Луи Жаколио
СЕРДАР
(В трущобах Индии)

Индией очарованный

Вы, читатель, взяли в руки книгу необыкновенного человека. За пятьдесят три прожитых им года он многое успел в жизни: был и преуспевающим колониальным чиновником, и неутомимым путешественником, и бесстрастным ученым-анализатором, но свое жизненное призвание нашел за писательским столом. Луи Жаколио был достаточно плодовитым автором: только в русском переводе собрание его романов (а это далеко не все из созданного им) составило восемнадцать томов. При жизни Жаколио охотно читали, и не только на родине, а всего через пару десятилетий после его смерти почти напрочь забыли… Видимо, не совсем заслуженно. Безусловно, его художественные произведения не причислишь к шедеврам мировой литературы, но любителю приключений в стиле «ретро» они еще могут доставить немало волнующих часов. К тому же они изобилуют массой интересных подробностей – не выдуманных, а увиденных в реальной жизни далеких стран самим автором. Его научные произведения (точнее, по нынешним меркам, научно-популярные) не исчерпали себя со сменой веков, и если выводы, содержащиеся в них, далеко не всегда соответствуют современному уровню знаний, то детали, россыпь подробно описанных фактов интересны самым взыскательным исследователям. В первую очередь это касается произведений о стране его мечты, самого любимого им края в мире, с которым навеки подружился его ум и прочно срослась душа – вожделенной многими «страны чудес» Индии…

Эта цветущая земля издавна привлекала европейцев: от темных времен Ксиракса, первого грека, побывавшего в Индии, и блистательных военных походов Александра Македонского, странствий Афанасия Никитина и Башку да Гамы. Прежде всего европейцев будоражили слухи о сказочных богатствах Индии, золоте и драгоценностях. Потом проявили свою магнетическую силу религиозные и философские идеи…

В Европе пробудился серьезный интерес к индийской культуре. В 1795 году французское республиканское правительство основало школу живых восточных языков. В 1786–1801 годах Анкетиль-Дюперрон перевел Упанишады, древние религиозные гимны индийцев. В 1814 году в Коллеж де Франс была открыта первая в Европе кафедра санскрита.

Все вышесказанное имеет самое непосредственное отношение к автору «Сердара». Луи Жаколио, родившийся в 1837 году в маленьком французском городке Шароле, с гордостью писал о своей профессии: «…специальность моя по изучению древней Индии». Откуда у него возник интерес к столь далекой от повседневной жизни области знаний? Шароль – скромный городок в самом сердце Франции, в горах на пограничье Оверни и Бургундии, у слияния двух небольших речек Арконса и Семанса. В прошлом веке в нем обитало около трех тысяч жителей. Несколько мельниц, свечной заводик, маслобойня, пивоваренный, кожевенный и фаянсовый заводы, каменоломни – вот и все, чем была замечательна эта округа. Ничего необычного, зовущего за пределы повседневности. Да, случались еще крупные ярмарки скота, но они тоже не нарушали провинциального покоя. Откуда же у мальчишки из сонной европейской глухомани столь сильное влечение к дальним странам, к путешествиям? Впрочем, в этом есть закономерность столкновения творческой личности и рутины, выбора между контрастами.

Очень возможно, что у Луи Жаколио все началось так, как в его романе «Грабители морей». «От своего тестя… почтенный клерк унаследовал несколько томов иллюстрированных рассказов о путешествиях и всегда желал убедиться воочию, действительно ли изображенные там дикари таковы, какими их рисуют…»

О жизни Жаколио почти ничего не известно, кроме его послужного списка. Правда, кое о чем можно догадаться, по крупицам собрав откровения и обмолвки, рассеянные по его произведениям.

Как он учился? Мы этого не знаем. Был ли послушным, трудолюбивым, усидчивым? Вряд ли. Иначе не представил бы суду читателя симпатичного подростка Джека Ольдгама: «Джек был шаловливый мальчишка одиннадцати лет, который раз пять на неделе убегал из школы, чтобы пускать по лужам доски, привязанные на веревке. Папенька называл это ранним проявлением склонности к благородному поприщу моряка». Сравните с описанием ученических лет одного из героев «Сердара», провансальца Барбассона. Подобные совпадения не бывают случайными.

Как бы там ни было, но самостоятельную жизнь Жаколио начинает правительственным чиновником. Родная земля его почему-то не устраивает, и он отправляется в «заморские территории». Впрочем, в середине прошлого века подобное место не считалось «лакомым куском». В своих сочинениях писатель далек от восторга при описании процедуры колониального набора, а будущих администраторов далеких краев описывает совсем не в розовых красках: «В морской службе бывает пора, при наступлении которой периодически выползают жалкие пресмыкающиеся из тины гаваней и неисследованных глубин административных трущоб; это та пора, когда следует отправление в колонии». Исчерпывающая характеристика!

Однако Жаколио к таким чиновникам не принадлежал. Это мы можем утверждать с большой долей уверенности. На место своей службы, во Французскую Индию, он прибыл, видимо, после окончания одного из упомянутых востоковедческих учебных заведений. Он неплохо знал «язык богов» санскрит (позднее в книге «Индоевропейские и африканские традиции» Жаколио опубликует краткую санскритскую грамматику), а также некоторые живые языки Индии, прежде всего – хиндустани и тамильский. К Жаколио с полным основанием можно отнести те слова, которыми он характеризует Сердара; «…Он был не из числа тех вульгарных авантюристов, которые бегут к чужеземным берегам из-за недоразумений с правосудием собственной страны».

Служба писателя начиналась в административном центре французских колонистов, в Пондишери, «самом восхитительном городе Востока». Позднее он восторженно опишет его в «Сердаре»: «Невозможно смотреть на этот город и не залюбоваться им, жить в нем и не любить его, уезжать из него и не хотеть вернуться… Вернуться навсегда». Красоты природы, мягкий климат, размеренная спокойная жизнь не могли стереть в душах колонистов воспоминания о прежнем колониальном могуществе Франции в Декане, от которого к середине XIX века сохранились лишь жалкие остатки. Эта горечь то и дело прорывается в произведениях Жаколио. Немало ее и в «Сердаре». «…Не могу забыть, что Англия в течение нескольких столетий постоянно пользовалась самыми тяжелыми событиями нашей истории, чтобы разорить Францию, вырвав лучшие жемчужины из ее колоний», – сетует Фредерик Де-Монморен. Правда, писатель сильно преувеличивает и размеры французских владений, и характер подчинения местных феодальных властителей европейцам. Кажется, соответствие своих представлений исторической реальности его здесь совершенно не волнует. Он верит полулегендарным преданиям, а на всякое возражение у него уже готов ответ, который впоследствии он вложит в уста одного из персонажей «Грабителей морей», мистера Фортескью: «Горе тем народам, которые не умеют хранить своих преданий!»

Французский колониальный чиновник вообще не склонен был докапываться до истины. Идеал такого служаки выражает персонаж романа «Берег слоновой кости»: «… Величие, силу и прочность французской администрации составляет то, что ее члены знают только официальную правду, а официальная правда – это воля начальства. Мы – орудие правительства».

Учитывая быстрое продвижение по службе Жаколио, он не слишком далеко отклонялся от этого идеала: 1865 год он встречает советником-аудитором апелляционного суда в Пондишери, 1866-й – судьей, в 1867 году его переводят председателем суда в Чандернагор. Впоследствии писатель даст этому городку такую характеристику: «Наша маленькая столица на берегах Ганга. Здесь все говорит вам о Франции. И нигде нет такой роскошной растительности, такого кроткого и прекрасного населения». А потом он несколько лет провел в той же должности на различных островах Полинезии.

Однако рутинным путем чиновника-администратора Жаколио все же не пошел. Природная любознательность, желание понять культурные традиции народов, среди которых ему пришлось жить, открыли пытливому уму и чуткой душе будущего писателя необычайный мир.

Странным, верно, казался своим сослуживцам этот молодой судейский чиновник. Он рылся в архивах, изучая историю страны, вступал в беседы с туземцами различных рангов и каст, расспрашивая об обычаях, выслушивая – и не один раз – старинные легенды. Он не сидел на месте, используя даже собственный отпуск для путешествий по стране: к развалинам Голконды, в Биджапур, к пещерным храмам Эллоры и Карли, в Бомбей и Гоа, на Цейлон… Оказавшись, скажем, в Чандернагоре, Жаколио при первой же возможности отправляется на два месяца вверх по Гангу, в священный Бенарес (Варанаси), где знакомится со знаменитым факиром Ковиндасами, который демонстрирует любознательному французу искусство индийских «очарователей», а молодой европеец тщательнейшим образом наблюдает за чудесами, подробно описывая то вызывание духов предков, то угадывание задуманных слов и фраз, то закипание воды после возложения туда факиром своих рук, то явление левитации…

Будучи «закоренелым рационалистом», как он назовет себя потом в одной из своих книг, Жаколио отказывается верить в сверхъестественность увиденного: «Мы ничего не утверждаем на основании большинства тех странных явлений, которые мы намереваемся описать. Их можно объяснить чем угодно, необыкновенной ли ловкостью, приобретенною долголетними упражнениями, или же шарлатанством и даже галлюцинацией; но чтобы быть вполне беспристрастными и правдивыми, мы должны заметить, что, несмотря на строжайший контроль, которому охотно подчинялись все факиры, нам никогда не удавалось хотя бы одного из них на месте уличить в обмане, что, однако, мы вполне допускаем, не может еще служить неоспоримым доказательством их правдивости». Жаколио не относит себя к последователям спиритизма, он остается только «повествователем фактов».

«Не действует ли в тебе во время чудес какая-нибудь сила?» – задает Жаколио прямой вопрос факиру. И Ковиндасами отвечает: «Это не какая-нибудь естественная сила… Я простое орудие». После подобных бесед Жаколио делает достойный всякого рационально мыслящего человека вывод: «Я убежден, что со временем человек откроет силы и законы, которых теперь и не подозревает, и на что в настоящее время смотрят, как на пустые бредни, в недалеком будущем обратится в неоспоримую действительность». Позднее, уже в Европе, осмысливая сделанные в Бенаресе записи, Жаколио рискнет сделать прогноз: «Кто знает, быть может, эта «психическая сила», как ее называют англичане, или, по выражению индусов, «агаза», то есть сила моего «я», которую развивал передо мною простой факир, станет со временем одною из величайших сил человечества».

Но это – в отдаленном будущем, а пока Жаколио исследует иерархию жрецов и факиров, выясняет их обязанности, взаимоотношения «посвященных» со всем индийским обществом и приходит к вполне современному выводу, что во всем этом, как видно, существует определенная организация, имеющая целью, опираясь на касты, поддерживать духовную власть над всей остальной массой населения. Примеры подобных организаций читатель найдет и в «Сердаре».

Отношение к «явлениям», то есть к чудесам странствующих факиров, весьма показательно для взглядов Жаколио на всю духовную жизнь туземцев в любом уголке планеты.

Вспоминая свою службу в Полинезии, Жаколио писал: «В течение двух лет раз в месяц я проделывал путь от Таити до Моореа. Я отправлялся в пироге с пятью туземными гребцами. Обычно я садился возле рулевого и заставлял его рассказывать».

В результате встреч и бесед во время службы в Полинезии родилась книга «Питкернское преступление», где автор не только пространно и популярно пересказывает нравы и обычаи затерянных в океане островов, но и с негодованием говорит о далеко не безгрешном поведении европейцев в этих райских уголках. В этой книге Жаколио, пожалуй, первым из европейцев подробно описывает полинезийский пантеон. Существенно, что Жаколио попал в Полинезию после долгой жизни в Индии и неоднократных посещений Цейлона. Это помогло ему найти параллели в культуре и обычаях между двумя регионами.

У Жаколио всегда вызывали возмущение «туристские» теории, то есть взгляды, пропагандируемые учеными-верхоглядами, пробывшими в «изученной» стране всего несколько дней, а то и часов, причем – в каком-нибудь крупном, наводненном чужестранцами порту. Его точка зрения в этом вопросе была выражена совершенно определенно: «Чтобы изучить иностранную цивилизацию, какой бы недоразвитой, какой бы примитивной она ни была, надо сначала освободиться от предрассудков собственной цивилизации. Это происходит только после долгих лет проживания в стране, когда говоришь языком окружающего населения, когда начинаешь его любить, когда твой ум покрывается солидным налетом космополитической терпимости, когда становится возможным хорошо понять их обычаи, их древние традиции, гражданские и религиозные, и описать пером ученого, не подверженного ни энтузиазму, ни невежественному поношению».

Именно отсутствие такого подхода, поверхностность приводят к ложному отождествлению сходных признаков по внешнему виду, к ложным выводам, как это произошло, по мнению Жаколио, с гипотезой о происхождении полинезийцев от выходцев из Латинской Америки.

Жаколио много странствовал, но всепобеждающей его любовью по-прежнему оставалась Индия. Известно, что первая увиденная в жизни чужая земля оставляет наибольшее, часто неизгладимое впечатление, особенно если встреча с нею произошла в молодости.

Необычайное богатство растительного и животного мира, контрастные переходы из сумрака джунглей в многоцветный солнечный мир, обилие ярких красок дня и очарование тихих теплых ночей покорили Жаколио. Он восторгался великолепными древними храмами, их замысловатым декором, украшающей их диковинной скульптурой. Он любовался роскошными дворцами знати, видел и ужасающую бедность простых тружеников. Жаколио внимательно присматривался ко всевозможным проявлениям народной жизни: повседневной суете, блистательному расточительству пышных праздников, народным песням и пляскам, таинственным религиозным обрядам, торжественной мрачности похорон… Индия очаровала скромного судейского чиновника, пробудила в нем влюбленного поэта.

Не назовешь иначе, чем признание в любви, восторженный гимн священному городу Бенаресу, которым открывается роман «Факиры-очарователи»: «Невозможно остаться бесчувственным при виде дивной панорамы: храмы, башни, длинные колоннады, высокие набережные, террасы с балюстрадами, и все это в сочетании с пышной листвой баобабов, тамарисков и бананов; волшебное, дивное зрелище представляет собою сочетание величественных деревьев, осыпанных кистями цветов, и всех этих зданий, покрытых скульптурными украшениями. Здесь соединились искусство рук человеческих с красотою и очарованием природы».

Да, Жаколио влюбился в Индию, но из множества ее уголков он больше всего обожал те края, что раскинулись к югу от Пондишери, до самого мыса Коморин.

Влюбленность Жаколио в Индию, в ее народ была бы, вероятно, неполной, неискренней, если бы он не страдал вместе с ее народом от гнета колонизаторов. Жаколио, несмотря на всю свою широту взглядов, считал европейскую цивилизацию принципиально иной, чем индийская, зашедшая в тупик и уже не могущая вывести туземцев на путь прогресса. Однако объективность исторического развития вынуждает индийцев какое-то время выносить правление европейцев. Тем более что «на берегах Ганга и Годавери не знают, что такое национальность, и для индуса нет никакого бесчестия в подчинении иностранцу, пока он остается свободным в своей хижине и в своем храме».

Посягательства на личную свободу индиец никому не прощает. Будь это взятие Дели англичанами 20 сентября 1857 года, когда «красные мундиры уничтожили всех жителей Дели, даже тех, которые и не думали о каком-либо восстании». Или идет ли речь о жестокостях португальской инквизиции, обращавшей в христианскую веру при помощи ужасных пыток и членовредительства.

Гарантию личной свободы каждого гражданина Жаколио считает общечеловеческим законом.

Англичане, как судил Жаколио, подавляли естественные права индийцев (примеры этого читатель не раз найдет в «Сердаре»), поэтому они стали главными их врагами. Конечно, здесь необходимо сделать поправку на постоянное соперничество Англии и Франции – как в Европе, так и в колониях. Как патриот своей страны, Жаколио противопоставляет всему французскому все английское. Естественно, первое со знаком «плюс», второе – «минус». Он готов язвить, готов уколоть англичан по любому поводу.

Вот, например, характеристика героя из «Берега черного дерева»:

«Как все англичане, Голловей обладал способностью принимать участие в делах расчета и в праздных вопросах так называемого чистого чувства. Предпринимая плавание для торговли неграми, он восторгался по дороге высокими собственными речами о человечности, которые составляют неизбежную часть английского воспитания: их вбивают в голову маленьких Джонов Булей с помощью специального метода обучения, ни лучше, ни хуже, чем приучают собачек плясать на канате или приносить брошенную вещь».

Разумеется, писатель не был каким-то англофобом. Просто надо учитывать, что писал он для французского обывателя, которому Англия представлялась «врагом номер один» на международной арене. Эти представления стали в конце XIX века частью государственной политики Франции. Всего через десяток лет после опубликования «Сердара» напряженность в англофранцузских отношениях выльется в открытый конфликт, так называемый Фашодский инцидент, чуть было не приведший к войне между этими государствами.

Очень ожесточенной была борьба англичан с французами в Индии. Закончилась она поражением французов, потерявших львиную часть своих владений. Больше того, они были сильно ущемлены в правах и на оставленных им жалких клочках. «Договоры 1814 и 1815 годов запрещают нам производить какие-либо фортификационные работы, содержать какую-либо вооруженную силу, кроме полиции, а в случае угрозы войны между двумя державами англичане имеют право немедленно захватить все наши колонии, однако не рассматривая в качестве военнопленных служащих французской администрации…» – пишет Жаколио в «Путешествии к руинам Голконды».

В 1872 году, уже закончив службу в колониях, Жаколио возвращался на пакетботе из Северной Америки в Европу. Случайно на судне оказался высокий британский чиновник, давний знакомый бывшего судьи по его службе в Индии. Завязалась беседа, и англичанин довольно убедительно доказал невозможность возвращения французов в захваченную британцами Индию. Жаколио и сам был согласен с ним. У Франции, разгромленной в войне с Пруссией, не было никаких реальных шансов на подрыв господства англичан в Индостане. Для Жаколио становилось все более ясно, что последнюю такую возможность французы упустили в годы восстания сипаев. Этими настроениями полон роман «Сердар».

Итак, Франции не суждено стать первой силой на Индийском субконтиненте. С тем большей надеждой смотрит Жаколио на неустанно усиливавшуюся в те годы Россию. «Могущество России без шума распространяется на две части света, охватывает их своими длинными руками и приготовляется разыграть на суше ту же роль, какую Англия желает играть на море», – пишет Жаколио в «Питкернском преступлении». В «Путешествии в страну факиров-очарователей» он выражается еще определеннее: «Не пройдет и века, как Россия отнимет у Англии Индию, а Америка ее первенствующую роль на море». Интересно, что в приложении к этой книге Жаколио публикует проект похода русских в Индию – договор двух императоров, Наполеона и Павла, заключенный в 1801 году. Российский монарх, как мы знаем, направил даже и казаков к границам империи потомков Аурангзеба, но насильственная смерть помешала ему ввязаться в эту авантюру. Мысли, выражающие надежду на приход русских в Индию, найдем мы и на страницах «Сердара». Этим пророчествам Жаколио не суждено было осуществиться. Однако Россия все же способствовала освобождению Индии от власти британцев, но иным образом – путем, о котором Жаколио не мог и подумать…

Окончив службу в колониях, Жаколио еще несколько лет посвящает путешествиям. Он посещает Западную и Северо-Западную Африку (называвшуюся в те годы «Французской»), Америку, Австралию. Всего в странствиях по белу свету он проводит около десяти лет. И, как всегда в своих путешествиях, до тонкостей изучает местные растения, редких животных, выдающиеся сооружения. Но главной целью путешествий для него остается общение с местным населением, расспросы об их прошлом, чаще всего легендарном, наблюдения над обычаями, попытки проникнуть в сущность местных верований, религиозных обрядов. Потому-то книги, рожденные в результате этих странствий, очень похожи на произведения, посвященные Индии: в них собрано множество туземных легенд и историй, даны описания диковинных городов, порой давно покинутых жителями.

Вернувшись на родину, Жаколио не раздумывает, чем заняться. Свой путь он уже выбрал. «Знание земного шара и человеческих рас, на нем живущих, всегда казалось мне самой важной из наук», – говорит Барте, один из героев «Берега черного дерева». Но именно эти слова выражают сокровенное желание самого Жаколио.

Он решил, закончив странствия, рассказать об увиденном людям, «дать как можно быстрее географическое и историческое обозрение тех дальневосточных стран, которые объехал за долгие годы…».

Писатель наметил план действий в двух направлениях. Прежде всего он занялся подготовкой популярных книжек. В 1875 году в Париже выходит его первый труд об Индии – «Путешествие к руинам Голконды». Читатели получили произведение, которое можно было бы отнести к жанру путевых заметок, если бы оно не было заполнено историческими, историко-религиозными и этнографическими экскурсами. В книге приводились отрывки из произведений классической индийской литературы, религиозные гимны, сведения об обрядах и религиозных церемониях. Были, разумеется, и рассказы о современной жизни обитателей Индостана, о диковинных растениях, об удивительных животных, населяющих труднопроходимые джунгли. Книга понравилась, и так был определен жанр, принесший автору известность сначала на его взыскательной к литературным творениям родине, а потом и в других европейских странах. Одна за другой появляются книги Жаколио: «Путешествие в страну слонов», «Путешествие в страну обезьян», «Путешествие в страну брахманов», «Путешествие в страну жемчужин», «Второе путешествие в страну слонов», «Путешествие в страну факиров-очарователей», «Путешествие в страну баядер». Некоторые книги выдерживают по три – по пять изданий. Имя Жаколио становится известно.

Одновременно писатель работает и в совершенно ином направлении. Он обобщает и издает в виде блестяще написанных очерков сведения, собранные им в дальних краях. Первой такой книгой стал «Спиритизм в Индии». За ним последовали «Спиритизм в мире», «Парии в человечестве», «Фетишизм – политеизм – монотеизм», «Короли, жрецы и касты», «Правда о Таити». Жаколио издает книгу, названную им «Религиозные законодатели», в которой публикует биографии Ману, Моисея и Мухаммеда. Позднее за нею последовал цикл под общим названием «История Богов», где в сжатой форме он излагает сведения о культах Брахмы, Будды, а также древних богов – древнеегипетского Амона-Ра и вавилонского Бела. Выходят в свет под общим названием «История Азии» однотомники, посвященные Индии, Индокитаю, Китаю, Японии. Появляется фундаментальная работа о положении женщин в Индии и многие другие труды.

Долгое пребывание в Индии, знакомство с ее древним языком, с написанными на нем классическими трудами, а также археологические открытия середины века выработали у Жаколио убеждение в первичности индийской культуры. Санскрит он считает «материнским языком» среди всех индоевропейских, а индийскую цивилизацию – прародительницей всех культур, всех цивилизаций на Земле. Он горячо спорит с неразделяющими его точку зрения: «Еще и сегодня большое число умов, скептических или поверхностных, вскормленных в наших специальных школах греческой традицией, возвращаются к Афинам, поддерживая тот анахронизм, что индийская цивилизация является только лишь отражением эллинской».

В «Путешествии к развалинам Голконды» Жаколио причисляет себя к сторонникам гипотезы о существовании гигантского древнего континента, простиравшегося от Индостана до Борнео. Континент этот был заселен рутами (Жаколио, усмотрев здесь санскритский корень, переводит как «отважные»). Этот народ он объявляет предком древних индийцев. Руты, по Жаколио, достигли высокой степени развития цивилизации. Именно они изобрели санскрит, язык священной литературы, язык религиозной практики, а также – простонародный тамильский язык. Именно они дали индийцам Веды и законы, приписанные впоследствии Ману.

В соответствии с этим Индия стала родиной и всех религий. Жаколио полагал, что христианство, иудаизм и ислам восходят к древним воззрениям рутов. Свою версию зарождения христианства Жаколио изложил в популярных монографиях «Библия в Индии» и «Кришна и Христос». Надо сказать, что взгляды Жаколио пользовались определенной популярностью у части ученых в конце прошлого – начале нашего века…

Необходимо, наконец, вспомнить и о самом грандиозном замысле Жаколио. Он мечтал создать «универсальную» историю, то есть такой труд, который объединил бы в гармоничное целое естественные науки (космологию, физику, химию, геологию, биологию) с гуманитарными (археологией, этнографией, историей, социологией). Вот как излагает взгляды писателя по этому вопросу один из его героев: «…Отделять от земли существа, живущие на земле и под землей, писать их историю отдельно от истории земного шара, забывать о средствах их питания, о почве, которую они обрабатывают, о составе воздуха, которым они дышат, – это значит не заботиться о рациональной науке! Жизнь отдельная не может изучаться независимо от общей жизни». Жаколио создает план титанического труда, озаглавленного им «Естественная и социальная история человечества». В этом энциклопедическом собрании должен был воплотиться главный тезис, явно позаимствованный из индийского философского постулата: «Ничто не начинается и не кончается; жизнь и смерть являются лишь формами превращений». История была рассчитана на двадцать пять томов – исполинский труд, рассматривающий с единой точки зрения все развитие человечества. Писателю удалось выпустить только два тома. Первый из них назывался «Происхождение Земли и человека». В нем сжато излагались современные автору воззрения на мир звезд, воздушное и минеральное царство, растительную и животную жизнь, рассматривался первобытный человек. Том открывался страстным панегириком материалистической науке. Второй том получил название «Первобытный мир». В нем Жаколио напоминал законы природы, описывал доисторического человека и его предков, а также занимался разбором «законов истории», к которым относил не только религию, право на труд, происхождение власти, идею правосудия, но и географические факторы, влияющие на деятельность человека. Был сдан в печать третий том, но на этом сочинение «универсальной» истории оборвалось. Интересно заглянуть в творческие планы Жаколио: он предполагал посвятить отдельные тома основным этапам человеческой истории («Мир мифа», «Героический мир») или развитию крупных регионов планеты («Желтый мир», «Черный мир», «Мир миграций», «Индийский мир», «Славянский мир»…). Последний том получил название «Баланс Человечества». Разумеется, ни одному человеку не под силу создание подобного энциклопедического труда на основании только собственного научного багажа. И Жаколио, судя по вышедшим томам, намеревался широко использовать работы самых авторитетных специалистов. «Универсальная» история, таким образом, стала бы сводом достижений науки в той ее области, что изучает развитие общества…

Собственно художественных произведений у Жаколио немного. Первое из них, «Песчаный город Эль-Темин», является как бы переходным от описаний индийских путешествий, проделанных лично автором, к путешествиям воображаемым, рождаемым художественной фантазией и приобретенной в библиотеках эрудицией – жанр, открытый во французской приключенческой литературе великим мастером Жюлем Верном. В «Песчаном городе» в действие искусно вплетена легенда о Мехмете бен Абаде. Как бы воспоминанием об индийских путешествиях стала вторая часть романа, целиком посвященная этнографическому и историческому описанию Марокко, сдобренному серией шутливых историй и происшествий.

Два следующих романа, «Берег черного дерева» (1876 г.) и «Берег слоновой кости» (1877 г.), обычно издающиеся у нас вместе и под одним названием, написаны по-другому: это уже настоящие приключенческие произведения, созданные по установившимся канонам этого жанра; в них есть четкое разделение героев на добрых и злых, осуждение положительными героями темных сторон европейского колониализма; у персонажей этого типа проявляются демократические тенденции; текст содержит обилие эпизодов с бегством и преследованием, непрерывно возникающие опасности и, разумеется, счастливый финал, обязательно демонстрирующий осуждение зла.

Кроме того, следуя примеру Жюля Верна, Жаколио вводит в роман ученых-энциклопедистов, которые время от времени сообщают своим спутникам (а фактически – читателю) те или иные научные сведения. Между прочим, Жаколио – с буквоедством какого-нибудь ученого педанта – не стесняется назвать источник своей информации. Например, в «Береге черного дерева» африканский погребальный обряд воспроизводится по запискам морского офицера Деграппре, опубликованным еще в XVIII веке, сведения о племени фанов даются по извлечениям из трудов этнографа дю-Шалью. Рассказывая о бегемотах, Жаколио ссылается на Аристотеля, Геродота, Плиния, Диона, Диодора Сицилийского и арабского врача Аб-дуллатифа…

Впрочем, ссылки на ученых предшественников, даже самых высокочтимых, не всегда помогают. В научной точности, особенно в отраслях знаний, далеких от его непосредственных интересов, Жаколио заметно уступает своему великому собрату Ж.Верну. К сожалению, Жаколио не застрахован от ошибок. И вот в Африку он запускает тигров, в Индию – кайманов и ягуаров. В «Береге слоновой кости» тоже упоминаются кайманы. Путается очередность исторических событий… Но в той аудитории, для которой писал Жаколио, на такие мелкие огрехи не обращали внимания. Его романы и путевые очерки нравились. Прежде всего к ним привлекала легкость слога. Некоторые книги Жаколио выдерживали по три-пять падений.

Писатель выпускает второй африканский цикл: «Путешествие к берегам Нигера», «Путешествие в таинственные страны», «Путешествие в страну рабов». Затем появляется роман «Ловцы жемчуга» и австралийская дилогия: «Юмористическое путешествие в страну кенгуру» и «Путешествие в австралийский буш». Все эти книги созданы за относительно короткий промежуток времени, за каких-нибудь семь-восемь лет, что свидетельствует об удивительной работоспособности и легкости письма Жаколио.

Конечно, в те отдаленные времена, когда не было не только телевидения и кино, но и газетные фотографии почитались за большую редкость, уже самое простое описание далеких стран, сделанное хоть сколько-нибудь занимательно, быстро находило читателя. Этим объясняется быстрый успех Жаколио, в этом заключена и причина его быстрого забвения. Предпочитая описания, заменяя анализ событий их пересказом, следуя уже разработанным схемам приключенческого жанра, Жаколио так и не создал объемных человеческих образов, способных по глубине сравниться хотя бы с героями Жюля Верна.

В конце восьмидесятых годов Жаколио пробует свои силы в детективном жанре («Месть каторжника» и др.), но особенного успеха эти произведения ему не принесли. Тогда он обращается к истории пиратов дальневосточных морей, создав роман «Затерянные в океане» в трех частях и историко-приключенческий роман «Грабители морей». В последнем из названных произведений, переизданном у нас в стране в 1991 году, Жаколио использует реальные исторические факты конца XVIII века о существовавшем в Европе преступном обществе. Отталкиваясь от них, он создает крупное произведение, где выводит целую галерею незаурядных личностей, отважных, дерзких, свободных духом и всегда готовых бороться с несправедливостью. Он сообщает немало полузабытых исторических фактов, хороши картины природы, описание морской стихии.

Если считать, что в литературном произведении пейзаж должен создавать настроение, то Жаколио блестяще справлялся с этой задачей. Он был мастером пейзажа настроения, в чем легко убедиться, читая и роман «Сердар».

«Грабители морей» стали одним из последних произведений Жаколио. Он умер в 1890 году, в расцвете, как говорится, творческих сил, только-только нащупав свою стезю в литературе, только начав создавать интересные художественные произведения.

Предлагаемый читателю роман «Сердар» был написан в последний период творчества писателя, в 1888 году.

Буквальный перевод французского названия романа – «Бродяга джунглей». Это не слишком благозвучно для русского уха, тем более неточно передает суть романа, поэтому переводчики всегда предпочитали искать замену. Первый перевод, выпущенный уже через два года после выхода оригинала, причем в сильно сокращенном виде, был озаглавлен «В трущобах Индии», что совершенно не соответствует ни названию оригинала, ни содержанию романа. Однако при очередном переиздании в 1910 году название было сохранено. Еще дальше от содержания романа было издание 1926 года, вышедшее тоже с большими купюрами – «За свободу Индии». При работе над настоящим изданием, после рассмотрения ряда вариантов, было выбрано название «Сердар», тоже не адекватное французскому, но тесно связанное с текстом романа, поскольку именно этим именем индийцы называют главного героя, Фредерика Де-Монморена, который участвует во всех событиях романа. Впрочем, автор в заключительной части романа открывает читателю, что его герой – реально существовавшее лицо. К моменту написания произведения он был еще жив, а поэтому настоящее имя героя заменено вымышленным.

В основе сюжета романа – антианглийское восстание сипаев и события, так или иначе связанные с ним. В начале романа восстание даже названо общенациональным, а в оригинальном тексте оно нередко называется «революцией». На самом деле ни того, ни другого не было, и это очень хорошо сознавал Жаколио. Еще в середине семидесятых годов прошлого века в «Путешествии в страну брахманов» он писал: «Выступление 1857 года не было выступлением индийским, не было национальным восстанием; повторяю, что всякое действие подобного рода невозможно вследствие религиозного и социального устройства Индии. Этот бунт был целиком мусульманским. Это был последний вздох предпоследних завоевателей, которые пытались прогнать тех, кто их заменил».

Да и в центре событий – образ европейца, который борется не за свержение всякого колониального ига на индийской территории. Напротив, он действует во имя свержения лишь английского владычества, за замену одних колонизаторов другими. В одной из последующих работ Жаколио четко обосновывает право Франции на колониальное присутствие в Юго-Восточной Азии. Глупо было бы ставить такие мысли в вину бывшему колониальному чиновнику. Здесь Жаколио лишь проявляет себя настоящим сыном «колониального» века. Итак, главным героем романа сделан человек, поставивший себе жизненной целью свержение английского колониального правления. Ради этого он готов на любые жертвы и лишения, на эти цели он тратит и свое состояние… Знакомая ассоциация может возникнуть у читателя. «Он ненавидел одну европейскую страну, в которую он ни разу не ступил ногой, несмотря на неоднократные приглашения. Он ненавидел Англию с такой же страстностью, с какой во многих отношениях преклонялся перед ней». Это – принц Даккар, знаменитый жюль-верновский капитан Немо! Правда, если Сердара к его борьбе с англичанами подтолкнула личная месть, то у Даккара иные мотивы: «В этом индусе, казалось, была сосредоточена вся ненависть порабощенной нации к захватчикам… Принц Даккар сделался рупором недовольных. Он зажег в их душах тот же огонь ненависти к угнетателям, который пылал в его груди. Он объехал всю Индию… Повсюду он будил воспоминания о героических днях восстания, поднятого Типосаибом против угнетателей». Принц Даккар – прямой участник восстания сипаев: «Он отдал все свое богатство, весь свой талант, всего себя без остатка этому восстанию». В этом жюль-верновский герой схож с Сердаром. «Он не щадил себя. Он дрался в первых рядах борющихся, много раз рискуя своей жизнью, как тысячи безымянных героев, поднявшихся на защиту своего отечества».

Подобно Сердару, Даккар-Немо считает: «Если бы сипаи встретили поддержку извне, как они надеялись, быть может, Англии пришлось бы распрощаться со своими азиатскими владениями». Но если у Жюля Верна восстание сипаев стало лишь вставным эпизодом, объясняющим поступки героя, то Луи Жаколио весь свой роман посвящает попыткам индийцев освободиться от чужеземного господства.

Хочется верить, что Сердар, этот незаслуженно забытый литературный герой, найдет дорогу и к сердцам читателей конца двадцатого века. Его есть за что полюбить…

Наконец, надо предупредить читателя и о том, что Жаколио писал не исторический труд. В романе есть отступления от исторической правды. Часть из них упомянута в примечаниях, часть читатель, вооруженный современными, более глубокими познаниями, обнаружит и сам. Будь снисходителен, читатель, к подобным ошибкам, ибо сто лет назад и знания людей были иными, и воззрения на цивилизацию, на прогресс, на весь белый свет… Попытаемся при чтении романа представить себя в веке девятнадцатом.

Повторюсь: Луи Жаколио достоин воскрешения из незаслуженного забвения, достоин дружбы современного читателя, если не большего…

А. Москвин

Часть первая
ОЗЕРО ПАНТЕР

ГЛАВА I

Пик Адама. – Прибытие пароходов. – Озеро пантер. – Сердар. – Восстание сипаев.

При первых лучах рассвета начинают вырисовываться перед нами еще неясные очертания безбрежной дали Индийского океана, спокойные и безмятежные волны которого лишь чуть-чуть морщинит мелкая рябь от дуновения свежего утреннего ветерка.

Древняя Тапробана, Цейлон, волшебный остров, «Страна наслаждений», просыпается постепенно, по мере того как начинающийся день заливает своим светом его внушительные пики, покрытые вечнозеленой растительностью, его тенистые долины – прибежище диких зверей и его побережья, изрезанные бухтами, берега которых окаймлены кокосовыми пальмами.

По всем тропинкам и дорожкам, ведущим из глубины острова к городу Галле, движутся толпы сингалов[1]. Легкие на подъем, мужчины и женщины несут на своих головах фрукты и овощи, циновки и глиняную посуду, шкуры тигров и пантер или другие местные товары. Они спешат, собираясь предложить все это многочисленным путешественникам, прибытия которых ждут сегодня.

Наш рассказ начинается в первых числах мая 1858 года, в самый разгар индийского народного восстания[2] против английского владычества, и потому три парохода с солдатами и офицерами, с чиновниками гражданского ведомства и иностранными добровольцами, а также французский почтовый корабль «Эриманта», о прибытии которых было известно еще накануне, стояли на рейде и ждали, когда восход солнца позволит им пройти единственным узким каналом, ведущим в порт.

В нескольких лье[3] отсюда, на одном из высоких плато Соманта-Кунт, покрытом почти непроходимыми девственными лесами, на берегу небольшого озера с чистой и прозрачной водой, прозванного местными жителями Озером пантер, стояли, опираясь на карабины, два человека.

Один из них, казалось, с большим интересом следил в морской бинокль за прибытием пароходов. Недалеко от них стоял здоровенный с огромными щетинистыми усами, жесткими и густыми бровями махрат[4] и с помощью молодого, лет двадцати, малабарского[5] метиса, разводил из сухих веток костер для приготовления завтрака.

Махрат был мужчиной в полном расцвете сил, лет около тридцати пяти, высокого роста, хорошо сложенный, с умным и энергичным лицом. Он сохранил все черты воинственного народа, который в течение трех четвертей столетия выдерживал натиск Ост-Индской компании[6]. Он унаследовал ненависть предков к притеснителям своей страны и не мог слушать разговоры об англичанах без злобной улыбки, что придавало его лицу выражение необыкновенной свирепости.

Поэтому вообразите себе, какой непередаваемый восторг опьянил его, когда он получил известие о восстании, угрожавшем английскому господству, о восстании, в подготовку которого он и сам вложил все свои силы, начиная с того самого дня, когда Нана Сахиб[7] отдал приказание ввести в Дели войска сипаев[8] и восстановить царское достоинство старого набоба, потомка Аурангзеба (Великого Могола)[9].

При первом же известии о восстании он попросил у своего господина разрешения присоединиться к армии Наны, осаждавшей Лакхнау, но тот ответил ему:

– Нет, Нариндра! – так звали махрата. – Мне понадобится твоя помощь. Более того, ты получишь еще не одну возможность удовлетворить свою ненависть к англичанам. Скоро мы сами будем под стенами Лакхнау.

Нариндра остался и не раскаялся в своем повиновении. Молодой малабарец, помогавший ему в кулинарном деле, носил имя Ковинда-Сами, но в обиходе его звали «Сами» или «Мети», как обычно зовут домашних слуг, постоянно находящихся возле хозяина. Он был доверенным слугой своего господина.

Два человека, которые стояли у последних уступов пика Адама[10] и наблюдали за входом в порт Галле европейских судов, казавшихся, благодаря расстоянию, лишь черными точками в лазоревом пространстве, заслуживают более подробного описания, потому что именно на них сосредоточивается главный интерес нашего повествования.

Несмотря на бронзовый загар, наложенный на их лица долгим пребыванием под тропическим солнцем и служащий как бы отпечатком полной всевозможных событий и приключений жизни, в них с первого взгляда можно было признать людей, принадлежащих к белой расе. Старший, на вид лет сорока, был значительно выше среднего роста; хорошо сложенный, крепкий и энергичный, он непринужденно, с чисто военной лихостью носил классический костюм охотников и исследователей, путешествующих в бескрайних лесах Азии и Америки или в пустынях Африки: панталоны с гетрами до колен, охотничью блузу и большой крепкий пояс, к которому крепились револьверы, патронташ и охотничий нож, служивший при необходимости штыком. Его голову защищал традиционный головной убор «солас», выделываемый из сердцевины алоэ и окружаемый волнами белой кисеи для уменьшения воздействия резких солнечных лучей.

Лицо этого искателя приключений выделялось, аристократическими чертами. Тонкие, шелковистые, закрученные кверху усы, темно-синие глаза, красивый рот, слегка насмешливая улыбка, и, наконец, все лицо его носило отпечаток редкой энергии и заставляло невольно вспомнить французского кавалерийского офицера.

Наш герой действительно принадлежал к этой нации и, должно быть, служил когда-то в армии. Изысканные манеры, забота о своей наружности, несмотря на полную приключений жизнь, изящные выражения, которыми он украшал свою речь, все указывало на то, что он был не из числа тех вульгарных авантюристов, которые бегут к чужеземным берегам из-за недоразумений с правосудием собственной страны…

Но каково его прошлое? Чем он занимался до своего появления в Индии? Разве бросают свою семью, друзей и отечество, не имея на то серьезных причин и надежды вернуться обратно? И когда, собственно, появился он в этой стране лотоса? На все эти вопросы никто не мог бы ответить, даже его товарищ, с которым мы скоро познакомимся.

Вот уже много лет, как он скитается по большому полуострову Индостана и Цейлону вместе со своим верным Нариндрой, в помощь которому он взял молодого Сами.

Еще в то время, когда его товарищ лишь собирался разделить с ним его таинственную жизнь среди джунглей. И никогда, даже в часы грусти и уныния, когда человек ищет близкого друга, чтобы открыть ему свое сердце, не позволял он себе обмолвиться ни единым словом о своей прошлой жизни или причинах, побудивших его покинуть родину.

Даже имя его оставалось неизвестным. Индийцы звали его Белатти-Срадхана – буквально: чужестранец, странствующий по джунглям. Для своих слуг он был просто Сахиб или Сердар, т.е. господин или командир.

Со своим товарищем он встретился случайно у крепостного вала в Бомбее, где в это время расстреливали сипаев, вместе с их женами и детьми. Их объединило чувство ненависти к англичанам, и он коротко бросил при знакомстве:

– В детстве меня звали Фредериком. Зовите меня просто Фред в память этого счастливого времени.

– All right![11] Очень хорошо, master[12] Фред! – отвечал его собеседник.

Это все, что узнал Боб от своего нового друга. Зато сам он до мельчайших подробностей рассказал ему историю всей своей жизни.

Боб Барнет – так звали его – родился в Балтиморе. Его родители принадлежали к старинному американскому роду, и он, как настоящий янки[13], не будучи стесненным никакими предрассудками, прошел через целый ряд занятий.

В молодости он пас коров, затем работал дантистом, школьным учителем, журналистом, адвокатом, политиком и, наконец, поступил добровольцем в армию генерала Скотта во время войны с Мексикой в 1846 году и вернулся оттуда с эполетами полковника федеральной армии.

Выйдя в отставку после заключения мира, он отправился в Индию и предложил свои услуги радже аудскому, армия которого формировалась французскими генералами Алляром, Мартеном и Вентурой.

Раджа, любезно принимавший всех иностранных офицеров, назначил его главнокомандующим артиллерией, наградив званием генерала, дворцом, имением и рабами. Перед ним уже открывался путь к богатству и почестям, когда лорд Галузи, вице-король Индии, презрев все соглашения и высшие законы справедливости, конфисковал земли раджи аудского под тем лживым предлогом, «что бедный государь не умеет управлять своим королевством и что беспорядки, в нем царящие, служат худым примером пограничным с ним владениям Ост-Индской английской компании».

Вот подлинные выражения этого безнравственного указа, узаконившего гнусное ограбление.

Раджа, не желая напрасно проливать кровь своих подданных, отказался от трона, достойно и благородно протестовал против этого пиратского грабежа, для чего и отправился в Калькутту, где вместе со своей семьей был заключен под стражу во дворец у протоки Ганга.

Генерал Боб Барнет получил приказ в двадцать четыре часа удалиться не только из дворца и столицы, но даже и из Аудского государства, под угрозой быть расстрелянным за мятеж, как сказал ему офицер, вручавший распоряжение.

С этого дня янки жил только одной надеждой на мщение, и поэтому восстание сипаев, в котором, как мы увидим, он играл весьма выдающуюся роль, явилось как нельзя более кстати, чтобы дать возможность удовлетворения его ненависти.

Боб был как в физическом, так и в нравственном плане разительной противоположностью своего товарища. Толстый, коренастый, широкоплечий, с громадным туловищем и короткими ногами, с головой, непропорциональной его росту, он был истинным представителем того англо-саксонского типа, который дал всей расе прозвище Джона Буля, т.е. Джона Быка.

Насколько его товарищ, даже во время страшной опасности, был хладнокровен, спокоен и рассудителен, настолько бывший генерал короля аудского был вспыльчив, жесток и безрассуден.

Сколько раз в течение девяти месяцев, когда они, как уполномоченные бывшего императора Дели, участвовали в партизанской войне против англичан, Боб подвергал их всех смертельной опасности. Только благодаря хладнокровию и мужеству Сердара их маленький отряд спасался от этой угрозы.

Боб был по преимуществу человеком действия и при опасности не отступал ни на шаг. В своей безрассудной отваге он всегда был сторонником самых отчаянных планов, и иногда, надо сказать, невероятное безумие его замыслов приводило к успеху, так как враг не мог представить себе, что кто-нибудь отважится на такой шаг.

Так, в одну прекрасную ночь Фред, Нариндра и он, переодетые «мали» и «дорованами», т.е. слугами, исполняющими самые отталкивающие обязанности, похитили из английской казармы в Чинчуре казну, состоявшую приблизительно из полутора миллионов золотых монет по двадцать шиллингов с изображением Ее Величества.

Для этого, распределив между собой обязанности, они должны были пройти раз десять взад и вперед мимо часовых, которые, без сомнения, приняли их за слуг.

Этот поступок и сотни других, еще более удивительных, стяжали им по всей Индии популярность как у англичан, так и у местных жителей.

Вот почему губернаторы Калькутты, Бомбея и Мадраса, единственных городов, еще признававших английское владычество, оценили их головы в двести пятьдесят тысяч франков, что составляло целое море рупий. Четыре пятых этой суммы предназначалось за поимку только одного Сердара, тогда как Боб и Нариндра оценивались оба в пятьдесят тысяч франков.

Этот способ, заимствованный из времен варварства и ставший обычным для английских властей, которые затем отказывались от сослуживших им службу агентов, привлек целую толпу негодяев. Индийские грабители и воры не блистали особой храбростью, а потому ни один из них не решался встретиться со страшным карабином Сердара, который одним выстрелом убивал ласточку во время полета.

Однако Фреду и его друзьям предстояло вскоре встретиться с врагами более опасными. Агенты из местных жителей донесли им, что полковник Лоренс, начальник полиции территориального округа Бомбея, выпустил из тюрьмы целую сотню заключенных, принадлежащих к касте тхагов, или душителей, ярых поклонников богини Кали[14]. Он обещал им не только полную свободу, но также и деньги, назначенные в награду тем, кто доставит Сердара и его спутников живыми или мертвыми.

Угроза эта, представлявшая куда более серьезную опасность, чем все те, которых им удалось избежать, казалось, не особенно испугала наших храбрых авантюристов. Они даже покинули свой лагерь, расположенный в известном только им месте в Малабарских Гатах, где оставили набранный Нариндрой среди своих старых соратников небольшой отряд в двадцать пять человек.

Сердар обычно расставался с отрядом только в тех случаях, когда отправлялся для совершения одного из тех подвигов, которые приводили в восторг уроженцев Индии и внушали ужас англичанам. Удары были почти всегда внезапны и наносились тогда, когда врага обнаруживали на расстоянии пятидесяти или шестидесяти лье от их местности.

Фреду и его другу нужно было иметь редкую смелость, чтобы решиться одним пройти всю восточную часть Индостана и отважиться проникнуть на еще не примкнувший к восстанию сипаев Цейлон, где их присутствие рано или поздно могло быть обнаружено властями Канди.

Проявить такую отвагу было относительно легко на материке, где Сердар всегда мог рассчитывать на поддержку местных жителей даже в тех редких округах, которые оставались верными правительству. Но на Цейлоне он мог быть уверен, что он не только не получит поддержки, но что его будут преследовать, как дикого зверя, стоит только губернатору острова указать на него сингалам, как на легкую и выгодную добычу.

Все это предполагало: если отряд сделается предметом поиска, то ему будет трудно ускользнуть от врага, и этот факт позволял оценить важность задания, выполнение которого взял на себя Сердар, готовый, не колеблясь, пожертвовать для этого своей жизнью и жизнью товарищей.

Они были под стенами осажденного Наной Лакхнау, последнего пристанища англичан в долине Ганга, когда однажды вечером в палатку Срадхана вошел сиркар[15] и с предложением следовать за ним вручил Сердару высушенный листок лотоса, на котором были начертаны какие-то знаки, без сомнения, понятые Сердаром, так как он немедленно встал и, не говоря ни слова, вышел вместе с посыльным.

Спустя два часа он вернулся обратно и заперся вместе со своим верным Нариндрой, чтобы подготовиться к отъезду. На рассвете он отправился к Бобу, который командовал взводом артиллерии, и собирался проститься с ним. Но тот воскликнул: «Не клялись ли мы друг другу не расставаться, делить вместе горе, труды, опасности, радости и удовольствия?» И вот Фред нарушает данное слово и один хочет заняться своим делом, но Боб не понимает этого, он последует за ним, и если это необходимо, то против желания Фреда. Кроме того, его присутствие у Лакхнау, который Нана решил вынудить к сдаче голодом, не нужно… В лагере и без него есть достаточное количество европейских офицеров, которые могут заменить его.

Грубый по натуре, но способный на преданность, доходящую до самозабвения, янки привязался к Фреду всеми силами души и по-настоящему страдал, видя, что ему не платят тем же.

Когда он, запинаясь от волнения, кончал длинный перечень своих доводов, Фред протянул ему руку и сказал:

– Мой милый Боб, я подвергаю свою жизнь риску из-за двух очень важных вещей. На мне лежат две обязанности: долга и мести, исполнения которой я ждал двадцать лет. Я не имею права рисковать для этого твоей жизнью.

– Я отдаю ее тебе, – с жаром перебил его янки. – Я привык сражаться рядом с тобой и жить твоей жизнью. Скажи, что я буду делать без тебя?

– Хорошо, пусть будет так! Мы едем вместе и, как раньше, будем делить с тобой и плохие и хорошие дни. Поклянись мне только – что бы ни случилось, ты не будешь спрашивать меня ни о чем до того дня, пока я не открою мою тайну, которая принадлежит не одному мне, и объясню тебе причины, руководящие моими поступками.

Боб сопровождал своего друга, и это было все, чего он желал. Какое было дело ему до причин, которые заставляли Фреда действовать таким образом? Весело дал он нужное обещание и побежал готовиться к отъезду.

Это было в то время, когда они покинули маленький отряд махратов, который форсированным маршем направился к горам Малабарского побережья, чтобы сбить с толку шпионов полковника Лоренса и обмануть англичан относительно своих истинных намерений.

Махраты, находившиеся под начальством Будры-Белладжа, назначенного великим моголом Дели субедаром Декана[16], скрылись в пещерах Карли, близ знаменитых подземных храмов Эллоры[17], и ждали того часа, когда наступит время сыграть предназначенную им роль. Маленький же отряд, который мы встретили вблизи Озера пантер, на вершине Соманта-Кунта, направился под предводительством Сердара через густые леса Траванкора и Малайалама к Цейлону.

Он так искусно руководил экспедицией, что они добрались до самого сердца Цейлона, а между тем англичане, сделавшие этот остров надежным местом склада припасов и центром сопротивления восставшим индийцам, совсем и не подозревали о приближении своих самых смертельных и самых ловких врагов.

План Сердара – наши привилегии историков позволяют нам отчасти приоткрыть его – был в той же мере грандиозен, как и полон патриотизма. Этот гениальный авантюрист мечтал отомстить англичанам за все их предательства и восстановить французское владычество в Индии. Восстала пока одна только Бенгалия, но стоило всем южным провинциям, входившим в состав прежнего Декана, последовать примеру северных братьев, и британскому могуществу наступил бы конец. Ничего не было легче, чем добиться этого результата. Воспоминания, оставленные французами в сердцах всех индийцев восточной части полуострова, были таковы, что стоило дать малейший знак Пондишери, и все они как один человек восстали бы и бросились на своих врагов в красных мундирах. Раджи и потомки царственных семейств, тайно опрошенные, дали слово встать во главе восстания, как только им пришлют трехцветное знамя и нескольких французских офицеров для управления войсками.

Без сомнения, в силу сложившихся дружеских отношений между Францией и Англией было трудно ожидать, чтобы губернатор Пондишери исполнил бы желание раджей Юга и бросился бы в общую схватку, но этот вопрос мало смущал Сердара.

Этот по-настоящему удивительный человек – не миф. Он был лично известен нам в Индии. Ему недоставало лишь малого, чтобы вернуть Франции эту чудесную страну.

Истощенная войной в Крыму, не имевшая лишних войск в Европе, располагавшая всего четырьмя тысячами солдат в Калькутте для подавления мятежа в Бенгалии, Англия в течение семи месяцев после начала восстания не нашла возможности послать подкрепление горсточке солдат, преимущественно ирландцев, которые сражались скорее за честь знамени, чем в надежде победить двести тысяч сипаев, восставших по одному слову Наны Сахиба. Союз Юга с Севером должен был нанести непоправимый удар, и было очевидно всем, что англичане, изгнанные из трех портовых городов – Калькутты, Бомбея и Мадраса, должны были навсегда отказаться от мысли вновь завоевать Индию.

Три парохода, которые собирались войти сегодня утром в порт Галле всего на какие-нибудь двадцать четыре часа, чтобы возобновить запасы угля и провизии, привезли с собой только тысячу восемьсот солдат. Однако вместе с ними англичане послали своего лучшего офицера, генерала Гавелока[18], героя Крымской войны, который предполагал с помощью этого небольшого отряда снять осаду с Лакхнау и удерживать натиск бунтовщиков в ожидании более значительных подкреплений.

Нана Сахиб и Сердар, извещенные об этом, провели между собой секретное совещание. Они не признавали, что английский генерал, прославившийся своей смелостью и военным талантом, мог с помощью гарнизонов Мадраса и Калькутты выставить около шести тысяч пехотинцев и что сипаи, несмотря на численное превосходство, не устоят в открытом бою против мужественных и дисциплинированных европейских солдат.

Только теперь понял Нана, какую ошибку он совершил, не подвергнув осаде Мадрас и Калькутту, как ему советовал Сердар, на другой же день после начала восстания. Теперь было уже поздно, потому что города эти тем временем были хорошо укреплены и теперь могли выдерживать многомесячную осаду. Тогда-то Сердар и составил свой смелый план похищения генерала Гавелока, который только один и был способен успешно завершить предполагаемую кампанию.

При мысли захватить в плен главнокомандующего английскими войсками лицо Сердара освещала и, как зарница, быстро гасла, странная улыбка, в которой наблюдательный человек, возможно, распознал бы глубокую ненависть.

Наверно, в прошлом этих людей было какое-то приключение, которое свело их лицом к лицу, а теперь должно было снова привести к столкновению. Нет ничего удивительного, если невольно вырвавшиеся у Сердара слова о мести, которой он ждал в течение долгих лет, были намеком на это таинственное соперничество.

Во всяком случае, абсолютное молчание о придуманном им плане было обязательным условием успеха, и понятно, что Фред, несмотря на свою дружбу с Бобом, которого он в хорошем настроении всегда называл «генералом», не мог доверить ему столь важной тайны, тем более, что этот храбрый малый был очень болтлив.

В своей жизни тот тоже ненавидел, но рассказывал об этом каждому встречному и по любому поводу, и если его враг не бывал хорошо предупрежден, то янки нельзя в этом винить. Всякий раз, когда с ним случалось что-нибудь неприятное, он угрожающе потрясал в воздухе кулаком и кричал скорее смешным, чем страшным голосом:

– Проклятый Максуэл, ты поплатишься за это!

Максуэлом звали офицера, который по распоряжению высших властей пришел к генералу Бобу Барнету и сообщил ему о приказе немедленно, не прихватив с собой ни единой рупии, под угрозой расстрела покинуть дворец.

Боб, который там, словно в раю, вел жизнь, услаждаемую ароматами сераля и праздностью, лишь иногда осматривая крепостные пушки времен Людовика XIV, поклялся вечно мстить капитану Максуэлу, надеясь рано или поздно исполнить свое слово.

В память об одной из своих многочисленных профессий, а в своей бурной жизни он занимался и коммерцией – без этого он не был бы янки, – в его голове хранилось нечто вроде бухгалтерской двусторонней книги, где все свои злоключения он вписывал в «дебет»[19] капитана Максуэла, обещая подвести «авуары»[20], как только случай вновь столкнет его с этим офицером.

Солнце тем временем поднималось над горизонтом все выше и выше, зажигая своими золотыми лучами бескрайнюю равнину Индийского океана, и остров, покрытый пышной растительностью, казался огромным букетом зелени, купающимся в красно-коричневых с золотистым оттенком отливах волн. Вид, открывающийся с высот пика Адама, на целый ряд плато, причудливо и волнообразно переходящих друг в друга, на равнины, покрытые тамариндами, фламбуайантами[21] с красными цветами, тюльпанными деревьями с желтыми цветами, баньянами – индийскими фикусами, манговыми и цитрусовыми деревьями, предлагал взору живописное зрелище. Но нашим героям некогда было подкреплять душевные силы созерцанием возвышенных картин природы: корабли, проходившие в это время по каналу, поглощали все их внимание. Осторожно обойдя песчаные мели, преграждавшие узкий вход в гавань, корабли проплыли перед Королевским фортом и бросили наконец якорь в самой середине акватории порта, в двух или трех кабельтовых от берега.

После нескольких минут молчаливого наблюдения Сердар положил бинокль обратно в футляр и, повернувшись к своему другу, произнес:

– Наконец пароходы на рейде. Через четыре или пять часов к нам должен прибыть курьер. Как приятно время от времени получать известия из Европы!

– Говори сам за себя, – воскликнул Боб, – ты поддерживаешь воистину министерскую переписку, я же, черт возьми, с тех пор, как нахожусь в этой стране, не получил и клочка бумаги от своих прежних друзей! Когда я стал генералом раджи аудского, я написал дядюшке Барнету о своем повышении, но старик, всегда предсказывавший мне, что из меня ничего хорошего не получится, сухо ответил мне двумя строчками, что он не любит мистификаций… Вот единственное известие, полученное от моей почтенной семьи.

– Только бы Оджали нашел Рама-Модели, – продолжал с задумчивым видом Сердар, не обращая внимания на болтовню друга.

– Ты напрасно послал его одного, – вставил Боб, – я тебя предупреждал.

– Я не мог отправить ни Нариндру, ни Сами. Они не знают Галле, а так как языки, на которых говорят на Цейлоне, им незнакомы, то они не смогли бы разузнать и найти жилище Рамы.

– А Оджали? – со смехом прервал его Боб.

– Оджали два года до начала войны прожил у меня вместе с Рама-Модели и сумеет его найти. Можешь быть уверен в его сообразительности. В конце концов, я вручил ему письмо, достаточно объясняющее все. В том же пакете находится масса различной корреспонденции, адресованной европейским офицерам в армии Наны. С тех пор как началось сражение с Англией, они не могут получать никаких вестей, ведь восставшие не владеют ни одним портом, который позволил бы сообщаться с заграницей.

– Достаточно малейшего подозрения, чтобы твой друг Рама был повешен на крепостном валу.

– Рама не боится ни англичан, ни смерти.

– Полно, – продолжал Боб несколько ворчливым тоном, – не станешь же ты уверять меня, что исключительно из любви к ремеслу сельского почтальона заставил нас пройти всю Индию форсированным маршем, чтобы осуществлять теперь наблюдения с верхушки пика Адама!

– Вот ты снова нарушил клятву, – печально произнес Сердар. – Зачем ты спрашиваешь каждый раз, как только предоставляется случай, если знаешь, что я не могу и не хочу тебе отвечать?

– Ну, не сердись, – ответил Боб, протягивая ему руку, – я не буду больше спрашивать ни о чем, я буду следовать за тобой с закрытыми глазами… только не забудь позвать меня, когда надо будет раздавать удары или их получать.

– Я знаю, что могу рассчитывать на твою преданность, – с глубоким волнением сказал Сердар. – Не бойся, ты, возможно, понадобишься мне раньше, чем я желал бы этого.

Он взял бинокль и погрузился в прежние наблюдения.

Так всегда кончались их споры.

Тем временем Нариндра и Сами приготовили кофе и рисовые лепешки, простая и умеренная еда составляла обычно их первый завтрак.

– И дрянной же корм! – ворчал Боб Барнет, поглощая легкие лепешки, которые в этой стране назывались «аппес» и были так же легки, как маленькие крокетки в форме ракушки, что продают в Париже разносчики. God bless me![22] – любимое выражение генерала. – Надо по меньшей мере триста семьдесят штук этих, как бишь их… чтобы насытить порядочного человека… и при этом ни капли виски, чтобы согреть желудок! И подумать только, что у меня в подвале моего аудского дворца все было заставлено первосортными винами, старым виски, бутылками двадцатилетнего джина, и их выпили за мое здоровье, меня не пригласив, эти сатанинские красные мундиры!… Не заберись мы на эту сахарную голову, а останься на равнине, мы могли бы найти птицу и арак в местной деревне!.. Еще один день на рисовых лепешках и чистой воде – потому что этот кофе всего лишь подкрашенная вода – запишется в «дебет» синьора Максуэла… Не бойтесь, капитан, все будет оплачено сразу, мы одним ударом подведем баланс всех наших счетов… – И, продолжая проклинать и ругаться, честный янки уничтожал пирамиды «аппесов» к великому удивлению Нариндры и Сами, которые не успевали их готовить. Но все в мире имеет границы, даже аппетит янки, и Боб Барнет наконец насытился. Он проглотил затем кружку кофе вместимостью в четыре или пять литров, подслащенного соответствующим количеством тростникового сиропа, и, громко крякнув два-три раза, сказал с видимым удовлетворением, что теперь «ему гораздо лучше!».

Покончив с завтраком, он взял карабин и, обернувшись к своему другу, сказал:

– Пойду поохочусь, Фред!

Эти слова, очевидно, вызвали у Сердара возражения, и он, нахмурив брови, сказал:

– Мы окружены врагами, возможно, шпионами! Ты сделаешь лучше, если останешься здесь.

– Тебя целиком занимают твои многочисленные проекты, а что прикажешь делать мне?

– Ты знаешь ведь, что твоя голова оценена…

– Да, в двадцать пять тысяч, ни более и ни менее, как и голова Нариндры.

– Дело не в цене. Ты должен сохранить голову, даже если бы англичане предлагали за нее целый миллион. Ты забываешь также, что мы принимаем участие в очень важном деле, от которого зависит судьба восстания и, следовательно, участь миллионов людей… Неужели ты не можешь пожертвовать минутным развлечением? Обещаю тебе, что мы сегодня же ночью вернемся на Большую землю, и ты знаешь, что там у тебя будет достаточно возможностей проявить свою активность…

– Ты всегда прав, – отвечал Боб покорным тоном, – я остаюсь. Будь у меня, по крайней мере, рыболовный крючок и обрывок бечевки, я мог бы поудить на озере…

Генерал произнес эти слова с такой комичной серьезностью, что Фред не мог удержаться от улыбки. Он почувствовал себя виноватым перед другом и сказал с некоторым колебанием:

– Если ты обещаешь мне не уходить далеко от этой маленькой долины, что расположена позади нас в самом пустынном месте, то, пожалуй, не будет ничего страшного, если ты поохотишься там пару часиков. Я боюсь только, что ты, захваченный страстью к таким развлечениям…

– Клянусь тебе, что не перейду границы, указанной тобою, – перебил его Барнет с нескрываемой радостью..

– Ну, что же, иди, если тебе так хочется, – отвечал Сердар, уже сожалея о своей слабости, – помни только свое обещание! Будь осторожен и не пропадай более двух или трех часов… Ты мне будешь нужен, когда вернется Оджали.

Фред еще не кончил говорить, как Барнет вне себя от радости исчез за плотной стеной тамариндов и бурао, могучие побеги которых густой чащей спускались в долину, указанную ему другом.

Было, надо полагать, часов одиннадцать утра. Яркое солнце золотило верхушки леса, идущего этажами по капризным и волнообразным уступам Соманта-Кунта. Озеро пантер, прозрачность которого не нарушалась ни единым дуновением ветерка, сверкало, как огромное зеркало под ослепительными лучами солнца. Гигантские цветки фламбуайантов и тюльпанных деревьев медленно склонялись на своих сильных стеблях, как бы ища под листьями защиты от дневной жары. Палящий зной струился с небосвода на окружающий мир, заставляя птиц прятаться в ветвях, а диких зверей в глубине их логовищ.

Не опасаясь ни гремучих змей, ни кобр-капеллос, Нариндра и Сами вытянулись в тени карликовых пальм и предались отдыху. Тишина нарушалась лишь чистым, серебряным звуком карабина с литым из стали стволом, который Барнет пускал время от времени в ход.

Всякий раз, когда этот звук, ослабленный пышной, дробящей звуковые волны растительностью, достигал Сердара, последний не мог удержаться от нетерпеливого движения. Сидя в тени баньянов, он продолжал наблюдать за горой.

Периодически он складывал руки и, пользуясь ими, как акустическим рогом, внимательно прислушивался ко всем звукам, доносящимся из долин со стороны Галле. Можно было подумать, что он ждет условного сигнала, так как, послушав некоторое время, он с лихорадочным нетерпением брал бинокль и начинал внимательно осматривать каждую складку земли и лесные опушки.

Оставляя на время свое наблюдение, он позволял мыслям погрузиться в обширные, составленные им самим проекты, которые должны были удовлетворить два чувства, наполнявших всю его жизнь, – патриотизм и ненависть к извечным врагам Франции.

Вот уже десять лет, как он колесит по всей Индии, возмущаясь алчностью британцев, которые душат эту прекрасную страну тысячью различных, изобретенных торговцами, способов. Они облагают бедных индийцев налогами, превышающими доход. Вытесняют местное хлопчатобумажное и шелковое ремесло, издавая указы в пользу манчестерских и ливерпульских фабрик. Вывозя рис, единственную пищу бедняков, они таким образом периодически вызывали голод, который уносил жизни миллионов людей. В тех местах, где жили эти несчастные, англичане не очищали и не восстанавливали прудов и оросительных каналов, без которых во время засухи все чахнет и умирает.

И вот, он, которого бедные «наиры» Декана звали Сердаром, командиром, а «райоты» Бенгалии – Сахибом, встал на их защиту. После десяти лет терпеливых стараний он сошелся со всеми кастами и, пользуясь повсюду их религиозными верованиями, приобрел доверие и тех, и других. Он внушил раджам надежду вернуть обратно отнятые троны, и ему удалось таким образом с помощью Наны Сахиба образовать обширный заговор, в котором, несмотря на миллионы заговорщиков, не участвовало ни одного изменника. В условленный день восстали двести тысяч вооруженных сипаев, захватив врасплох английское правительство. Поразительный в своем роде пример в истории целого народа, который за месяцы, за годы до события знал точный час, назначенный для свержения ига притеснителей, причем ни один из этих людей не выдал доверенной ему тайны.

Вот почему не без вполне законного чувства гордости окидывал Сердар мысленным взглядом свое прошлое. Дели, Агра, Бенарес, Лахор, Хайдарабад уже взяты. Лакхнау должен сдаться на этих днях. Последние силы англичан заперлись в Калькутте и не осмеливались выйти оттуда. Теперь ему осталось только закончить свое дело, подняв всех жителей восточной половины Индостана, прежде чем Англия успеет прислать достаточное подкрепление для поддержания кампании.

И вот для этой важной операции, которая должна была привести к окончательному торжеству восстания, пересек он Индию и весь остров Цейлон, избегая проезжих дорог и исхоженных тропинок, сражаясь каждый день со слонами и дикими зверями, во владения которых он вторгался.

Никогда и никто не поймет, сколько нужно было иметь настойчивости, энергии, мужества и героической смелости этой четверке, чтобы перейти через Гаты, преодолеть болотистые леса Тринкомали и джунгли Соманта-Кунта, буквально кишевшие слонами, носорогами, черными пантерами, не говоря уже об ужасных ящерах и гавиалах – индийских крокодилах, населявших пруды и озера сингальских долин.

Накануне, пройдя к месту стоянки, они всю ночь вынуждены были поддерживать огонь костра на берегу Озера пантер, чтобы предотвратить нападение хищников, которые всю ночь бродили вокруг, злобно рыча, и ушли только с первыми проблесками дня.

Они были уверены, что окончательно сбили с толку англичан, знавших об участии Сердара в восстании и прекрасно понимавших, как важно избавиться от такого противника, а потому не гнушавшихся для этого никакими средствами.

ГЛАВА II

Слон Оджали. – Важные известия. – Боб Барнет. – Рама-Модели – заклинатель пантер. – Долина трупов.

День близился к вечеру, и солнце клонилось к горизонту, а Боб Барнет, который ушел четыре или пять часов назад, все еще не возвращался. Наверное, в двенадцатый раз занимал Сердар свой наблюдательный пост, и все с тем же успехом. Внезапно мысли его были нарушены отдаленным криком, напоминающим звук охотничьей трубы.

Не прошло и минуты, как звук повторился снова.

– Нариндра! – крикнул Сердар вне себя от восторга.

– Что случилось, Сахиб? – спросил поспешно прибежавший к нему махрат.

– Слушай! – сказал Сердар.

Нариндра прислушался. Крики повторялись с равными промежутками, но оставались тихими из-за далекого расстояния, на котором находился кричавший.

– Ну? – спросил Сердар с оттенком нетерпения в голосе.

– Это Оджали, Сахиб, – отвечал индиец, – я прекрасно узнаю его голос, хотя он еще очень далеко от нас.

– Ответь ему! Пусть знает, что мы его слышим.

Махрат вынул из-за пояса огромный серебряный свисток и извлек из него три таких долгих и пронзительных звука, что их можно было слышать за несколько миль.

– Ветер нам навстречу, – сказал Нариндра, – не знаю, дойдет ли до него этот сигнал, а вместе с тем я был бы удивлен, если бы он не услышал его. Слух Оджали тоньше нашего.

В ту же минуту, как бы в подтверждение слов индийца, ответ повторился также три раза и с такою силой, которая указывала, что крикнувший намеревался дать знать друзьям о своем прибытии. Надо полагать, что кричавший несся безумными шагами, так как, судя по громкости, пространство, отделявшее его от Озера пантер, значительно сократилось.

– Как умен! – сказал Сердар. – Этот Оджали действительно необыкновенное животное.

Они стояли и внимательно присматривались к той части долины, откуда легче было взобраться на гору, но густая листва бурао, сплошь покрытых ползучими лианами и другими паразитирующими на деревьях растениями, была непроницаема и не давала никакой возможности разглядеть нового пришельца…

– А что, если он ничего не принесет? – осмелился спросить Нариндра, столь же взволнованный, как и его господин.

– Это невозможно! – отвечал Сердар. – Ты, видно, не знаешь Оджали, раз предполагаешь такое. Он не вернулся бы, не отыскав Рама-Модели, хотя ему и пришлось бы искать его целую неделю.

Скоро оба наблюдателя заметили в двухстах метрах ниже того места, где они стояли, сильное движение веток и листвы. Немного погодя из чащи бамбука, росшего на окраине плато, вынырнул великолепный черный слон колоссальных размеров.

Это был тот, кого ждали.

– Оджали! – крикнул Сердар.

Благородное животное отвечало тихим и ласковым криком, сопровождая его движением ушей, что служило у него знаком величайшего удовольствия. Весело подошел слон к своему хозяину и поставил на земле у его ног корзину из листьев кокосовой пальмы, в каких индийцы носят на рынок фрукты и овощи. Корзина, принесенная Оджали, была наполнена свежими плодами.

Сердар, не теряя времени на то, чтобы отвечать на ласки умного животного, высыпал фрукты на траву и не мог удержаться от крика радости, заметив на дне корзины толстый, тщательно перевязанный волокнами кокосовой пальмы пакет. Разорвать эти волокна было делом одной секунды. В пакете оказалось значительное количество писем, адресованных иностранцам, которые предложили свою шпагу Нане Сахибу. Письма эти были отложены в сторону. Кроме этих писем, там находились еще большой конверт, запечатанный несколькими печатями из красного воска, и один конверт поменьше без всякой марки.

Последний содержал, вероятно, ответ Рама-Модели, цейлонского корреспондента Сердара, на письмо, переданное ему умным Оджали от своего хозяина. Но Сердар, как ни интересовался этим письмом, поспешно пробежал содержание большого конверта и с торжеством воскликнул:

– Нариндра! Мы можем теперь ехать в Пондишери, успех моих проектов обеспечен. Недели через две весь юг Индостана сбросит с себя ненавистное иго английского льва, и на всем этом полуострове не будет ни одного красного мундира.

– Правду ли говоришь, Сахиб? – спросил махрат дрожащим от волнения голосом. – Да услышит тебя Шива! Да будет благословен день мести! Эти низкие иноземцы сожгли наши дома, изрубили наших жен и детей. Они ни одного камня не оставили на могилах предков и страну лотоса превратили в пустыню, чтобы легче было подчинить ее себе. Но из праха мертвых возродятся герои, и тогда их крик, угрожающий англичанам, пронесется от мыса Коморин до берегов Ганга.

Глаза Нариндры горели, ноздри его раздувались, кулак поднялся в знак угрозы, когда он говорил эти слова… Он весь преобразился. В течение нескольких минут его лицо еще сохраняло жестокое и мстительное, выражение, которое индусы-скульпторы придают своему богу войны в старых пагодах, посвященных служению Шиве.

После этого взрыва чувств, одинаково воодушевлявших обоих, Сердар вскрыл письмо Рама-Модели.

После первых же строчек он вздрогнул. Вот содержание этого письма:

«Рама-Модели, сын Чандра-Модели, дает знать следующее:

С большим огненным кораблем франгизов (французов) приехал молодой человек твоего племени и говорит, что у него есть поручение к тебе.

«Ты отправишься, когда приедешь в „страну цветов“, – сказал ему тот, кто его посылал, – в жилище известного всем добродетельным людям Рама-Модели. Он один скажет тебе, где ты сможешь встретиться с Сердаром».

Сегодня вечером до восхода луны Рама-Модели, чтобы отклонить всякие подозрения, сам приведет к Срадхан-Сахибу молодого франгиза.

Будь настороже, Сердар! Леопарды почуяли дичь. Они разбежались по равнине, а от равнины недалеко и до горы.

Рама-Модели.

Сын Чандра-Модели сказал все, что полезно».

Письмо это привело Сердара в страшное недоумение. Кто был этот молодой человек, нарочно приехавший к нему из Европы? Только одно лицо в Париже знало о его отношениях с Рама-Модели, и лицо это деятельно проводило в Европе агитацию в поддержку восстания индийцев и переписывалось с Наной Сахибом и Сердаром. Это был Робертваль, бывший консул Франции в Калькутте. Там он познакомился с Сердаром и с самого начала был посвящен в его планы. Он принял участие в деле, которое история назовет впоследствии «пондишерийским заговором».

Незнакомец был, по всей вероятности, послан им, но с какой целью?

К радости от того, что его планы получили поддержку, примешивалось чувство тревоги. Что случилось с Бобом Барнетом? Ушел около одиннадцати часов утра и не вернулся. Это молчание нельзя было объяснить ни отдыхом (страстный охотник, неутомимый пешеход, он был не способен поддаваться усталости даже на минуту), ни отсутствием дичи: зайцы, фазаны, дикие индейки, олени и вепри буквально кишели в горных долинах, где никто не нарушал их покоя. Сингалы, как и индийцы, не охотятся. Только немногие из них ставят ловушки и делают засады вблизи источников, куда ходят на водопой черные пантеры, которых на Цейлоне такое множество, что правительство вынуждено было назначить премию за истребление этих хищников. Молчание Боба можно было объяснить только тем, что с ним приключилось какое-нибудь несчастье, или тем, что, зайдя слишком далеко, он оставил свой карабин в покое, чтобы поскорее вернуться обратно.

Напрасно ждал Оджали, безмолвно следуя за хозяином, благодарности за столь успешно выполненное поручение. Взволнованный Сердар ходил по берегу озера, внимательно прислушиваясь к каждому звуку.

Очень часто и в самых затруднительных случаях был обязан Сердар своим спасением хладнокровию и необыкновенному уму благородного животного.

Редкие качества, которыми природа одарила слона, настоящего царя животных не только по своему росту и силе, но и по развитию ума, настолько замечательны, что мы не можем не сделать его более подробного описания. Все знают, что слоны в Индии используются для таких работ, которые требуют известной разумности и личной ответственности. Они поливают поля и понимают, когда нужно остановиться, чтобы не залить растения. Они валят высокоствольный лес, очищают его от веток, переносят по непроходимым чащобам и складывают их в самом образцовом порядке. Нет ни одного путешественника, который не видел бы в Коломбо, как они укладывают на набережной огромные стволы тикового дерева, идущего на постройку кораблей, и которые никто без помощи машин не может сдвинуть с места. Они помогают грузить и разгружать суда, в совершенстве заменяя собой поворотные краны и без всякого усилия опуская и поднимая самые большие тяжести. Они оказывают незаменимую помощь кирпичникам, горшечникам, токарям, кузнецам и другим ремесленникам, заменяя собой недостающую им силу пара. В древние времена раджи составляли из них полки, которые управлялись местными начальниками и использовались во время войны. Англичане дрессировали их для перевозки артиллерии, и трудно представить себе более странное зрелище, чем вид этих крупных животных, перемещающихся с поразительной точностью и ловкостью.

Они заменяют собой курьеров для передачи депеш, преодолевая под управлением погонщика-корнака огромные расстояния. При этом они не только защищают корнака от любого нападения – нет силы, которая заставила бы слона отдать доверенный ему кожаный мешок с корреспонденцией.

Однажды, на полдороге из Тричнаполи в Хайдарабад, отстоящих друг от друга на расстоянии двухсот лье, умер от холеры корнак. Не позволяя никому дотронуться до него, слон взял труп и мешок с депешами. Тридцать шесть часов спустя он вручил мешок почтмейстеру головной станции, а тело корнака отнес обратно к его жилищу, где передал жене покойного, которая получила таким образом возможность похоронить мужа по обычаю их касты.

Этот случай и сотни других сделались легендарными в Индии. Они известны всем. Столь же кроткий и обходительный, как и могущественный, такой же добрый, как и сильный, слон становится на плантациях самым близким другом детей своих хозяев. Он играет с ними, сопровождает во время прогулки и окружает их неусыпными заботами и вниманием.

Солнце между тем быстро клонилось к западу и не более чем через полчаса должно было исчезнуть за горизонтом… Боб Барнет не возвращался! Двадцать раз уже собирался Сердар отправиться на поиски, но всякий раз Нариндра почтительно замечал ему, что возложенные на него важные задачи не позволяют ему рисковать своей жизнью, к тому же такая история с Бобом случается не первый раз. Боб исчезал уже на двое суток в горах Малабара и в Траванкоре, а затем, когда все уже начинали думать, что его растерзали дикие звери, спокойно с улыбкой на устах возвращался назад.

– Мне кажется, – продолжал махрат, – что генерал был не в силах выносить дольше отсутствие виски. Обойдя гору, чтобы мы не заметили, он отправился в Галле, откуда завтра, свежий и довольный, вернется к нам на рассвете дня.

– Я охотно принял бы твои доводы, – сказал Сердар, – отлучки такого рода в привычках Боба, не знай он наверняка, что мы должны отправиться в обратный путь сегодня ночью.

– Он, вероятно, забыл, Сахиб!

– Да услышат тебя небеса! Неужели Барнет мог забыть, что пребывание в Галле опасно для нас. Пожалуй, английским властям Мадраса или Бомбея уже донесли о нас.

– Это возможно, Сахиб! Но вы хорошо знаете, что подобные обстоятельства мало беспокоят генерала.

– Послушай! Не нас одних мучат эти опасения. Взгляни на Оджали! Вот уже несколько минут, как он проявляет сильное беспокойство: глухо фыркает, шевелит ушами, качает хоботом вверх и вниз, как бы собираясь схватить невидимого врага. И затем… он не спускает глаз с долины, куда Боб отправился на охоту.

– Ночь приближается, Сахиб! В этот час все хищники выходят из своих логовищ. Сюда, быть может, доносятся их запахи, они раздражают и волнуют Оджали.

– Возможно… но разве ты не замечаешь, что он порывается то и дело броситься вперед? Нет, в долине определенно что-то происходит.

– Может быть еще и другая опасность, Сахиб!

– Какая?

– Вам известно, Сахиб, что служащие англичанам шпионы, которые шли за нами по пятам через Бундельканд и Мейвар и которых мы сбили с пути, скрывшись в подземельях Эллоры, принадлежат к касте поклонников Кали?

– Да, известно… Заканчивай!

– Итак, сколько мне помнится, в тот вечер, когда они шныряли вокруг нашего лагеря, Оджали точно таким же поведением показывал, что чует их присутствие.

– Как? Неужели ты думаешь, что душители напали на наши следы?

– Не знаю, Сахиб, но вам, как и мне, хорошо известно, что эти люди появляются и действуют только ночью, в темноте.

– Особенно в безлунные ночи.

– И всегда неожиданно. Если это так, то нам незачем искать причин волнения Оджали. Мы знаем, с кем будем иметь дело.

– Скорее всего ты прав. Я слишком хорошо изучил нрав Оджали, чтобы не заметить разницы в его поведении, когда его беспокоят запахи людей и когда хищных животных… Так вот, чем больше я наблюдаю за слоном, тем больше растет моя уверенность в том, что совсем не хищные животные беспокоят его в ту минуту, а люди…

– В таком случае, да хранит Шива Боба Барнета!.. Они могли поймать его в ловушку.

– Если ты так думаешь, Нариндра, то почему мы не бежим к нему на помощь? Я никогда не прощу себе этой трусости.

– Интересы индийцев, которые ждут от Сердара слова свободы, которые слепо верят в него, выше интересов друга, – мрачно ответил махрат. – Когда Сердар увидит Рама-Модели, когда он узнает, зачем молодой франгиз, презрев море и англичан, приехал из Европы говорить с ним, тогда Нариндра первый скажет Сердару: «Теперь идем спасать генерала!»

– Луна скоро взойдет, и Рама-Модели, должно быть, недалеко.

– Добрые духи, заботящиеся о судьбе людей, внушили мне сейчас одну мысль, которую можно попробовать привести в исполнение.

– Говори, Нариндра! Ты знаешь, я прислушиваюсь к твоим советам.

– Оджали уже столько раз доказал свою сообразительность… Не пошлет ли Сердар его на поиски генерала?

– Как я не подумал об этом раньше! – воскликнул Сердар, и, подозвав к себе слона, он указал ему на долину, погруженную в ночные тени, и сказал ему на тамильском языке: «Оджали, иди и приведи хозяина Барнета».

Слон издал тихий крик, как бы желая показать, что он понял, и, несмотря на темноту, бросился вперед с такой скоростью, что лошадь не могла бы догнать его даже галопом. В течение нескольких минут по треску кустарников, молодых пальм и бурао, которые колосс ломал на своем пути, можно было следить за направлением его движения по лощине. Два или три раза донеслось издали сердитое ворчание пантер, покой которых был нарушен проходившим мимо них колоссом.

Трудно представить себе что-либо более величественное, чем первые часы ночи в джунглях и лесах Цейлона. В это время большие хищники из семейства кошачьих, спокойно спавшие весь день в глубине чащи, выходят из своих логовищ на поиски добычи для себя и своих детенышей. Медленно ползут они, затаив дыхание, чтобы захватить добычу врасплох, к кустарникам, где прячутся олени. Тысячи шакалов оглашают воздух своим воем и тем невольно заставляют людей и животных быть настороже.

Нариндра зажег костер из сухого дерева, собранного молодым Сами в течение дня, чтобы удержать бродивших вокруг хищников на почтительном расстоянии от лагеря. Погрузившись в свои мысли, Сердар сидел у костра вместе со своими товарищами и держал наготове карабин, как вдруг на опушке леса показались очертания человека.

– Кто идет? – крикнул Сердар, прицеливаясь.

– Это я, Рама-Модели, – просто ответил идущий.

– Милости просим.

Мужчины обменялись крепким рукопожатием.

– Ты один?

– Нет! Но я оставил молодого спутника там внизу, в Башне раджей… было бы неосторожно вести его сюда. Поднимаясь к вам, я встретил пять или шесть черных пантер, кравшихся по тому пути, где я шел.

– Разве ты не боялся за себя?

– Сердар забывает, что я заклинатель пантер, – с гордостью отвечал Рама-Модели.

– Верно, – сказал Сердар с улыбкой, показывающей, что он не особенно верит этому.

– И затем, разве я не должен был прийти сюда?

– Ты мог бы назначить в своем письме место встречи. Под покровом ночи я бы спустился на равнину.

– Видно, ты не знаешь, что происходит.

– Что ты хочешь сказать?

– Английские власти Большой земли дали знать правительству Цейлона о твоем прибытии сюда, и тхаги[23] ищут тебя. Никто не знает точно, где ты находишься, знают только, что ты скрываешься в лощинах Соманта-Кунта.

– Не может быть.

– Даже если бы мне не нужно было представить тебе молодого франгиза, я все равно бы пришел сюда.

– Благодарю тебя, Рама-Модели!

– Разве ты не являешься нашим знаменосцем, надеждой древнего Индостана!.. Какая неосторожность! Погасите костер!

– Костер находится за пригорком, и его нельзя заметить из Галле.

– Гора полна шпионов. Не хотите ли вы им дать знать о своем присутствии?

– Пусть будет по-твоему. Нариндра, погаси!

– Мы все спустимся к Башне раджей. Вы не могли выбрать места лучше и в то же время хуже для вашего лагеря. Лучше потому, что оно наводнено черными пантерами – отсюда его название – и ни один сингал не рискнет идти сюда; хуже потому, что завтра эта гора будет оцеплена тремя батальонами сингальских сипаев и вам невозможно будет бежать.

– Что ты говоришь?

– То, что мне рассказал сам сиркар губернатора… Он из наших и сегодня вечером поспешил сообщить мне это.

– А Башня раджей! Дорого мы сможем в ней продать свою жизнь?

– Нечего и думать о сражении! Сегодня же ночью вы отправитесь в леса Анурадхапура, где никто не посмеет преследовать вас. Там такие ущелья, что два решительных человека могут остановить целую армию. Оттуда вы доберетесь до болот Тринкомали!..

– Этим самым путем мы пришли сюда.

– Тогда, значит, вы хорошо знаете дорогу и вам легко будет добраться до мыса Кумари на Большой земле. Только там, среди наших, вы будете в безопасности. А когда назначен великий день?

– В срок нашего прибытия в Пондишери. Я получил уже все необходимое от нашего корреспондента из Европы.

– Следовательно, оставаться мне на Цейлоне бесполезно. Я последую за тобой и буду сражаться бок о бок. А теперь я поведу вас к Башне раджей, где ждет молодой путешественник вместе с моим братом Сива-Томби-Модели.

– Ты знаешь, что нужно незнакомцу от меня?

– Мы не говорили об этом.

– Хорошо, мы идем за тобой… Еще одно только слово! Боб Барнет ушел сегодня утром на охоту в долину на восток отсюда и не вернулся еще. Боюсь, что, поддавшись искушению, он отправился в Галле и был там арестован.

– Могу тебе поручиться, что Сахиб не был в Галле. Ты знаешь, что город состоит из набережной и двух параллельных улиц, и чужеземец не может остаться там незамеченным. Барнет, я уверен, не уходил с горы, зато названия долины, куда он отправился охотиться, ее дурной славы достаточно, чтобы объяснить его исчезновение.

– Что ты говоришь? – пробормотал Сердар сдавленным от волнения голосом.

– Ее зовут Долиной трупов, из-за того, что там находится множество человеческих костей и костей буйволов. Немногие охотники могут похвастаться тем, что вернулись оттуда здоровыми и невредимыми.

– Неужели мы должны оставить всякую надежду?

– Не знаю… Эта долина – главное место встречи черных пантер со всей горы. Они не терпят там даже тигров. Несмотря на то, что малознающие люди говорят о жестокости этих животных, они трогают человека только тогда, когда голодны или ранены. Пусть Нариндра и Сами останутся здесь, чтобы предупредить твоего друга, что мы в Башне раджей. Если к окончанию нашего разговора с молодым путешественником он еще не вернется, то мы отправимся на его поиски. Мы должны до рассвета быть далеко отсюда. Как я уже говорил, с первыми проблесками дня оба склона Соманта-Кунта будут окружены войсками.

– Скорей же! Мне не терпится узнать причины этого странного визита… Ты не боишься за жизнь Нариндры и Сами во время нашего отсутствия?

– Посмотри! Луна только что взошла и сияет в полную силу. Отвечаю, что никакая пантера не осмелится взойти на плато при таком ярком свете.

ГЛАВА III

Башня раджей. – Таинственный посланник. – Эдвард Кемпуэл. – Резня в Гаурдвар-Сикри. – Просьба о спасении. – Сын Дианы Де Монморен.

Поручив оставшимся быть осторожными и не спать, Сердар последовал за Рама-Модели. Индиец по обыкновению своего племени шел легким и ровным шагом, не оставляя после себя следов.

Менее чем через час они добрались до Башни раджей.

На Цейлоне, как и по всей Индии, по распоряжению прежних властителей страны были выстроены на известном расстоянии и в пустынных местах, населенных хищниками, кирпичные четырехугольные башни для убежища путешественников, заблудившихся или застигнутых ночью в этих опасных краях. Отсюда происходит название «Башня раджей», данное им местными жителями. В прежние времена в этих башнях всегда можно было найти запас риса, а также все необходимые кухонные принадлежности и циновки для сна. Англичане положили конец этим филантропическим обычаям, и от этих караван-сараев, где бедняки не только могли отдохнуть от усталости, но и подкрепить свои силы вкусной пищей, не осталось ничего, кроме четырех стен… Так исчезло большинство древних благотворительных учреждений, созданных по закону гостеприимства, так почитаемого на Востоке…

Первый этаж башни был освещен факелом из бурао, дерева настолько смолистого, что маленькая ветка его могла гореть, не погасая, в течение нескольких часов подряд и давала достаточно света. Посреди единственной комнаты башни стоял молодой человек лет восемнадцати-двадцати, в котором по наружному виду можно было сразу узнать англичанина.

Национальность молодого человека не ускользнула от проницательного взора Сердара, который по какому-то тайному предчувствию понял, что ему предстоит важный и серьезный разговор, который не должен быть известен индийцам, он поспешил спросить молодого чужестранца, говорит ли он по-французски.

– Почти так же хорошо, как и на своем родном языке, – отвечал молодой человек по-французски.

– Мой вопрос мог показаться вам странным, – продолжал Сердар, – но Индия ведет в данный момент войну против вашего отечества. Обе стороны совершают неслыханные жестокости, но, к несчастью, я должен признать, что ваши соотечественники первые подали сигнал к этому, расстреливая картечью женщин, стариков, грудных детей, целые семьи сипаев, перешедших на сторону революции. Совсем недавно еще майор Кемпуэл, командир Гаурдвар-Сикри, маленькой крепости в Верхней Бенгалии, осада которой близится к концу, незадолго до окружения крепости войсками Наны сделал вылазку и затем хладнокровно приказал изрубить всех пленников, захваченных из числа мирных жителей соседних деревень. Вы должны понять, следовательно, почему я не желаю, чтобы национальность ваша стала известна моему индийскому другу, потерявшему своего отца во время этой резни… Но что с вами?.. Вы бледнеете!..

Сердар не успел сказать ничего больше и бросился поддержать молодого человека, который был, по-видимому, готов упасть в обморок. Но минутная слабость прошла, и англичанин, собрав всю силу своей воли, выпрямился и поблагодарил собеседника.

– Ничего, – сказал он. – Долгий путь на гору… и потом жара, к которой я не привык… все это так утомило меня, что мне показалось, будто я падаю в обморок.

Сердар, однако, не удовлетворился высказанным ему объяснением внезапной усталости и вежливо попросил извинить его за слова, которые могли оскорбить его национальное самолюбие, но сказанные им исключительно из желания быть ему полезным.

– Факты, приведенные мною, известны всем, – сказал он, – отныне они принадлежат истории. Я был обязан упомянуть вам о них, чтобы дать вам понять о необходимости хранить в тайне вашу национальность.

– Меня уже предупредили об этом, – отвечал молодой англичанин таким горестным тоном, что сердце Сердара дрогнуло. – Не зная еще грустного факта смерти отца Рама-Модели, который губит все мои надежды, я оставил последнего при том убеждении, что я француз. Мать моя, впрочем, принадлежит к этой национальности.

– Говорите, я слушаю вас, – сказал Сердар, в высшей степени заинтригованный этими словами.

– Увы! Я сильно опасаюсь, что сделал эти две тысячи лье для того только, чтобы убедиться, что вы ничего не можете сделать для меня.

Он остановился на минуту, подавленный охватившим его волнением, но сейчас же продолжил:

– Достаточно одного слова, чтобы вы все поняли. Меня зовут Эдвард Кемпуэл, я сын коменданта Гаурдвара.

Удар молнии, случившийся бы у его ног, менее поразил бы Сердара, чем это неожиданное известие, и выражение благосклонного интереса на его лице мгновенно исчезло.

– Что хочет от меня сын майора Кемпуэла? – медленно и с расстановкой спросил он.

– Англия отказывается защищать Верхнюю Бенгалию, – так тихо пролепетал молодой человек, что Сердар еле расслышал его. – Крепость Гаурдвар должна скоро сдаться. Я знаю, какая страшная участь ждет гарнизон, и явился поэтому просить вас, как просят милости у Бога, как можно просить единственного человека, который имеет теперь власть в Индии, спасти моего несчастного отца.

И, с жаром произнеся эти слова, сын майора упал на колени перед Сердаром. И среди наступившей тишины раздались душераздирающие рыдания… Бедный юноша плакал… Он чувствовал, что отец его осужден.

На просьбу спасти человека, который так позорно запятнал себя кровью Индии, что даже самые оголтелые газеты Лондона не пытались защитить его, Сердар едва не ответил криком негодования. Целых две тысячи человек, которые, как стадо баранов, были пригнаны на площадь перед крепостными стенами Гаурдвара и подставлены под картечь двух артиллерийских батарей, стрелявших до тех пор, пока не замер последний жалобный вздох, представились ему в эту минуту… кровавыми призраками, требующими мести или по крайней мере правосудия, и, вспомнив палача, он едва не осыпал жестокими словами его невинного сына.

Произошла еще одна ужасная трагедия, подобная трагедии в Гаурдвар-Сикри, и, несмотря на безумство, которое охватило английский народ, доведший в эти злосчастные дни свою жестокость до того, что требовал массового избиения индийцев, многие члены парламента прославились тем, что требовали наказания виновных. Две деревни, населенные в основном отцами, матерями и детьми тех сипаев, которые прибегли к оружию для восстановления трона прежнего властителя в Дели, были окружены гарнизоном Гаурдвара. Старики, женщины, молодые люди, дети были расстреляны за то, что отцы их, сыновья и мужья примкнули к революции. Свидетели рассказывают, что в то время, как капитан Максуэл командовал огнем, гробовое молчание, царившее кругом, нарушалось лишь плачем младенцев, лежавших у груди своих матерей.

Нана Сахиб немедленно после ужасной трагедии командировал главный корпус своей армии для осады Гаурдвара, и теперь с минуты на минуту все ждали, когда голод заставит ее сдаться.

Тронутый молодостью и глубоким горем своего собеседника, Сердар не хотел увеличивать его отчаяния жестокими словами.

– Не я обвиняю его, а вся Индия, все те, кто присутствовал при этой ужасной трагедии. К тому же отец ваш был старшим командиром, и ничто не могло быть сделано без его приказания… Само дело говорит против него.

– Я отказываюсь убеждать вас и просить.

И, подняв руки к небу, несчастный воскликнул:

– О, бедная Мэри, милая сестра моя!.. Что скажешь ты, когда узнаешь, что отец наш погиб навсегда?

Слова эти были произнесены с выражением такого глубокого горя, что Сердар почувствовал себя растроганным до слез, но он не хотел и не мог ничего сделать, а потому ограничился одним только жестом полной беспомощности.

Рама-Модели не понимал ни одного слова по-французски, хотя название города Гаурдвара, несколько раз повторяемое во время разговора, возбудило его любопытство, но настоящий смысл разговора он узнал гораздо позже, когда Сердар нашел возможным все рассказать ему.

В разговоре молодой англичанин никак не мог найти случая сообщить Сердару, как и каким образом он прибыл сюда, и теперь должен был вернуться к тому, прощаясь с ним.

– Мне не остается больше ничего, – сказал он, – как передать вам небольшую вещицу, доверенную мне нашим общим другом. Она должна была помочь пройти к вам, если бы вы отказались меня принять.

– Вы говорите, вероятно, о господине Робертвале? – прервал его Сердар.

– Я не знаю того лица, о котором вы говорите. Друга, посоветовавшего мне прибегнуть к вам, как к единственному человеку, могущему спасти моего отца, зовут Джон Ингрэхем. Он член английского парламента.

Не успел он произнести это имя, как Сердар побледнел и в течение нескольких мгновений из-за охватившего его волнения не мог произнести ни слова.

– Сэр Джон Ингрэхем! – повторил он несколько раз. – Да, имя это слишком глубоко запечатлелось в моем сердце, чтобы я забыл его. Простите, пожалуйста! Вы слишком еще молоды и не понимаете, что значит в несколько минут пережить прошлое… но все прошло, и мы можем продолжать… Вы сказали, что вам поручили передать мне…

– Одну вещь, – отвечал Эдвард Кемпуэл, подавая ему маленькую, отделанную сафьяном шкатулку.

Сердар поспешно открыл ее и, внимательно осмотрев то, что в ней было, сказал тихо, как бы про себя:

– Я так и думал!

В шкатулке находилось кольцо с выгравированной датой, а под ним полоска папиросной бумаги, на которой виднелось одно только слово, написанное знакомым почерком: «Memento!» (Помни!)

– Эдвард Кемпуэл, – торжественным и серьезным голосом сказал Сердар, – благодарите сэра Джона Инг-рэхема за то, что ему в голову пришла мысль обратиться к священному воспоминанию… воспоминанию, ради которого я ни в чем не могу отказать. Клянусь честью, я сделаю все, что только в человеческих силах, чтобы спасти вашего отца.

Ответом на эти слова был крик радости, и молодой англичанин бросился к ногам Сердара.

– Полно, успокойтесь, – сказал Сердар, подымая его, – приберегите вашу благодарность для сэра Джона Ингрэхема. Только ему одному будете вы обязаны жизнью своего отца, если мне удастся спасти его. Я возвращаю свой долг и не желаю никакой благодарности от вас. Слушайте внимательно. Вы отправитесь со мной, потому что я вам в руки передам свой выкуп, т.е. вашего отца.

– Я не один. Моя младшая сестра Мэри была так мужественна, что решилась сопровождать меня, и теперь ждет меня на французском пакетботе[24].

– Чем больше будет наш караван, тем лучше. Нам легче будет скрыть наши намерения. Вы должны следовать точь-в-точь всем моим инструкциям. Вы вернетесь на «Эриманту», которая завтра продолжит свой путь в Пондишери. Вы подождете меня в этом городе. Я прибуду туда, самое позднее, недели через две. Никто не должен подозревать, что вы родственники коменданта Гаурдвара, для чего вы должны взять фамилию вашей матери, француженки, как, кажется, вы сказали.

– Это уже сделано… Сэр Джон, наш покровитель, прекрасно понимал, что мы не можем в самый разгар революции пробраться в Индию ни под видом англичан, ни как дети майора Кемпуэла. Мы записались поэтому в книге для пассажиров «Эриманты» под именем нашей матери.

– Которую зовут?

– Де-Монмор-де-Монморен.

– Вы сын Дианы Де-Монмор-де-Монморен! – воскликнул Сердар, прижимая руку к груди, как бы опасаясь, что сердце его разорвется.

– Дианой, действительно, зовут нашу мать… откуда вам известны такие подробности?

– Не спрашивайте меня, умоляю вас… я не могу ответить вам.

Повернувшись затем к молодому человеку, он пристально посмотрел на него.

– Как он похож на нее, – говорил он себе, – да, это все ее черты, ее прелестный рот, большие нежные глаза, открытое лицо, на котором никогда не промелькнуло и тени дурной мысли… А я ничего не знал!.. Вот уже двадцать лет, как я покинул Францию… всеми проклинаемый… изгнанный, как прокаженный… Ах! Я уверен, что она никогда не обвиняла меня… И у нее уже такие большие дети! Сколько тебе лет, Эдвард?

– Восемнадцать.

– А твоей сестре? – продолжал Сердар, не замечая, что говорит «ты» молодому человеку, но в голосе его теперь слышалось столько нежности, что юношу это не смущало.

– Мэри нет еще и четырнадцати лет.

– Да, верно… Ты говорил мне, кажется, что отец не способен на такие вещи, как избиение в Гаурдваре? Теперь я верю тебе, я слишком хорошо знаю Диану и ее благородство. Она не согласилась бы стать женою человека, способного на жестокость. Я не только спасу твоего отца, но и возьму его под свою защиту. Я докажу его невиновность перед лицом всех людей, а когда Сердар говорит: «Это так!», никто не посмеет опровергнуть его слова!

Разговор был прерван Рама-Модели, который подошел к Сердару и, притронувшись к его руке, почтительным, но твердым голосом сказал:

– Сахиб, часы бегут, время не ждет, Боб Барнет, возможно, нуждается в нашей помощи. И мы не можем оставаться здесь в горах до утра, нас окружат со всех сторон. Следует, не теряя ни минуты, принять какое-нибудь решение.

– Ты прав, Рама, – отвечал Сердар, – долг прежде всего. Но какой необыкновенный день для меня! Позже ты все узнаешь. Я ничего не хочу скрыть от моего вернейшего друга.

Сердар передал молодому англичанину свои последние указания. Решено было, что Сива-Томби, брат Рамы, будет сопровождать Эдварда и его сестру во время переезда с Цейлона в Пондишери. Сердар, весь поглощенный своими серьезными делами, наконец объявил тому, кто теперь для всех стал графом Эдуардом Де-Монмор-де-Монмореном, что им пора расстаться.

Вместо того чтобы пожать ему руку, как джентльмену, с которым он только что познакомился, Сердар протянул ему обе руки, и молодой человек с жаром бросился в его объятия.

– До свидания, мой мальчик! – сказал Сердар растроганным голосом. – До свидания в Пондишери…

ГЛАВА IV

Что произошло с Барнетом? – Охота в джунглях. – Пещера. – Нападение носорога. – Бесполезные призывы. – Битва Оджали в джунглях. – Спасен!

Пока Сердар и Рама-Модели, нисколько не заботясь о возможной встрече с опасными хозяевами этих мест, взбираются по крутым склонам Соманта-Кунта, мы вернемся немного назад, чтобы узнать, какие причины могли так задержать Боба Барнета.

Получив от Сердара разрешение поохотиться несколько часов, Боб отправился с твердым намерением не преследовать крупных животных, которые могли завлечь его очень далеко, а убить только одного или двух зайцев и парочку индюшек, чтобы внести некоторое разнообразие в ежедневное меню, состоявшее, как известно, из рисовых лепешек и кофе, подслащенного тростниковым соком. Пища такого рода, говорил генерал, пригодна только курам или индийцам.

Он обратил внимание на расстилавшийся по дну долины моховой ковер и заросли камыша, которые всегда и во всякой стране указывают на наличие болота. Он сейчас же сказал себе, что раз это болото, то там, без сомнения, есть болотная дичь. Довольный своей сообразительностью, он мысленно уже представлял себе полдюжины уток и столько же болотных куликов, поджариваемых на вертеле над огнем.

Этот сладкий гастрономический мираж было не трудно превратить в реальность, так как в цейлонских болотах обитает много водоплавающей птицы. Никто из местных жителей на нее не охотится и не ест ее мяса, а потому ее расплодилось столько, что достаточно нескольких выстрелов, чтобы добыть необходимое количество.

Увидя великолепного зайца, неосторожно выпрыгнувшего из чащи в каких-нибудь тридцати шагах, Боб Барнет с быстротою молнии свалил его на землю и, положив в ягдташ, продолжал свой путь. Вначале он то и дело встречал небольшие площадки, облегчавшие ему путь, но мало-помалу спуск становился все круче. Перед ним тянулись огромные пространства лесов, шедшие вплоть до прохода Анурадхапура, заканчивающегося на востоке чем-то вроде цирка, откуда можно было выйти только через этот проход или поднявшись по крутому склону, выбранному Барнетом для своего спуска.

Этот продолговатый цирк не более четырех-пяти лье в ширину тянется в длину на шестнадцать лье, начиная от Соманта-Кунта до развалин города Анурадхапуры, построенного у самого выхода из него. Эта огромная котловина представляет собой целое море зелени, окруженное почти вертикальными горами. Можно было подумать, что природа преднамеренно устроила здесь убежище для диких зверей, где они могли бы спокойно жить, где человек не нарушал бы их покоя. Вот почему тысячи тигров, леопардов, черных пантер отдали предпочтение этому месту. Отсюда они ночью взбирались по крутым склонам и, рассыпавшись группами по окрестностям, брали налог со стад местных жителей, когда охота на оленей, кабанов или такую мелкую дичь, как зайцы, дикие козы, была неудачна. Здесь водились также большие стада диких слонов, владения которых тянулись до озера Кенделле в провинции Тринкомали. Здесь можно было встретить больших индийских носорогов, предки которых в конце третичного периода жили по всей Азии. В настоящее время они вымирают вследствие изменившихся условий жизни.

Именно в это самое место, о котором никто не мог похвастаться, что прошел его вдоль и поперек, и откуда, по словам Рама-Модели, не вернулся ни один охотник, отправился Барнет для своего любимого занятия. После двух часов невероятных усилий и акробатических упражнений генерал наконец спустился на дно долины.

– Как же я подымусь теперь обратно наверх? – воскликнул он, подняв голову, чтобы рассмотреть путь, по которому он пришел.

Недолго думая над этим, он поспешил к замеченному еще с вершины болоту.

Первый взгляд, брошенный им сквозь листву растений, привел его в неописуемый восторг… Стаи нырков, ржанок, куликов резвились, пощипывая короткую траву болота и не подозревая о его присутствии… И какая радость для гурмана – в одном из уголков болота спокойно отдыхала, довольная тем, что наполнила свой желудок, целая стая исполинских уток размером больше обыкновенного гуся, из-за вкусного и сочного мяса прозванных в Индии браминскими утками.

Дрожа от волнения, как охотник-новичок, Боб Барнет поспешно зарядил свой карабин дробью. Примостившись на земле, чтобы стрелять в горизонтальном направлении, он прицелился в самую гущу стаи. Перед тем как стрелять, он, по обыкновению охотников, приподнял слегка пыж, чтобы дробь разлетелась на большую площадь.

Он выстрелил и, раздвинув листву, показался на берегу болота. Оглушительный шум крыльев и разных голосов был ответом ему, и все птицы, как большие, так и малые, мгновенно поднялись в воздух. Боб торжествовал. На поверхности воды плавали семь убитых браминских уток и еще три раненых барахтались в траве, куда они добрались после тщетных попыток улететь. Добить раненых и собрать убитых было делом нескольких минут, так как болото было неглубоко в этом месте. Заяц и десять исполинских уток составляли порядочный груз для Барнета, и он боялся, что будет не в состоянии подняться со своей ношей назад на плато. Тут у него мелькнула неожиданная мысль, что, поджарив только две из этих превосходных уток, он спрячет их в свой желудок и таким образом избежит грустной необходимости нести их на своих плечах или бросить здесь.

Не успела эта мысль промелькнуть, как он принялся за ее исполнение. Прежде всего нужно было выбрать место, соответствующее этой деликатной гастрономической операции. Связав с помощью сухой лианы убитую им дичь, Барнет отправился вдоль подошвы горы, пока не увидел нечто вроде пещеры, уходящей между двумя скалами в глубь горы. Он вошел в пещеру и, не выпуская из рук карабина, сделал несколько шагов вперед, чтобы убедиться, не служит ли она дневным убежищем какой-нибудь пантере. Высота пещеры на протяжении двадцати метров была постоянна. Затем пещера сужалась и заканчивалась узкой трубой в один метр высоты и четыре-пять длины.

Когда глаза привыкли к темноте и Боб убедился, что в пещере никого нет, он вернулся к входу и, приготовив костер, разжег его, а затем ощипал и выпотрошил уток, показавшихся ему наиболее нежными и молодыми. Нанизав их на деревянный прут, он укрепил его над огнем на двух палках с вилообразными концами.

Барнет, успевший сорвать по дороге несколько лимонов, принялся с наслаждением выжимать из них сок на кожицу уток, которая стала – признак удачного жаркого – мало-помалу покрываться маленькими пузырьками. Вдруг из лесу послышался необычный шум, отвлекший внимание Барнета от совершаемой им операции. Было ясно, что сухие ветки и кустарник ломаются и трещат под чьими-то тяжелыми шагами.

И прежде чем Боб, стоя с лимоном в руках, успел подумать, что ему делать, как шум послышался ближе, и между двумя скалами у входа в пещеру появился огромный носорог. Барнет стоял на краю небольшой площадки перед пещерой и не мог никуда бежать.

Поспешно бросился он к карабину, лежавшему в нескольких шагах от него, и, с быстротою молнии заменив заряд дроби конической пулей, кинулся к пещере и в два прыжка оказался внутри ее.

Носорог, увидя незнакомое ему существо, преграждавшее путь в его собственное жилище, был удивлен не меньше Барнета. Он колебался несколько секунд, не зная, на что ему решиться, и вдруг, испустив оглушительный рев и наклонив голову, бросился вперед. Но Боб Барнет, заранее предвидевший атаку, поспешил укрыться в узкой трубе, которой заканчивалась пещера, и куда не мог проникнуть его колоссальный враг. Вынужденный пробираться туда ползком, он, к несчастью, уронил карабин и не успел поднять его, как враг был уже близко. Забравшись в глубину туннеля, он обернулся и не удержался от крика ужаса: голова свирепого животного, почти целиком протиснувшаяся в отверстие, находилась всего в пятидесяти сантиметрах от него. С Бобом не было другого оружия, кроме револьвера, но он не решался им воспользоваться.

Носорог – самое глупое животное в мире. Просунув свою голову в углубление, он никак не мог понять, что тело не в состоянии туда пройти, и целые часы подряд пытался протиснуться в трубу, беснуясь, что не может добраться до наглеца, захватившего его жилище.

Боб мог бы положить конец этому беснованию. Ему сразу пришло в голову, что пуля, безвредная для всех частей тела колосса, могла убить его на месте, проникнув в мозг животного через глаз. Но как ужасно тогда будет его положение! Не в силах убрать с дороги огромное тело мертвого животного, он вынужден будет ждать голодной смерти, окруженный испарениями разлагающегося трупа. Оставалась надежда, что носорог мог устать, да наконец и голод, укрощающий самых свирепых животных, должен был рано или поздно выгнать его на поиски пропитания.

Да, действительно, Боб находился в таком положении, когда даже очень храбрые люди теряют голову. Согнувшийся вдвое в своем каменном убежище, оглушенный злобным ревом колоссального противника, он задыхался, кроме того, от тошнотворного запаха, которым носорог при каждом выдохе наполнял узкое пространство туннеля.

Надо сознаться, что энергичный янки с редким героизмом переносил постигшую его беду. Когда он убедился, что стены его тюрьмы прочны и смогут выдержать все усилия атакующего, к нему вернулось присутствие духа и надежда стала снова закрадываться в его сердце. Он слишком хорошо знал Сердара и других своих спутников и был уверен, что они придут ему на помощь.

Случись по крайней мере это происшествие часом позже, он смог бы воспользоваться приготовленным вкусным обедом, но злому року угодно было лишить его даже этого гастрономического утешения. Он не мог, разумеется, спокойно думать о двух утках, которых он так прекрасно зажарил и не успел съесть.

– Ах, капитан Максуэл! Капитан Максуэл! – бормотал время от времени храбрый генерал. – Еще один пункт добавим в наш дебет… Боюсь, что при встрече со мной вы будете не в состоянии расплатиться по счету.

И он продолжал мысленно подводить итоги своей бухгалтерской книги.

– Плюс… две, дожаренные в самый раз утки и результаты моей охоты, погибшие по вине господина Максуэла.

– Плюс… несколько часов в этой дыре с носорогом… по вине того же лица… Что ж, я нисколько не преувеличиваю, – говорил Боб Барнет, продолжая свои рассуждения. – Не возьми этот негодяй Максуэл в плен раджу аудского и не выгони он меня из дворца, не было бы и революции для восстановления трона раджи. А не было бы революции, я не поступил бы на службу к Нане Сахибу и Сердару. Не поступи я на службу…

Бесполезно приводить дальше эту бесконечную цепочку рассуждений и ассоциаций относительно случившихся с ним несчастий, которые великий начальник артиллерии раджи валил на голову ненавистного ему английского офицера. Когда он узнал, что в Гаурдвар-Сикри находится офицер такого же имени – Максуэлы так же обыкновенны в Англии, как Ивановы и Петровы в России, – который командует артиллерией, он воскликнул:

– Не мой ли это молодчик?!. Только он один может совершать подобные гнусности.

И, не моргнув глазом, он прибавляет и это к своему счету.

Носорог тем временем устал. Удалившись на середину пещеры и не переставая следить за своим пленником, он лег, вытянувшись во всю длину.

Существо это, наделенное маленьким мозгом и почти совсем лишенное памяти, отличается удивительно изменчивым нравом, переходя часто от безумного гнева к полной апатии. Поэтому не было бы ничего удивительного, если бы он вдруг встал и пошел пастись в джунгли, забыв о враге, которого он час тому назад преследовал с таким ожесточением.

Но этой драме не была суждена такая мирная развязка. Ночь наступила и не принесла никакого изменения в положение обоих противников. В пещере царила полная темнота, и, хотя Боб Барнет ясно слышал ровное храпение колосса, он не решался воспользоваться его сном, чтобы бежать, ибо в случае неудачи его ждала верная смерть. Он, пожалуй, рискнул бы всем, не будь он уверен, что к нему явятся на помощь или, во всяком случае, враг его, наделенный большим аппетитом, как все животные этого рода, вынужден будет выйти в поисках пищи.

Взошла луна и осветила своими бледными лучами вход в пещеру. Внезапно носорог поднялся, чем-то крайне обеспокоенный. Волнуясь, он принялся ходить взад и вперед, стараясь удержать одолевавшую его зевоту, что служит всегда у этого животного предвестником сильного гнева. Барнет с удивлением спрашивал себя о причине такой внезапной перемены, когда на довольно близком расстоянии от пещеры кто-то вдруг звучно протрубил, на что носорог ответил злобным ворчанием, не выходя из пещеры. Кто был этот новый враг, так испугавший его, что он боялся выйти из пещеры и вступить с ним в бой?

Новый трубный звук раздался почти у самого входа, и в слабом свете луны, пробивавшемся между двух скал у входа в пещеру, показались очертания посланника Сердара.

Барнет, придвинувшийся к самому краю туннеля, служившему ему убежищем, сразу узнал его.

– Ко мне, Оджали, ко мне! – крикнул он.

При звуках знакомого голоса слон бросился в пещеру, подняв кверху хобот и испуская воинственные крики. Он направился прямо к носорогу, который ждал его, съежившись в углу, не вызывая на бой, но и не убегая от него. Страшное зрелище представляли эти полные злобы и бешенства животные.

Когда Оджали подошел к носорогу, тот опустил голову и бросился в сторону, избегая натиска могучего противника, но затем, с необыкновенной быстротой повернувшись, попытался всадить ему в живот свой ужасный рог. Слон-новичок попался бы на это, но Оджали был старый боец. Начальник королевских дрессировщиков в Майсуре обучил его всевозможным видам борьбы, и сколько раз уже на больших празднествах, дававшихся раджой, мерился он силами с животными подобного рода. Поэтому ему прекрасно был известен тот единственный способ, к которому всегда прибегает носорог. Он с такой же быстротой, как и противник, сделал пол-оборота и повернулся к нему неуязвимой грудью, пробуя при этом схватить его хоботом за рог. Носорог ловко увернулся и, бросившись направо, попытался снова нанести ему удар в живот. Это погубило его… Слон, повернув в противоположную сторону, нанес ему такой сильный удар задними ногами, что тот отлетел к скалам. И не успел еще побежденный подняться, как Оджали подбежал к нему и клыками пригвоздил к земле. Рассвирепев окончательно, он топтал его тело ногами, ломал кости, разрывал мясо и кожу своего врага, пока тот не превратился в безжизненную и бесформенную массу.

Боб Барнет, вышедший наконец из своей тюрьмы, с большим трудом успокоил его ласковыми словами, до того возбудилось битвой это обыкновенно доброе и приветливое животное. Так слон совершил свой новый подвиг, увеличивший и без того длинный список услуг, оказанный им своим хозяевам или, вернее, друзьям…

ГЛАВА V

Ночное видение. – Ужас Сами. – Засада. – Английский шпион. – Пленники. – Военный суд. – Приговорены к повешению. – Таинственная записка – Последние часы Барнета. – Общество «Духов вод». – Завещание янки.

Не прошло и часа, как Боб Барнет, сидя на шее Оджали, для которого было пустой забавой взбираться на самые крутые склоны, въезжал на плато Озера пантер. В ту же минуту туда подошли Сердар и Рама-Модели. Узнав, что произошло, Сердар не решился упрекнуть своего друга. Он был рад, что потерявшийся вернулся и что Оджали проявил столько ума и отваги в этом приключении.

– Теперь, когда мы снова вместе, – сказал он своим товарищам, – и нас ничто больше не задерживает здесь, мы должны подумать о том, чтобы не попасть в западню, которую англичане собираются нам расставить. К счастью, об этом вовремя предупредили Раму.

– Что случилось? – спросил Барнет.

– То, что мы должны были ждать, – ответил Сердар. – Английские власти Калькутты донесли о нас губернатору Цейлона, и он собирается завтра на рассвете с помощью местных войск окружить нас. Но он ошибается, надеясь так легко взять нас в плен.

В этот момент раздался крик ужаса. Молодой Сами с испуганным взглядом, указывая руками в сторону кустарников, росших по склону лощины, стоял, как окаменелый, и не мог произнести ни слова. Это было тем более странно, что он был храбрым малым, иначе Сердар не взял бы его с собой.

– Что там такое? – спросил Сердар, более удивленный, чем встревоженный.

– Ну, говори же! – теребил его за плечо Нариндра.

– Там!.. Там!.. «Ракшаса»! – еле пролепетал бедняга.

В Индии, где крайне суеверные люди низшей касты верят в призраки и привидения, «ракшаса» играет почти такую же роль, какую играл в средние века «волк-оборотень» в деревнях Франции. Но так как воображение индийцев сильнее нашего, то ракшаса во сто раз превосходит своего западного собрата. Он не только бродит каждую ночь, нарушая покой людей, но принимает облик самых фантастических чудовищ и животных. Он крадет для собственного пропитания трупы умерших. Он может, кроме того, меняться телом с тем, кого хочет мучить, принуждая несчастного бродить по джунглям и лесам в образе шакала, волка, змеи, а сам в это время, чтобы отдохнуть от бродячей жизни, селится в жилище жертвы.

Эти верования разделяются всеми жителями страны, и лишь немногие индийцы из высших классов освободились от этих суеверий.

– Ракшаса существует только в твоей бедной голове, – ответил Нариндра и направился к чаще кустов и деревьев, указанных Сами.

Махрат отличался ясным умом и благодаря общению с Сердаром успел избавиться от нелепых суеверий. Обойдя кусты и тщательно осмотрев все кругом, он вернулся обратно.

– Там ничего нет, – сказал он, – ты спал, мой бедный Сами, и принял сновидение за действительность.

– Я не спал, Нариндра, – решительно ответил молодой человек. – Сахиб рассказывал мистеру Барне-ту о губернаторе Цейлона, который хочет оцепить горы своими сипаями, когда ветки вон того кустарника раздвинулись и чудовищная голова, покрытая белыми полосами, показалась там. Я видел ее так же ясно, как вижу тебя, Нариндра… Я не мог удержать крика, и голова тотчас исчезла.

Сердар стоял с задумчивым видом и не произнес ни слова во время этого разговора.

– Не покрывают ли в некоторых случаях своего лица белыми полосами поклонники Кали, богини крови? – спросил он Рама-Модели, внимательно выслушав объяснение Сами.

– Да, покрывают, – ответил заклинатель пантер дрожащим голосом, потому что он, подобно своим соотечественникам, верил в привидения.

– В таком случае, – продолжал Сердар, не замечая, по-видимому, волнения Рамы, – если Сами действительно видел такую фигуру в кустах, то, верно, это был один из тех негодяев, которые предали своих братьев и согласились служить англичанам шпионами.

– Сахиб ошибается. Никто из них не посмеет так близко подойти к нам, особенно в такое время, когда луна освещает это плато и светло как днем… Сами видел ракшасу… Вон! Вон! – продолжил вдруг Рама сдавленным от страха голосом. – Смотрите туда… Вон там!

Все взгляды обратились туда, куда указывал Рама, и скоро заметили среди находящихся в пятидесяти метрах от них группы карликовых пальм странную фигуру. Испещренная белыми полосами, кривляясь, она как бы с вызовом поглядывала на наших героев.

Сердар мгновенно прицелился и, выстрелив, спокойно опустил свой карабин.

– Человек это или дьявол, он получил по заслугам.

Рама, несмотря на то, что страх приковал его к месту, не смог удержаться от жеста недоверия и шепнул на ухо прижавшемуся к нему Сами:

– Это – ракшаса, пули не берут его.

В это время Нариндра, бросившийся посмотреть, в чем дело, крикнул с досадой:

– Опять ничего!

– Не может быть! – воскликнул Сердар, переставший понимать что-либо. И он вместе с Бобом Барнетом бросился к махрату, который обходил, забыв о всякой осторожности, окружающие заросли.

Было полнолуние. Свет луны заливал Соманта-Кунт, и на склоне, обращенном к порту Галле, их могли не только заметить из Королевского форта, но и достаточно точно определить место, где они находились.

– Плохо все это кончится, – вздохнул Рама, который вместе с Сами предусмотрительно переместился под покровительство Оджали. – Стрелять в ракшасу! Никто, даже самый могущественный в мире человек, не осмелился бы шутить с очень мстительными злыми духами.

В ту минуту, когда наши герои уже собирались бросить поиски, они заметили, как из чащи бамбука в каких-нибудь двадцати шагах выскочил голый туземец и побежал по направлению к равнине. Нариндра, заметивший его первым, бросился, не посоветовавшись с друзьями, преследовать беглеца. Остальные припустились, в свою очередь, ему на помощь.

Очевидно было, что это шпион. Поэтому, будучи пойманным, он мог представлять интерес, но, с другой стороны, напрасно было терять драгоценное время, чтобы получить подтверждение того, что уже было известно от Рама-Модели… Эти мысли пришли на ум Сердару, но он слишком поздно заметил ошибку Нариндры, чтобы ее исправить.

Нариндра же в это время пытался отрезать путь беглецу и направить его в сторону своих спутников. Внимательный и незаинтересованный в этом деле наблюдатель не преминул бы заметить, что беглец сам способствует успеху этого плана. Он перестал вдруг спускаться по прямой линии, хотя на пути его не было никаких препятствий, а, добежав до одной из горизонтальных площадок, описал нечто вроде полукруга, что привело его туда, где множество кустарников, густые заросли бамбука и пальм только мешали его бегу. Посреди зарослей он вдруг споткнулся и тяжело повалился на землю.

Нариндра, почти настигавший его, с криком бросился на него и прижал к земле, ожидая товарищей… Но в тот момент, когда они подбежали, сцена сразу изменилась. Из-за каждого куста, дерева или группы деревьев по сигналу, данному пронзительным свистом, со штыками наперевес поднялись сипаи-сингальцы. Наши безоружные герои, оставившие свои карабины наверху, в одну минуту увидели себя окруженными целым отрядом в триста человек.

– Сдавайтесь, господа! – сказал английский офицер, входя в круг, образованный скрещенными штыками. – Вы сами видите, сопротивление бесполезно.

Онемевшие от неожиданности, стыдясь того, что попали в такую примитивную ловушку, Сердар и его товарищи могли только подтвердить свое бессилие.

– Кого из вас двоих зовут Сердаром? – продолжал офицер, обращаясь к белым.

Сердару не оставалось ничего другого, как сыграть достойную его роль: с невозмутимым спокойствием продемонстрировать врагам мужество, равное его репутации.

Он сделал несколько шагов к офицеру и просто сказал ему:

– Этим именем меня обычно зовут индийцы.

Англичанин посмотрел на него с любопытством, смешанным с удивлением, так как подвиги этого человека стали легендарными даже у его врагов.

– Вы мой пленник, – сказал он наконец, – дайте мне слово, что вы не будете пытаться бежать, и я постараюсь смягчить полученные мною суровые инструкции.

– А в случае отказа?

– Я буду вынужден приказать, чтобы вам связали руки.

– Хорошо, я даю вам слово.

– Прошу о том же и вас, – продолжал офицер, обращаясь к Бобу Барнету, – хотя не имею чести знать вас.

– Американский полковник Боб Барнет, – с гордостью ответил Боб, – экс-генерал на службе раджи аудского. Я также даю вам слово.

– Хорошо, господа, – сказал офицер, делая поклон, – вас не будут связывать.

По знаку командира от отряда отделились четыре человека и, обвязав Нариндру, как колбасу, веревками и прикрепив затем к длинной бамбуковой палке, взяли в таком виде его себе на плечи. По сигналу офицера весь отряд двинулся в направлении порта Галле, куда прибыл почти перед самым рассветом.

Пленников заключили под стражу в Королевский форт и объявили, что скоро они предстанут перед судом военного трибунала. На основании действующего с самого начала восстания в Индии и на Цейлоне закона их дело передается в чрезвычайный суд. Кроме этого, закон позволял судить и приводить в исполнение приговор в течение двух часов с момента заключения.

Этот уникальный закон объявлял, кроме того, что в случае необходимости «достаточно трех простых солдат, чтобы под председательством старшего из них могло состояться заседание трибунала, имеющего право жизни и смерти над каждым индийцем, бунтовщиком или соучастником».

Таким образом Англия, устроив гнусное подобие правосудия, смогла утверждать, что ни один индиец не был казнен без суда.

Когда позже английские войска взяли верх и солдаты, уставшие от резни, останавливались, чтобы сосчитать трупы, устраивался военный суд и выносился приговор, которым узаконивали только что происшедшую резню, присуждая к смерти двести или триста уже мертвых человек.

Трудно довести до большего совершенства любовь к закону. И пусть не думают, что мы преувеличиваем. Это подтверждено самыми безупречными авторитетами: «В течение двух лет, уже по окончании революции, англичане затопили кровью всю Индию, убивая стариков, женщин и детей с единственным намерением оставить такие страшные воспоминания, чтобы навсегда отбить у индийцев желание бороться за свою независимость».

Каким ужасным зверем становится англосакс, когда им овладевает страх, на этот раз страх потерять Индию!

И подумать только, что эти люди в своих журналах обвиняли французских солдат в жестокости, проявленной ими в Тонкине и других местах… Никогда французская армия не согласилась бы, даже в течение суток после усмирения, исполнять роль палача, которую английская армия исполняла два года.

Пусть мирно покоятся в родной земле сотни тысяч погибших индийцев! Постепенно из-за Афганистана надвигаются на быстрых лошадях донские и уральские казаки. Киргизские всадники и кочевники Туркестана объединяются под властью белого царя. И не пройдет четверти века, как через нашествие русских Божие правосудие отомстит за мертвых и накажет убийц.

Сердара, однако, избавили от оскорбления предстать перед судом из трех по горло накачавшихся виски солдат. Трибунал, перед которым предстал он со своими спутниками, состоял из председателя-генерала и ассистентов-офицеров. Приговор был вынесен заранее, и их судили только для проформы. Боб Барнет, как американец, протестовал против чрезвычайного суда и требовал, чтобы его выпустили на поруки. Ему рассмеялись в лицо и объяснили значение слова «трибунал»… Он не унывал, доказывал их неправомочность, потребовал отсрочки на две недели, чтобы иметь время…

– Бежать? – перебил его любивший пошутить председатель.

– Случая не упущу! – отвечал Барнет при общем смехе присутствующих.

Короче, он потребовал адвоката, ему отказали. Потребовал прочтения протокола, ему сказали, что не нашли необходимым писать его. Он поставил на вид, что является иностранцем, потребовал своего консула. Одним словом, он испробовал все процедурные тонкости, с которыми познакомился в бытность свою адвокатом, но лишь заставил судей надрываться от смеха и добился того, что его вместе с друзьями приговорили к смертной казни через повешение утром, на восходе солнца. Чтобы не расстреливать, их судили, как лиц гражданских, обвиненных в заговоре против государственного строя.

Сердар с улыбкой выслушал приговор, как будто бы дело совсем его не касалось.

Когда осужденных привели в тюрьму, Боб Барнет продолжал по-прежнему волноваться. Он потребовал завтрак, и, когда его ему подали, он с привычным аппетитом съел его. Затем он написал пять или шесть писем. Одно дядюшке Барнету, которого уведомлял, что по случаю революции он лишился генеральского чина и будет повешен через семь с половиной минут. Второе капитану Максуэлу, сообщая ему, что, к великому сожалению своему, ему удастся свести с ним счеты только в долине Иосафата в день Страшного Суда. Затем он отрезал пять или шесть прядей своих волос и разложил их по конвертам, которые передал одному из охранников с просьбой немедленно отнести их на почту.

Сердар тем временем спокойно прохаживался по камере. Вдруг через решетчатое окно к его ногам упала маленькая записка. Он поднял ее и быстро пробежал глазами. В ней было всего несколько слов: «Не бойтесь, мы здесь!

«Духи вод».

Радостная улыбка осветила его лицо, но он сейчас же прогнал ее, чтобы никто не заметил.

Название «Духи вод» было взято членами многочисленного тайного общества, приверженцы которого были рассыпаны по всей Индии и Цейлону и цель которого заключалась в ниспровержении власти чужеземцев в древней стране браминов. Благодаря деятельности этого общества и явилось то единодушие, с которым в один и тот же день и час индийцы перешли на сторону революции.

Сердар был душой и руководителем этого общества еще до начала восстания. Он не переставал быть им и теперь, хотя после осуществления великого заговора связи, соединявшие всех членов общества, значительно ослабли, так как для успеха дела тайные собрания были больше не нужны.

У них не было сторонников среди сингалов из-за начавшихся после буддистских реформ религиозных разногласий, но на Цейлоне жило большое количество малабарских колонистов, составляющих третью часть всех жителей. По профессии это были купцы, банкиры, судовладельцы, золотых и серебряных дел мастера, кузнецы, резчики, горшечники и другие ремесленники, а поэтому все города и преимущественно Галле, Коломбо, Джафна были населены исключительно индийцами Малабарского и Коромандельского побережий. И все они без исключения принадлежали к обществу «Духи вод».

А вот что произошло после ареста Сердара и его двух спутников. Арест видели Сами и Рама-Модели с плато, где они притаились в чаще бурао. Они были готовы каждую минуту бежать на спине Оджали к долине Анурадхапуры в случае, если бы сингальские сипаи решили подняться на верхние склоны горы. Но потому ли, что их присутствие было никому не известно, или их аресту придавалось мало значения, командующий отрядом офицер удовлетворился, как мы видим, главными арестантами, пойманными благодаря хитрой уловке шпиона.

Как только отряд скрылся из вида, Рама-Модели взобрался вместе с Сами на спину Оджали и погнал его по известной только ему лощине, сокращавшей путь наполовину, в порт Галле.

Он прибыл в город раньше отряда. Созвав к себе в дом группу друзей, он рассказал о случившемся и предложил собрать совещание для выработки плана спасения Сердара и его товарищей.

В Галле находилось около восьмисот членов общества, и их решили предупредить как можно скорее, поручив каждому передать это известие своим друзьям, а те должны были оповестить следующих. Действуя таким образом, достигнуть цели можно было менее чем за полчаса.

План, предложенный Рама-Модели своим друзьям, был принят с восторгом, и все они тотчас же рассыпались по городу, чтобы предупредить членов общества и исполнить первую часть плана. Что касается второй части, то мы на месте действия сами увидим, каким образом составил ее заклинатель пантер для достижения легкого и быстрого успеха. Быстрота была необходима особенно, так как пушки Королевского форта, находившиеся в двадцати пяти шагах от эспланады, места казни, всегда, с самого начала восстания, стояли с открытыми и начиненными картечью жерлами.

Что касается записки, полученной Сердаром, то ее бросил в камеру сторож Тава, приятель Рама-Модели.

Как только Сердар прочитал ее, первой мыслью его было сообщить генералу, но тот был так поглощен исполнением классических формальностей, принятых в подобных случаях, что Сердар боялся помешать ему в этих занятиях, вызвать какое-нибудь восклицание и тем навлечь на всех подозрение.

Честный Барнет писал с таким спокойствием, что беспристрастный свидетель этой странной сцены, где комизм тесно соединялся с драматизмом, получил бы самое высокое мнение о его мужестве. Он решил пожертвовать жизнью и умереть, как джентльмен, но не забыть ни одного из обычаев, принятых в этих случаях.

Особенно замечательно было завещание Боба. Он не имел никакого имущества, но как уйти из этого мира, не оставив никакого завещания!

Он взял последний лист бумаги и написал:

«Это мое завещание.

Сегодня я, в здравом уме, готовясь умереть нежелательным для меня способом, по вине этого негодяя Максуэла, да будет на нем проклятие Божие, завещаю своей семье…»

Смущенный, он остановился на этом слове.

– Что мне завещать своей семье, Фред?

– Свои последние мысли, – отвечал, улыбаясь, Сердар.

– Верно, а я и не подумал об этом.

И он продолжал:

«Завещаю своей семье мои последние мысли и четыре пряди волос, приложенные здесь. Передаю младшему брату моему Билли Барнету все права на мои дворцы, рабов и огромные богатства, конфискованные у меня англичанами в Аудском королевстве, и разрешаю делать с ними, что он пожелает.

Я умираю американцем, как и родился им. Я прощаю всех, кого ненавидел в этом мире, за исключением этого негодяя Максуэла, без которого я наверняка достиг бы самых крайних пределов глубокой старости».

Он прочитал все это вслух.

– Все, не правда ли, Фред?

– Превосходно! – отвечал Сердар, который, несмотря на серьезность ситуации, еле удерживался от смеха.

Боб Барнет, довольный одобрением, подписал завещание и запечатал его. Затем он встал и, позвав одного из сторожей, вручил ему запечатанный конверт.

В эту минуту в камеру вошел офицер, командующий взводом солдат, которые должны были вести осужденных к месту казни, и объявил, что роковая минута настала.

– Нам забыли дать стаканчик виски и последнюю сигару, господин офицер, – сказал Боб с достоинством. – Неужели вам неизвестны эти традиции?

Офицер немедленно распорядился дать ему то, о чем он просил.

Боб залпом выпил стакан виски и закурил сигару.

– Пойдемте, – сказал он наконец, – я готов.

Это подлинное и истинно американское мужество поразило всех свидетелей этой сцены.

ГЛАВА VI

Планы побега. – Последняя сигара. – Шествие на казнь. – Сожаления Барнета. – Спасены Оджали!

Сердар, должны мы сказать, не смотрел на окончание этой трагедии с таким же хладнокровием, как Боб, придававший всему комическую окраску. Еще накануне, несмотря на сожаление о гибели дела, которому он посвятил всю свою жизнь, Сердар спокойно встретился бы со смертью. Да разве голова его не служила ставкой в той игре, которую он играл и проиграл теперь?.. Но после свидания с Эдвардом Кемпуэлом он сделался совсем другим человеком. Какие воспоминания пробудила эта встреча? Приятные или тяжелые, веселые или грустные, они заставили его, как никогда раньше, с отчаянием цепляться за жизнь. Какие таинственные узы родства или привязанности могли соединять его с матерью молодого англичанина, чтобы в несколько секунд при одном упоминании о ней ненависть, наполнявшая его сердце, испарилась под наплывом нежного чувства?

Да, действительно, имя Дианы Де-Монмор было каким-то могущественным талисманом, если ненавистное ему до сих пор имя коменданта крепости Кемпуэла до того изменилось в его глазах, что он даже не сомневался в его невиновности. «Диана не могла бы соединить свою судьбу с человеком, способным на такие преступления».

И теперь у него не было никакой другой цели, никакой другой мысли, кроме желания бежать с помощью своих друзей, чтобы спасти того, которого он еще вчера готов был расстрелять без всякой жалости.

Двери тюрьмы раскрылись, и осужденные, высоко подняв головы и без малейших признаков волнения, вышли наружу. Барнет курил с наслаждением, бормоча про себя:

– Необыкновенно, но последняя сигара всегда кажется самой лучшей.

Сердар быстрым взглядом окинул толпу, и лицо его осветилось едва заметной, мимолетной улыбкой. Местные сингалы, живущие в Галле, были буквально окружены толпами малабарцев, пришедших сюда вместе со своими семьями. События развернулись так быстро, что жители деревень не успели прийти в город. Эспланада, где выстроили эшафот с тремя виселицами, находилась всего в трехстах метрах от тюрьмы, и два батальона солдат-сипаев, составлявших весь гарнизон города, с трудом удерживали напиравшую толпу.

Три английских парохода, прибывших накануне, были сплошь усыпаны зрителями, и даже все их реи были увешаны гроздьями из человеческих тел. Все это общество, видимо, разместилось так, чтобы не пропустить ничего из происходящего, тем более что суда стояли на якоре всего в двух кабельтовых от берега. Зато на французском пакетботе было совсем пусто, и флаг его был спущен.

Пленники не были связаны. Разве была у них возможность бежать, если они со всех сторон были окружены сингальскими сипаями? Им даже разрешили идти вольным шагом.

В тот момент, когда они выходили из тюрьмы, кто-то шепнул Сердару на ухо:

– Идите очень медленно, мы готовы.

Он попытался понять, кто мог шепнуть ему такой совет… Кругом никого, кроме бесстрастных сипаев, не было.

Продвигаясь вперед, Сердар с тайной радостью заметил, что женщины и дети попадаются все реже и эшафот окружен одними только мужчинами.

Не понимая еще, какой план задуман его друзьями, он все же догадывался, что такое размещение малабарцев должно в значительной степени облегчить его исполнение.

На террасе губернаторского дворца собралось множество офицеров, чиновников и дам в нарядных туалетах. Несмотря на ранний утренний час, все жаждали увидеть, как умрет легендарный Сердар.

Знаменитый генерал Гавелок, похищение которого было задумано Сердаром и должно совершиться в Мадрасе, сидел рядом с губернатором и держал бинокль, чтобы лучше рассмотреть противника, с которым он приехал сражаться и который должен был вскоре кончить свою жизнь на виселице, как обыкновенный преступник.

Несколько англичан, приехавших со своих вилл, распорядились, чтобы их коляски стояли по возможности ближе к линии сипаев, желая полнее насладиться приятным зрелищем. Великолепный белый слон, покрытый богатой попоной, с охотничьей, обитой железом хоудой[25] и погонщиком на спине, стоял подле них, приготовленный, разумеется, для охоты на черных пантер, куда приехавшие англичане собирались отправиться по окончании казни. Таково было по меньшей мере естественное предположение, возникающее при виде животного.

Продолжая идти к месту казни, Сердар пытался понять, почему его спасители медлят и ждут, пока пленники приблизятся к эспланаде, занятой двумя батальонами сипаев. По мере того как уменьшалось расстояние, тревога все больше сжимала его сердце, лицо покрывалось каплями холодного пота. Он не хотел умирать теперь… Погибни он во время бесчисленных стычек с англичанами, это было бы естественно… и затем, вот уже двадцать лет как завеса скрыла его воспоминания, но теперь… Не лежит ли на нем обязанность великого долга?.. Переживет ли Диана смерть отца своих детей? Невиновен тот человек или виновен, не должен ли он его спасти?.. Не налагает ли на него эту обязанность прошлое?.. И вот этот железный человек, который в другое время шел бы на казнь, как на последний подвиг, чувствовал теперь, что ноги его дрожат, а глаза заволакиваются слезами, тогда как Барнет, продолжая курить, посылал в лицо сипаям, пораженным его дерзким видом, душистые клубы дыма коренгийской сигары.

Нариндра был фаталистом: «что должно случиться, то случится». Он даже не упрекал себя за то, что его неосторожное преследование стало причиной гибели друзей. Это было написано в книге судеб, и судьба его исполнялась, а потому он никого не обвинял и не позировал перед смертью, как Боб Барнет.

Когда оставалось несколько шагов и железный круг, образованный штыками сипаев, должен был сомкнуться за пленниками, тот же голос снова шепнул на ухо Сердару:

– Сердар, скажи друзьям, чтобы они прыгали на слона и неслись к горе!

Сердар оглянулся, но ни одного малабарца не было вблизи. Неужели кто-нибудь из сипаев подкуплен? Не раздумывая долго, он, уверенный, что никто из присутствующих его не поймет, поспешно повторил Бобу по-французски только что сказанные ему слова.

На янки это сообщение произвело страшное впечатление… Его лицо побагровело от внезапного прилива крови, и можно было подумать, что у него случилось кровоизлияние в мозг.

– Спокойнее! Спокойнее! – сказал ему Сердар. Оставалось всего несколько шагов до того места, где стоял слон, когда тот, как бы по внезапному капризу, встал на дыбы и попятился, а затем, поравнявшись с пленниками, вдруг упал на колени. Пленникам не оставалось ничего больше, как прыгнуть в хоуду. Чтобы облегчить им эту операцию, толпа малабарцев, густо столпившихся в этом месте, бросилась влево, как бы испуганная слоном, испуская громкие крики и увлекая за собой пикет[26] сипаев в противоположную от пленников сторону.

– Вперед, Индия и Франция! Ко мне, Нариндра! – крикнул Сердар громовым голосом и одним прыжком очутился в хоуде, куда за ним тотчас же последовали Барнет и Нариндра.

– Ложитесь! Ложитесь! – крикнул им погонщик, голос которого они сразу узнали.

Это был Рама-Модели, так же великолепно переодетый, как был загримирован слон Оджали. Темную кожу животного сначала смазали соком манго и, когда сок загустел, побелили с помощью извести.

Следуя совету погонщика, все трое бросились на дно хоуды. Оджали не надо было подзадоривать, он сам пустился галопом по направлению к горе. И странная вещь! Толпа, как бы заранее кем-то предупрежденная, расступалась на всем пути, не мешая его движению. Все это случилось так просто и с такой быстротой, что сипаи, оглушенные криками толпы и пробовавшие проложить себе путь через напиравших на них людей, не заметили исчезновения пленников. Они не могли видеть пленников потому, что те успели лечь на дно хоуды прежде, чем слон поднялся. Всем, кто не был предупрежден или не был близким свидетелем этой сцены, казалось, что слон бежит к горе с одним лишь погонщиком. Вот почему малабарцы, народ вообще веселого и насмешливого нрава, не могли удержаться от взрыва громкого хохота, когда услышали приказание английского офицера, командовавшего взводом сипаев, вести скорее пленников на эспланаду.

Зато с дворцовой террасы все перипетии происходящего были видны подробно, и можно поэтому представить, какой гнев охватил губернатора и как волновались окружавшие его официальные лица. Под воздействием первого впечатления губернатор хотел отдать приказ Королевскому форту стрелять в толпу, очевидно, принимавшую участие в организации этого смелого побега, но тут же понял, что такое могут позволить себе лишь немногие властители в мире. Однако, чтобы чем-нибудь вознаградить себя, он бросился в свой кабинет к телеграфному аппарату, соединяющему его с фортом, и отдал приказание без передышки стрелять по слону, который благодаря особенному расположению горы представлял в течение получаса прекрасную мишень для пушечных выстрелов.

Спустя несколько минут после отданного губернатором приказания крепостная пушка загремела с остервенением, покрывая картечью склоны горы.

Толпа с жадным любопытством следила за первыми выстрелами. Всем было хорошо видно, с какой головокружительной быстротой поднимался слон в гору, с какой необыкновенной ловкостью взбирался он по самым крутым извилинам. Всем хотелось увидеть, на чью сторону склонится успех в этой странной дуэли. Английские артиллеристы, несмотря на свою ловкость, не могли попасть в цель из-за того, что пушки у них были очень старые.

Выстрелы достигали горы, но отклонялись от цели на сто пятьдесят, двести метров, и это сильно веселило малабарцев, радовавшихся побегу своего легендарного героя. С того момента, когда стало ясно, что выстрелы не дают никаких шансов на успех и применение пушки становится смешным, не прошло и четверти часа, и губернатор приказал прекратить стрельбу.

Так закончился смелый побег Сердара. Он, бесспорно, стал «историческим» эпизодом великого восстания 1857 года, рассказы о котором наполняли в течение двух месяцев все журналы и газеты на берегах Индийского океана, от Пондишери до Маврикия и от Калькутты до Сингапура. Старые колонисты, ибо приключение это уже в прошлом, никогда не забывают рассказать вновь приехавшим историю, как один забавный губернатор не придумал ничего лучшего, чем стрелять по пленникам из пушки, и как эти пленники были спасены слоном, который буквально вытащил их из петли.

Часа через два беглецы были в безопасности в обширном бассейне непроходимых лесов и топких болот, который называется джунглями Анурадхапуры. Они могли быть уверены, что англичане не последуют за ними, но, несмотря на это, их положение нельзя было назвать блестящим. Они не могли вечно оставаться в джунглях, но если бы они попытались выйти оттуда, то непременно попали бы в руки своих противников, которым для этого достаточно было поставить вооруженные отряды у двух единственных выходов из этой ужасной долины. Беглецам оставалось, забыв всякую осторожность, попытаться силою прорваться через отряды неприятеля.

Так и поступил губернатор Цейлона, побуждаемый к этому генералом Гавелоком и вице-королем Индии. Они потребовали во исполнение патриотического долга не выпускать из рук человека, который был руководителем восстания и приехал на Цейлон с единственной целью, без сомнения, доставить своим врагам новые затруднения.

Лишенный поддержки Сердара, Нана Сахиб не замедлит совершить какую-нибудь ошибку, способствующую подавлению восстания, и отдаст его самого в руки англичан.

Поэтому можно смело сказать, что никогда еще Сердар не находился в таком отчаянном положении, как теперь.

ГЛАВА VII

Сэр Уильям Браун и Кишная-душитель. – Зловещий союз. – Цена крови. – Таинственное предупреждение. – Два старых врага. – Отъезд в Пондшиери Эдварда и Мэри.

После этого события сэр Уильям Браун, губернатор Цейлона, пришел в невероятное бешенство, так как он уже телеграфировал во всех направлениях, что знаменитый Сердар в его власти, и теперь должен был признаться, что упустил его. Губернатор ходил взад и вперед по своему кабинету, погруженный в самые неприятные размышления, когда слуга доложил ему, что какой-то индиец просит принять его.

Губернатор собрался прогнать его, но слуга добавил:

– Это тот шпион, который сегодня ночью заманил пленников в ловушку.

Эти слова заставили губернатора переменить решение и приказать ввести туземца.

Войдя в комнату, индиец упал на ковер, воздавая губернатору почести, которых удостаиваются только раджи и брамины высшего ранга.

– Что тебе нужно от меня? – спросил сэр Уильям, когда тот поднялся.

– Кишная, сын Анандраи, один раз уже предал Сердара, – отвечал он, – не его вина, что сипаи выпустили его из рук.

– Полагаю, что не для этого только ты хотел меня видеть?

– Нет, Сахиб. Но тот, кто предал врага первый раз, может предать его и во второй. Только дело на этот раз будет потруднее, и все зависит от…

– От платы за твои услуги, – перебил его губернатор с нетерпением.

– Сахиб отгадал мою мысль.

– Ты наглый плут… Хорошо, посмотрим! Мне некогда терять время с тобой. Как скоро ты сможешь доставить нам Сердара снова?

– Вместе с товарищами?

– Все равно. Мне важен только руководитель. И запомни хорошо, что я снова соглашаюсь на сделку с тобой, только чтобы кончить все разом. Терпением, я уверен, мы и так достигнем цели.

По лицу индийца пробежала улыбка недоверия.

– Ты не веришь моим словам? – сказал губернатор.

– Сердара не так просто схватить, – отвечал индиец.

– Я приказал как можно тщательнее охранять проходы, и ему не выбраться из джунглей. Там он будет так же бессилен, как и у нас в плену. Все дело в том, чтобы он не мог присоединиться к восставшим на юге Индии до тех пор, пока генерал Гавелок не подавит мятеж. Не знаю, впрочем, зачем я теряю время в разговорах о таких вещах, которые тебя не касаются.

– Жду твоих повелений, Сахиб!

– Через какое время сможешь ты доставить Сердара в Галле?

– Мертвым или живым?

– О! Я не желаю повторения утренней сцены! Более того, теперь, когда трибунал приговорил его к смертной казни, ты лишь исполнишь этот приговор.

– Понимаю. Мне нужно восемь дней для исполнения этого опасного поручения.

– Срок вполне разумный, и мне, следовательно, недолго придется ждать реванша. Остается назначить цену, какую ты определишь в возмещение трудов и опасностей, которым ты подвергнешься.

– О, опасности! – презрительно воскликнул негодяй.

– И ты считаешь себя в силах помериться с таким человеком? Не слишком ли большие претензии? Если хочешь знать мое мнение, то я заключаю с тобой договор лишь потому, что в случае удачи с твоей стороны ты окажешь нам большую услугу. На самом же деле я так мало верю в твой успех, что не дам и ломаного гроша за твою шкуру. Сегодня утром, например, ты не увидел бы восхода солнца, не будь там моих сипаев. Итак, сколько ты просишь?

– Известна ли Сахибу цена, предложенная в Бенгалии?

– Да, восемьдесят тысяч рупий… Мы не так богаты, как Индия, и эта премия…

– Пусть Сахиб успокоится, я не прошу денег. Я желал бы только, чтобы вы пожаловали мне и моим потомкам право на ношение трости с золотым набалдашником.

– Ты честолюбив, почтенный Кишная!

Трость с золотым набалдашником имеет в Индии такое же значение, как орден Почетного легиона во Франции. Она дается за серьезные заслуги, и лица, ее получившие, очень гордятся и не расстаются с этим отличием, как со своей тенью. В той же мере, как классы ордена Почетного легиона узнаются по банту, так и степени трости узнаются по ее длине. Вместо «кавалер», «офицер», «командор» и т.д. здесь говорят «маленькая трость», «средняя трость», «большая трость с золотым набалдашником».

Не примите этих слов за шутку. В этой стране, где социальные отличия имеют такую силу, нет ни одного индийца, который не согласился бы отдать половину своего состояния за право прогуливаться с такой тростью. В сущности, я не нахожу большого различия между тростью с золотым набалдашником и бантом. То и другое всего лишь пустая погремушка человеческого тщеславия. Над этим все смеются и все этого добиваются. Но раз мы находим смешным одно, почему не посмеяться и над другим.

Следовательно, нет ничего удивительного в том, что шпион Кишная деньгам предпочел трость с золотым набалдашником, которая считалась высочайшим отличием, какое только может иметь человек в этой стране. Я, может быть, удивлю вас, если скажу, что французские губернаторы в Пондишери, унаследовавшие право прежних раджей давать эту награду, были очень скупы на этот счет. При населении в полмиллиона жителей вы найдете только двух,. трех индийцев, получивших право носить трость с золотым набалдашником, тогда как на то же количество населения вы найдете во Франции более двухсот кавалеров ордена Почетного легиона.

Как видите, Кишная требовал очень высокой награды, такой высокой, что сэр Уильям засомневался, назначить ему ее или нет. Но арест Сердара заслуживал такой награды, и постыдная сделка была заключена.

В последующие восемь дней шпион должен был доставить Сердара живым или мертвым.

– Сколько сипаев дать в твое распоряжение? – спросил губернатор.

– Мне никого не нужно, – отвечал негодяй с гордостью, – я отослал прочь даже сопровождающих меня людей нашей касты. Я смогу добиться успеха, только если буду один… совершенно один.

– Это твое дело. Если ты достигнешь цели, то получишь, могу заверить тебя, не только обещанное отличие, но и награду правительства королевы.

И, сказав это, сэр Уильям встал со своего места, показывая, что аудиенция окончена. Индиец повторил «шактангу», род приветствия, означающего на хиндустани «падать ниц на шесть точек», потому что в таком положении прикасаются к полу или земле двумя ступнями ног, двумя коленами и двумя локтями.

– Еще одно слово, Сахиб, – сказал Кишная, поднимаясь, – я смогу выполнить задание только в том случае, если оба прохода в Долину трупов будут так прочно перекрыты вашими солдатами, что Сердар и его товарищи не смогут прорваться через них.

– Я, кажется, уже говорил тебе, что их не выпустят оттуда.

В предвкушении награды индиец удалился. Начальник касты душителей в Бундельканде и Мейваре, он был схвачен в окрестностях Бомбея в ту минуту, когда вместе со своими сектантами приносил кровавую жертву богине Кали, и осужден на пожизненную каторгу. Когда началось великое восстание в Бенгалии, он предложил свои услуги губернатору Бомбея. Губернатор вначале отказался, опасаясь, что негодяи воспользуются свободой и подговорят весь юг Индостана, то есть весь древний Декан, принадлежавший при Дюплексе Франции, перейти на сторону революции. Однако скоро подвиги Сердара и его быстрые успехи на Юге заставили властителя прибегнуть к крайним мерам. Он вступил в переговоры с Кишнаей и даровал ему и его приверженцам свободу. Предводитель душителей бросился по следам нашего героя. День за днем преследуя его, он донес англичанам об отряде махратов, оставленном Сердаром в пещерах Эллоры. И, наконец, появившись вслед за ним на острове Цейлон, устроил ему засаду, и настолько удачную, что без энергии Рама-Модели, так быстро организовавшего побег, англичане навсегда избавились бы от самого ловкого и непримиримого врага.

Кишная не был обыкновенным злодеем, позволяющим пренебрегать собой. Как большинство людей их касты, он был способен на самые отчаянные поступки, проявляя при этом незаурядное мужество и необыкновенную ловкость. В совершенстве изучив все тонкости, которыми пользуются уже в течение веков его соплеменники, чтобы завлечь жертву в расставленную ими западню, он был самым страшным противником для Сердара, особенно теперь, когда у него появилась надежда вернуться в свое селение с самым высоким для местного жителя отличием.

Покинув губернатора, Кишная не спеша отправился на базар. Там, а в этот момент базар был наполнен огромным количеством солдат и офицеров с прибывших накануне кораблей, проходя мимо одного малабарца, предлагавшего покупателям шкуры черных пантер, очень ценных, ибо найти их можно только на Цейлоне, он сделал ему едва заметный знак и как ни в чем не бывало продолжил свой путь.

Продавец, перепоручив свой товар находящемуся рядом мальчику, бросился догонять его, и вскоре оба они исчезли в закоулках города.

Веллаен, как звали продавца шкур, был человеком, который лучше всех сингалов, за исключением Рама-Модели, знал опасную долину, где нашли свое убежище Сердар и его товарищи. Впоследствии мы узнаем, какие подлые интересы связывали этих людей.

Около шести часов вечера, незадолго до захода солнца, сэр Уильям Браун возвращался со своей обычной прогулки по живописной дороге ведущей, в Коломбо. Он ехал, окруженный адъютантами, в сопровождении взвода уланов, когда на дороге перед его коляской появился полуголый индиец, размахивающий конвертом.

Губернатор подал знак офицерам передать ему этот конверт, который он принял за петицию. Сломав печать, он погрузился в чтение.

Вдруг, побледнев от гнева, он закричал:

– Догнать этого человека… арестовать… не дать убежать!

Тотчас все бросились, рассыпавшись по придорожному кустарнику, искать этого человека, который хоть и исчез мгновенно, но явно не имел времени надежно спрятаться. Однако напрасно офицеры, солдаты и слуги прочесывали местность на полмили вокруг. Один за другим возвращались они, не найдя никаких следов таинственного гонца. Вот содержание письма, так поразившего губернатора:

«Сэру Уильяму Брауну,

Королевскому губернатору Цейлона,

Посвященные члены общества «Духи вод»

приветствуют!

Когда солнце восемь раз зайдет на западе, душа Сахиба губернатора предстанет пред Судией мертвых, а тело его будет брошено на корм вонючим шакалам.

Пандит Саэб,

судья «Духов вод»

Год тому назад, почти в такой же день, губернатор Бенгалии получил подобную угрозу, и в указанный день он пал в самый разгар праздника от удара кинжалом, нанесенного фанатиком.

Еще не было случая, когда приговор, вынесенный этим тайным обществом какому-нибудь английскому чиновнику, не был бы приведен в исполнение. Никакие предосторожности не спасали жертву от предназначенной ей участи. И, что редко случается, общественное мнение и мнение самих европейцев находило приговор справедливым. Однако, надо сказать правду, это таинственное общество, назначавшее для исполнения своих решений фанатиков, которых не мог остановить даже страх пыток, пользовалось своей властью только в исключительных случаях. Это общество создавалось прежде всего для защиты простых индийцев от тирании некоторых правителей внутри страны. Пользуясь огромными расстояниями, доходящими иногда до пятисот-шестисот лье, которые отделяют этих правителей от центральной власти, они без стыда и совести эксплуатируют население своих округов, не гнушаясь при этом никакими преступлениями.

Когда общество расправлялось с каким-либо чиновником, можно было с уверенностью сказать, что этот человек не только нарушал служебный долг и брал взятки, но и совершал такие страшные преступления, как похищение и уничтожение своих жертв, за что в Европе он был бы отправлен на эшафот.

О роли, которую почти столетие играло это общество, хорошо сказал член Верховного суда Калькутты достопочтенный Кольбрук: «Правосудие получило в лице этого общества благотворную помощь в своем стремлении заставить некоторых чиновников не забывать того, что они имеют честь представлять в Индии цивилизованную нацию».

До сегодняшнего дня общество не занималось политикой. Но в час, когда герою, посвятившему свою жизнь борьбе за независимость Индии, стала угрожать опасность, оно не могло не встать на его защиту. Сэр Уильям Браун вернулся в свой дворец в состоянии неописуемого волнения. Он вызвал немедленно начальника полиции и, изложив все факты, спросил его мнение.

– Ваша честь желает, чтобы я говорил без уверток? – ответил этот служитель порядка, основательно подумав.

– Я даже требую этого.

– По моему глубокому убеждению, Ваша честь, вам осталось жить лишь восемь дней.

– Следовательно, вы не знаете никакого способа, чтобы защитить меня от этих фанатиков?

– Никакого… Однако у вас есть два выхода, и, на мой взгляд, они лучше всех предосторожностей, которые вам могут посоветовать.

– Что это за два выхода?

– Первый состоит в том, чтобы упаковать чемоданы и уехать из Индии навсегда. Так поступают сейчас все чиновники, получившие подобные приговоры. И эти приговоры в итоге превращаются всего лишь в средство высылки, что, смею вас уверить, приветствуется в душе центральным правительством как своего рода чистка административного аппарата.

– Это годится только для младших служащих, имя которых неизвестно, у которых нет ни состояния, ни общественного положения, ни связей, но губернатор Цейлона, один из самых видных сановников королевства, член личного совета королевы, не может бежать как обычный чиновник. Поступив подобным образом, я сделаюсь посмешищем всей Англии.

– Можно под предлогом болезни…

– Достаточно! Посмотрим второй вариант.

– Он проще… аннулировать договор, заключенный между вами и Кишнаей.

– Чтобы эти люди сказали, что сэр Уильям Браун поддался на их угрозы… Никогда, сударь! Бывают случаи, когда человек не может проявить малодушие и должен встретить смерть на посту. Я не задерживаю вас больше, сударь!

– Ваша честь, вы можете быть уверены, что для вашей безопасности я приму все зависящие от меня меры.

– Исполняйте ваш долг, сударь, я буду исполнять свой.

Несколько часов спустя после этого разговора губернатор получил через неизвестного посыльного второе письмо, содержащее всего одну фразу:

«Нет ничего бесчестного в том, чтобы отказаться от бесчестного средства».

Это второе послание довело удивление и волнение сэра Уильяма до крайней степени. Итак, таинственные судьи уже знали о его переговорах с начальником полиции. Ясно было также, что они осуждают бесчестный характер войны

с применением засад, захвата врасплох, измен, войны, которую готовились вести с Сердаром. Они осуждали подлых сообщников губернатора во главе с негодяем Кишнаей, каторжником, который всего месяц тому назад волочил прикованное к ногам ядро в тюрьме Бомбея.

Но сэр Уильям Браун был англичанином. Он верил, что никакой поступок, даже самый позорный, не может обесчестить человека, когда дело идет о службе, а так как сохранение владений в Индии было вопросом жизни и смерти для Англии, он дал себе клятву не уступать.

К тому же, разве не в его собственных руках были все средства защиты? Он располагал безграничной властью. Индийские наемные убийцы всегда пользуются кинжалом, но кто мешает ему надеть кольчугу? Он мог также ввиду исключительных обстоятельств оставить сотню солдат, отправлявшихся в Калькутту, и поручить им охрану своего дворца.

Генерал Гавелок, которому он сообщил о происшедшем, активно включился в дело и сам выбрал из высадившихся солдат отряд телохранителей. В тот же вечер все служители-индийцы дворца были заменены солдатами шотландского полка.

Отношения обеих сторон начинали обостряться. Получалось что-то вроде дуэли, в которой каждая сторона ставила на карту свою жизнь… Кто же победит? Сердар или сэр Уильям Браун?

Если бы оба противника встретились и узнали друг друга, то борьба стала бы еще ожесточенней, ибо в прошлом между ними произошло нечто такое, что положило начало их обоюдной ненависти, погасить которую смогла бы только кровь одного из противников. Двадцать лет прошло с того дня, когда один умирающий, покинув свое ложе, из последних сил добрался до них и смог остановить их ярость. И затем, клятва, вырванная у них в свой предсмертный час этим человеком, разлучила их… Но они обещали друг другу встретиться, чтобы разрешить свой спор. Они так хорошо помнили это, что не женились, боясь оставить после себя горе в тот день, когда встретятся в последний раз. Но у судьбы свои законы. Они вдруг очутились под одним небом и вступили в борьбу, не узнав Друг друга… Тем более ужасным станет потрясение от встречи, когда она состоится!

Тем временем «Эриманта», после тридцати шести часов стоянки в гавани Галле в ожидании почты из Китая, готовилась покинуть Цейлон, чтобы продолжить свой путь по Бенгальскому заливу. Собравшиеся на корме пассажиры в последний раз любовались окружавшим их пейзажем.

Несколько в стороне от них стояла небольшая группа из трех человек, тихо разговаривавших между собой. Это были Эдвард Кемггуэл со своей прелестной сестрой Мэри и Сива-Томби-Модели, брат Рамы, который сопровождал молодых людей в Пондишери. Все трое говорили, естественно, об утреннем происшествии, о том отчаянии, которое охватило Эдварда и Мэри, когда они увидели Сердара, идущего на казнь. Напрасно Сива-Томби старался успокоить их, уверяя, что его брат, наверное, все уже подготовил для побега пленников, их слезы высохли, и они успокоились только тогда, когда увидели, как Оджали скрылся наконец по ту сторону Соманта-Кунта.

– Не бойтесь теперь, – сказал молодой индиец. – Слишком много ловкости понадобится, чтобы их поймать. Мой брат много лет жил в джунглях. Он отыскивал берлоги пантер, забирал детенышей, которых дрессировал и затем продавал фокусникам. Он знает там все ущелья, проходы, и, пока все будут тешить себя уверенностью, что Сердар с товарищами окружен со всех сторон, они успеют перебраться через пролив и присоединиться к нам.

Тем временем матросы уже крутили кабестан[27], и был отдан приказ всем посторонним покинуть корабль. В этот момент какой-то индиец, подплывший к пакетботу в пироге, в три прыжка взобрался на палубу и подал Сива-Томби один из тех пальмовых листьев, которые на тамильском языке зовутся «олли». Местные жители царапают на их кожице буквы с помощью тоненького шила.

– От твоего брата, – сказал он и затем, так как пакетбот двинулся в путь, взобравшись на планшир, бросился в море, чтобы вплавь добраться до своей пироги.

На «олли» оказалось несколько слов, на скорую руку нацарапанных Рама-Модели:

«Через две недели будем в Пондишери».

Уверенный тон записки вселил новую радость в сердца молодых путешественников, бывших не в состоянии оторвать свои взоры от горы, где они в последний раз видели того, кого они теперь называли не иначе, как спасителем отца.

Выйдя из порта, пароход шел некоторое время вдоль восточного побережья острова, используя благоприятное течение. Скоро глазам путешественников открылся восточный склон Соманта-Кунта. Корабль здесь шел так близко от берега, что простым глазом можно было рассмотреть малейшие уступы скал и прямые, стройные стволы бурао. За высящимися на переднем плане утесами скрывалась большая долина, куда отправились искать убежища Сердар и его друзья.

– Они там… за этой высокой цепочкой скал, – сказал Сива-Томби своим друзьям. Он протянул руку, чтобы показать, где именно, и вдруг остановился, охваченный волнением…

На плато, на фоне одного из утесов, виднелись четыре человека. Они смотрели в сторону парохода и размахивали белыми вуалями своих касок. И позади них, заканчивая картину и удостоверяя личности людей, стоял колоссальный Оджали. Он держал хоботом огромную ветку, покрытую цветами, и, подражая спутникам, размахивал ею по воздуху.

– Вон они! – сказал Сива-Томби-Модели, наконец переборов волнение. – Они хотят проститься с нами.

Все пассажиры «Эриманты», столпившись вдоль борта, с большим любопытством смотрели на эту странную, казавшуюся вылитой из бронзы группу, окруженную дикой и величественной рамкой.

Пакетбот шел теперь полным ходом. Пейзажи сменялись с головокружительной скоростью, и четыре действующих лица, так оживившие это уединенное место, скрылись за уступом горы. Они выстрелили из карабинов и в один голос крикнули изо всех сил «ура», которое уже ослабленным эхом долетело к трем молодым путешественникам.

«Эриманта» тем временем сменила курс и на всех парах пошла в Бенгальский залив. Страна цветов все больше и больше расплывалась, сливаясь с туманом.

Часть вторая
ДЖУНГЛИ АНУРАДХАПУРЫ

ГЛАВА I

Отъезд. – Ночи в джунглях. – Грот носорога. – Видение Барнета. – Совет. – В поисках прохода.

Когда пароход, с которым пришли проститься наши герои, скрылся из вида, они поспешили спуститься обратно в джунгли. Там, на плато, где они находились, их легко могли заметить сипаи, которые по приказу губернатора вот уже несколько часов как заняли назначенный им пост для охраны верхнего горного прохода.

Как только опасность миновала, первой заботой наших героев было добыть себе пищу и отыскать убежище на ночь, где они в безопасности от хищных зверей смогли бы обдумать дальнейший план действий. На этот раз шансы на успех или неудачу были далеко не одинаковыми. Они были одни против целого гарнизона солдат и нескольких тысяч туземцев, соблазненных наградой. В таком неравном бою оставалось или победить, или умереть.

Единственное преимущество, которое было на их стороне, заключалось в том, что они могли приготовиться к встрече врага, не опасаясь внезапного окружения или нападения. В этих местах было бы невозможным вступить в сражение даже с самым маленьким подразделением вражеской армии, не рискуя при этом завязнуть в торфяных топях или сделаться добычей крокодилов, не боясь быть разорванными пантерами в чаще лесов.

В обсуждении различных опасностей и препятствий им даже не пришла в голову самая большая из них, так как факт сделки, совершенной между Кишнаей и сэром Уильямом Брауном, оставался им неизвестным.

Агенты Рама-Модели предупредили о большом количестве шпионов, и сам Рама говорил об этом Сердару еще раньше, чем засада на Соманта-Кунте подтвердила его слова, но никто из наших героев не думал, однако, что кто-нибудь из этих шпионов устоит против их карабинов.

Дичи, как мы уже видели, здесь было такое количество, что им нечего было опасаться голода. К тому же болота покрывали заросли иньяма[28], который мог прекрасно заменить хлеб и рисовые лепешки, столь любимые Барнетом. Что касается фруктов, то одних бананов было столько, что ими можно было прокормить целую армию. Плоды манго попадались на каждом шагу, гуаявы[29] росли кустарниками.

Для жилья – самой необходимой вещи в этих опасных местах – можно бы выбрать было пещеру, где совершали подвиги Оджали и генерал, но труп носорога мог заразить это место. Были также известны еще несколько других пещер, хотя менее обширных, но все же пригодных для временного пристанища.

Вопрос о дальнейших действиях можно было спокойно и внимательно обсудить лишь после того, как удастся восстановить свои силы, истощенные последними треволнениями и бессонными ночами.

Маленькая группа продвигалась вдоль подошвы горы, придерживаясь дороги, по которой накануне шел Барнет, и честный янки рассказывал своим друзьям о всех перипетиях своей встречи с носорогом. Оставаясь без пищи почти целые сутки, он не мог без сокрушения говорить о двух жирных, толстых утках, которых пришлось бросить из-за этой несчастной встречи. Однако болото, где жили эти чудесные пернатые, было недалеко, и он дал себе слово вознаградить себя за потерю.

– Если только мы найдем их на том же месте, – отвечал Рама, потому что Сердар, погруженный в мысли, шел во главе отряда.

– Ты так думаешь? – переспросил Боб. – Разве я мог заставить их изменить свои привычки и переменить место?

– Нет, но в джунглях столько же шакалов, сколько веток на бамбуке. Труп носорога, убитого Оджали, привлек сюда, вероятно, сотни этих тварей. Они могли встревожить птиц. Успокойся, однако, если только Сердар выделит нам время, завтра на озере Калу, что тянется на несколько миль, мы сделаем порядочный запас нырков и браминских уток.

– Почему «если»?

– Ты знаешь Сахиба не хуже меня… достаточно видеть его походку, чтобы предположить, что он не даст вам на это время.

Продолжая идти, Сердар срывал время от времени ближайший к нему банан и тут же на ходу съедал его. Нариндра и Сами, следовавшие по его пятам, молча делали то же самое.

– Они ужинают, – сказал Рама, – и нам не худо последовать их примеру. Я начинаю подозревать, что, кроме этого, мы ничего больше есть сегодня не будем.

– Не понимаю, право, как вы все устроены! С одной горстью риса и двумя-тремя плодами вы под жгучими лучами солнца идете целыми днями, не сбавляя шага, а мне же для этого необходима более существенная пища.

В эту минуту в кустарнике зашевелился встревоженный шумом молоденький, еще безрогий олень. Барнет мгновенно прицелился и выстрелил, положив животное на месте. Подбежав к нему, Барнет связал ему ноги сухой лианой и передал Оджали, который охотно взял эту легкую ношу.

– Вот мой обед, – сказал генерал, потирая руки, – к черту едоков бананов!

Сердар даже не обернулся. Тем временем маленький отряд приближался к болотистому озеру, месту столь удачной охоты Барнета. На всем доступном взгляду пространстве, нигде, ни на поверхности воды, ни в прибрежной траве, не было видно ни одной птицы.

Предположение Рамы оправдалось. Однако маленький отряд ждал еще один сюрприз. На расстоянии пятисот метров от пещеры, где должны были находиться останки носорога, вся земля была истоптана, точно тут в течение многих месяцев толклось стадо баранов.

– Тебе повезет, – сказал Рама-Модели своему спутнику, – если ты найдешь хотя бы только рог твоего носорога… видишь, здесь были шакалы.

– Неужели ты думаешь, что они так быстро сожрали весь труп?

– За день и за ночь!.. Они за это время могли бы съесть в десять раз больше… Можешь быть уверен. Если бы ты знал, что по ночам по улицам Галле разгуливают тысячи шакалов, понял бы, сколько их здесь.

– Ты прав… Я помню, в Бенгалии, на улице Чандер-нагора, эти животные съели за три часа целую лошадь, сломавшую ногу и оставленную там своим хозяином. Но вначале ты, как и я, думал, что мы найдем жертву Оджали в пещере, и еще сожалел, что это помешает нам там разместиться на ночь.

– Середины здесь никогда не бывает. Шакалы, сколько бы их ни было, держатся всегда вместе и случайно могли отправиться сегодня ночью в противоположную часть долины. Я хорошо знаю их повадки. Труп животного или мог быть нетронутым, или от него не должно было остаться и следов, и я вижу теперь, что последнее было верным. С другой стороны, этот носорог мог жить в паре и тогда, переживший его, самец или самка, защищал бы тело своего спутника. Ты понимаешь, что в таком случае нам было бы опасно, даже вместе с Оджали, селиться в таком соседстве.

– Ты, видно, хорошо знаешь привычки обитателей джунглей?

– Все мое детство прошло в этом месте. Мой отец был укротителем пантер. Привлеченный рассказами о Долине трупов, он поселился на Цейлоне. Здесь мы охотились на тигров, пантер, чтобы получить премию правительства, или же брали детенышей, которых затем продавали факирам и фокусникам. Бывали годы, когда мы набирали до двухсот малышей, и все-таки здесь найдутся еще такие места, откуда вряд ли выйдешь живым, – столько там встречается хищников даже днем.

– Какая опасная жизнь! Как это вас тут не съели еще?

– Мы забирали детенышей, когда мать уходила на охоту, да и нельзя иначе. Помню, как один раз, когда мы уложили в мешок трех маленьких черных пантер, в возрасте двух недель, мы услышали, что мать нежным ворчанием дает знать о своем возвращении. Малыши отвечали ей из мешка… Времени терять было нельзя, иначе мы погибли бы. Мы стояли у самого баньяна[30]. Отец сделал мне знак, и мы взобрались на дерево. Мы не бросили нашей добычи, но детеныши почуяли мать и принялись мяукать и бесноваться, как чертенята. Мать услыхала их крики и скоро заметила нас, несмотря на то, что нас было трудно разглядеть среди густой листвы. Она прыгнула к дереву. Мы взобрались на ветки повыше. Она полезла за нами, и пропасть бы мне, не успей отец с необыкновенной ловкостью отрубить ей одну из передних лап. Она свалилась сначала с дерева, но у нее хватило сил взобраться опять. Продвигалась она, однако, очень медленно, и отец отрубил ей вторую лапу. На этот раз у нее не хватило сил лезть наверх, и она, стоя на задних лапах, прислонилась к дереву, где были ее малютки, и угрожающе завыла. Нам пришлось прождать несколько часов, пока от потери крови она совсем обессилела. Однако она по-прежнему держалась около дерева, и мы, не смея спуститься по стволу, спускались по одной из нижних веток. Когда она увидела нас убегающими, то, собрав последние силы, бросилась за нами, несмотря на искалеченные лапы. На полдороге она упала, и отец ударом топора прекратил ее мучения.

– У вас не было ружья?

– В то время ни один туземец на Цейлоне не мог иметь ружья.

– Как же вы охотились на взрослых животных?

– Мы рыли ямы в тех местах, где ходит много этих зверей, и покрывали ветками, а потом, когда они попадали туда, убивали их кольями. Здесь в джунглях найдется тысячи две таких ям, вырытых отцом и мною за двадцать лет.

– Вы только одни занимались этим промыслом на Цейлоне? – спросил Барнет, в высшей степени заинтересованный этим разговором.

– Да, одни, и нас поэтому прозвали раджами джунглей. Почти все сингалы владеют полями, которые обрабатывают. Земля плодородная, и они живут счастливо и в достатке. Такая жизнь не делает человека мужественным, и ни один из них не посмеет провести даже одну ночь в джунглях. Они прозвали это место Долиной смерти, хотя никто из них не подвергал себя здесь опасности и немного тут найдется человеческих останков… Отец мой умер, оставив нам с братом небольшое состояние, и я бросил свое ремесло, потому что им опасно заниматься одному, а младший брат еще не в силах вынести трудности такой жизни.

– Не во время ли резни в Гаурдвар-Сикри погиб твой отец?

– Да, – отвечал индиец, и глаза его сверкнули дикой ненавистью. – Он хотел окончить свои дни в родном городе и нашел там страшный конец, ибо что может быть подлее, как убить старика семидесяти пяти лет? Ни один из его родственников не участвовал в восстании, а я примкнул к нему только после этого ужасного дела, и ничто не может извинить совершивших это преступление. Есть два человека на свете, которых я поклялся убить, и я последую за ними на их родину, если не смогу расправиться с ними здесь, – это майор Кемпуэл, старший комендант Гаурдвара, и капитан Максуэл, который командовал этим ужасным избиением. Если бы Сердар не приехал на Цейлон, где ему нужна моя помощь, я был бы вместе с братом в эту минуту среди индийцев, осаждающих крепость. Как только мы ступим на Большую землю, я тотчас поспешу туда. Сердар обещал замолвить за меня слово Нане Сахибу, чтобы этих двух людей выдали мне.

– Разделим их между собой, – живо перебил его Барнет, – Максуэла отдай мне, у нас с ним старые счеты, и я хочу предложить ему хорошую дуэль по-американски: карабин в руке, револьвер и охотничий нож у пояса, и вперед!

– Нет! С такими людьми не может быть дуэли, – мрачно сказал Рама, – только медленной смертью могут они искупить свои преступления.

– Постой! Постой, Рама! – отвечал запальчиво Боб. – Мои счеты с ним начались за два года до восстания, когда этот негодяй выгнал меня из моего дворца в Ауде, а поэтому преимущество на моей стороне. Впрочем, ты можешь быть уверен, что я не пощажу его, и, если случайно он убьет меня, ну что ж, у меня останется утешение, что ты отомстишь за меня… Согласен?.. Мне Максуэла?

В эту минуту послышался голос Сердара, звавшего Раму, что и избавило его от ответа на вопрос генерала. Оджали вдруг бросился вперед и исчез за скалой.

– Мы пришли, не так ли? – спросил Сердар охотника за пантерами. – Это, кажется, та самая пещера, о которой ты говорил, и откуда друг наш Боб еле выбрался.

– Это она, я узнаю ее, – воскликнул генерал.

– Мне кажется, Сахиб, – отвечал Рама, – мы можем здесь поселиться на все время, какое ты найдешь нужным. Если я не ошибаюсь, шакалы вычистили помещение.

Предположения охотника сбылись полностью. В пещере не осталось ни малейших следов носорога. Животные стащили в кусты все до последней косточки. Оджали был, видимо, поражен исчезновением своего врага и, глухо ворча, поглядывал на джунгли, как бы опасаясь, что тот вернется назад и снова начнет битву.

Сердар решил отдохнуть в пещере до следующего утра с тем, чтобы рано на рассвете обсудить дальнейшие действия.

Оджали было приказано лечь поперек входа в пещеру и оберегать сон товарищей, чтобы уставшим людям не дежурить по очереди. Одного присутствия слона было достаточно, чтобы держать хищников на расстоянии. Сделав распоряжения, Сердар собрал охапку сухих листьев, положил их в углу и улегся на них. В течение целой недели с тех пор, как он прибыл на остров, он не спал ни одного часа, и если держался на ногах, то лишь благодаря своей железной воле.

Нариндра и Сами тотчас же последовали его примеру и спустя несколько минут уснули. Однако у Барнета были свои собственные идеи относительно распорядка дня. Он был убежден, что не следует ложиться спать на пустой желудок. Поэтому Боб развел костер из сухих веток. Поддавшись на его уговоры, ему помогал Рама. На этот раз уток на самодельном вертеле заменил молодой олень, и оба гурмана признались друг другу, что это еще лучше.

– Утки отдают иногда болотом, что не всем может прийтись по вкусу, – подводя итог, прибавил Боб.

Какую странную ночь под двойной защитой скал и честного Оджали проводили наши герои в джунглях! Едва успело зайти солнце, как со всех сторон мрачной долины стали доноситься звуки необычного концерта: тявкание шакалов, ворчание пантер, жалобные крики крокодилов, трубные зовы диких слонов. Иногда эти звуки раздавались в нескольких шагах от пещеры, и тогда спящим снились фантастические битвы, в которых сипаи и шпионы в страшной сумятице смешались со всеми дикими зверями в мире.

Всякий раз, когда крики слышались вблизи пещеры, слон глухо ворчал, не оставляя, однако, своего поста. Незадолго до восхода луны он начал проявлять несомненные признаки гнева. Молодой Сами, только что проснувшийся, тихонько встал и подошел к нему, чтобы успокоить. Ему показалось тогда, что между скалами перед пещерой проскользнула какая-то тень, похожая по очертаниям на человеческую фигуру. Он хотел сообщить об этом Нариндре, но видение так быстро промелькнуло мимо него, что он решил промолчать, опасаясь, что его засмеют… Он простоял так целый час, всматриваясь в густую тьму и прислушиваясь к каждому звуку, доносившемуся из темноты. Но ему не удалось ни увидеть, ни услышать ничего, что подтвердило бы реальность видения, и он занял прежнее место рядом с махратом в пещере.

На рассвете Сердар был уже на ногах и разбудил остальных. Это был час, назначенный им для совета, и он тотчас же, без всяких предисловий, открыл его.

– Вам известен, – начал он просто, – тот единственный вопрос, который нам необходимо решить и который заключается в следующем: как выйти из долины? Вы знаете, что два доступных прохода из нее охраняются превосходящими силами противника. Мы не можем вступить с ними в открытый бой, а между тем мы во что бы то ни стало должны выйти отсюда. Вчера я большую часть дня думал об этом и в конце концов остановился на одном варианте, который кажется мне более выполнимым. Когда вы все изложите свои мнения, тогда и я скажу вам, имеет ли мое решение преимущество перед вашими. Первое слово предоставляется по обыкновению самому молодому. Твоя очередь, Сами, сообщить нам результат своих размышлений.

– Я лишь бедный слуга, Сахиб, и какой совет могу дать в мои годы? Только имей я необходимость выйти отсюда, я взобрался бы на Оджали и, под зашитой хоуды, попробовал бы пробраться через северный проход, ближайший к индостанскому берегу… в одну из следующих ночей, до восхода луны.

– Это было бы неплохо, будь оттуда всего несколько лье до Манарского залива, где крейсирует на своей шхуне Шейк-Тоффель и ждет, чтобы переправить нас в Индию. Но, выйдя из долины, мы должны будем пройти шестьдесят лье до оконечности острова, и это по враждебной, настроенной против нас стране. Не забывайте, что все сельские жители – сингалы, а следовательно, наши противники. Англичане уверили их, что в случае победы революции индийцы немедленно завладеют Цейлоном и силою заставят местных жителей принять индуизм… Впрочем, если не придумаем ничего лучше, попробуем и это. Твоя очередь, Нариндра.

– Я думаю, Сахиб, нам следует разделиться и попробовать поодиночке, сегодня же вечером, пробраться через южный проход. Он хорошо всем знаком, потому что по нему мы спускались сюда. В темноте мы сможем пробраться ползком, тем более что местами он покрыт лесом. Сипаи не будут его особенно сторожить, полагая, что мы попытаемся выбраться через северный проход. По одному мы спустимся в Галле, где найдем убежище у малабарцев, наших приверженцев, которые предоставят нам случай перебраться на Большую землю. Сами, которого никто не знает в Галле, может остаться здесь, так же как и Рама-Модели, – его никто не подозревает, что он был с нами, так как он был переодет. Через день или два они приведут Оджали, у которого тем временем восстановится его естественный черный цвет, так что никто из сипаев не признает в нем слона, способствовавшего нашему побегу. Сами и Рама свободно пройдут мимо них, как люди, только что охотившиеся в джунглях. Им поверят из-за прежнего ремесла укротителя пантер, и никто не удивится, что они провели несколько дней в долине…

– Превосходный проект, – сказал Сердар, – и мы, быть может, примем его, только с некоторыми изменениями, о которых я скажу, если мы ни на чем другом не остановимся… Теперь ты, Рама!

– Право, я присоединяюсь к варианту Нариндры. Я только обыкновенный укротитель пантер. Мне хорошо знакомы все хитрости животных, но моя голова не способна создавать планы.

– В таком случае никого больше не остается, кроме тебя, мой милый Боб, – сказал Сердар, лукаво улыбаясь, так как не очень верил в изворотливость ума своего старого товарища.

– Ага, да, именно это я и говорил, – отвечал Барнет с глубокомысленным видом, – наступает моя очередь… Гм!.. Главное в том… гм! Выйти отсюда… и поскорее… Гм! Гм! Ибо ясно, как день, что если нам не удастся выйти отсюда… гм!.. то, без сомнения, произойдет то, что… что… вы, наконец, понимаете меня и… God bless me! Мое мнение, что не тем пятидесяти босякам, которые там наверху, черт возьми, помешать нам выйти отсюда… Вот мое мнение!

– И ты тысячу раз прав, мой милый генерал, – сказал ему Сердар с невозмутимой важностью, – мы должны выйти, и мы выйдем… тысячу чертей! Посмотрим, кто это нам помешают.

И он отвернулся в сторону, чтобы не рассмеяться в лицо своему другу. Барнет сидел с важным видом, уверенный в том, что дал лучший совет. Впоследствии, когда он рассказывал об этом происшествии, он всегда заканчивал его словами: «Благодаря, наконец, смелому плану, предложенному мной, нам удалось выбраться из этой западни».

Вернув себе снова серьезный вид, Сердар продолжал:

– Лучший проект не тот, который влечет за собой меньше опасностей, а тот, который даст нам возможность скорее попасть в Пондишери.

– Браво! – крикнул Барнет. – Таково и мое мнение.

Сердар продолжал:

– Проект Нариндры станет и моим, если только мы сделаем в нем небольшое изменение. Вместо того, чтобы идти ночью в Талле и поодиночке, предположив, что Сами и Рама не будут заподозрены, мы отправимся днем, под самым носом у сипаев. Нариндра, Боб и я – мы спрячемся на дне хоуды, тогда как Сами и Рама займут свои обыкновенные места. Рама на месте хозяина, Сами на шее слона, как погонщик. Можно предположить, что солдаты не догадаются заглянуть внутрь хоуды, и мы найдем, как говорит Нариндра, убежище у малабарцев… Но когда и каким образом мы уедем из Галле, города не торгового, куда приходят одни пакетботы? Взять места на почтовом корабле очень трудно из-за строгого надзора. Попробовать, однако, можно, если уплывший вчера пакетбот вернется через месяц… Между тем необходимо, чтобы через месяц на всем юге Индии восстание было бы в полном разгаре, и мы шли бы по бенгальской дороге к Лакхнау и Гаурдвар-Сикри, куда нас зовут очень важные дела.

Голос Сердара при последних словах слегка понизился, и волнение, которое он не в силах был подавить, овладело им при мысли о вражде, которая могла возникнуть между ним и Рама-Модели из-за майора Кемпуэла, которого индиец считал убийцей своего отца. Он же прекрасно знал, как велико в Индии почтение к отцу, и был уверен, что индиец никогда не откажется от мести, чтобы не опозорить себя и свою семью до третьего поколения. Однако он скоро собрался и продолжал:

– Этот проект был бы лучшим из всех, если бы мы могли предупредить об этом Шейк-Тоффеля, командира «Дианы», крейсирующей сейчас в Манарском заливе в ожидании нашего возвращения. Тем не менее мы вынуждены будем принять его… если попытка, которую я решил предпринять, не приведет нас ни к какому результату. Но в этом отношении только Рама может дать нам необходимые сведения.

– Я слушаю тебя, Сахиб.

– Все придерживаются того мнения, будто для выхода из этой долины существует всего только два прохода, а мне кажется невероятным, чтобы здесь не нашлось ни одного места, где бы решительный человек, используя уступы, деревья, кустарники, не мог забраться по склонам, которые кончаются на той стороне утесами у самого моря. Что ты скажешь на это?

– Я раз двадцать говорил себе то же самое, Сахиб, – отвечал Рама. – Я помню, что в детстве я часто карабкался по скалам, отыскивая гнезда горлиц, но не помню, чтобы мне когда-либо удавалось взобраться на самую вершину.

– Ты считаешь это невозможным?

– Нет! Утверждать ничего не могу. Та сторона, что выходит к морю, состоит, из крутых и необитаемых утесов, а потому опасный подъем со стороны долины не привел бы ни к чему.

– Да, но для нас это было бы спасением. Стоит только выйти из долины, и начинается спуск к морю. Там среди зарослей кокосовых пальм, растущих по склонам, мы могли бы, следуя вдоль берега, добраться до Манарского залива, где нас ждет шхуна. И мы уже плыли бы в Пондишери, тогда как все думали бы, что мы еще в Долине трупов.

– Это чудесная мысль, Сахиб, – сказал Рама после минутного размышления. – Согласен с ней. Нам следует немедленно отправиться искать место, откуда легче будет взобраться наверх.

– God bless me! Хорошо сказано! Идем сейчас… Подымаемся… Карабкаемся… черт возьми!.. Быстрота и. натиск!.. Вот мое мнение… Следуйте ему, оно превосходно.

– Лучший способ действовать – это действовать быстро, как советует генерал, – продолжал Рама. – Нам надо разделить между собой склон горы на участки. Каждый исследует свой участок и затем вернется в назначенное место и сообщит результат. Бояться, что мы заблудимся, не приходится, ибо мы все будем ходить взад и вперед у подножия горы.

– Умно придумано, Рама, и нам осталось только отправиться в путь. Но прежде, как ты говоришь, мы должны назначить место встречи, куда всем необходимо вернуться сегодня вечером за час, по крайней мере, до захода солнца. Хорошенько отдохнув ночью, мы завтра утром снова двинемся на поиски.

– Расстояние, отделяющее нас от склонов в сторону океана, не так велико, и мы можем оставаться в этой пещере. Можно также оставить в ней Оджали, который будет стеснять нас в поисках.

Предложение Рамы было принято единогласно, и Сердар, желая избавить грузного Боба от слишком утомительной прогулки, которая вряд ли могла принести какой-нибудь результат, внес дополнительное предложение. Необходимо, чтобы один из них согласился «пожертвовать» собой и остался бы следить за слоном, так как Оджали может заблудиться в джунглях, преследуя какого-нибудь зверя.

Мысль эта была принята, и решили бросить жребий… Но, как бывает в таких случаях, судьба и здесь оказалась снисходительна: жребий пал на Барнета, который великодушно заявил, что жертвует собой для общего блага.

Но в глубине души он ликовал… целый день ничегонеделания и возможность заниматься поварским искусством сколько хочешь… Болото было недалеко, и, на его счастье, прилетит хоть несколько тех чудесных уток, которых он хотел во что бы то ни стало попробовать. Это желание, упорно преследовавшее его, превратилось в настоящую болезнь… Недаром же в самом деле наслаждался он тогда целый час их чудесным ароматом! Он не был таким уж тонким гастрономом качество, свойственное людям с более утонченными вкусами, но которое отсутствует у настоящего янки. Он, как и все его соотечественники, отличался страстностью желаний и упорством. Шло ли дело об утке или о собственной жизни в каком-нибудь походе, он и в том, и в другом случае действовал с одинаковым увлечением, чтобы затем, раз желание его было удовлетворено, забыть навсегда даже то, что его вызвало. Сегодня, после стольких месяцев полной приключений жизни, он чувствовал потребность, хотя бы в течение двадцати часов, быть самому себе хозяином, пожить сибаритом, ничего не делая, греясь на солнышке и наслаждаясь браминской уткой… Что вы хотите? Все люди имеют свои слабости.

ГЛАВА II

Поход в Долину трупов. – Разведка. – Сердар один в лесу. – Воспоминания о прошлом. – Настороже. – Таинственные звуки. – Тревога. – В ловушке. – Напрасные призывы. – Кобры-капеллос. – Рассуждения Барнета. – Опять Оджали. – Странное спасение.

Совет длился не более десяти минут, и не успели джунгли проснуться с рассветом, как четыре человека во главе с Сердаром направились по той дороге, которая привела их сюда. Одного часа было достаточно, чтобы добраться до края долины, ширина которой в этом месте не превышала трех километров. Они быстро прошли это короткое расстояние и достигли подножия крутого подъема в гору, которая по ту сторону переходила в утесы, обрывавшиеся к морю.

Долина тянулась с юга на север на протяжении пятнадцати, шестнадцати лье. По мнению Рамы, прекрасно знавшего эту местность, можно было надеяться найти проход только в начале, ибо далее путь шел у подножия совсем крутых, почти отвесных скал, лишенных всякой растительности.

Все пустились в путь, и в конце пятого километра Сами остановился и начал свой поиск в обратном направлении. Таким образом, по мере того как они продвигались в своих изысканиях, они приближались к пещере, где все должны были встретиться вечером. На десятом километре остановился Нариндра, на пятнадцатом Рама, а Сердар продолжил оставшийся путь.

Прежде чем расстаться, они договорились, что первый из них, кто доберется до вершины, даст знать об этом выстрелом из карабина, что повторит тотчас же ближайший к нему из спутников. Так как выстрел довольно хорошо слышен на расстоянии пяти километров, то все таким образом должны будут узнать о результате, добытом их товарищем, и немедленно примкнут к нему.

В случае опасности, угрожающей кому-нибудь из них, условились выстрелить из карабина два раза. Повторенные тем же способом, эти выстрелы призвали бы остальных на помощь. Мы скоро увидим, какие важные последствия имела такая предосторожность.

Расставшись с Рамой, Сердар продолжил свой путь тем легким и быстрым шагом, который обычен для людей, привыкших преодолевать большие расстояния. Осматривая нижнюю часть горы, где растительность была не так густа, он вынужден был делать длинные обходы больших групп кактусов и алоэ, через которые он не мог пробраться, или болотных топей.

Окружающий лес своим молчаливым спокойствием располагал к мечтательности. Прошло несколько минут, и Сердар совершенно забыл, где он находится. Мало-помалу он перенесся к счастливым дням своего детства, которые прошли в старинном бургундском замке, принадлежавшем его роду со времен царствования Карла Смелого[31]… И в мыслях своих он снова видел перед собой средневековые башни, омываемые водой широких каналов, где жили миллионы лягушек, к монотонному кваканью которых он так любил прислушиваться по вечерам. И подъемный мост, цепи которого служили ему трапецией. И парадный двор, выложенный каменными плитами, винтовые лестницы и высокие залы, украшенные портретами предков, рыцарей, закованных в латы. Одни из них пали при Азинкуре, куда герцог вместе со знатными баронами сопровождал короля, другие при Грансоне, или под стенами Иерусалима.[32] И с каким благоговением слушал он, как седоволосый дедушка рассказывал ему о подвигах предков. Потом была следующая эпоха: командиры королевских полков, мушкетеры, сержанты, капитаны, полковники французской гвардии. Затем – зал, украшенный в современном стиле, портрет деда, который вместе с историей семьи знакомил его с историей Франции: он был дивизионным генералом, потерял руку при Ватерлоо… Он припоминал далее, что слушал не один… белокурая головка, ангельское и мечтательное личико девочки, моложе его на пять-шесть лет… и ее детский голосок, когда дедушка останавливался:

– Еще, дедушка!.. Еще!

Как давно это было!.. Глаза Сердара наполнились одновременно горькими и сладкими слезами. Жизнь открывалась перед ним, такая прекрасная и беззаботная. И, продолжая оглядывать свою прошлую жизнь, он вспомнил, как радовался, надевая свои первые эполеты, но тут лицо его покрылось смертельной бледностью… Трагическое событие, разбившее его жизнь, предстало перед ним. Вдруг нога его соскользнула, и он по самую грудь очутился в тине. Падая, он удержал карабин в руках, и это спасло его. Держась за карабин, он почувствовал, что два конца его, дуло и приклад, лежат на твердой почве и не погружаются вместе с ним. Он выпрямился, подтянулся на руках, пользуясь карабином, как точкой опоры, но медленно, постепенно, чтобы не сломать его. И вот наконец, после тысячи предосторожностей, ему удалось поставить сначала одно колено на твердую землю, затем другое… Он был спасен, но жизнью обязан простой случайности, тому, собственно, что топь начиналась чем-то вроде узкого канала и что карабин его вместо того, чтобы погрузиться с ним, лег поперек канала. Он понял, что в таком месте, где смерть в разных обличьях подстерегает тебя на каждом шагу, не стоит убаюкивать себя мыслями о прошлом, а надо внимательно следить за всем, прислушиваться к каждому звуку и быть всегда начеку.

Сердар почистился, вымыв одежду в соседнем ручье. Полчаса спустя все высохло на солнце, и он снова продолжил свой путь.

В ту минуту, когда он двинулся вперед, ему вдруг послышался какой-то шум с правой от него стороны, в густой роще у подножия горы. Он зарядил карабин и несколько минут стоял неподвижно, ожидая, что вот-вот выйдет из чащи тигр, так как пантеры и другие крупные представители кошачьей семьи не выходят днем из своих убежищ. Никто не показывался, и он ускоренным шагом двинулся дальше, чтобы наверстать потерянное время. Но этот необъяснимый шум все же заставил его несколько задуматься, и, пройдя шагов пятьдесят, он по какому-то невольному предчувствию обернулся назад. На том месте, по которому он шел всего каких-нибудь десять минут назад, ему показалось нечто вроде человеческого силуэта, стоявшего у куста и пристально смотревшего на него…

Кто мог осмелиться прийти сюда один, в эту опасную долину? Нет, это не что иное, как оптический обман! Он закрыл глаза, как это делаем мы всегда, чтобы убедиться, реально ли то, что мы видим, и когда снова открыл глаза, то странный образ исчез.

– Обыкновенная игра света и тени! – пробормотал он. – Она часто вызывает такие явления. Если из ярко освещенного, места быстро посмотреть на темное, перед глазами появится как бы облако, которое изменяет вид самых простых предметов. Мне хочется, однако, выяснить все до конца, и никакие предосторожности не могут быть лишними.

И он повернул назад, чтобы убедиться, что кустарник, у которого произошла такая игра теней, не прячет в себе ничего подозрительного. Но едва он сделал несколько шагов в том направлении, как из-за деревьев выскочил туземец бронзового цвета (таковы все жители Коромандельского берега) и припустился бежать к чаще. Сердар тотчас бросился его преследовать. Два раза он прицеливался, но всякий раз ему мешал ствол дерева, прикрывавший собой туземца.

Сердар понял, что, продолжая таким образом, он даст своему противнику возможность убежать, и решил отказаться от карабина. Интересы собственной безопасности требовали, чтобы он захватил туземца, который, весьма вероятно, был авангардом более значительного отряда… Таковы были, по меньшей мере, мысли, мелькнувшие у него в голове.

Он скоро заметил, что расстояние быстро сокращается и что при такой скорости минуты через две-три беглец будет в его руках. Последний сделал небольшой крюк, как бы желая свернуть в сторону, но тотчас же пустился бежать в прежнем направлении. Сердар употреблял сверхчеловеческие усилия, чтобы догнать его. Он не бежал больше, а скорее прыгал через кусты и кактусы, как тигр, преследующий свою добычу. Расстояние быстро уменьшалось… противник его ослабевал… Он уже почти настигал его, когда вдруг, добежав до того места, где тот сделал поворот, почувствовал, что почва проваливается под ногами, и вслед за этим исчез в яме для пантер, глубиною в шесть-семь метров.

Удар от падения был так силен, что он потерял сознание. Кишная, вождь душителей, сдержал слово: жизнь Сердара была в его руках. Опьяненный радостью успеха, шпион три раза падал ниц среди джунглей, благодаря богиню Кали за помощь, оказанную ему. Затем он медленно направился к яме, задерживая дыхание и стараясь не шуметь. Время от времени он останавливался, прислушиваясь, не раздастся ли оттуда крик или стон, затем продолжал идти с прежней осторожностью.

На большей части отверстия ямы покрывавшие ее ветки остались нетронутыми, и это обстоятельство благоприятствовало пленнику, не позволяя видеть снаружи того, что делалось внутри. К тому же яма эта была вырыта таким образом, что отверстие ее было меньше всей окружности ямы, и звери никак не могли добраться до ее краев, но из-за этого еще труднее было видеть, что происходит на ее дне.

Сердар, придя в себя, сразу разгадал адскую хитрость своего противника, а также и то, что он погиб, если не будет отвечать хитростью на хитрость.

Он понял, что Кишная подновил и покрыл ветвями одну из старых ям, вырытых Рама-Модели и его отцом для своей охоты. На это ему достаточно было одного часа работы, а час этот он сэкономил, пробежав напрямик через джунгли вместе с заклинателем змей Веллаеном, который служил ему проводником. Оба они еще со вчерашнего дня бродили вокруг пещеры, где ночевали Сердар и его спутники, и подслушали разговор на совете, из которого окончательно узнали о намерениях своих противников.

К счастью, Сердар, падая, не потерял ни револьвера, ни карабина, патронташ и охотничий нож также остались у пояса. Первой заботой его после того, как он пришел в себя от падения, было забраться в угол ямы, прикрытый ветвями, которые не свалились под его тяжестью. Это моментально скрыло его от врага.

Он поднял карабин и, направив ствол в отверстие, нажал курок. Раздавшийся выстрел разнесся гулом по всему лесу, и он с удовольствием прислушивался, как звук громким эхом раскатился по окружающим скалам. Это было явным признаком того, что его друзья услышат и не замедлят прийти на помощь. За первым выстрелом последовал второй, как условный знак в случае опасности.

Кишная был до того испуган первым выстрелом, что не удержался от крика. Он быстро прыгнул в сторону, чтобы спрятаться, забыв, что пленник не видел его и не мог целиться в него. После второго выстрела Кишная понял все: негодяй был сметлив.

– Это сигнал, – сказал он себе, – и через час все трое будут здесь. Надо что-то придумать.

Уверенный, что пленник не выберется из ямы один, он бросился к Веллаену. Тот, как только услышал выстрел, ползком забрался в кустарник и, полумертвый от страха, подумал, что наступает его последний час.

– Эй ты, трус, – крикнул ему Кишная, – вылезай! Тебе нечего бояться. Пули даже рикошетом не попадут в тебя из ямы. Иди сюда, мне нужна твоя помощь. Отойдем в сторону. Не надо, чтобы Сердар слышал это.

Сообщники удалились на пятьдесят шагов, и Кишная сказал:

– Два выстрела из карабина предназначены для того, чтобы предупредить товарищей Сердара, что он нуждается в помощи. Они скоро будут здесь, и тогда нам не останется другого выбора, как вернуться в Галле ни с чем. Надо, чтобы пленник умер раньше, чем придут его друзья. Но так как ни ты, ни я не способны спуститься в яму и вступить в поединок с нашим противником, то следует убить его, не подвергая себя опасности.

– Разве нельзя воспользоваться принесенными копьями?

– Не будь это Сердар, можно было бы попробовать. Особенно, если бы мы имели дело вот с таким, как ты, трусом, который сидел бы в яме полумертвый от страха… Надо придумать что-нибудь другое.

– Нашел! – воскликнул Веллаен, и по его лицу пробежала жестокая улыбка. – Видишь… вокруг дюжины гнезд карриасов.

– Ты надеешься заставить муравьев съесть нашего пленника?

– Нет, но ты знаешь, конечно, что в гнездах красных муравьев всегда можно найти две или три кобры-капел-лос[33]. Они любят извилистые ходы в этих гнездах… Что ты скажешь, если мы бросим нашему пленнику с полдюжины этих милых существ?

– Я нахожу, что тебе пришла в голову самая гениальная мысль, какая только может прийти человеку в таких обстоятельствах. Ведь заговаривать змей твое ремесло. Ты все принес, что нужно для этого?

– И вогу, и мешок здесь со мной.

– Начинай же! Никогда время не было так дорого, как теперь.

Веллаен вынул свой вогу, род маленького свистка из тростника, применяемый всеми заклинателями змей, и, приблизившись к гнезду карриасов, встал на колени у одного из бесчисленных отверстий, служивших, по его мнению, входом и выходом для змей. Но прежде всего он снял с себя всю одежду, чтобы не стеснять себя ничем. Стоя на коленях и устремив взгляд на одно из отверстий, он затянул монотонную и странную песнь, своего рода заклинание, предназначенное для того, чтобы умолить лесных духов благоприятствовать его делу.

– Скорее! Не тяни! – крикнул ему Кишная, умиравший от нетерпения и страха.

Но Веллаен, увлеченный своим делом, был совершенно равнодушен ко всему окружающему, как будто бы для него ничего больше не существовало, и шпион англичан был вынужден выслушать до конца этот призыв к духам. Затем Веллаен взял свой свисток и начал извлекать из него нечто похожее на меланхоличное щебетание, подобное щебету бенгальского зяблика. Без сомнения, заклинатели змей обязаны успехом именно этому совершенному звукоподражанию.

Некоторые даже называли таких заклинателей шарлатанами, утверждая, что они всегда держат у себя нескольких прирученных и выдрессированных змей, которые и идут на призыв хозяина, когда того просят на деле доказать свое искусство заговаривать.

Такие упреки несправедливы и основаны на том, что часто смешивают два совершенно разных типа людей. В Индии есть факиры и фокусники, часто совмещающие это в одном лице, которые живут тем, что показывают разные фокусы, особенно с прирученными змеями, и настоящие заклинатели, способные привлекать к себе змей, подражая пению некоторых птиц, которыми змеи любят лакомиться.

Веллаен был действительно опытный и ловкий заклинатель. Не прошло и десяти минут, как пять великолепных змей уже сидели у него в мешке.

Прошло уже полчаса с тех пор, как Сердар попал в западню, приготовленную для него Кишнаей. С нетерпением ожидая, когда придет помощь, он никак не мог понять, почему противник остается в бездействии и не покушается на его жизнь. Сердар пришел к выводу, что негодяй завлек его в эту западню, чтобы в случае удачи немедленно известить сипаев, охраняющих южный проход, которые явятся сюда и расстреляют его, не дав даже возможности защищаться. Эта страшная перспектива вызвала у него приступ бессильного бешенства, после которого к нему, естественно, вернулись присущие ему хладнокровие и мужество.

Он принялся через каждые пять минут стрелять из карабина, чтобы указать своим товарищам направление, которого они должны придерживаться. Ничто так не угнетало несчастного, как страшное, грозное молчание, окружавшее его. Если враг захочет использовать огонь, то достаточно будет охапки сухих веток, чтобы погубить его самым жестоким и варварским способом. Он и не подозревал, что Кишная уже думал об этом, но был вынужден отказаться от этой мысли, так как ни у него, ни у Веллаена не было подручных средств, чтобы разжечь огонь. Они так быстро собрались в путь, что забыли взять все необходимое.

Время шло быстро, не принося никаких изменений в положение Сердара, когда послышались шаги и чья-то тень перекрыла доступ света через отверстие… Что случилось? Это не могли быть его друзья. Они позвали бы его! А тут ничего!.. Ничего, кроме этой безмолвной и грозной тени. Не наступил ли момент, когда враги решили наконец напасть на него?

Больше у него не было времени продолжать свои размышления… В отверстии показался свет, и в ту же минуту какая-то бесформенная масса, похожая на клубок лиан, упала на дно ямы.

Волосы поднялись у него на голове, и кровь застыла в жилах! Широко раскрытыми глазами, онемев от ужаса, смотрел он на упавший клубок, в котором он узнал десяток кобр-капеллос… Змеи зашевелились и начали издавать зловещее шипение.

Любой человек на его месте не устоял бы против желания выстрелить из карабина в свернувшийся клубок, и Сердару действительно в первый момент пришло в голову сделать это, но он немедленно отказался от этой мысли. Его карабин, заряженный пулей, мог бы пристрелить только одно из этих пресмыкающихся, но остальные мгновенно набросились бы на него. А так как человек умирает от одного укуса через десять минут, то здесь после такого количества укусов он умер бы в одно мгновение, как сраженный молнией.

Решение, на котором он остановился, было единственным, к какому в данном случае заставляет прибегать опыт: оставаться в полной неподвижности, так как змея нападает на человека или животное лишь в том случае, когда ее рассердят.

Так началась сцена, от которой могли поседеть волосы даже у самого храброго человека. Скорчившись в углу, Сердар наблюдал за тем, как кобры, отделяясь мало-помалу друг от друга и продолжая шипеть, расползались в разные стороны в поисках выхода. Некоторые направились прямо к нему, и несчастному пришлось призвать на помощь все свое хладнокровие. Одно-единственное движение могло выдать этим тварям, что перед ними живое существо, и он погиб. Но пытка, которую ему пришлось вынести, на этом не заканчивалась. Когда кобра не спит в глубине своей норы или под кучей листьев, она очень любит обвиваться вокруг древесного ствола. Удерживаясь на стволе спиральными кольцами нижней части своего тела, она раскачивает верхнюю часть, широко открывает пасть, шипит, надувая свои липкие щеки, и затем движением, напоминающим быстро раскрывающуюся гармошку, выдвигает вперед голову и выпускает изо рта зловонное, тошнотворное дыхание.

Первая приблизившаяся к Сердару змея выказала очевидное намерение осмотреть этот странный предмет внимательнее. Она обвилась вокруг его ног, вползла на колени, скользнула с каким-то зловещим шипением вдоль тела, медленно добралась до лица и шеи, теплота которой ей, видимо, понравилась. Она обернулась вокруг шеи и, свесив голову на грудь несчастного, осталась в таком положении. За ней последовала вторая… третья, наконец, все остальные, так как им, по-видимому, не нравилась сырость ямы, и они были рады найти место, где могли понежиться. Иногда толкая друг друга, они раздражались, шипели, подымая голову кверху, как бы собираясь съесть друг друга. Одна из кобр, шаря головой в его одежде, нашла возможность забраться к нему на грудь. Приятная теплота тела ей понравилась, и она расположилась там на отдых… Нет, это было слишком! Все силы оставили Сердара, и он потерял сознание. К счастью для него, благодаря стенкам ямы, он остался в прежнем положении, и кобры, все более и более довольные, продолжали ползать, шипеть, забавляться на бесчувственном теле Сердара…

Что же делали в это время другие участники этой драмы? И неужели несчастный должен был умереть, не дождавшись помощи от своих друзей?

Кишная и его сообщник сидели в кустах и не понимали, почему в яме по-прежнему тихо. Они ждали звуков борьбы, криков и проклятий, а между тем там царила такая же тишина, как и раньше.

Заклинатель Веллаен был уверен, что Сердар также воззвал к духам-покровителям, и они защитили его. Кишная, менее суеверный, пожал плечами в ответ на это и, осмеяв сначала своего товарища, затем сам мало-помалу поддался тому же суеверию. Оба стали спрашивать друг друга, не лучше ли будет подойти и снять ветки, прикрывающие отверстие ямы, чтобы увидеть все своими глазами. Но страх перед карабином взял верх над суеверием, и они решили терпеливо ждать окончания событий. Из предосторожности спрятались в чаще леса на тот случай, если бы спутники Сердара пришли к нему на помощь. Они поспешат, говорил Кишная, спасать его и не станут разыскивать виновников происшедшего.

В молчании спутников Сердара не было ничего необыкновенного. Принятые предосторожности дали совсем не те результаты, какие планировались. Дойдя до своих участков, Сами, Нариндра и Рама немедленно приступили к поискам, и первый из них выполнил поручение еще раньше, чем Сердар добрался до своего участка.

Случаю было угодно дать молодому Сами возможность найти проход в середине своего участка и в таком именно месте, где с первого взгляда никто и не догадался бы о его существовании. Позади группы отвесных скал тянулся ряд обломков утесов, похожих на ступеньки лестницы, вытесанной каким-то гигантом. Достаточно было небольших усилий, чтобы добраться по ним до самой вершины. Когда молодой индиец, достигнув гребня горы, увидел перед собой обширную равнину Индийского океана, он не мог удержаться от возгласа торжества: это означало не только спасение их всех, но и успех великих планов Сердара… Не медля ни минуты, он подал условный сигнал, и его выстрел, перекатываясь эхом с одной скалы на другую, поднял в воздух мириады птиц, гнездившихся здесь на уступах скал. Вслед за своим выстрелом он услышал ответный выстрел Нариндры, который, в свою очередь, выполняя условие, дал знать Раме.

Укротитель пантер добросовестно повторил тот же маневр, но Сердар в это время уже попал в приготовленную для него ловушку. А так как, преследуя Кишнаю, он пробежал почти милю в глубь долины, то густая листва настолько ослабила движение звуковых волн, что эхо выстрела не достигло его. Такой же результат получился и от выстрелов из ямы.

Когда через час после этого события три индийца собрались снова, они сначала не беспокоились о Сердаре, зная, что он должен целый час идти до них. К тому же сигнал мог застать его в то время, когда он находился высоко в горах.

Но часы проходили за часами, а Сердар не возвращался. Когда солнце начало клониться к горизонту, всех охватил ужас, и они стали понимать, что с вождем их приключилось какое-то несчастье… Но какое? Неужели он сделался добычей диких зверей? Или попал в болотную топь? Никто не мог ответить на эти вопросы, и Нариндра предложил Раме идти вдвоем на поиски Сердара, а Сами оставаться на этом месте.

Поспешно отправились оба на поиски, подымаясь вдоль горы. Постепенно прошли они все участки и наконец добрались до того, где должен был находиться Сердар, но не нашли никаких следов его присутствия.

Напрасно кричали они чуть не до потери голоса и стреляли из карабинов через каждые пять минут. Им отвечало только эхо. Уже давно наступила непроницаемая ночь, какая бывает на экваторе перед восходом луны, а они все еще искали, приходя в отчаяние и отказываясь верить своему несчастью.

Наконец они сказали себе, что Сердар, вероятно, тоже нашел какой-нибудь проход и для возвращения избрал путь по вершине горы до того места, которое открыл Сами, а там уже спустился вниз… Такое предположение было маловероятно, но утопающий хватается и за соломинку. Форсированным маршем вернулись они к тому месту, где их ждал Сами, но и тут не узнали ничего нового. В глубоком отчаянии направились все трое обратно к пещере, откуда с таким воодушевлением они выходили еще сегодня утром.

Сомнения не было. Сердар погиб или от пули шпиона, изменника, подкупленного англичанами, или в зубах одной из тех черных пантер, которых так много в этом месте. Один только молодой Сами, в непоколебимой вере в заезду своего хозяина, качал головой и на все доводы товарищей отвечал:

– Сахиба не так просто убить!

Напрасно доказывал ему Рама, что в такой час Сердар не может бродить по джунглям.

– Мы же ходим здесь, – отвечал метис с непоколебимым убеждением.

– Но мы здесь его ищем.

– Пусть так! – отвечал Сами, которого никто не мог переубедить. – Но тот, кому неизвестно, что нас задерживает здесь, как Барнету, например, разве не может он объяснять наше отсутствие, как мы отсутствие Сердара? Не правда ли? Мы не знаем дел Сердара и не можем ничего сказать.

В подтверждение этого он снова повторил свою любимую фразу:

– Сахиба не так просто убить!

И после минутного размышления прибавил:

– Я даже убежден, что Сердар вернется к нам. Это мне сказали дружественные духи.

Сын священника, Сами мог по пальцам пересчитать всю иерархию дэвов, или низших духов, которые по поручению богов руководят людьми, и питал абсолютное доверие к их внушениям.

Что же делал Боб, пока происходили эти драматические события в джунглях?

После ухода друзей он начал с того, что, уютно расположившись, позавтракал остатками молодого оленя, убитого им накануне. Несколько сорванных им стручков индийского перца придали мясу превосходный вкус, а большой корень иньяма послужил ему приятной заменой хлеба. Одна или две бутылочные тыквы, наполненные пальмовым соком, который уже начал бродить, надлежащим образом спрыснули это пиршество, а закончилось оно фруктами. Затем он закурил трубку и, развалившись в тени большого тамаринда, защищавшего его от жгучих лучей солнца, с наслаждением предался отдыху и мечтаниям, отложив до вечера свой визит к уткам, о которых он не забывал ни на минуту.

В довершение блаженства небо, словно желая сделать этот день самим совершенством, послало ему самые приятные сны. Сведя счеты с Максуэлом посредством дуэли, он после торжества восстания получил обратно все свои чины и привилегии, а также все богатства, конфискованные англичанами. Он возвратился в свой дворец и из рук самого набоба Дели получил орден великого офицера Зонтика и титул субедара Декана, который соответствует маршалу Франции. Заваленный по горло разными почестями, он призвал к себе своего младшего брата Вилли Барнета, которого очень любил, потому что никогда не видел, чтобы передать ему свои бесчисленные привилегии. Он уже составлял заговор вместе с начальником черных евнухов, чтобы задушить старого набоба[34] Дели согласно требованию всего народа, который желал провозгласить императором его, Барнета, когда вдруг проснулся.

Он испустил глубокий вздох удовлетворения.

– Какое счастье, что это был сон! – сказал он и снова вздохнул, хотя на этот раз с сожалением. – Какую преподлую штуку задумал я… Впрочем! Если поразмыслить хорошенько, – продолжал он, зевая во весь рот и потягиваясь, – мне, собственно, кажется, что я не задушил бы старого набоба, потому что уважаю традиции предков. Жаль все-таки, что в роде Барнетов не было до сих пор ни одного царствующего лица. Вот бы удивился дядюшка Барнет, который всегда предсказывал, что из меня ничего хорошего не выйдет и что я кончу виселицей!.. Да, два дня тому назад я таки, едва не попал на нее… Жаль, что не удалось мне отрезать хоть маленького кусочка веревки, это, говорят, приносит счастье… А я еще уведомил семью о своей смерти… хорошо еще, что это не будет тяжелым ударом для них… У Барнетов сердце вообще крепкое, и нечего бояться, чтобы кто-нибудь из них умер от радости, получив эту невольную «утку», которую я послал им. Кстати об утке!.. Вот если бы убить одну, две… Думаю, что на этот раз мне удастся спокойно поесть их. Не всякий же раз на тебя насядет носорог, да и Оджали со мной.

Продолжая говорить сам с собой, он взял карабин и направился к озеру Калу, которое ему утром указал Рама-Модели. Озеро находилось посреди джунглей, напротив пещеры. Побуждаемый страстью к охоте, Боб смело погрузился в чащу. Он шел уже около получаса между карликовыми пальмами и кустарниками, переплетенными между собой лианами, сквозь которые он не мог бы пробраться без помощи Оджали, удалявшего хоботом кусты с такой же легкостью, с какой мы срываем пучки травы… когда услышал вдруг далекий выстрел, а за ним почти немедленно второй…

– Стой! – сказал он. – Никак это карабин Сердара. Только у нас с ним карабины со стволом из литой стали. Я слишком хорошо знаю их звонкий и серебристый звук, чтобы ошибиться. Что ему там понадобилось? Впрочем, направление, по которому я иду, выводит как раз к тому месту, где наши друзья занимаются в эту минуту поисками.

Оджали остановился сразу, как только услышал выстрелы. Он поводил хоботом по воздуху и запыхтел, как кузнечные мехи, а раскрытые веером уши задвигались взад и вперед, хлопая его по лбу. Его небольшие, умные глаза, казалось, исследуют окружающую местность.

– Подумаешь, право, что он также признал карабин хозяина, – сказал Барнет, заинтригованный поведением животного. – Что ж, удивительного тут ничего нет. Он часто слышал этот звук, который так отличается от других, и ничего особенного, если он научился распознавать его…

Прошло несколько минут, и, оба, не слыша больше выстрелов, продолжали свой путь. Боб, как все охотники и военные, привык определять расстояние на слух, и рассчитал, что выстрел из карабина был сделан на расстоянии двух с половиной миль от него.

Вдали уже виднелись болота, окружавшие озеро со всех сторон, когда выстрелы послышались пять, шесть раз, по одному разу через минуту. На этот раз они слышались еще ближе, а потому было невозможно ошибиться в том, что это карабин Сердара.

– О! – воскликнул Барнет. – Тут, по-моему, пахнет сражением! Выстрелы, даже в самый разгар охоты не следуют так быстро друг за другом… Биться без Боба Барнета! Ну, нет! Этого я не допущу. Стал я, что ли, инвалидом, скажите, пожалуйста? Когда вам нужно исполнять обязанности землемеров, искать проход в горах, это не мое дело, и Барнет предпочитает тогда заняться кухней. Когда же запахло дракой, обязательно нужно известить Барнета. Посмотрим, что там такое… Ну, друг мой Оджали, вперед!

Выстрелы, послышавшиеся еще несколько раз, указали направление, которого следовало придерживаться. Скоро, однако, наступила тишина, и Барнет пошел наудачу прямо вперед. Но дорога, и без того трудная, сделалась совсем непроходимой из-за болот. Теперь это были не топкие лужи, попадавшиеся ему на пути и вынуждавшие делать обходы, но непрерывный ряд лагун, сообщавшихся с озером, вода в которых доходила ему до пояса. Это очень утомляло его, так как он вынужден был постоянно держать на весу патронташ и карабин. В то время, как он спрашивал себя, не взобраться ли ему лучше на шею Оджали, послышался еще один выстрел из карабина, и на этот раз еще ближе. И не успел он исполнить своего намерения, как слон с громким криком бросился вперед, не заботясь о Барнете, который, оставшись один в болоте, не знал, идти ли ему дальше или вернуться назад.

– Оджали! Оджали! Назад, Оджали! – кричал бедняга. – Ах, ты негодяй! Ты поплатишься мне за это.

Но Оджали, глухой ко всем его мольбам, бежал вперед, подымая вокруг себя фонтаны брызг. Слон очень любил Барнета, у которого всегда были наготове какие-нибудь лакомства для него, но раз благодарность не удержала Оджали подле него, тем менее удержат его угрозы.

Какие едва уловимые звуки, доступные только одному этому животному, наделенному самым тонким слухом из всех живых существ, донеслись к нему? Какие запахи поразили его обоняние, если он оставил своего друга в положении столь же опасном, как и комичном?.. В пятистах метрах от него на поверхности озера плавал огромный крокодил. Он немедленно нырнул в воду, как только заметил Оджали, но затем снова показался в нескольких шагах от прежнего места… Пропасть бы Барнету, заметь его только крокодил раньше, чем ему удалось бы выбраться обратно на твердую землю.

Тем временем Оджали, менее чем в пять минут, добрался до того места, где скрывались Кишная и Веллаен. Они приняли Оджали за дикого слона и припустили во весь дух, пытаясь скрыться от его бешенства.

В ту же минуту слои остановился, пораженный запахами, которые он почуял в воздухе. Он понял, что хозяин недалеко, н, руководствуясь тонким чутьем, направился прямо к яме. Подойдя к ней, слон издал целый ряд особых криков, в которых слышались нежность, удивление и гнев.

Почему же гнев примешивался к тому чувству удовлетворения, которое он хотел выразить? А потому что чутье его, дававшее ему знать о присутствии хозяина, улавливало в то же время запах змей, и это приводило его в ярость.

Сердар, давно уже пришедший в сознание, начинал терять всякую надежду, а потому, услышав голос слона, забыв об опасности, закричал от восторга:

– Оджали! Оджали! Мой смелый Оджали!

А слон по-прежнему тихо ворчал, выражая радость, что нашел хозяина.

– Кто тут еще вместе с тобой, мой смелый Оджали? – спрашивал Сердар.

И он поочередно стал звать Барнета, Нариндру к двух других индийцев.

В эту минуту слон схватил ветви, лежащие на яме, и отбросил их в сторону. Свет залил всю яму, и Сердар, увидя Оджали у края своей тюрьмы, понял, почему его слова не получили ответа. Он понял также с ужасом, что спасение его, столь простое при содействия друзей, было невозможно с помощью одного слона.

Главная задача заключалась теперь в том, чтобы помешать слону сделать какое-нибудь неосторожное движение. Слон не боится укуса кобры. Толщина кожи защищает его от действия яда, что он, весьма вероятно, знает. Тем не менее достаточно одного вида самой маленькой змеи, чтобы привести его в бешенство.

Однако судьба сжалилась на этот раз над Сердаром. Слон, бегая вокруг западни, где был его хозяин, случайно столкнул в яму одну из бамбуковых палок, которые служили поддержкой для веток, прикрывавших ее. Палка, к счастью, упала таким образом, что образовала собой нечто вроде моста, соединяющего дно ямы и ее край.

Не успел конец палки коснуться земли, как одна из кобр с быстротой молнии ринулась к ней и, обвившись вокруг нее спиралью, так скоро выползла по ней из ямы, что Оджали при всей своей ловкости не успел схватить ее. Не то было с другими. Половину, по крайней мере, этих нечистых тварей он растоптал.

Когда последний враг его исчез из ямы, Сердар испустил громкий крик торжества… Он был спасен!

– Спасен! Спасен! – кричал он в радостном исступлении. – Спасен! Благодарю тебя, Боже! Ты не допустил, чтобы я умер, не исполнив начатого мною дела. Теперь мы померимся с вами, сэр Уильям Браун! Клянусь, я отплачу вам за те невыразимые муки, которыми я вам обязан. А что касается исполнителей вашей мести, они не выйдут живыми из джунглей.

Тот же самый бамбук, который помог кобрам выбраться из ямы, сделался и его орудием освобождения. Схватив палку, он почти вертикально установил ее в яме и затем с ловкостью акробата взобрался по ней наверх.

Увидев своего хозяина здоровым и невредимым, Оджали не знал, чем выразить свою радость. Он старался издавать как можно более нежные трубные звуки, которыми природа наделила его вместо голоса, шевелил огромными ушами и делал тысячу скачков, не свойственных его степенной наружности.

– Тише, Оджали! Тише! Надо спешить… нам предстоит сегодня ночью трудное дело.

ГЛАВА III

Возвращение Сердара в пещеру. – Планы мести. – Преследование шпиона. – Ночное бодрствование в горах. – Выжидание. – Кишная и Веллаен. – Месть.

Долина начинала уже покрываться тенями. Солнце давно перевалило за гребень гор, окружавших джунгли. Это было то время, когда Рама и Нариндра с отчаянием искали своего друга гораздо выше того места, где происходили только что описанные события. Далекое расстояние и густая растительность мешали Сердару слышать их голоса и выстрелы карабинов.

– Идем, Оджали! – сказал Сердар, устраиваясь на шее слона. – Скорее к проходу, мой мальчик, лети как птица!

И он направил слона в том направлении, по которому сам шел сегодня утром, так как у подошвы горы растительность была более редкая и низкая, а поэтому не мешала слону быстро идти.

Сердар не знал, что туземец, преследовавший его, был вместе с сообщником, но, если бы и знал, его намерение нисколько бы не изменилось. Он вбил себе в голову во что бы то ни стало доказать губернатору Цейлона, что Сердаром не так просто завладеть, а раз он решал что-нибудь, то приводил это в исполнение, будь этот план так же безумен и отважен, как тот, который он задумал сейчас.

– Итак! – сказал он, внимательно всматриваясь в верхушки деревьев, на которых еще виднелись последние блики света. – У меня есть еще двадцать минут времени, это больше, чем нужно, чтобы добраться до места.

Сердар предвидел, что шпион после своей неудачи не останется в Долине трупов, но, боясь возмездия, будет до ночи скрываться в самой густой чаще и только с наступлением темноты решится выйти оттуда и добираться до прохода, ведущего в Галле. Дело было теперь в том, чтобы опередить шпиона. Сердар выполнил эту часть программы и теперь расположился самым комфортабельным образом на маленьком плато, откуда он вместе со своими товарищами посылал последний привет «Эриманте», уносившей молодого Эдварда Кемпуэла в Пондишери.

Скрытый в тени огромного баньяна, Оджали стоял таким образом, что решительно никто не мог пройти мимо, не натолкнувшись на этого колосса. Приняв все эти предосторожности, Сердар сел на камень около слона, скрываясь в одной с ним тени. Он знал, что глаза привыкают к темноте, а потому без этой предосторожности шпион может увидеть его раньше, чем сам заметит шпиона. Но среди ночной тьмы, сгущенной тенью индийского фикуса, этого не надо было бояться.

Негодяи, как мы уже сказали, испуганные появлением Оджали, бросились бежать и затем не нашли ничего лучше, как забраться на дерево, которое скрывало бы и защищало от опасного животного. Сидя среди густой листвы, они с удивлением увидели, как слон, принятый ими за жителя джунглей, освободил пленника. После того как Сердар и Оджали скрылись за деревьями, они решили покинуть свой наблюдательный пункт и спуститься на землю.

– Ну! – начал первым Кишная. – Здорово нас одурачили.

– Вот тебе и тысяча рупий награды, которые ты мне обещал, – отвечал Веллаен. – Убежали они теперь на спине этого проклятого слона.

– А я, ты думаешь, ничего не теряю, не говоря о репутации, которой нанесен будет смертельный удар? Я вижу, как моя трость с золотым набалдашником догоняет твою тысячу рупий.

– Нельзя ли снова попробовать? Восемь дней, назначенные тебе сэром Уильямом Брауном для поимки Сердара, еще не прошли, и, быть может, нам посчастливится во второй раз.

– Простись с этой надеждой, мой бедный Веллаен! Ты знаешь, как говорят обыкновенно в наших деревнях на Малабарском побережье: «Одну и ту же ворону не ловят два раза на один и тот же кусок мяса». Так-то, мой милый! Эта поговорка подходит и нам.

– Я знаю это, Кишная! Но из этого не следует, что одну и ту же ворону нельзя поймать на другой кусок мяса.

– Да, понимаю прекрасно… Но признаюсь тебе, мой бедный Веллаен, что в голове у меня совсем пусто. Теперь в моем распоряжении остались хитрости, годные только для таких ничтожных людей, как ты, но они не подходят для Сердара, который будет теперь еще больше прежнего настороже.

– Ты не относился так презрительно ко мне сегодня утром, когда я предложил использовать кобр.

– Что ж, я не отрицаю того, что каждому может один раз в жизни прийти в голову счастливая мысль, – сказал Кишная, смеясь, – но мне кажется, с тобой этого больше не случится…

– Можешь смеяться надо мной сколько угодно. Это не помешает мне сказать, что, заключи я договор с губернатором, я не признался бы так скоро в своей неудаче.

– Хорошо, поступай так, как будто ты на моем месте. Придумай что-нибудь хорошее, исполнимое, и я обещаю не только помогать тебе, но еще и удвоить вознаграждение, которое тебе обещал.

Веллаен задумался, и спустя несколько минут лицо его просияло.

– Вчера вечером, – ответил он, – не пробирались ли мы ползком к пещере, где Сердар спал со своими товарищами? Кто помешает нам сделать то же сегодня вечером? Затем мы проскользнем, или, лучше, ты проскользнешь ползком в пещеру и убьешь его кинжалом, пока он будет спать.

– Вот видишь, мой бедный Веллаен, ты поступил неверно. Вместо того, чтобы закончить первую мысль, которая предназначала нам обоим одну и ту же роль, чтобы «мы вместе проскользнули в пещеру», ты поспешил избавить себя от того, предоставив мне одному подвергать себя опасности…

– Я не принадлежу к касте душителей, известных своей смелостью. Я, как тебе известно, простой заклинатель змей, продавец тигриных шкур.

– Мы душим, но не убиваем кинжалом, – отвечал Кишная, находившийся в несколько шутливом настроении духа.

– Ну, не убивай тогда, а задуши, – отвечал Веллаен, опровергая его доводы. Негодяй не мог так легко отказаться от надежды получить тысячу рупий, составляющих для него целое состояние.

– Хватит шуток, – сказал Кишная сухим тоном, – и подумаем лучше, куда нам скрыться от опасности. Можешь быть уверен, что Сердар и его товарищи обшарят джунгли по всем направлениям, и если мы не выберемся отсюда сегодня вечером, то завтра будет поздно. Пусть будет по-твоему! Не хочешь попытаться еще раз, то нам ничего действительно не остается больше, как вернуться в Галле.

Когда они добрались до первых уступов горы, прошел уже час с тех пор, как Сердар занял место в засаде. Подымаясь по склонам, ведущим к верхнему проходу, они старались поменьше шуметь, опасаясь привлечь внимание своих врагов, если те, паче чаяния, задержались в джунглях. Веллаен попросил сообщника пропустить его вперед, потому что в большинстве случаев здесь нельзя было идти радом.

– Ступай, трус! – отвечал ему Кишная. – Ты боишься, что нас будут преследовать, и хочешь, чтобы первый удар достался мне.

Веллаен оставил без внимания тот новый сарказм своего друга и поспешил воспользоваться данным ему разрешением.

Им понадобилось не более получаса, чтобы добраться до места, где Сердар поджидал «шпиона англичан».

Ночь была тихая и спокойная. Ни малейшее дуновение ветра не шевелило листву деревьев, и не будь оба сообщника босиком, шум шагов их по камням давно уже предупредил бы Сердара об их приближении. В эту минуту в соседней роще раздался жалобный и заунывный крик гелло. Эта зловещая птица всегда наводит на индийцев ужас, потому что она предвещает близкую смерть тому, кто слышит ее с левой стороны от себя. Роща, откуда послышался этот крик, находилась как раз по левую сторону от ночных путников. Веллаен сразу остановился.

– Что случилось? – шепотом спросил его Кишная. – Почему ты не идешь дальше?

– Ты не слышал?

– Что?

– Крик гелло!

– Неужели нам ложиться посреди горы из-за того только, что этой зловещей птице нравится нарушать тишину ночи своим отвратительным пением? В таком случае пропусти меня вперед, мне не хочется оставаться здесь.

Веллаен, возвращенный этими словами к действительности, не пожелал идти сзади. Он был убежден, что спереди на них никто не набросится, и с новым задором пустился дальше. Можно было подумать, что страх придал ему крылья. Моментально опередил он на двадцать пять – тридцать шагов своего спутника, который продолжал идти все в том же ровном темпе, не замедляя и не ускоряя его.

Не зная того, приближались они к роковому месту. Еще несколько шагов, и зловещее пророчество гелло должно исполниться… Сердар уже замечает едва различимую тень, которая растет… удлиняется… Притаившись с охотничьим ножом в руке, он ждет врага с лихорадочным нетерпением… Хотя порой в благородной душе этого человека появляется сомнение. Имеет ли он право убивать человека, притаившись в засаде? Человек тот, правда, хотел его смерти. Утром он мог убить этого человека двадцать раз в порядке законной самозащиты. Но теперь, когда это в прошлом, имеет ли он право сам, своей собственной рукой совершить над ним правосудие?

Правосудие! Какая горькая насмешка! Кому должен передать он этого убийцу, чтобы тот получил заслуженное наказание?

Правосудие! Какая это случайная, изменчивая и относительная вещь! Не оно ли преследует и его, не оно ли вооружило против него этого мерзавца и избрало для него такую ужасную смерть, какую только можно придумать?.. Не это ли правосудие будет восхвалять человека, который из тщеславия изменил своим соотечественникам и обещал доставить живым или мертвым первого борца за независимость своей страны, героя индийской революции? И не на его ли стороне должно быть правосудие? Не английское правосудие, разумеется, но правосудие, которое каждый человек представляет как право на защиту, «право на возмездие, или суд Линча», когда он находится в таком обществе, где государственное правосудие его не защищает.

И если он пощадит того человека, кто поручится ему, что завтра он сам не падет под его ударами, и не только он, но товарищи его? Полно! Долой эту смешную чувствительность, это ложное великодушие, не должен ли быть в эту минуту настоящим судьей тот, кто едва не погиб от руки приближающегося теперь негодяя? Нечего медлить, индиец уже в пяти шагах от него… сейчас увидит его, прыгнет назад и убежит!

Сердар бросился вперед… Раздался страшный крик, один-единственный, потому что охотничий нож по самую рукоятку вонзился в тело негодяя, и тот с пронзенным насквозь сердцем упал, как бык, убитый на бойне… и остался недвижим… Он был мертв!

Сердар был смущен… В первый раз убивал он человека в подобной ситуации, но безопасность его товарищей требовала этого, и волнение его постепенно улеглось. Заставив Оджали взять хоботом мертвое тело, он взобрался к нему на спину и приказал как можно быстрее бежать через проход.

А между тем отряд сипаев по-прежнему занимал свой пост. Что же задумал Сердар? Он хотел бросить к ногам сэра Уильяма Брауна, губернатора Цейлона, тело того, кого он считал шпионом, посланным заманить его в ловушку и убить. Не зная в лицо Кишнаю, которого он видел только ночью, и то мельком, у Озера пантер, он и [не подозревал, что принял заклинателя змей за предводителя душителей, тень за добычу.

Веллаен, однако, получил уже давно заслуженное им наказание за множество совершенных им преступлений. Он был сообщником Кишнаи и его приверженцев, которые продавали ему шкуры тигров и пантер, убитых ими в лесах Малабарского побережья, за что он, со своей стороны, поставлял им юных девочек и мальчиков для принесения в жертву на алтаре богини крови и убийства, грозной Кали.

Негодяй похищал подростков тайком. Он заманивал их к себе, где поил одурманивающим зельем, и они засыпали. В таком виде он прятал их на дне повозки под шкурами пантер или тигров и направлялся в джунгли, где отдавал их тхагам, получая взамен глиняную посуду, сандал, корицу и меха – все то, одним словом, чем торговали душители.

Сердар избавил мир, следовательно, от чудовища, такого же опасного, как и Кишная. Не принадлежа к касте душителей и не имея права, как последние, совершать это по своим религиозным убеждениям, он занимался своим гнусным ремеслом исключительно из корыстолюбия.

Как бы там ни было, но Сердар не подозревал, что собирается бросить к ногам губернатора труп человека, которого тот не знает, тогда как Кишная, скрывшись в чаще леса, благословлял небо за ошибку, спасшую ему жизнь.

Добравшись до перевала у Озера пантер, где расположился лагерем отряд сипаев, Сердар пустил слона галопом. Луна еще не всходила, и ночная тьма была так глубока, что ничего нельзя было различить и в двух шагах от себя. Кроме часовых, весь отряд спал крепким сном. Однако на призыв часовых все солдаты моментально вскочили и, схватив оружие, развернулись в цепь. Оджали пустился прямо на них, и Сердар, не отвечая на приказание офицера, который не видел даже к кому обращается, прорвался сквозь цепь солдат и крикнул на тамильском наречии, на котором говорил, как местный житель:

– Сердар убит! Приказ губернатора! Я везу его труп!

И он пролетел мимо солдат так быстро, что, пораженные его словами, они не подумали и остановить его.

ГЛАВА IV

Галле. – Венер у губернатора. – Смелый визит. – Таинственная записка. – Сэр Уильям Браун. – Труп. – Это он! – Наконец! – Ожидаемый двадцать лепи – Дуэль без свидетелей. – Смертельно раненный.

Спустя час он был уже в Галле.

В этот вечер у губернатора было празднество. Дворец был освещен, и все общество из Канди, Коломбо и других поселений колонистов явилось по приглашению сэра Уильяма Брауна. В этот день он давал большой обед, а затем бал в честь генерала Гавелока, собиравшегося принять командование над армией Индии.

Обед уже кончился, и все приглашенные собрались в зале, чтобы присутствовать на приеме раджей и вождей племен, который был назначен перед началом бала. Площадь перед дворцом была заполнена местными жителями, привлеченными живописным зрелищем красных, шитых золотом мундиров английских офицеров и богатыми костюмами набобов и раджей. Оркестр из уланов губернаторской гвардии играл по очереди то «God save the Queen», «Rule Britannia»[35], то, к великому удовольствию толпы, пьесы, аранжированные на мотивы сингальских песен.

Зато со стороны сада, расположенного у крепостной стены… никого! Все службы и большая часть дворца, что выходит в сад, были совершенно пусты. Здесь находились личные апартаменты, а в нижнем этаже – кабинет самого губернатора. С этой стороны Сердар и направился ко дворцу. Прибыв в Галле, он привязал Оджали к одной из кокосовых пальм, растущей на улице, с единственной целью показать ему, чтобы он ни на шаг не уходил отсюда. Затем, увидя кули[36], который спал, завернувшись в парусину, у дверей своей будки, подошел и разбудил его:

– Хочешь заработать рупию? – спросил он.

Кули мгновенно вскочил на ноги.

– Сколько ты хочешь за парусину, в которой спал?

– Две рупии! Я заплатил столько.

– Получай!.. Заверни тело этого человека в парусину, положи на плечи и следуй за мной!

Кули повиновался, дрожа всем телом, – у незнакомца был такой властный голос, что он не посмел ослушаться. Окольными путями направились они к дому губернатора.

Пройдя садом, Сердар без труда подошел ко дворцу. Поднявшись по нескольким ступенькам на первый этаж, он, не встретив никого по дороге, добрался до комнаты, в которой, судя по меблировке, был кабинет сэра Уильяма. Все слуги занимались обслуживанием приглашенных, обнося их прохладительными напитками. Он приказал положить труп в угол и, заставив его двумя креслами, вырвал листок из записной книжки, написав на нем несколько слов:

«Сэра Уильяма Брауна просят пожаловать в свой кабинет одного – по весьма важному и серьезному делу».

Подписи не было.

– Возьми! – сказал он кули. – Поднимись на верхний этаж, передай первому встреченному тобой слуге и скажи, чтобы он немедленно отнес это губернатору. Когда исполнишь поручение, вернись получить заработанные рупии – и ты свободен.

Пять минут спустя кули возвратился, получил деньги и поспешно скрылся, порядком напуганный таинственным незнакомцем. Да он и в самом деле был убежден, что встретил проклятого ракшасу, а потому, выйдя на освещенную эспланаду, раз двадцать перевернул туда и сюда полученные им рупии, сомневаясь в их доброкачественности.

Сердару не пришлось ждать сэра Уильяма Брауна. Представление раджей и сингальских вождей было окончено, и уже начинался бал, когда один из сиркаров дворца приблизился к своему господину и передал ему маленькую записку, полученную от кули. Заинтригованный лаконизмом послания и отсутствием подписи, губернатор спросил у слуги, кто передал ему эту записку, но не смог добиться от него объяснения. Тогда, предупредив одного из своих адъютантов, что ему необходимо на несколько минут отлучиться, он поспешил спуститься в свой кабинет и… очутился там лицом к лицу с Сердаром, который стоял, небрежно опираясь на свой карабин.

Сэр Уильям Браун не присутствовал на заседании военного суда, приговорившего Сердара к смертной казни. Он мог видеть его только с террасы своего дворца, когда Сердар со своими товарищами шел к месту казни. Этого, из-за большого расстояния, было совершенно недостаточно, чтобы запомнить его черты.

Глухое раздражение поднялось в душе губернатора при виде бесцеремонности незнакомца, который позволил себе не только дерзко вызвать его в кабинет, но и осмелился явиться к нему в таком небрежном и простом костюме.

Сердар был одет в свой обычный охотничий костюм.

– С кем имею честь говорить? – спросил губернатор тоном, не скрывающим недовольства. – Что значит эта шутка?

– У меня нет намерения шутить с вами, сэр Уильям Браун, – холодно ответил ему Сердар, – и когда вы узнаете, кто я, ибо вижу, что вы не имеете честь узнать меня, вы поймете, что шутки не в моем вкусе.

Сердар держал себя с достоинством, в нем чувствовался аристократ, несмотря на простую одежду.

Решительный тон и манеры Сердара произвели на сэра Уильяма Брауна должное действие, и он отвечал ему на этот раз иначе.

– Прошу извинить, это выражение вырвалось у меня невольно. Но здесь я представляю интересы ее величества королевы и вправе требовать уважения к моей должности. Признайтесь поэтому, что ваш способ добиться аудиенции у губернатора Цейлона и представиться ему не подходит к принятым в этом случае правилам.

– Я нисколько не отрицаю, господин губернатор, странности моих поступков, – отвечал Сердар, который уже в течение нескольких минут пристально всматривался в лицо собеседника, – и я только по необходимости, поверьте мне, избрал более надежный способ пройти к вам. Не осмелься я нарушить традиционные правила, о которых вы говорите, то, пожалуй, получился бы результат несколько иной, чем тот, которого я добился теперь. Одно слово скажет вам больше, чем все другие объяснения: я тот, кого индийцы зовут Срадханом, а англичане, ваши соотечественники…

– Сердар! – воскликнул сэр Уильям вне себя от изумления. – Сердар здесь… у меня!.. А! Вы дорого заплатите мне за эту дерзость…

И он подбежал к ручке звонка, висевшего над письменным столом.

– Звонок перерезан в передней, – холодно заметил Сердар, – я занялся этим в ожидании вашего прихода… и более того, – продолжал он, направляя на сэра Уильяма свой револьвер, – у меня здесь есть нечто, чем я смогу удержать вас на месте. Если вы вздумаете злоупотребить властью занимаемого вами положения, я, со своей стороны, злоупотреблю властью, которую мне дает это оружие, а в этом случае силы наши будут неравны.

– Да это засада!..

– Нет, просто объяснение, и в подтверждение этого я разрешаю вам открыть ящик письменного стола, к которому, вы, видимо, хотите подойти и взять оттуда револьвер. Таким образом неравенство сил, о котором я говорил, исчезнет, и вы, быть может, согласитесь поговорить просто и серьезно, как это подобает двум джентльменам. К тому же, чем больше я всматриваюсь в ваше лицо, тем больше нахожу в вас нечто мне знакомое, что заставляет меня думать, что мы с вами встречались когда-то… О! Это было, вероятно, давно, очень давно… Но я отличаюсь замечательной памятью на лица и уверен, что видел вас, хотя не могу припомнить места, где мы встречались с вами.

– Удивительный вы человек! – воскликнул сэр Уильям, отходя от письменного стола, откуда он действительно хотел достать оружие. Видя свое намерение раскрытым, он не захотел показывать, что боится своего странного посетителя.

– Вы говорите, без сомнения, о моих поступках? – спросил Сердар. – Поведение мое самое обыкновенное, поверьте мне. Вместо того, чтобы вести со мной открытую, честную борьбу, вы два раза устраиваете мне засаду, которой я избегаю благодаря не зависящим от вас обстоятельствам… Так вот, я пришел к вам с целью открыто предупредить вас, что я держу вашу жизнь в своих руках, что мне достаточно сделать один знак, произнести одно слово, чтобы через двадцать четыре часа вы перестали существовать… И если вы по-прежнему будете оценивать мою голову на вес золота, натравливать на меня подкупленных убийц, то я, клянусь честью дворянина, сделаю этот знак…

– Вы дворянин? – воскликнул сэр Уильям, пораженный этим словом.

– Да, это так, – отвечал Сердар, – и такого же известного рода, как и вы, хотя не знаю ваших предков.

– Мы считали до сих пор, – отвечал губернатор, пораженный этими словами и достоинством, с какими они были сказаны, – что имеем дело с самым обыкновенным авантюристом, с которым мы и поступали сообразно этому, но могу вас заверить, что с сегодняшнего дня приказание, которое оценивает вашу голову в известную сумму, будет отменено, на Цейлоне, по крайней мере, ибо власть моя не распространяется на материк. Что касается Кишнаи, то ему будет дано знать, что все сказанное между нами не имеет больше силы.

– Человек, о котором вы говорите, не в состоянии больше получить уведомление о перемене ваших намерений.

– У меня всегда есть возможность связаться с ним, когда я пожелаю, и сегодня же вечером…

Он не успел закончить, как Сердар отставил кресла, скрывавшие труп человека, которого он принимал за предводителя тхагов, и, указав на него, сказал:

– Можете сейчас и здесь передать ему свое поручение. Вот он!

При виде трупа сэр Уильям вскрикнул от ужаса.

– Вот, – продолжал наш герой, – что делает Сердар с негодяями, которых посылают против него.

– Как! Вы осмелились принести сюда тело вашей жертвы, сюда, в мой дворец? Нет, это уж слишком!

– Вашего сообщника, хотите вы сказать, вашей правой руки, почти вашего друга, – сказал Сердар, начиная выходить из себя при воспоминании о мучениях, перенесенных в яме.

– Этот поступок недостоин джентльмена, а вы так хвастались этим званием, – отвечал губернатор, бледнея от злобы и забывая всякую осторожность. – Выйдите вон! И благодарите небо за чувство деликатности, побуждающее меня поступить так, ибо из уважения к гостям, к дворцу губернатора я не желаю скандала. Еще раз повторяю: уходите отсюда вон… и уходите поскорее.

– Полноте, не играйте комедии, – продолжал Сердар презрительным тоном. – Неужели вы думаете, что мне неизвестны условия постыдного договора, заключенного вами. Я только потому принес вам труп вашего сообщника, что бы требовали от него представить вам через неделю мой труп. Вы находили тогда, как сказал когда-то римский император, «что труп врага всегда хорошо пахнет», и если внушает вам отвращение, то тем более я имею основание сказать, что я лишил вас друга.

– Эй! Кто-нибудь! – крикнул сэр Уильям сдавленным от бешенства голосом.

– Ни слова больше, – сказал Сердар, делая шаг вперед, – или, даю честное слово, я пущу пулю вам в лоб.

Двинувшись к губернатору, Сердар увидел стоящий на камине портрет молодого офицера во весь рост, в мундире конной гвардии. Он сразу остановился, и в его взгляде, перебегавшем с миниатюры на губернатора и наоборот, вспыхнула ненависть, а лицо покрылось смертельной бледностью. Рука его судорожно сжала ствол карабина, и вся фигура его выражала такое волнение, что сэр Уильям, несмотря на раздражение, сразу успокоился.

– Не портрет ли это вашего родственника? – спросил Сердар сдавленным от волнения голосом. – Вы удивительно похожи на него, несмотря на разницу в возрасте.

– Нет, это мой портрет… Но какое вам дело до этого?

– Ваш? Ваш!!

– Да, написанный лет двадцать тому назад, когда я был капитаном конной гвардии… Однако я слишком терпелив, что отвечаю на эти вопросы… и потому в последний раз прошу вас не выводить меня из терпения. Я должен был бы приказать арестовать вас, как приговоренного к смертной казни военным судом… Потрудитесь уйти сами!

– Он! Это он! – бормотал Сердар про себя. – Я нахожу его вдруг здесь!.. – Затем он крикнул с таким гневом, что губернатор испуганно попятился: – Чарльз Уильям Тревельян, узнаешь ты меня?

Губернатор вздрогнул от неожиданно мелькнувшей у него догадки.

– Откуда вам известно мое полное имя? – спросил он.

– Откуда? – ответил Сердар, сжав зубы, и глаза его налились кровью, как у тигра, готового броситься на свою жертву, – откуда?.. Чарльз Уильям Тревельян, разве ты забыл Фредерика Де-Монмор-де-Монморена?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

1

Сингалы – коренная народность, живущая на острове Шри-Ланка (до 1972 г. – Цейлон).

Вернуться

2

Индийское народное восстание 1857–1858 годов – массовое народное движение против английского колониального господства. Военным ядром восстания были сипаи (см. дальше). Центром восстания была Северная Индия, от Пенджаба до Бенгалии. Основные причины восстания: увеличение налогов, отмена привилегий для некоторых групп населения, изъятие силой княжеств и поместий у крупных феодалов. 10 мая 1857 г. в городе Мирут (Миратх) восстали три синайских полка и ушли в Дели, где были поддержаны делийскими сипаями и местным населением. Повстанцы объявили о восстановлении власти династии Великих Моголов и заставили падишаха Бахадур-шаха II подписать воззвание с призывом к войне за освобождение родины. В ходе восстания возникло еще два пункта концентрации повстанческих армий: Канпур и Лакхнау – столица Ауда.

Оборонительная тактика руководителей восстания помогла англичанам локализовать восстание в долине Ганга и захватить инициативу. В конце мая 1857 г. началось наступление английских войск вверх по Гангу. В июне были заняты Бенарес и Аллахабад. 15–16 июня англичане нанесли поражение Нане Сахибу, вождю канпурской группировки. 19 сентября после четырехмесячной осады англичане взяли Дели. Центром восстания стал Ауд. 19 марта 1858 г. пал Лакхнау. Повстанцы перешли к партизанской войне, в которой особенно проявились военные таланты их вождей: Ахмад-шаха, Маулави, Тантиа Топи и княжны Джханси Лакшми-Баи. 1 ноября 1858 г. был обнародован манифест королевы Виктории о прощении феодалов, участвовавших в восстании, и уважении их владельческих прав. Этот манифест оторвал от восстания феодальную верхушку. К апрелю 1859 г. были подавлены и партизанские выступления.

Вернуться

3

Лье – старинная французская единица длины. Обычно приравнивается к 4 километрам («километровое лье»). В старые времена существовали также сухопутное лье, равное 4,444 км, и морское лье, составлявшее 5,555 км.

Вернуться

4

Махраты (маратхи) – один из крупнейших арийских народов Индии; численность около 50 млн. человек; основное население штата Махараштра; небольшие группы махратов живут в соседних штатах. Большинство махратов исповедуют индуизм. Основные занятия – земледелие, кустарные промыслы. Махраты славились также как знающие и удачливые морские торговцы. В течение многих столетий махраты вели борьбу с империей Великих Моголов, португальскими и английскими колонизаторами.

Вернуться

5

Малабар – историческая область в Южной Индии, между берегом Аравийского моря и Западными Гатами.

Вернуться

6

Ост-Индская компания – имеется в виду английская компания (1600 – 1858), основанная для торговли с Индией, Юго-Восточной Азией и Китаем. Постепенно компания превратилась в политическую организацию и аппарат английского правительства для эксплуатации туземного населения и управления захваченными территориями. Опорными пунктами англичан в Индии стали основанные Ост-Индской компанией города Бомбей, Мадрас, Калькутта. Победив в XVIII веке в военных столкновениях французов, англичане, по сути, монополизировали эксплуатацию Индии. 2 августа 1858 г. Ост-Индская компания была ликвидирована с выплатой пайщикам компенсации в три миллиона фунтов стерлингов. Индия стала подчиняться непосредственно императорскому министру по делам Индии и назначаемому британской королевой вице-королю.

Вернуться

7

Нана Сахиб – один из руководителей индийского народного восстания, вождь канпурской группировки.

Вернуться

8

Сипаи (урду, перс. – воины, солдаты) – в колониальной Индии так назывались наемные солдаты, вербовавшиеся из местного населения в армии европейских, преимущественно английских колонизаторов.

Вернуться

9

Великие Моголы – династия мусульманских правителей в Индии (1526–1858). Ее основатель Бабур Тимурад происходил из Моголистана, как в то время называлась территория Средней и Центральной Азии; отсюда – название династии Моголы (инд. – Мугхал). «Великими» назвали эту династию европейские путешественники XVII века.

Аурангзеб (1658–1707) – последний правитель целостного, объединявшего почти всю Индию государства. После его смерти государство в результате междоусобиц распалось. К середине XVIII века Великие Моголы фактически владели только городом Дели и прилегающими к нему районами. Последним правителем в этой династии был Бахадур-шах II (1837–1858). В1858 г. английские колониальные власти упразднили эту династию.

Вернуться

10

Пик Адама – один из трех высоких пиков в центральной части острова Шри-Ланка. Высота 2243 м над уровнем моря. Название связано с мусульманским преданием, по которому первый человек, Адам, был изгнан из райского сада на этот остров.

Вернуться

11

Хорошо! (англ.)

Вернуться

12

Господин (англ.)

Вернуться

13

Янки – прозвище американцев – уроженцев Новой Англии.

Вернуться

14

Кали («Черная») – одна из ипостасей богини-матери, супруги бога Шивы, имевшей несколько имен как в благожелательном, так и в устрашающем, враждебном аспекте, в котором известна, кроме Кали, также под именами Дурга («Неприступная») и Чанди («Лютая»). Изображалась обычно в виде отвратительной ведьмы, многорукой и вооруженной, с оскаленными клыками, высунутым изо рта кровавым языком и ожерельем из черепов.

Вернуться

15

Сиркар (урду – саркар) – домашний слуга, обычно из туземцев.

Вернуться

16

Субедар (урду; от перс, «суба'дар») – первоначально: губернатор, точнее – «владелец провинции» («суба,» – провинция в мо-гольской империи). Позднее слово употреблялось и в других значениях: «местный командующий или старший офицер», «глава отряда сипаев».

Вернуться

17

Эллора (совр. Элура) – деревня в штате Махараштра, близ которой находится целый комплекс из 34 высеченных в скале буддийских, брахманских и джайнских храмов, частично многоэтажных. Перед многими храмами устроены открытые дворы. Храмы сооружены в VI–XIII веках.

Вернуться

18

Гавелок (правильнее: Хэвлок), Хенри (1795–1857) – британский генерал; отличился в Первой Бирманской (1824–1826), Первой Афганской (1838–1842) и Первой Сикхской (1844–1846) войнах, участвовал в персидском походе 1856–1857 гг. Вопреки уверениям Л.Жаколио, его долго обходили в званиях и наградах. Первое генеральское звание, генерал-майора, Хэвлок получил только осенью 1857 г. Вот как его характеризует «Американская энциклопедия»: «Его пылкая религиозность, прямой характер, а также сама смерть сделали из Хэвлока национального героя Британии». В Индии он был поставлен во главе подвижных отрядов, предназначенных для усмирения Бенгалии. В этой должности Хэвлок одержал несколько блестящих побед. Умер генерал в Лакхнау от дизентерии 24 ноября 1857 г., то есть до начала событий, описанных в романе.

Вернуться

19

Бухгалтерский термин, здесь – долги.

Вернуться

20

Бухгалтерский термин, здесь – итог, подведение счетов.

Вернуться

21

Фламбуайант (фр. flamboyant) – дословно: «пламенеющее дерево». Общее название для ряда тропических растений с особенно яркими цветками. Одним из таких растений был древовидный кустарник Delonix regia из семейства гороховых, родиной которого является Мадагаскар. Это растение достигает двенадцатиметровой высоты, образуя раскидистую крону, и выделяется своими «павлиньими» цветками.

Вернуться

22

Господи помилуй! (англ.)

Вернуться

23

Тхаги – члены религиозного общества или касты, существовавшей с XII века, а возможно, и с более ранних времен. Слово происходит от санскритского глагола sthag («скрывать, утаивать»). Общество было распространено главным образом в Уттар-Прадеше и Центральной Индии, но позднее, с XVII века, расширило свою деятельность и на Декан. Общество составляли как индуистские, так и мусульманские общины, однако и у тех, и у других объектом поклонения были богиня Бхавани (Кали), иногда идентифицировавшаяся с дочерью пророка Мухаммеда Фатимой или с богиней Лакшми. Центром культа богини считался храм Кали в Марзапуре близ Бенареса. Тхаги практиковали, будто бы по предписанию Кали, ритуальные убийства, которые не применялись к некоторым категориям общества: жрецы, поэты, калеки, аскеты и водоносы. Убийства преследовали как религиозные, так и просто грабительские цели. Жертва выбиралась путем ворожбы, сопровождавшейся жертвоприношением овец. После ограбления, удушения, разрубания и захоронения жертв устраивали сакральное пиршество. В ряде случаев тхаги применяли яды, топили свои жертвы, а также захоранивали их живыми. Продляя агонию своих жертв, тхаги полагали, что доставляют наслаждение богине. Англичане столкнулись с деятельностью тайного общества в 1799 г. После нескольких безуспешных попыток расправиться с ним, англичане прибегли к тактике подлинной войны, которую объявил тхагам в 1831 г. капитан Уильям Слиман, верховный агент генерал-губернатора Индии. Война длилась четыре года и закончилась практическим уничтожением общества. В 1861 г. была уничтожена последняя банда, а в 1882 г. повешен последний известный тхаг. См. также – исторические отступления в третьей и пятой частях романа.

Вернуться

24

Пакетбот (англ. packet-boat) – устаревшее название небольшого морского почтово-пассажирского судна.

Вернуться

25

Xоуда – (от перс, «хоудадж») – паланкин на спине слона, устраиваемый обычно для женщин.

Вернуться

26

Пикет – небольшой сторожевой отряд.

Вернуться

27

Кабестан – судовая лебедка с барабаном, насаженным на вертикальный вал; применяется для выбирания якоря; то же, что шпиль.

Вернуться

28

Иньям, ямс – многолетние травянистые тропические и субтропические растения со съедобными крахмалистыми клубнями.

Вернуться

29

Гуаява – вечнозеленое дерево семейства миртовых с сочными ароматными плодами; возделывается в тропиках многих стран.

Вернуться

30

Баньян – название двух индийских видов фикусов огромных размеров с воздушными корнями, служащими подпорками для мощной кроны.

Вернуться

31

Карл Смелый (1433–1477) – герцог бургундский; кроме того, владел Фландрией; воинственный и жестокий принц, однако наделенный тонким художественным вкусом, благодаря чему его двор стал самым блестящим в Европе. Убит в сражении с войсками лотарингского герцога Рене II близ Нанси.

Вернуться

32

При Азинкуре в 1415 году состоялась одна из важнейших битв Столетней войны, где англичане победили французские войска.

Грансон – городок в Швейцарии, на берегу Невшательского озера, где в 1476 г. швейцарские войска одержали победу над бургундским герцогом Карлом Смелым, вторгшимся в их страну.

«Под стенами Иерусалима» – имеются в виду сражения во времена крестовых походов.

Вернуться

33

Кобра-капеллос (англ. cobra de capello) – один из десяти подвидов индийской кобры, или очковой змеи (Naja naja tripudians); англичане называют ее также змеей с капюшоном, поскольку в раздраженном состоянии она может раздувать шею и боковые части головы, так что образуется подобие капюшона; обитает в Индии и соседних странах, в том числе и на острове Шри-Ланка; в горах проникает до высоты 2700 м.

Вернуться

34

Набоб – владетельный князь в Индии.

Вернуться

35

«God save the Queen» («Боже, храни королеву») – начальные слова государственного гимна Великобритании.

«Rube Britannia» («Правь, Британия») – английская национальная патриотическая песня, написанная Джеймсом Томсоном на музыку Томаса Арне; впервые исполнена 1 августа 1740 г.

Вернуться

36

Кули (хинди) – носильщик, грузчик, возчик. В Индии употреблялись также как название нанятых по контракту рабочих (обычно иностранных) в рудниках, на плантациях и т.п.

Вернуться