспоминания Кхулуда настоящие. Что семья мальчика не пытается выжать побольше денег из Найлы, как часто бывало в этих краях. Кхулуд знал то, что лишь Найла могла подтвердить или опровергнуть. Насколько доктор мог судить, именно эти воспоминания подтверждали, что Кхулуд был раньше другим человеком.

Найла углубилась в события их общей жизни.

– Ему было все равно, что о нем подумают, он все равно носил эти глупые штаны. Потому что сам смог их купить. На большее денег у него не было.– Она посмотрела на мальчика.– Помнишь, как ты его дразнил? Что ты говорил?

Кхулуд открыл было рот, но тут же замялся. Облачко неуверенности скользнуло по его лицу. Он потянулся рукой к матери. Найла ударилась в слезы.

Портер осторожно перевел дыхание.

– Подробности могут стереться,– сказал он.– Поэтому воспоминания часто бывают обрывочными.

– Может, мы не должны вспоминать прошлое,– печально заметила Найла.– И память о прошлой жизни – это ошибка.

– Возможно.

Найла вытерла слезы и погладила влажными пальцами лицо мальчика. Вокруг глаз и бровей Кхулуда виднелась россыпь родимых пятен.

– Откуда взялись эти родинки?

Кхулуд не мог ответить на этот вопрос. А Портер мог. Он видел множество подобных отметин. Одну женщину из Индии убили в собственной постели и подожгли дом. Она сгорела, лежа на шерстяном матрасе, набитом соломой. В следующей жизни на ее теле появилась россыпь родинок, словно отпечаток соломы из матраса.

Еще был случай с Кемилем Фахрици, турком, у которого была кровоточащая родинка под подбородком и проплешинка на макушке. Фахрици помнил, что прежде был бандитом. Когда его накрыла полиция, он застрелился. И расположение нынешних родинок точно соответствовало следам его ранений, описанных в полицейском протоколе.

Родинки показывали физический вред, который был нанесен возрожденной душе в прошлой жизни.

Что касается Самира, то его лицо было изрезано осколками ветрового стекла.

– Он ослеп перед смертью,– тихо проронил Портер.

Найла вздрогнула, стараясь держать себя в руках. Еще бы! Как она могла позабыть?

– Вы не могли бы оставить нас наедине? – попросила женщина, не сводя взгляда с маленького мальчика, ради которого она ехала так долго.

Портеру, конечно, хотелось остаться и посмотреть, как будут возрождаться отношения этих двоих людей, но он сдержался.

Мать Кхулуда поспешно предложила отдохнуть на заднем дворе. Она приготовила лимонад, так что можно будет освежиться.

Слабое утешение, но Портер все равно поблагодарил ее. Он вышел во двор и налил себе стакан питья. Где-то рокотал мотор, тревожа знойную тишину поселка.

По главной дороге катил «мерседес» Аль-Сури, за ним следовала незнакомая машина. В салоне сидели трое незнакомых доктору мужчин, лица которых вовсе не светились дружелюбием.

Не успев вылезти из машины, Аль-Сури поделился своими проблемами.

– Их послала семья,– сообщил он.– Но я им не доверяю.

Самый крупный из троих, шумно дыша, протянул Портеру зеленый блокнот.

– Очень странно. Никто из чужаков не мог этого знать. Портер взял блокнот и спрятал его в папку.

– У вас есть ребенок-натик. Он читал мои заметки?

– Натак знает о них,– ответил мужчина.

«Натик» – значит «тот, кто говорит о прошлой жизни». Но мужчина употребил слово «натак», женского рода. Портер не подозревал, что это девочка.

– Моя племянница встретится с вами.

Портер почувствовал, как у него на затылке зашевелились волоски.

– Она расскажет о «седьмом испытании». Но после этого вы больше никогда ее не увидите. Мы не хотим вмешиваться.

Вот так – живешь-живешь, и в конце концов кто-то подтверждает, что «седьмое испытание» существует на самом деле.

Самый высокий из друзов шагнул вперед, держа в руках небольшой мешок из ткани. Он определенно собирался надеть его на голову Портеру.

С завязанными глазами эти люди могут отвезти его к девочке, а могут и легко убить. Портеру предстояло довериться им. Иначе он никогда не узнает, что его ждет. И в следующий раз его попросту сюда не пустят.

Подтверждая его мысли, прозвучал ультиматум:

– Либо ты идешь сейчас, либо не идешь никогда.

Аль-Сури выругался по-арабски.

– Не верь им.

Портер решился.

– Придется.

Он подошел к машине. Все, что доктор мог сказать: автомобиль был большой и черный. Он понадеялся, что Аль-Сури запомнит приметы машины.

– Если я не вернусь до заката, отвези Найлу обратно к мужу.

Портер забрался на заднее сиденье. Его прошиб холодный пот, когда высокий друз обернул его голову мешком и затянул завязку вокруг шеи. Кажется, его не волновало, сможет ли Портер нормально дышать под тканью.

Хлопнули дверцы, и, прежде чем Аль-Сури успел попрощаться, машина бесцеремонно сорвалась с места.

Айша

Сколько же они ехали? Час? Два? Машина тряслась и подпрыгивала. После нескольких поворотов Портер сбился со счета и перестал понимать, в какую сторону они едут. Он решил, что его везут по каким-то проселочным дорогам. Но разве можешь быть в чем-то уверен, если через ткань мешка на голове не видно ничего, кроме слабого света? Единственное, что доктор узнал наверняка,– на этой дороге не было ни одного ровного участка, которого хватило бы больше чем на пару минут. Похоже, машина углублялась в горы.

Из радиоприемника лилась громкая музыка – видимо, чтобы помешать пленнику определить путь по звукам.

Говорили мало. Его везли по просьбе натак, другой причины не было. Он никому не был нужен, кроме нее.

Машина остановилась. Все молчали. Казалось, прошла целая вечность, прежде чем двигатель окончательно умолк.

Портер услышал, как щелкнула, открываясь, дверца автомобиля. Кто-то вышел из машины. Открылась вторая дверь.

Его выволокли наружу.

– Стой здесь.

Портер подчинился. Он пытался сглотнуть, но во рту пересохло. Послышался разговор. Спорщики пришли к какому-то решению. Что они собираются с ним сделать?

Доктор трепетал, оставшись наедине со своими страхами. Он слышал только собственное сбивчивое дыхание.

Наконец с его головы стянули мешок и дали время, чтобы глаза привыкли к яркому свету.

Двигатель машины зарокотал, и она унеслась прочь. Портер остался наедине с крупным мужчиной, который протянул ему блокнот и кивнул в сторону ворот.

– Айша ждет.

Девочка сидела в тени высокого кипариса и что-то решительно чиркала в толстой, изрядно потрепанной книге в ярко-алой обложке. Ей было не больше девяти лет, черные волосы обрамляли ее личико, не по-детски строгое. Вскоре она наденет на голову платок, по обычаям их племени.

Портер подошел ближе. Он чувствовал себя неловко. Присев у кипариса, спиной к дереву, он увидел через открытую дверь дома комнату, заполненную родственниками девочки. Все они настороженно следили за пришельцем.

– Они боятся тебя,– промолвила девочка.

– Я для них чужак.

– Я не боюсь чужаков.

В дверях появился хмурый молодой парень призывного возраста. Портер понял, что это – предупреждение.

– Мой брат. Он говорит, что западные люди постепенно вымирают. А еще, что неверные не смогут возродиться.

– Мы – две разные, воюющие между собой культуры. Это наша история. Возможно, судьба.

Айша подняла голову. Ее лицо просветлело.

– Ты уверен, что мы разные, ты и я?

«Она знает!»

Портер понаблюдал за тем, как она рисует. У ее ног лежала газета. Сосредоточенно водя карандашом по странице, она завела волосы за ухо, открывая круглую родинку на виске. Такую же, как у него самого.

«Родинки – следы от ран в прошлой жизни».

– Почему ты выбрал зеленый цвет для своих воспоминаний?

Ее карандаш легко скользил по бумаге, легкими штрихами воссоздавая портрет. Девочка была талантливей, чем все знакомые Портеру взрослые художники.

Серьезность разговора пугала доктора.

– Не понимаю.

– Твой блокнот зеленый.

Портер думал об этом, но ответа так и не нашел.

– Я был молодой, такой же, как и ты сейчас. Это было наитие. Однажды утром я проснулся и почувствовал потребность взяться за перо. Родители решили, что мои записи – обычные выдумки.

Тут он понял, что портрет, который Айша рисовала в книге,– портрет ребенка.

Остро заточенным концом карандаша она осторожно выделила пухлые ангельские щечки.

– Зеленый – интересный выбор. Случайностей не бывает. У нас, друзов, есть пять священных цветов. Желтый – аль-калима. Желтый – это слово. Синий – ас-сахик, духовная сила, сила воли. Белый определяет реальность того, что дает сила синего цвета. Но ты выбрал аль-акль. Зеленый – это разум, а разум постигает истину. Ты избрал зеленый цвет, потому что ты понимаешь разум.

– Я психиатр, если ты это имеешь в виду.

– В этой жизни,– добавила девочка.

Портер пригляделся с ней повнимательней. Айша держала в пальцах карандаш очень знакомым способом – его собственным. Девятилетняя девочка была такой же, что и он в детстве,– мудрой и всезнающей, вынужденной сражаться с ночными кошмарами и постигать их.

Айша сидела в тени, покрывая страницу карандашными штрихами. Закончив рисунок, она протянула книжку Портеру.

– Готово,– сказала девочка.– Настало «седьмое испытание».

Голова младенца, не больше месяца от роду, была отрезана и насажена на палку.

Портер застыл от ужаса. Потом перелистал страницы. Книгу заполняли записки на разных языках и непристойные, жуткие рисунки и наброски. Доктор ужаснулся не тому, что эти рисунки были страшными, а тому, что когда-то он сам рисовал эти кровавые и мерзкие сцены. Содержание красной книги девочки напоминало зеленый блокнот доктора. Большинство набросков совпадало во всех подробностях.

Это приходило в ночных кошмарах к мальчику с молочной фермы неподалеку от Кентербери. Интуиция увела его вдаль от зеленых берегов Англии, на поиски истины. Такова была его жизнь.

– Это для него,– сказала Айша.– Для того, кого ты поведешь.

«О ком это она?»

– Эта книга красная,– продолжала девочка.– Красный – ах-нахтс. Душа. То, что я писала, предназначается для души Киклада.

«Киклад».

Он впервые слышал, как это имя слетает с чужих губ, а не его собственных. Это наполнило сердце доктора странной уверенностью.

– Но есть и другие,– добавила она.– Шестая книга черная. Черный – цвет отчаяния, хаоса, душевной гибели.

– А седьмая?

Лицо девочки стало задумчивым.

– Седьмая – это книга, которая есть в каждом из нас. Веди его по шести, чтобы он понял, кто он такой. Нить судьбы Киклада похожа на канат, который перетерся. Ты должен соединить концы этого каната.

Она положила красную книгу поверх зеленого блокнота Портера.

Айша расправила плечи, словно с них свалился тяжкий груз.

– Я не могу отправиться с тобой. Но испытание должно свершиться, а тебе предстоит проследить за этим. Это твой жребий.

В глубине души Портера шевельнулась холодная неуверенность. Ему стало нехорошо, но Айша, кажется, чувствовала то же самое.

– Кого я должен вести?

– Ах, солнце сегодня такое жаркое!

Портер запнулся, прежде чем ответить.

– Да.

– Ты видишь свою тень?

Портер скосил глаза на землю. Он вытянул руку и пошевелил пальцами, наблюдая за покорными движениями тени.

– Присмотрись внимательней. Ты никогда не думал, что ты – это твоя тень?

– Нет. Вот моя тень.

– А если это отражение? Или вспомни свои сны. Это ты?

– Нет, конечно.

– Сущность вернувшейся души определяет нас – моваххидун.

Моваххидун – одно из самоназваний друзов. Они монотеисты, верующие в единого бога, бесконечного и непознаваемого. Их религия начиналась как исламская секта, хотя ислам давно отрекся от нее.

– Как тень или отражение, мы не способны отделить себя от нашего физического тела. Наши тела – одежды для души. Но я чувствую вовсе не то, во что должна верить по традициям моей семьи.

Она подняла с земли газету и протянула ее Портеру. Это был последний выпуск «Интернешнл геральд трибьюн», в котором публиковались выдержки из «Нью-Йорк таймс» и «Вашингтон пост».

Этот выпуск печатался в Париже. Ничего особенного в нем не было. Пока девочка листала страницы, Портеру не бросился в глаза ни один яркий заголовок.

Доктор ничего не понимал.

– Мой дядя часто бывает в Европе по делам. Каждую неделю он присылает мне что-нибудь почитать. Говорит, что я должна знать, что происходит в мире. Милый, славный человек. Я знаю все лучше его. Скажи, что ты видишь?

В центре страницы была напечатана фотография, на которой вступили в поединок двое мужчин. Хлестал дождь. Двое бились на улице современного Нью-Йорка, словно древние воины. «Коп сражается с бандитом».

По спине Портера пробежал холодок.

– Тело – лишь одежда, а лицо – маска. Но ты знаешь это лицо. Мы оба его рисовали. Когда-то мы были этим человеком.

Портер прочитал статью. Он всегда знал то, что сейчас подтвердила эта девочка: есть люди, которые являются реинкарнациями одной души. Живым парадоксом.

День еще не перешел в ночь, а доктор уже купил билет в Нью-Йорк и закончил свои дела в Бейруте. Он знал, что обратно ему не суждено вернуться.

В Нью-Йорке ждал человек, чьей живой реинкарнацией был сам Портер. Человек, который был младше его. И этот человек еще не умер.

Книга вторая

Познать себя? Если бы я познал себя, я бы в страхе убежал.

Гете

Пробуждение

Он упал на заднее сиденье «седана». Во рту пересохло, язык покрывала противная слизь. Шевелиться было тяжело. Он ткнулся лицом в черную обивку салона, но жесткая кожа неприятно липла к щеке, и он отпрянул. Волосы свалялись от пота, грязи и крови. Машина стояла на месте.

Сколько же времени прошло?

– От тебя воняет,– послышался раздраженный голос.– Он не захочет тебя таким видеть.

Ген вытер глаза от набежавшего пота и вылез из машины. Его голос звучал хрипло, а лицо непонимающе кривилось.

– Кто ты?

Женщина нетерпеливо вздохнула.

– Каждый раз одно и то же!

Ген стоял, пошатываясь, как новорожденный жеребенок. Он захлопнул дверцу трясущейся рукой. Бетонный пол подземного гаража приятно холодил босые ноги.

Над головой вспыхнули лампы. Загудели кондиционеры, перегоняя по трубам свежий воздух в подземное помещение.

У незнакомки были длинные золотисто-рыжие волосы и жгучие черные глаза. Почему-то она казалась знакомой, хотя он не мог припомнить ее лица.

– Ты сделал глупость. Откровенную глупость!

– А что я сделал?

– Не надо изображать дурачка. Я тебя слишком хорошо знаю.

Гену было не по себе. Он чувствовал себя неуверенно.

– Я не подумал.

– Это точно.

Она подошла к выходу, у которого стояли, вытянувшись в струнку, двое здоровенных охранников, и помахала пропуском перед сканером. Тяжелая металлическая дверь скользнула в сторону.

– Идем.

– Где я?

– А ты как думаешь?

– Не знаю.

– Это побочный эффект. Такое случалось уже много раз. Скоро все встанет на свои места. Идем.

Ген стоял и упрямо смотрел на нее. Женщина вздохнула и подошла к нему. Взяла его за руку и нежно погладила израненные пальцы.

– Считай, что это у тебя регресс в дикое состояние.

Он ничего не ответил.

Незнакомка потянула его за руку.

– Пойдем же,– мягко произнесла она и, словно ребенка, провела Гена через дверь.

Стены были из простого серого бетона. Окна в кабинетах – большие и безликие. На каждом повороте – охрана. Красные светодиодные огоньки цепью светились под потолком, обозначая маленькие видеокамеры в стальных корпусах. На первом этаже их было так много, что Ген сбился со счета.

Незнакомка шла, крепко держа его за руку, время от времени предъявляя пропуск. Они долго петляли по коридорам. Женщина никому не сказала ни слова, ни разу не познакомила его ни с кем. И не позволяла ни на что отвлекаться.

В этом здании все казалось таким правильным и по-военному упорядоченным, что у Гена помимо воли возникло ощущение, что он находится в нужном месте. Слабо забрезжили какие-то нечеткие воспоминания. Он знал это место, но в прошлый раз он словно глядел на него чужими глазами.

Они зашли в комнату, вдоль стен которой виднелись стальные однотипные двери-панели. Женщина кивнула на соседнюю комнатку, откуда доносилось журчание воды, и сказала:

– Надеюсь, когда я приду сюда опять, ты будешь готов.

Ген растерянно оглядел череду безликих панелей.

– Который шкаф мой?

– Любой. Они не заперты.

– Не хотелось бы случайно взять чужую одежду.

– Почти у всех, кто тут живет, одинаковый размер. Найдешь то, что тебе подходит. Например, костюм. Я бы хотела, чтобы ты выглядел получше.

Голос слегка дрогнул, выдавая ее чувства. В нем слышалась неприязнь. Она злилась.

Она не двинулась с места, когда Ген повернулся к ней и спросил:

– Почему ты меня ненавидишь?

Женщина промолчала.

Ген подставил голову под щедрую струю воды в душевой. Понадобилось некоторое время, чтобы лужа грязи у его ног втянулась в сливное отверстие. Он взял кусок мыла и усердно намылил руки. Ногти оставили след на круглом боку мыла. Ген отправил кусок обратно в мыльницу, следя, чтобы он лег на место. Стерильная аккуратность душевой была заразительна.

Еще пять раз он брался за мыло, хотя и понимал, что грязь, которую он стремится смыть, залегла не на коже, а где-то гораздо глубже.

Где он? Кто эти люди? Что они хотят от него?

И как отсюда сбежать?

Он задрал голову, позволяя горячим каплям барабанить прямо по глазам. Так он чувствовал себя живым.

В настенном шкафчике Ген нашел полотенце и отправился исследовать гардероб. Строгий серый костюм он подобрал довольно быстро, а вот с туфлями пришлось повозиться.

Ген перемерил три пары, прежде чем остановил выбор на простых кожаных ботинках.

Он надел хрустящую белую рубашку, но от галстука решил отказаться. Все-таки не на собеседование идет. Те, кто его сюда притащили, явно хотят, чтобы он остался.

Но женщина с рыжими волосами считала иначе. Она вернулась и встала у двери, наблюдая за ним. После чего рассерженно покопалась в других шкафах и выудила что-то изящное и стильное, сшитое из итальянского шелка.

Потом завязала галстук у него под воротничком прекрасным виндзорским узлом. Она определенно умела обращаться с галстуками.

– Галстук отражает тело и дух своего хозяина. Ты должен производить хорошее впечатление.

– Зачем?

– Ты задаешь слишком много вопросов.

– А ты даешь слишком мало ответов.

Гнев этой странной женщины снова вырвался наружу. Она изо всех сил хлестнула его по лицу.

– Я здесь не для того, чтобы отвечать на твои вопросы.

Ген машинально отвел руку и ударил ее по лицу так сильно, что она отступила и схватилась за щеку. По губам размазалась помада. Щека покраснела, но крови не было.

Ген выглянул в коридор. В любую минуту может набежать охрана. Почему она не приказала его связать? И тут он понял, что ее гнев не относится к тому, что он сделал. Это что-то глубже, из далекого прошлого.

Она выпрямилась. Слезы катились у нее по щекам, но она не обращала на них внимания. Женщина подошла к Гену.

– Прости меня, пожалуйста,– попросила она и мягко поцеловала его в щеку, куда совсем недавно нанесла удар.

Ген с подозрением отпрянул.

– Я хочу уйти,– твердо заявил он.

– Куда же ты пойдешь? – ответила она.– Ты дома.

Лоулесс

Пятнадцать охранников патрулировали бельэтаж и фойе. Пока Ген и его спутница ехали на лифте, через стекла кабины он приметил еще по двое стражей на каждом этаже.

Никакой это не дом. Что же это за место? На улице, в потоке машин, Ген разглядел желтые такси. Значит, они еще в городе. Но где именно?

В затуманенном сознании неожиданно всплыл вопрос, который он когда-то уже слышал: «Что ты знаешь о своей жизни?»

Ответа он так и не отыскал.

Двери лифта разъехались в стороны, и женщина с рыжими волосами повела его дальше. Очередной пропускной пункт, где проверили ее документы, она миновала спокойно, без раздражения и без улыбок.

По дороге она уже присматривалась к реакции Гена. Но в его глазах трудно было что-то разобрать.

– Тебе здесь ничего не кажется знакомым?

– Ничего. А должно?

Она распахнула тяжелую металлическую дверь в конце коридора, которая вела в большой зал. Не говоря ни слова, женщина пропустила его вперед, а потом отступила в сторону и захлопнула дверь за его спиной.

Как он мог так сглупить? Его заманили в ловушку, усыпили бдительность дурацким костюмом! Ген подергал за ручку, но та не поддалась. Ручка была привинчена так надежно, что даже не дребезжала.

Он резко повернулся на каблуках и оглядел зал. В центре комнаты находились белая стационарная кушетка и офисная конторка, заставленная разным компьютерным оборудованием. За большой стеклянной стеной была комната для наблюдений. Туда вошла та самая женщина с рыжими волосами. Она села на стул рядом с группой занятых работой лаборантов. Ее взгляд был холоден.

Ген отвернулся. Она не заслуживала его внимания.

– Пожалуйста, ложитесь на кушетку.

Голос был мужским и равнодушным. Когда команда повторилась, Ген сумел отследить расположение динамика. Выполнять приказ он не стал.

На противоположном конце зала виднелся ряд дверей. Другого выхода не было. Он бросился вперед сломя голову. Но двери распахнулись прежде, чем он добрался до них. Вбежали четверо здоровых лбов из охраны, доктор и какой-то пожилой мужчина.

– Стой на месте! – приказал один из охранников.

Команда прозвучала глупо. Ген и не думал подчиняться.

Он попытался увернуться, но охранники оказались вооружены острыми палками, которыми обычно погоняют скотину, и длинными жердями с петлями из стального кабеля на концах. Они хотели загнать его, как зверя.

«Будь осторожен со своими желаниями».

Ген прыгнул на ближайшего здоровяка, схватил за горло и развернул так, чтобы острый конец жерди, которую держал охранник, угодил второму противнику в бедро. Вспыхнула электрическая дуга, рассыпая искры, когда семь тысяч вольт прошли через ногу врага.

Ген действовал быстро и ловко, но следующий противник был быстрее. Свистнув, стальная петля упала сверху, на голову, и туго затянулась. Горло сдавило так сильно, что Ген сложился пополам. Он захрипел, чувствуя, что язык не помещается во рту. Сражаясь за глоток воздуха, беглец рухнул на колени.

– Встать!

Удар тока молнией ударил вдоль спины. Мускулы сжались, кровь вскипела.

Острие палки для загона скота вонзилось ему в основание шеи, заставляя распластаться на полу, словно какое-то животное.

– На топчан!

Ген снова не подчинился. Страшная петля, свисающая со второй жерди, качнулась к лицу. Но стариковская рука перехватила жердь. Кожа на руке была дряблой и желтоватой, с пигментными пятнышками, сквозь нее проступали тонкие кости и голубые жилки.

– Ген, пожалуйста, сделай, что от тебя хотят. Иначе им придется причинить тебе вред.

Он произнес это спокойно и даже сочувственно. Но за этими интонациями таился мрак, который не позволял довериться ему до конца.

Хрупкая рука взяла Гена за подбородок и с неожиданной для старика силой вздернула его голову вверх. Они посмотрели друг другу в глаза. Изучая. Меряясь силой. И ни один не отвел взгляд.

– Нам нужно продолжать работу, мы не можем ждать, пока пройдет приступ твоего боевого безумия. Нет времени, вот и все. А теперь… ты постараешься быть смирным?

– Я постараюсь тебя убить,– пообещал Ген, глядя в холодные глаза собеседника.

Как ни странно, лицо старика тут же смягчилось.

– А в этом я совершенно не сомневаюсь.

Молодой лаборант нанес гель и прикрепил к голове Гена последний из тридцати двух плоских дисков-электродов. Металл холодил кожу. Лаборант проверил, что диск держится прочно и хорошо проводит ток под низким напряжением.

– Все готово, мистер Лоулесс.

Старик подошел к кушетке, держа в руках небольшую стеклянную ампулу с густой красной жидкостью.

– Что ты сделал со вторым флаконом? – спросил он.

Ген постарался отвернуться, но лицо его невольно напряглось. Было ясно, что ампула вызывает в нем какие-то воспоминания.

Он отвел взгляд.

– Я не знаю.– Он попытался проверить на прочность ремни, которыми его локти и колени были привязаны к кушетке.– Что вы со мной делаете?

– Отвечай на вопрос.

Лоулесс склонился над Геном, опираясь обеими руками на набалдашник длинной инкрустированной трости черного дерева.

– Где второй флакон?

– Я его съел.

– Неудивительно, учитывая твое нынешнее состояние. У нас был договор. Одна ампула. Раз в месяц. Ты нарушил контракт.

– Плевать я хотел на твои контракты.

Ген напрягся, но путы не поддавались. Бесполезно. Лоулесс поднял трость, приложил ее конец к щеке Гена и заставил его повернуть голову.

– Смотри на меня, когда я разговариваю с тобой, грязная неблагодарная свинья! Мне бы не хотелось начинать все заново с кем-то другим.

Ген плюнул в старика, но промахнулся. Плевок попал на пол, под ноги.

– Я говорила, что он не подходит для этого.

Старик посмотрел на стеклянную перегородку, за которой стояла рыжеволосая женщина, сжимая в руках микрофон.

– Мег, оставь нас.

«Значит, вот как ее зовут!»

– Он не достоин такой чести, он – дурак,– не унималась та.

– Мегера! У него свои недостатки, у тебя – свои. И ты для этого дела точно не подходишь. Выйди немедленно. Я не собираюсь выслушивать еще и твое чириканье!

Он махнул рукой. Двое охранников тут же вошли в соседнюю комнату и выпроводили женщину насильно.

Ген даже ощутил уважение к этому мудрому старику. Он правил в своем королевстве железной рукой.

– Лоулесс.

Ген покатал это имя на языке, словно редкое красное вино с богатым букетом.

– Значит, ты вспомнил меня?

– Нет, вон тот так сказал.

Лаборант стоял, повернувшись к ним спиной, и смотрел на компьютерные экраны, на которых плясали ломаные линии волн мозговой активности Гена.

Пленник с тревогой следил за извилистым графиком.

– Мы снимаем ЭЭГ,– пояснил Лоулесс.– Электроэнцефалограмму. Карту электромагнитных волн твоего мозга. Ты, конечно, помнишь, что все это было и прежде?

– А чего ты хочешь добиться?

Невинные, казалось бы, слова заставили Лоулесса запнуться. Какой еще вопрос был бы более очевиден в такой ситуации?

Старик положил дряблую высохшую руку на молодое упругое плечо Гена.

– То, что предлагали Одиссею, а он по глупости отверг. Что искал Гильгамеш, но так и не обрел. Что украл Тифон, и за свой грех был обращен в цикаду… а это больше, чем заслуживал бедный брат Приама. Что обещали суки Кибелы, но так и не дали. Дар, которым Рок наградил Киклада, в наказание мне. Бессмертие.

– Ты сошел с ума.

– Мой мальчик, какой ты смешной. Разница между безумием и эксцентричностью заключается в толщине кошелька. Поэтому я весьма и весьма эксцентричен. А теперь отвечай: что ты знаешь о своей жизни?

Ген бросил на Лоулесса удивленный взгляд. Опять этот вопрос!

График на экране синхронно подпрыгнул. Потрясенный лаборант повернулся к хозяину.

– Работает!

– Наконец-то мы сдвинулись с мертвой точки. – Старик потрепал Гена по руке.– Хорошо. Может, твой упрямый умишко поможет нам.

Он снова поднял палку и, с силой вдавливая ее в щеку Гена, заставил того повернуть голову к экранам.

– Это альфа-волны. Они нам расскажут о тебе всю правду.

Ген услышал, как открылась дверь и кто-то вошел в комнату. Он приподнял голову и увидел рыжеволосую женщину, подошедшую к кушетке. На ней был белый медицинский халат, а в руках – поднос. На подносе стояли маленькие склянки, заполненные прозрачной жидкостью, ватные тампоны и пипетка.

– Мег.

Женщина не ответила.

Она взяла пипетку и принялась капать на тампоны жидкостью из баночек. Ген встревожился. Он забился в путах, презрев боль в содранных запястьях.

– Я думал, что ты приказал ей уйти!

Лоулесс сделал крайне удивленное лицо.

– Я ничего такого не приказывал.

– Что она делает?

– Она подготавливает среду.

– Я не понимаю!

– Конечно, не понимаешь. Поэтому мы здесь.

Рыжеволосая стерва улыбнулась Гену.

«Почему она это делает?»

Это Мегера или нет? Он понадеялся, что нет, когда женщина прижала ему к носу ватный тампон.

Ноздри заполнил дурманящий аромат специй и небывалых цветов.

– Души подземного мира воспринимают наш мир только через запахи.

Ген подавил желание вдохнуть этот аромат поглубже.

– Подземный мир – это царство, где нет ничего материального, лишь образы, призраки, туман, тени и сны. Его нельзя ни коснуться, ни увидеть. Он таится в твоем сердце. Это память. Испей ее до дна. Ты должен дышать глубоко, чтобы мы могли возродить твою душу.

Старик крепко приложил Гену тростью по животу. Тот закашлялся, судорожно дыша, но график на экранах остался неподвижен. Они явно ждали другой реакции.

– Попробуй следующий.

Женщина набрала препарат из другого флакона и накапала на новый тампон.

Лоулесс подступил ближе к Гену и погладил его по волосам. Провел костлявым пальцем по лицу, разглаживая напряженные мышцы.

Ген попытался не вдыхать запахи, нахлынувшие вновь.

«Лимон. Лаванда».

– Обоняние – самое древнее, самое глубинное, самое животное из всех органов чувств. Ему не требуется проходить через таламус. Запах напрямую воздействует на средоточие нашего естества.

Рыжеволосая женщина поднесла новый ароматный тампон к носу Гена. Пленника уже начал пробивать пот.

«Жасмин. Неизбежный. Неотвратимый».

Лоулесс скользил пальцами по лицу Гена, стараясь не касаться электродов.

– Ощущение запаха не только напрямую связано с обонятельными центрами в средней теменной доле мозга, но и со всей лимбической системой. Оно непосредственно связано с миндалевидным ядром, центром эмоций человека, и с гиппокампом, средоточием памяти.

О чем говорит этот старый дурак? Бормочет какую-то тарабарщину. В комнате как будто стало светлее. Что они делают со светом?

– Таким образом, механизмы твоей памяти придут в движение, подобно телескопу, направленному на время.

«Что ты знаешь о своей жизни?»

Ген ахнул, задыхаясь. Темноту сознания пронзили проблески нежеланных воспоминаний.

– Как я и говорил, твой мозг опознал молекулы запахов. Они запустили миллиарды химических реакций, побудили целую сеть нервных импульсов, отвечающих за запоминание запахов. Пробужденные воспоминания оказались настолько яркими, что осветили все связанное в твоей памяти с этими ароматами. Воспоминания нахлынут, как лесной пожар, который невозможно остановить. Твои альфа-волны снижаются – это активируются эпизодические воспоминания. Гиппокамп генерирует тетта-волны в отчаянной попытке как-то интерпретировать этот поток информации, связать его с тем, что уже существует. И тем самым усиливает твою долговременную память. Усиливает связи между нейронами. Молекулы запаха – как недостающие части в головоломке, которые в конце концов занимают свои места в давно позабытом, давным-давно уснувшем опыте. Сеть замкнулась. Пожар загорелся. Ты чувствуешь его запах? Ты видишь его?

Ген задыхался и хватал воздух ртом. По его щекам струились слезы. Его поработили нахлынувшие изнутри воспоминания.

– Ты помнишь? Что ты знаешь о своей жизни?

Тень Орлой

Мальчик стоял под сияющими золотыми стрелками астрономических часов. Ему приходилось туго.

«Думай! Вспоминай, что ты успел натворить. Что же ты сделал не так?»

Над головой грохотал механизм, шестерни и колесики часов отмеряли время в ритме ударов сердца.

– Я… я ничего не делал, господин Атанатос.

– Ничего,– фыркнул Атанатос, набрасывая плащ поверх шелкового красного дублета с красивым шитьем.– Ты довольно быстро ухитрился покинуть лоно своей матери. Это было твоим первым приключением в жизни. А первой благодарностью – то, что ты перепачкал мать, когда она принялась тебя кормить. Про эти поступки уже не скажешь «ничего».

– Ничего особенного.

Атанатос нагнулся над ребенком, взял его за подбородок, сжав пухлые щечки, и пристально вгляделся в глаза мальчика.

– Я тебе не верю.

Откуда-то донесся стук копыт по мостовой. Мужчина оттолкнул от себя мальчика – резко, но без злости. Увы, экипаж не остановился у дома, а пронесся мимо, направляясь в город.

Мужчина посмотрел на небо, на расположение солнца, после чего перевел взгляд на ярко-голубой циферблат часов.

– Где моя карета, Сирокко? Ты сказал: «в восемь». Если я опоздаю к императору, тебе не сносить головы.

– Но восьми еще нет, хозяин. Видите? Часы еще не били.

– Зато били часы Микуласа, разве не так? – хмыкнул Атанатос.

Микулас, каданьский часовщик, который создал огромные куранты Орлой, на собственной шкуре познал коварную природу невежества.

– Превосходно! Часы, которые измеряют три разных времени. Круг из римских цифр делит сутки на двадцать четыре часа. Вращающийся внешний круг из готических цифр показывает богемское время. Когда стрелка подходит к отметке двадцать четыре, солнце опускается за горизонт. И наконец, Микулас добавил измеритель моего времени, вавилонского. Истинного времени суток.

В механизме на башне что-то громыхнуло, после чего раздался перезвон колоколов.

– Это величайшие часы в мире, когда-либо созданные рукой человека. И какую награду получил Микулас за свои труды?

– Король Венцеслас IV,– начал Сирокко, стыдливо разглядывая свои пыльные башмаки,– повелел выжечь мастеру глаза раскаленной кочергой, дабы он никогда не смог создать ничего подобного для другого правителя.

Атанатос горько усмехнулся.

– Вот наказание за обычный измеритель времени. Всего-то! Трудно вообразить, какое наказание ждет человека, который открыл бы природу абсолютного антивремени.

– Хозяин?

Атанатос бросил взгляд на узкие, кривые улочки, ведущие в город.

– Пойдем, сегодня чудесный вечер. Прогуляемся.

– А как же карета?

– Меня она больше не интересует.

Направляясь к берегу могучей Влтавы, Атанатос ткнул пальцем в сторону часов.

– Мастеру Ганусу несказанно повезло, что он изобрел астролябию во время правления совсем другого монарха.

Они быстро зашагали к каменному мосту, за которым, на другой стороне реки, возвышался могучий замок. Яростный Поток Дьявола, отделяющий остров Кампу от берегов Влтавы, лишь слегка волновал воды широкой реки. Какие черти мутили его воды?

– Ты беспокоишь меня, Сирокко. Едва ли тебе придется сопровождать меня.

– Во дворец? Но мы же почти пришли. Я не понимаю, хозяин.

– Вот это-то меня и беспокоит.

Город Сотни Шпилей казался призрачным в мареве редеющего утреннего тумана. Каждая улица этого города света и тени таила следы призраков и отзвуки воспоминаний.

– Ты спросил, что знаю я о своей жизни, хозяин. Прости за дерзость, но я всего лишь твой ученик…

– Ты слуга императора, посланный для того, чтобы следить за мной. Ничего больше.

– Но я служу тебе!

Атанатос промолчал.

– Хозяин, а что знаете вы о своей жизни?

Атанатос остановился. Они как раз дошли до моста. Город лежал перед ними, убаюканный незримыми духами, печальными и бессмертными героями легенд и сказок. Но дома под башенками и черепичными красными крышами не казались Атанатосу надежным укрытием.

Он потер пальцем висок.

– Я знаю все. От момента своего рождения и до него.

– До?

– Это пугает тебя?

– Я вот что хотел спросить: почему вы уверены, что эти воспоминания – правда? Сознание может выкидывать разные шутки.

– Это не шутки.

– А где доказательства? Какие факты могут подтвердить воспоминания? Почему вы так уверены?

– Тебе нужны факты? Нету никаких фактов! Память – сама по себе субъективная мешанина воспоминаний и вымысла. Чувства и эмоции, как змеи, обвивают горло истине!

Он помолчал, потом сказал:

– Взгляни на сферу Луны и Вселенную в ее совершенном постоянстве, на небеса и развращенную Землю под ними. Вверху – Луна, планеты, Солнце, внешние планеты и неподвижные звезды, каждая из которых под рукой высшего ангела. Над ними, за небесами, дом Бога, Великой Сути Мироздания. Но я знаю, что эта Великая Суть Мироздания – вовсе не здесь, она извне.

«Она извне»,– эхом откликнулся про себя Сирокко.

– Скажи мне, Сирокко, что сделает со мной император Рудольф за такие сведения? Уж наверняка не станет тыкать в глаза раскаленной кочергой. Тайны мироздания требуют более серьезного наказания.

– Так почему мы туда идем, хозяин?

– К сожалению, чтобы спрятаться. Хотя Киклад уже здесь. Я чувствую его через эти стены. Он следит за мной. Он едва не убил меня во время нашей последней встречи. Он не оставил камня на камне от моей империи, и я вынужден был скитаться. Я еще недостаточно пришел в себя, чтобы столкнуться с ним лицом к лицу, поэтому приехал сюда, в Прагу. Хотел затеряться среди астрологов и некромантов, шарлатанов и алхимиков. В Праге, где каждый второй рассуждает о философском камне, еще один болтун не бросится в глаза.

Ген посмотрел на Лоулесса, его глаза прояснились, озаренные светом доверия.

– Я помню, отец. Я помню.

Старик наклонился и поцеловал его сухими губами.

Кровь

Вторник, 8.32

– Как вы себя чувствуете?

«Что же сказать в ответ?»

Норт грузно опустился в черное кресло и поправил смятые манжеты рубашки. Он был рад, что его доставили в частную клинику, а не в забитую приемную городской больницы. Он знал, каково там: отец раз в месяц ходил в кардиологию. Левайн был молод, предупредителен и по крайней мере искренен.

Норт оцепенело помолчал, склонив голову в растерянности.

– Я плохо сплю.

Детектив понимал, что это заявление мало что объясняет, но рассказывать, что происходит с ним на самом деле, было выше его сил.

Левайн перетянул черным латексным жгутом плечо пациента, чтобы увеличить кровяное давление в венах, и протер спиртом сгиб локтя.

– Мы ждали вас пораньше.

Норт ничего не мог добавить даже после этой деликатной просьбы объясниться. Он хотел, чтобы все поскорее закончилось. Чтобы жизнь снова вернулась в свою колею, такую привычную и обыденную. Ему вовсе не хотелось глубже вникать в призрачный и пугающий мир кошмаров. И тем более обсуждать в подробностях все, что там с ним происходило.

– Они уже сказали вам, что было в той штуке?

«В шприце».

Норт покачал головой.

– Нет.

– Жаль.

Левайн взял стерильную иглу. Примерил ампулы разных размеров и цветов – красную, зеленую. Остановился на сиреневой. Вставил ее в шприц и вогнал иглу Норту в вену.

Ампула тут же начала наполняться густой темной кровью. Сквозь стекло она казалась вязковатой и блестящей.

– Буду с вами откровенным.

«Это хорошо».

– После тестов нельзя будет сразу определить, не заражены ли вы ВИЧ. Поэтому сразу брать вас в оборот не имеет смысла. Понятно, чем скорее мы получим результаты, тем лучше для вас. В противном случае придется вас снова проверять, уже попозже.– Левайн заглянул в записи.– Обычно хватает семи миллилитров, но, к сожалению, пришел запрос из ГУМК на идентичный образец.

Норт не доверял никому из Главного управления медицинской комиссии, особенно в анализе крови. Они каждый день ковыряются в трупах. Мертвое тело не будет жаловаться, если что-то пойдет не так. Что бы ни засело в его крови, он не позволит проверять его тому, кому не доверяет.

Левайн взял другую ампулу и вставил на место уже заполненной. Она тоже начала наливаться кровью. Доктор принялся делать записи на ярлычках и в журнале.

– У вас А или В?

– Не понял вопроса.

– Группа крови. Ничего страшного, многие не знают, какая у них группа крови.

Норт покопался в памяти.

– Группа 0. Первая, положительная.

Карандаш Левайн завис над листом бумаги.

– Вы уверены?

– Уверен,– пожал плечами Норт.– А что?

Левайн помялся, не решаясь продолжить записи. Потом сунул карандаш в нагрудный карман белого халата и снова принялся менять ампулы. Когда заполнилась четвертая, он вынул иглу и приложил к ее следу ватный тампон.

– Так, придерживайте его пальцем. Подержите так пару минут.– Норт придержал, пока Левайн расставлял по местам ампулы с образцами его крови.– Хотите отвезти их сами или позволите нам их переслать?

– Отвезу. Чтобы потом не было сомнений, что их подменили по пути.

– Тогда я их сейчас упакую.

Левайн вышел из комнаты, оставив детектива наедине с его тревожными думами.

«Какое отношение ко всему этому имеет группа крови?»

Он приподнял ватный тампон: кровь еще сочилась. Норт снова прижал тампон к ранке и поднялся на ноги. За окном бушевала гроза, свинцовые тучи никак не желали расходиться.

Кто такой Ген? И где он сейчас?

На стене тикали часы. Восемь сорок три.

Вернулся Левайн, зарывшись с головой в какие-то медицинские записи.

– У вашего отца была группа AB, не так ли?

Норт решил наконец проявить нетерпение.

– Послушайте, я, конечно, ценю ваше внимание, но мне пора идти.

Левайн, казалось, не слушал его.

– А у матери – группа А.

Норту ничего это не говорило.

– Может, присядете?

– Со мной все в порядке.

Левайн замялся. Под упрямым взглядом Норта он явно чувствовал себя неловко, взвешивая про себя какие-то решения.

– Вы никогда не думали о тесте на отцовство?

– Для кого? – выпрямился во весь рост детектив.

– Для вас.

– Не понимаю,– покачал головой Норт.

– Видите ли,– не унимался Левайн,– не хочу запутывать вас научными подробностями, но у родителей с группами крови А и AB никогда не может появиться ребенок с группой 0.

Левайн склонился над пакетиком, в который он осторожно укладывал ампулы с образцами крови для ГУМК. Ему было трудно подобрать подходящие слова.

– Мне жаль, что я первый вам говорю об этом, но вы должны быть в курсе, это ведь ваша медицинская карточка. У вас нулевая группа крови. А значит, один из ваших родителей – вам не родственник в биологическом смысле. Судя по всему, ваш отец.

Норт отвернулся и выбросил ватный тампон в контейнер.

– Чушь!

– Вы должны поговорить с ними.

Норт призадумался, крепко призадумался. Теперь он смотрел на мир совсем другими глазами, и это страшное место ему все меньше нравилось.

«И что мне это даст? Что я буду делать потом?»

Он вышел из медицинского центра «Ямайка» и попал в объятия проливного дождя. Полез за ключами от машины – синей «лумины» девяносто четвертого года выпуска. Где же он ее припарковал?

«Я сейчас закричу».

Упругие струи дождя разбивались о крыши соседних машин на парковочной стоянке, создавая из брызг туманную пелену, за которой ничего не было видно. Норт шел вдоль рядов, разыскивая свою машину. Он припадал на раненую ногу, которая отзывалась резкой болью. Все мысли спутались в клубок.

«Вот она».

Ключ поворачивался туго, ручка двери была потертой. А саму дверь не мешало бы смазать. А еще в салоне воняло застарелым потом и запахами еды. Норт предпочел бы «импалу», но работники гаража не оставили ему выбора.

В ярости он швырнул пакетик с образцами крови на пассажирское сиденье и некоторое время сидел, тупо слушая дождь. Пришло долгожданное опустошение, но оно не смогло приглушить эхо ночных кошмаров, яркое и пронзительное. Его мать. Похоть.

«Я был в ней, живой и настоящий».

Он поправил зеркальце заднего обзора. Зеркало! Норт вспомнил, что на пике страсти он посмотрел в зеркало, висевшее напротив, и не узнал искаженного в экстазе лица. Это был он, во плоти, но словно бы в маске.

Это было не его лицо. И не лицо отца. Но чье же?

«Я – проклятие Сатаны».

9.56

Двадцать минут на поиски стоянки. Кому взбрело в голову прикрепить все отделение дорожной полиции к старой больнице в Квинс, где нет приличных парковочных стоянок?

Сюда, на Ямайка-авеню, везли на анализ улики со всех пяти районов Нью-Йорка, поэтому в здании обычно толпилось много народа. К тому же больницу окружали несколько государственных учреждений – администрация социальной безопасности, три здания суда и транспортное отделение; все обочины были запружены машинами государственных служащих.

Норт сунул пакетик с ампулами под приборную панель, туда же положил свою карточку и блокнот. Пиджак он забыл дома. Зонтика у него никогда не было. Норт промок до нитки, но даже не заметил этого.

Толстая пачка глянцевых фотографий, приложенных к аккуратно распечатанным листам предварительного отчета, производила гнетущее впечатление.

На стеклянных осколках в музее остались отпечатки пальцев, разной степени четкости, ста сорока трех человек.

Всех их прогнали через автоматическую идентификационную систему. Все дали отрицательный результат. Среди тех, кто касался витрин, не было ни одного преступника.

– Значит, у нас не все осколки стекла. Где остальные?

Эш, который занимался уликами, собранными в музее и на задворках магазинчика, был немолодым человеком с характером созерцательным, но твердым.

Он провел Норта в один из кабинетов за перегородкой, с любопытством поглядывая на то, как детектив прихрамывает.

– Осколки со следами крови направили сразу в ГУМК. Что с тобой?

– А, повредил колено.– Норту не терпелось взяться за отчет.– Вы нашли обрывки ткани? Но они могут быть от чего угодно.

– Это египетский хлопок.– Эш налил себе кофе, добавил в чашку сахару и молока.– Если хочешь, угощайся.

Норт не слушал его.

– Ну и что с того?

– Этот хлопок импортируют. Это лучший на свете хлопок, который можно купить за деньги. Есть немного магазинов, которые продают одежду из такого хлопка. И, поверь мне, это очень дорогие магазины.

– Какую одежду? Футболки?

– Может быть. Но египетский хлопок чаще используют для пошива дорогого постельного белья.

– Значит, этот парень не дурак поваляться в койке.– Норт не стал углубляться в эту тему.– ГУМК сейчас проверяет меч в серологии, а шприц – в токсикологии. Вы сделали снимки с них?

– Конечно, первым делом. Они на шестой странице. У тебя что-то с почтой, раз ты до сих пор не читал отчет? Если бы ты не удрал так быстро, мы бы передали его тебе по факсу.

– Я живу неподалеку.

– Значит, так. Мы сняли два набора отпечатков со шприца. Один сразу отправили на идентификацию. И нашли один отпечаток большого пальца на мече. Отправили на идентификацию тоже, он соответствует отпечаткам на шприце.

– И кого по ним нашли?

– Тебя.

У Норта мурашки побежали по спине. Что же случилось? Проснувшись сегодня утром, он обнаружил, что все улики указывают на него.

Отпечатки пальцев полицейских есть в компьютере, и обычно их не учитывают при расследовании. В нынешнем деле даже следовало ожидать, что они окажутся на уликах. Но что-то было не так, что-то было странным.

В отличие от остальных полицейских отделений работники нью-йоркского следственного отдела трудились на детективное бюро и не были обычными специалистами. Они были полицейскими, и они доверяли интуиции. Эш достаточно хорошо знал Норта, чтобы понять: его что-то не устраивает.

– Джим, почему ты вцепился в этот случай?

Норт не ответил.

– Никто не погиб. Ты спас ребенка.

– Люди пострадали, они в больнице. Четверо гражданских. И двое наших, одному из которых перерезали глотку. Хочешь, чтобы мы про них забыли, бросили их? В следующий раз эта сволочь еще кого-нибудь убьет.

– Я не призываю их бросить. Разве я так сказал? Но прошло уже три дня, а любой след исчезает за пару дней. Преступника ищи-свищи. Неужели ты во всем винишь только себя? Этот парень мог уже проехать полстраны… даже полмира.

В груди у Норта начала подниматься волна раздражения. Он не мог объяснить, что обуревало все его существо.

– Позволь мне самому заниматься тем делом, каким я хочу!

Да, в его сердце поднималась страстная жажда мести – чувство, которому нет места в его профессии.

– Кто они? Те двое полицейских?

– Мэнни Сиверио и Эдди Конрой.

Норт так быстро назвал имена, потому что все утро разыскивал фамилии потерпевших. Слишком сильно давило на него чувство вины.

– Ты их знал?

– Нет,– пожал плечами детектив,– они были из Центрального парка. Но разве это что-то значит.

Последняя фраза была не вопросом, а утверждением.

На лице Эша отразился упрек.

– Знаешь, когда твой отец служил у нас, он, бывало, говорил мне…

Норт не собирался выслушивать эти воспоминания. Сунув рапорт под мышку, он встал.

– Сделаешь мне копии с пленок службы наблюдения музея?

11.03

Норт сидел на втором этаже Главного управления медицинской комиссии (Первая авеню, 520) и следил за каплями дождя на стекле обычного окна. Стекло чуть искажало вид серой беспросветной улицы, по которой спешили по своим делам пешеходы и водители в машинах.

Потом Норт устроился за столом и начал заполнять следственную анкету на свои образцы крови. Такую анкету положено было составлять на каждую улику. Полиции приходилось следить за уликой начиная с момента изъятия и до предъявления ее на суде. Все, что касалось вещественных доказательств, было очень важным. Кто нашел улику? При каких обстоятельствах? Подробности обнаружения тщательно заносились в анкету. Знали ли нашедшие, что вещь станет уликой, или им пришлось вернуться на место преступления и потом уже подобрать ее? Требовалось упомянуть все случаи, когда вещественное доказательство кто-либо трогал или исследовал. Нужно было на будущее пресечь любые попытки защиты доказать, что улику могли подменить в ходе расследования.

Детектив работал методично и аккуратно, а в голове у него звучал голос Эша: они нашли отпечаток большого пальца на мече.

«Я не трогал меч. Я отбросил его ногой. Откуда там мой отпечаток?»

В комнату заглянул Дэн Шеппард, один из экспертов-криминалистов отделения судебной медицины. В руках у него была пачка фотографий, которые хотел посмотреть Норт.

– Знаешь, на это уйдет примерно неделя. Мы не можем дать ответ за какие-то три дня.

Норт собрал в стопку все листы анкеты.

– Это важно.

– Каждое дело важно само по себе.

Шеппард протянул ему фотографии, а сам с нескрываемым интересом уставился на голову Норта.

– Что такое? – спросил тот.

– Можно? – Шеппард достал из кармана холодные металлические щипцы и выдрал несколько волосков из шевелюры Норта, после чего спрятал добычу в маленький белый конверт.– То, что попало в твою кровеносную систему, могло уже быть выведено оттуда. Поглядим.

Норт потер голову.

– Надеетесь что-нибудь отыскать? Три дня прошло.

– Возможно. С одними веществами организм справляется быстрее, с другими – нет. Бензодиазепины, вроде либриума или валиума, остаются в организме в течение тридцати дней, например. Каннабинолы, а по-простому – травка, на девяносто дней. Ты говорил, что это вещество дало какой-то психотропный и галлюциногенный эффект. Псилоцибин – грибочки, ЛСД и МДМА – могут оставаться в организме от трех до пяти дней. Если что-то есть, мы это обнаружим.

– А вы знаете, что нужно искать? Вы уже проверили содержимое шприца?

– Не-а.

Шеппард любил иногда давать краткие ответы без объяснений. Видимо, это доставляло ему определенное садистское удовольствие. Норт не стал возмущаться. Просто заметил:

– Мне нужно, чтобы вы это сделали.

– Ну, придется долго ждать. Потому что мы это делать не будем.

Значит, это не шутка. И снова зазвонили тревожные звоночки.

– Почему?

– Слишком рискованно,– пожал плечами Шеппард.– Кто знает, что там внутри? Не хотелось бы, чтобы кто-то из моих ребят подцепил заразу. Поэтому мы не будем проверять содержимое. Можешь, конечно, обратиться в частную лабораторию, но я сомневаюсь, что они захотят связываться. А ФБР просто не станет возиться с твоим случаем. Поэтому я попросил тебя принесли кровь, мочу и волосы на анализ. Кстати, а где образец мочи?

Норт выудил из пластикового пакета бутылочку и поставил на стол.

– Мне нужно всего десять миллилитров. А здесь целая пинта.

– Иди в задницу.

Шеппард потянулся за пакетом и завернул бутылочку в него, держа все это на вытянутой руке.

– Ладно, остальное вылью.

И направился к двери, жестом призывая Норта идти следом.

– Лаборант сейчас занят, придется самому возиться с твоей мочой. Не хочешь взглянуть на фотографии? Там есть и твой шприц.

– А что, он такой необычный?

Лицо Шеппарда озарилось предвкушением.

– Да, в тебя воткнули выдающийся, в некотором смысле, предмет.

Норт просмотрел пачку фотографий. Шприц был заснят в натуральную величину, а рядом с ним для сравнения лежал обычный шприц. Предмет, которым Норту ввели непонятно что, был гораздо больше обыкновенного, и с обеих сторон стеклянной капсулы находились инкрустированные серебряные кольца.

– Смахивает на ветеринарный инструмент, которым медики усыпляют собак.

– Круче! – Шеппард придержал дверь, чтобы Норт мог войти.– Это антиквариат. Такими шприцами врачи не пользуются уже лет сто.

– Откуда ты знаешь? – поразился Норт.

– Я когда-то работал с доктором Уиллоуби в медицинском центре Нью-Йоркского университета. Он собирал всякие любопытные медицинские штучки. У него был даже отдельный кабинет, забитый экспонатами.

– Думаешь, этот шприц могли украсть?

– Либо украли, либо преступник сам их коллекционировал. Шприц, музей. Этот парень явно неравнодушен к древности. Его прямо-таки тянет к старинным вещам.

Две вещи не подходили под определение «древние», но Норт решил об этом промолчать. Это уже что-то. Но почему шприц антикварный?

– Я могу поговорить с Уиллоуби об этом деле?

– Можешь, если увлекаешься спиритизмом. Он умер года два тому назад.

Норт вычеркнул имя из записной книжки.

– А где, по-твоему, я могу найти что-нибудь подобное?

Шеппард на миг призадумался.

– Едва ли есть антикварное лавки, торгующие такими вещами, но наверняка можно найти парочку специализированных магазинов.

– А что это за буквы выгравированы на серебре? ГГБ.

– Понятия не имею, но коллекционеры наверняка в курсе.

Они зашли в одну из лабораторий в конце коридора. Шеппард повертел головой и радостно вручил пакет с бутылочкой одной из молоденьких лаборанток.

– Это образец мочи детектива Норта.

Девушка взяла пакет и посмотрела на Норта, прежде чем он успел отвернуться. Она улыбнулась. Норту ничего не оставалось, как улыбнуться в ответ.

Шеппард двинулся дальше.

Его кабинет многое говорил о хозяине. Одна стена завешана дипломами и академическими наградами. Стол завален стопками книг, журналов, брошюр и фотокопий. У компьютера громоздились баночки с витаминами и аспирином. Доктор работал на износ, и работка у него была та еще.

Шеппард обогнул стол и рухнул в большое кожаное кресло.

– На мече мы нашли четыре разных образца крови. Со стекла сняли образцы кожи, волос и крови. Мы еще не успели прогнать их через ОСИД, но когда сделаем, напишем рапорт.

ОСИД, Объединенная система индексов ДНК, являлась национальной базой данных ДНК в ФБР. Часто бывало, что в ОСИД на человека были данные, а в автоматической идентификационной системе не было отпечатков пальцев, и наоборот.

Норт не стал входить в кабинет, остался подпирать косяк двери. Ему не хотелось задерживаться здесь. Он чувствовал себя не в своей тарелке. На самом деле ему сейчас вообще нигде не хотелось быть.

– Эш сказал, что вы сняли мои отпечатки пальцев с меча.

– Да, что странно. Понятия не имею, как ты ухитрился их оставить. Может, ты лишь слегка коснулся оружия, но наши приборы сняли отпечаток. Одна из маленьких загадок жизни.

14.38

Рабочая атмосфера в четвертом полицейском участке была не для слабонервных – грубая и жестокая реальность расследования преступлений. Когда Норт раздраженно швырнул толстый том «Желтых страниц» на край письменного стола, в шумной и яростной толкотне общей комнаты этот хлопок был едва слышен.

Отделение являло собой врата в параллельный мир – грязный, гротескный, неустроенный мир, скрывающийся за внешней оболочкой приличий. Он требовал дани, которая ему и выплачивалась. Норт чувствовал себя здесь одиноким, словно заключенный в камере, но на самом деле каждый работник полицейского отделения был одинок. Норт представлял собой облачко злости в центре бушующего урагана.

Он открыл папку и хаотически разложил фотографии по столу, создав странный коллаж в порядке, который ему подсказала интуиция. Так лучше думалось. Лишь он один мог разобраться в этом порядке, им руководил инстинкт, какое-то нутряное чувство. И чувство подсказывало, что в деле есть несколько упущений.

Он вытащил из кучи изображение шприца и прислонил фотографию к телефону, одновременно скользя пальцем по адресам справочника. Потом окинул взглядом остальные фотографии. И написал: «Череп?» Норт помнил, как Брудер из Центрального парка заявил, что очевидец сообщал, будто Ген держал в руках какой-то череп. В списке улик череп не значился.

Норт пошелестел фотографиями и разложил их в другом порядке.

Потом вернулся к справочнику. Там были адреса и номера телефонов всех антикварных магазинов города. Сперва он позвонил на аукцион Кристи. Ему выдали пару имен, после чего быстренько повесили трубку. Так продолжалось в течение получаса. Удалось вытрясти еще несколько фамилий. Он занялся проверкой. Некоторые магазины переменили адреса. Другие антиквары отошли от дел и больше не занимались древностями. Выяснить подробности о старинном шприце оказалось делом не из легких.

Норт снова поменял фотографии местами.

А потом кто-то упомянул фамилию, которая обнадеживала: антиквар Самуэль Бейли занимался экзотическими предметами. Он мог знать, что означают буквы на шприце.

Норту пришлось звонить дважды. Рабочий телефон ничего не дал. Там сказали, что ничего не слышали об антикварном магазине «Челси» на Двадцать пятой улице с ноября прошлого года. Норт позвонил по другому номеру. У Бейли там был еще один магазинчик, но хозяйка дома заявила, что Бейли не платит за аренду и она подумывает, не подать ли на него в суд.

– А он сейчас у себя?

– Нет.

– Вы не могли бы попросить его перезвонить мне?

– Я не могу заставить его позвонить хотя бы мне!

Женщина была раздражена, но не сверх меры.

Норт предложил записать его номер телефона, а собеседница уже шелестела какими-то бумажками.

– Вот,– сказала она.– Это его адрес. Ручка при вас?

Детектив повесил трубку и вскочил на ноги. Он снова перебрал фотографии.

«Чего же не хватает?»

А как Гену удалось уйти?

«Машина!»

16.13

Темные тени дворников, неустанно скользящих по ветровому стеклу, походили на призрачные палочки дирижера.

Норт держал в руке мобильный телефон, и на экране светился номер родителей. Можно было звонить. Но что он скажет? Не может же он просто спросить: правда, что отец – не мой настоящий отец? Палец завис над кнопкой вызова.

«Нет. Не сейчас».

Норт вглядывался в улицу перед «Местом встряски» через призму воспоминаний. События того рокового дня прокручивались, словно ролик, на полотне залитой дождем Адской Кухни.

Ни в одном рапорте не упоминалась машина, в которой скрылся преступник.

«Но мне она не почудилась».

Они обыскали все закоулки. Но даже патрульный, который побежал вслед за детективом, не видел и не слышал подъехавшей машины.

Норт вбросил в рот пластинку жевательной резинки. От привычного движения челюстей стало чуть легче.

«Они ошиблись. Там была машина».

Он запер дверцу «лумины» и направился в проулок, где до сих пор виднелись обрывки полицейской ленты. В тот раз, догоняя Гена, детектив не заметил, что там было за здание и как называлось. Сейчас его нельзя было не заметить: это клуб для транссексуалов.

Услужливая память о случившемся тут же нашла на заднем дворе материальное подтверждение – размазанную по асфальту лужу грязи. Царапины от каблуков, которые оставили противники, очерчивали следы смертельного танца.

Вдоль одной из облупленных стен, на высоте примерно по пояс, тянулись желтоватые потеки, словно сюда сотни раз подряд чем-то плескали. Тошнотворная вонь гниющей спермы объясняла происхождение этих потеков.

У дальней стены до сих пор громоздились контейнеры для мусора и лежала беспорядочная груда черных пакетов. Норт нырнул под черно-желтую полицейскую ленту и прошел во двор.

Откуда у этого здания взялся задний двор, осталось загадкой, хотя в Манхэттене такое случалось нередко. Возможно, когда-то здесь находился магазин и в этот двор заезжали грузовые машины.

Дошагав до дальней стены, Норт вспрыгнул на один из контейнеров, как это сделал тогда Ген, и заглянул за край ограды. Где могла стоять машина?

Слева направо тянулся узкий проход, что в центре города встречалось нечасто. Над улицей опасно нависала железная пожарная лестница. Сюда могла заехать легковая машина, но ничего крупнее.

– Эй, сюда никого не пускают! Чертовы копы! Пойдем внутрь и приступим там или у тебя есть машина?

«Приступим к чему?»

Норт оглянулся через плечо, злорадно доставая свой жетон.

Под козырьком черного входа стояла стройная девица в оранжевых штанишках и курила сигарету. Норт невольно залюбовался ее потрясающе красивыми глазами, полными грудями и призывно изогнутыми бедрами. А потом заметил лишнюю выпуклость в промежности, резкий очерк челюсти, чересчур мускулистую для женщины шею – и опешил. Господи!

Девица стояла и улыбалась. Улыбалась презрительно и вызывающе, ее насмешило отвращение, проступившее на лице мужчины.

Норт спрыгнул со стены.

– Как тебя зовут?

– А как бы ты хотел меня называть?

Накладные ресницы, покрытые слоем черной туши, неприязненно опустились, пряча глаза. Голос звучал хрипло.

– Хочешь, чтобы я испортил тебе день? Девица вздрогнула и перестала притворяться.

– Клавдия,– сказала она низким, явственно мужским голосом.

– Настоящее имя.

Взгляд Клавдии стал ледяным. От женщины не осталось и следа. Перед Нортом стоял мужчина в нелепых оранжевых штанишках.

– Все знают меня под именем Клавдии.

– Ты работал три дня назад?

Клавдия перестал разыгрывать из себя роковую женщину. Он загасил окурок о дверной косяк и выбросил его.

– Я работаю каждый день.

– Помнишь стычку, которая произошла здесь, на заднем дворе, три дня назад?

– Что произошло?

– Драка.

– Я понимаю, что стычка – это драка и есть. – Он поправил дешевый рыжий парик, отведя локоны с усталого лица.– Ничего не могу сказать. Я был занят.

– Чем?

– Не чем, а кем. Хочешь, чтобы я описал его?

– Но ты знаешь, что здесь случилось?

– Слышал, как другие девчонки это обсуждают.

«Девчонки».

– Кто-нибудь из них работает сегодня?

Хотя фраза звучала вопросительно, это была скорее просьба. Даже не просьба, а прямой приказ.

Клавдия покачал головой, закатив глаза под лоб. Потом поманил Норта за собой и пошел в дом.

16.57

В крохотной душевой на втором этаже Марио, также известный под именем Моны, показал детективу на окошко из матового стекла. Окошко открывалось едва-едва. Все, что Марио слышал в тот день, это шум мотора. Чтобы выглянуть наружу, нужно было подняться на цыпочки и высунуть голову из окна. Но зачем? Он не хотел никуда высовываться, он принимал душ после шоу.

Норт вошел в душевую, с трудом протиснувшись мимо веревок, завешанных влажными трусиками и лифчиками, и огляделся.

– Никто потом не приходил и не расспрашивал вас?

– Господи боже, вы что, шутите? Я боюсь вас, парнишек в голубом.

– За окном была обычная машина. Почему вы обратили на нее внимание?

Марио потуже затянул пояс купального халата.

– Да потому, что она стояла именно там, сечешь? Нашим клиентам всегда велят приходить с главного входа, а не шарахаться по заднему двору. Никто не ходит сюда через эту улицу.

Тогда здесь было двадцать человек. И только Марио что-то слышал.

17.22

Из небольшой пластмассовой коробки в багажнике машины Норт достал моток серебристой липкой ленты и оторвал от нее две полоски. Полоски он прилепил к подошвам своих ботинок.

Детективу пришлось дойти до конца квартала, прежде чем он смог отыскать вход на боковую улочку. С этой стороны улочка оказалась перегорожена колючей проволокой. Излишняя мера предосторожности, поскольку другая сторона, видимо, была свободна. Но, судя по всему, проволоку навертели здесь много лет назад, чтобы машины не ездили по проулку.

Манхэттен строится на фундаменте жадности, но люди забывают, что так было не всегда. Манхэттен возводился на остове старого поселения, которое нет-нет да и проглянет в причудливых уголках города, даже не нанесенных на карты. Время от времени Норту доводилось набредать на такие уголки.

В центре города боковые улочки между домами встречались редко, а брусчатка еще реже, но все-таки они встречались. Под Гринвиллом, например, сохранились переулки, мощенные булыжником, их проложили еще в девятнадцатом веке. Стоит приглядеться, и отовсюду выглядывали приметы древних времен.

Норт медленно шагал по улице, обращая внимание на каждый предмет. Это не его работа, этим должны были заниматься криминалисты. Но если он подключит сюда их, то лишь потеряет время. По этой улочке полицейские не ходили, и детектив надеялся найти что-нибудь примечательное. Клейкая лента на подошвах должна была сделать его следы заметными, чтобы потом не путаться.

Среди мусора, сорняков и крысиных нор Норт заметил темную лужицу на асфальте, защищенную от непогоды проржавевшей пожарной лестницей. Лужица находилась всего в нескольких ярдах от стены, через которую три дня назад перемахнул, убегая, Ген.

Приблизившись, детектив понял, что на асфальте темнело машинное масло. Если приглядеться, то можно было различить четкие следы протектора и какие-то пластиковые обломки.

18.04

Роберт Эш стоял над лужицей масла и щелкал фотоаппаратом. Потом он измерил следы протектора, 30 на 15 сантиметров, и сделал еще несколько снимков. Звонок Норта застал его, когда он возвращался домой, но Эш мигом, без жалоб и нытья, прилетел на место происшествия.

– Что можно сказать об этом? – не хотел сдаваться Норт.

– Масло как масло. Невозможно отследить машину по маслу, но я вот что скажу. Сдается мне, это была не машина. Видишь, лужа разлилась под самой стеной. Обычно масло вытекает из нижней части двигателя, то есть где-то с середины днища. Нельзя поставить машину так, чтобы масло натекло рядом со стеной.

– Думаешь, это был мотоцикл?

– И очень мощный. Более пятисот кубических сантиметров. Никогда не знаешь, где следствию повезет, да? Четырехтактный двигатель требует густого масла. Двухтактный двигатель обходится более легким, и его давно бы смыло дождем. А эта лужа до сих пор не расплылась. Масло очень темное. Рискну предположить, что этот мотоцикл требует ремонта.

Норт не смог скрыть разочарования.

– Но я слышал, как хлопнула дверца машины. Так что это был не мотоцикл.

«Чем же тут воняет?»

– Сегодня я говорил с твоим стариком.

Норт насторожился.

– Да? – равнодушно спросил он, отворачиваясь.

– Да. Он приглашал всю компанию на барбекю в эти выходные. Пойдешь?

– Я…

«Надо сказать, что я занят».

– Я не знаю. Слушай, ты слышишь этот запах?

Эш втянул носом воздух.

– Какой запах?

Норту захотелось зажать пальцами нос. В ноздри сочилась тошнотворная вонь разлагающегося мяса, которое жарят на открытом огне. Он постарался определить, откуда воняло – может, из «Места встряски»? – но так и не смог отыскать источник.

Во рту стало кисло.

– Ты правда ничего не чувствуешь?

Эш опустился на корточки и принялся копаться щипчиками в луже масла.

– Ничего.

Он выудил один из прозрачных кусочков, похожих на пластик. Кусочек был чистенький, и никаким образом он не мог оказаться в самом масле. Это был не обычный пластик и не стекло. Осколки усыпали асфальт от задней стены «Места встряски» до самой лужицы. Недавно здесь что-то разбили.

– Говоришь, этот парень хлопнул дверцей машины, когда забрался в нее?

– Похоже на то.

Норт достал из кармана носовой платок и приложил ко рту и носу. Не помогло. Эш кивнул.

– Да, потому они и осыпались.– Он показал на след от шин.– Он забрался внутрь, хлопнул дверцей, и посыпались осколки. Когда машина поехала, осколки продолжали падать. Они не цветные, значит, это не задние фары. У машины, которую ты ищешь, разбита фара, причем передняя.

20.39

Отвратительный запах никуда не делся. Казалось, весь участок пропитался вонью тухлого мяса, которую чувствовал только Норт. В комнате отдыха он нашел банку крепкого кофе и налил себе чашечку. Пить не стал, побоялся. Просто носил ее, словно пряную отдушку, и надеялся, что никто не станет задавать глупых вопросов.

«Что со мной происходит?»

Он заполнил шестьдесят первый отчет. Поступил еще один от Брудера, но Джим Норт тоже был участником происшествия, поэтому пришлось писать. Отчет шел туго, но дело должно быть сделано. Наконец он закончил и пошел наверх. В маленькой комнате на втором этаже он вставил в старый магнитофон первую кассету с записью видеонаблюдений музея.

Еще одну, еще одну… перемотать, проигрывать… тот же зал, под разными углами, Гена все нет. Он появился в музее один, в десять ноль семь. Преступник побродил по залу: то ли раздумывал, куда податься, то ли ждал кого-то – непонятно. Ему что-то приглянулось в зале Белферов, потом он взволновался при виде греческой выставки. И набросился на первого посетителя в десять двадцать три.

Норт запустил пальцы в волосы и потер виски. Он читал о людях, которые умирали от закупорки вен, неподвижно сидя в одной позе во время долгих перелетов. Можно смело спорить на пятьдесят баксов, что такое же случается с полицейскими, часами просматривающими записи видеонаблюдений.

Следующая кассета. Снято под другим углом. Ген снова входит в музей.

Что-то изменилось.

Норт перемотал запись обратно и запустил снова.

Ген входит в музей. Топчется на месте. Идет к залу Белферов.

Что она делает?..

Норт остановил запись и снова перемотал.

Ген стоял, рассматривая большую вазу. К нему подошла женщина с длинными волосами, в солнцезащитных очках, и остановилась рядом.

«Слишком близко! Что она делает?»

Она подняла руку к лицу.

«Вот!»

Облачко. Дымок.

«Что это? Сигаретный дым?»

Прежде он не замечал этого, остальные записи шли под другим углом. Но сейчас странное облачко было отчетливо видно.

Норт придвинулся ближе, пристально вглядываясь в чуть подрагивающий застывший кадр. Ее лицо было таким же напряженным, как и его сейчас, хотя детектив не мог объяснить почему.

В коридоре послышались шаги. Нэнси Монгомери, секретарша, спешила завершить работу, хотя уже успела облачиться в пальто. Складывая картонные папки, она укоризненно посмотрела на детектива.

– А тебе не пора домой?

Норт потер уставшие глаза.

– А ты мой дом видела?

– Заведи подружку,– посоветовала Нэнси, удаляясь.

Как воняет! Сильнее, чем раньше. Норт промолчал, снова оборачиваясь к экрану телевизора. Что же такое она делает? Он не стал гадать, а просто высунул голову в коридор.

– Эй, ты сильно занята? Не взглянешь? Мне нужно мнение дамы.

В соседней комнате зажужжал копировальный аппарат.

– Что я тебе только что посоветовала?

Он услышал, как Нэнси тихо выругалась и на пол шлепнулось что-то тяжелое. Она вышла, поправляя волосы. Волосы у Нэнси были длинные и прямые, а темная кожа – безупречна.

– А мне будет положена зарплата детектива?

– Ты что, хочешь, чтоб тебе урезали зарплату?

Нэнси остановилась в дверях и картинно развела руками. Если бы она знала, что это выглядит смешно, она не стала бы так делать.

– Я все равно ее не получаю!

Норт показал на экран.

– Что делает эта женщина?

И пустил запись. Вот незнакомка остановилась рядом с Геном, подняла руку. Облачко. Нэнси, прищурившись, смотрела.

– Покажи еще раз.

Норт показал. Нэнси закатила глаза.

– Она брызнула духами. Это просто пульверизатор. Ну, я раскрыла преступление?

Норт ткнул пальцем в экран.

– Ты тоже так держишь пульверизатор?

Девушка взглянула повнимательней. И увидела.

– А почему она брызгает духами в этого парня у вазы?

Норт опустошенно отбросил ручку.

– Именно.

Он вернулся в общую комнату и принялся перечитывать рапорты полицейских.

«Осколки стекла».

Когда он бежал за Геном, он ощутил запах духов, а под ногами хрустели осколки.

В рапорте значилось, что в музее были найдены осколки флакона из-под духов. Норт положил этот рапорт в папку, которую собирался передать Эшу на изучение.

«Духи».

Если бы сейчас ему мерещился запах духов, а не омерзительная вонь, которая не дает дышать!

22.57

Пустынные улицы за окном казались безжизненными в свете фонарей. Сюда почти не долетал шум большого города. Из неплотно прилегавших канализационных люков и решеток поднимался пар. Норт словно очутился в брюхе огромного чудовища, страшного дракона.

В темноте мигал одинокий красный огонек на автоответчике – сообщение от матери. Он не думал, что звук ее голоса заставит его вздрогнуть.

Норт подошел к бару, чтобы налить себе бурбона. За окном плескался дождь, и журчание ликера в пустой комнате эхом вторило звукам ливня. Машинально он налил на два пальца, потом подбавил еще и уселся перед телевизором. Переключая каналы, детектив остановился на трансляции соревнований метателей копья с Олимпийских игр.

Игры. Почему он остановился именно на этом зрелище? Копье давно перестало быть оружием и перешло в область спорта. Почему же оно так притягивает его взгляд? Обычно Норт не интересовался спортом, но сейчас не мог оторвать взгляд от экрана. Он скептически решил, что все дело в том, что каждый день ему приходится проезжать мимо греческого квартала. Но в глубине души понимал, что причина кроется глубже. Что-то звало его из темноты, что-то требовало внимания. Пронзительный запах черной обугленной плоти стал таким отчетливым, что Норта едва не стошнило.

Три дня, не меньше. Или четыре. Кожа сморщилась и местами лопнула, обнажив бледное мясо на хорошо прожаренных щечках. Она казалась алой в отблесках пожара, охватившего город. Она стояла перед ним и протягивала обгоревшую голову младенца на острие копья.

Чей это был ребенок? Что за ужасное преступление должен был совершить новорожденный младенец, чтобы стать пищей для озверевших орд? Или это ад? Или место пострашнее пекла?

Она подошла ближе, ее голые груди блестели от человеческого жира. Она осторожно поднесла жареную голову к его рту.

– Ешь.

Желудок подскочил к горлу, но сила ее была такова, что он не посмел ослушаться. Открыл рот и вкусил хрустящую солоноватую плоть.

Норт проснулся с криком ужаса. Перед ним, на стене, вычерченная то ли тушью, то ли экскрементами, проступила морда Быка. Его преследователя.

Это Бык наполнял его душу страхом, яростью и темнотой.

Это Бык велел ему убивать.

Золотая клетка

Утренний луч солнца бесцеремонно припек лоб Гена, вернув его из невнятного, темного забытья.

Не в первый раз он очнулся, растеряв воспоминания, которые вели его, направляли и объясняли все вокруг.

Он лежал на широкой постели. Простыни тончайшего хлопка, украшенные затейливой вышивкой, подошли бы для принца.

Ген понятия не имел, как он оказался в этой кровати и кому она прежде принадлежала. Может быть, даже ему самому. Он решил делать вид, что так и есть, пока кто-нибудь не убедит его в обратном.

До его слуха доносилось ангельское пение, слаженный веселый хор голосов – далекий, едва различимый. Музыка витала в комнате, но источника он не мог определить, а потому оставалось смириться.

Он сел. Комната оказалась убранной невероятно пышно и богато. На полу лежал такой мягкий ковер, по каким никогда в жизни не ступала нога Норта. Ступни утонули в мягком светлом ворсе.

На стенах висели зеркала, по потолку вилась изящная лепнина. Стены украшали картины и шелковые портьеры. Ген встал, подошел к окну и увидел внизу Гудзонский залив. Эта комната находилась на высоком этаже, и, судя по всему, вокруг простирался центр Манхэттена.

В пустой голове лениво текли бессвязные мысли. Ген потрогал запястья. Они слегка саднили и были покрыты царапинами. Проведя рукой по волосам, он нащупал засохшие остатки геля для укладки.

Он ощутил остаточные признаки сильного снотворного, которое все еще притупляло восприимчивость и действовало на его организм. Что с ним сделали?

Ген не помнил подробностей, но, кажется, день за днем его подвергали новым испытаниям, загоняя все глубже в потемки бессознательного состояния. Когда-нибудь он порвет эти мучительные путы. Он дал себе слово. Им все трудней сладить с ним. С тех пор как его отказались выпустить на свободу, методы стали жестче. И чем дольше продолжалось это издевательство, тем тяжелее Гену противостоять врагам.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Special Wing Antiterror – крыло по борьбе с терроризмом.

(На самом деле SWAT – Special Weapons And Tactics – является специализированным отрядом американской полиции, которому поручают особо опасные операции. – Прим. Calliope)

Вернуться