Сергей Марков
Летопись Аляски

ДЕЛО ВСЕЙ ЖИЗНИ
(О жизни и творчестве Сергея Маркова)

У Сергея Маркова есть стихотворение «Горячий ветер», датированное 1924 годом; заканчивается оно следующей строфой:

И разве может быть иначе?
Так много ветра и огня, –
Песнь будет шумной и горячей,
Как ноздри рыжего коня...

Думал ли, написав эти строки, восемнадцатилетний юноша, что в них – его творческий манифест, что впереди у него и в самом деле много ветра и огня, что песнь его – своеобычная и упрямая – действительно будет шумной и горячей? Не знаю, но, во всяком случае, эту романтическую направленность таланта Сергея Маркова, с ярко выраженным влечением к красочному и неповторимому отображению действительности, первым уловил зоркий глаз Алексея Максимовича Горького, когда он прочитал в журнале «Сибирские огни» № 3 за 1928 год новеллу «Голубая ящерица», – молодого, почти никому не известного писателя. Она начиналась так:

«Откуда под кустом саксаула появилась ящерица, Чигирисов не знал. Он заметил ее внезапно, взглянув на узловатые бронзовые подножия мертвых кустов.

Камни от жары посинели и стали похожи на разбросанные в беспорядке куски мыла, которым цыгане моют лошадей. Даже шумная тень саксаула, истрепанная горячим ветром, была синей и неуловимой. Но ящерица была голубой, и только вдоль спины ее шла темно-синяя полоса, какая бывает на спине рыбы, если на нее смотреть сверху...»

Богатый образами рассказ о двух беспощадных встречах краскома Чигирисова и вожака белобандитов полковника Роя в песках Средней Азии так понравился Горькому, что летом 1929 года он разыскал Маркова и пригласил к себе в Машков переулок. При встрече Алексей Максимович просто и вместе с тем заинтересованно спросил, нажимая по-волжски на «о»: «Откуда происходить изволите?»

Сергей Марков «изволил происходить» из старинного посада Парфентьева, глухой костромской стороны. Обитателей его издревле прозвали парфянами, жители тамошние тоже «окали». Алексей Максимович тут же припомнил и другого «парфянина» – писателя и путешественника С. В. Максимова, и пошел у них легкий, душевный разговор.

«Мне показалось, – вспоминал впоследствии Марков, – что Горький сознает свое право на безграничную добрую власть над людьми. И я подчинился ей, поведав Горькому о себе все. Когда речь шла о самом страшном и тяжелом для меня, он хмурился и делал вид, что отыскивает на столе футляр для очков...»

А трудного в жизни этою молодого человека было немало. В конце 1919 года его отец, землеустроитель, выбранный после революции мировым судьей, умер в Акмолинске от сыпного тифа, на руках у матери осталось шестеро детей. Старшему из них – Сергею исполнилось едва тринадцать лет. Два года спустя скончалась и мать – от холеры. Осиротев, ребятишки разбрелись по приютам. A Сергей Марков уже с четырнадцати лет начал работать в редакции газеты «Красный вестник» – органе Акмолинского ревкома и Укрепрайона, там были напечатаны его первые стихи «Революция». Служил он и в Упродкоме, и в уездной прокуратуре, и в канцелярии народного следователя.

В 1925 году Марков перебирается в Петропавловск-Акмолинский, куда его пригласили сотрудником в газету «Мир труда».

Позже, во второй половине 20-х годов, уже в Новосибирске, был увлекательный период работы в газете «Советская Сибирь» и журнале «Сибирские огни», вокруг которого в ту пору объединились такие интересные прозаики и поэты, как В. Зазубрин, Л. Сейфуллина, Всеволод Иванов, Леонид Мартынов, Вивиан Итин, Александр Оленич-Гнененко и другие.

Очерки, фельетоны, рассказы и стихи Сергея Маркова, пробовавшего свои силы в различных жанрах, появляются не только в периодической печати Сибири, но и в Москве.

Казалось бы – чего лучше? Двери литературы гостеприимно отворялись перед ним. Но его манил к себе в не меньшей степени и черный хлеб репортера, – да, по правде сказать, всех пас тогда привлекала работа, открывающая доступ к несметным россыпям информации. Ведь это было преддверие романтичнейшей эпохи первых пятилеток.

Беседуя с Марковым, Алексей Максимович увидел, что перед ним человек с богатым запасом жизненных впечатлений, которые и служат главной опорой в творчество каждого художника. Заканчивая долгий, сердечный разговор, Горький предложил начинающему писателю подготовить рукопись книги рассказов, пообещав похлопотать об ее издании.

И уже в конце 1929 года появилась первая книга Сергея Маркова – «Голубая ящерица», за ней последовали «Арабские часы» (1931) и «Соленый колодец» (1933).

Произведения, составившие эти три книги, были вызваны к жизни не кратковременными наездами командировочного писателя, а непосредственным кипучим участием в жизни и преобразовании бывшей глухой окраины Российской империи.

Рассказы «Голубая ящерица», «Немеркнущий полумесяц», «Подсолнухи в Париже», «Халат Десяти Светил» отображают события гражданской войны в Казахстане и Средней Азии. Годы становления советской власти, коренные изменения, которые происходили после Октябрьской революции в казахских степях, в жизни аулов, где в го время еще существовали полуфеодалы и баи, царили шаманизм и культ предков, запечатлены в таких рассказах, как «Враг», «Нищий в пустыне», «Соляной дом», «Камень Черного Калмыка». Внимание писателя было привлечено также к истории казахов и других народов Средней Азии, о чем свидетельствуют рассказы «Синие всадники», «Происхождение эпоса» и другие. Таким образом, Сергей Марков оказался среди русских советских писателей (Антон Сорокин, Всеволод Иванов, ранний Леонид Мартынов), которые первыми обратились к изображению жизни пародов Средней Азии и Казахстана.

Таково было вступление Сергея Маркова в писательскую жизнь. Но впереди была еще уйма трудностей и житейских сложностей – судьба готовила ему множество всяческих сюрпризов, приятных и неприятных. Пожалуй, он бы и сам не смог тогда сказать, что же станет главным в его творческой биографии – поэзия или проза. Да что говорить, он еще не решил для себя окончательно, какую профессию изберет: его интересовало и краеведение, влекли и геологические изыскания, манила и журналистика.

За всем этим были непрестанные скитания по родной стране: Акмолинск и Москва, Омск и Вологда, Караганда и Архангельск, Чимкент и Великий Устюг, Каргополь и Сольвычегодск – всего не счесть!

В газетах «Советская Сибирь» и позже в «Правде Севера» (Архангельск), в северном отделении телеграфного агентства РОСТА, а затем в редакции журнала «Наши достижения», куда Сергея Маркова порекомендовал Горький, ему поручали брать интервью у путешественников, геологов, гидрографов, этнографов, историков. Он встречался и с датским капитаном Ботведом, совершившим кругосветный перелет, и с членами немецкой воздушной экспедиции «Люфт-Ганза», и с советскими мореплавателями, прокладывавшими пути в неизведанных водах Ледовитого океана, и с бывшим воспитателем тринадцатого по счету далай ламы Тибета бурятом Агваном Доржиевым, и со знаменитым российским этнографом Львом Штернбергом.

Одним из первых Марков опубликовал собранные им уникальные сведения о деятельности выдающегося русского полярного исследователя Н. Бегичева. Довелось ему встречаться и с замечательным ученым, искателем Тунгусского метеорита Л. Куликом. При знакомстве разговор сначала у них не заладился, – Кулик недолюбливал газетчиков, – но потом лед был сломан, молодой журналист и солидный ученый, как выяснилось, в равной степени любили поэзию, и кончилось тем, что они до позднего вечера читали друг другу стихи. Когда же Кулик терпел бедствие в тайге, Сергей Марков со всем пылом, присущим ему, развернул в печати и по радио кампанию по организации помощи его экспедиции.

Молодой Марков брался за самые непредвиденные дела – энергия била в нем, что называется, через край. В 1930 году он по командировке редакции «Наших достижений» поехал в город своей юности – Акмолинск. В тот год строптивая река Нура, единственный источник водоснабжения всего Карагандинского угольного бассейна, образовала новое русло и ушла, оставив землю и людей без воды. Марков выступил в «Известиях» с проблемной статьей о водоснабжении Центрального Казахстана. Автора пригласили на заседание в Президиум Госплана СССР. Его предложения были одобрены. Правительство отпустило большие средства на борьбу с безводьем этого края.

Позже, уже в 1937 году, Сергей Марков в тех же «Известиях» выдвинул на обсуждение вопрос об использовании мощного пояса горючих сланцев, простирающегося от берегов костромской реки Унжи до Ухты на Севере. В итоге Топливная комиссия Совета Министров СССР включила эти сланцы в топливный баланс страны.

И все же главным содержанием и смыслом жизни этого человека всегда были поэзия и романтическая проза. Многое публиковалось. Еще большее число произведений оставалось неопубликованным в ожидании своего часа. Но если поискать в литературной жизни Сергея Маркова момент, который определил главную тему его творчества, то вот он: 1934 год, Вологда – там в сторожке огородника Иванова местным краеведом Л. А. Андриевским был обнаружен архив Российской Американской компании, занимавшейся в XVIII-XIX веках освоением земель Аляски и Калифорнии.

История «Русской Америки», которую мы знали в те годы еще очень мало, интересовала Сергея Маркова давно. Северянин по рождению и воспитанию, он кровными узами был связан с Вологдой, Сольвычегодском, Тотьмой, где жили его предки. Еще в раннем детстве, живя в Вологде, он слышал предания о северных землепроходцах и мореходах, утвердивших русский флаг на Аляске и в Калифорнии. И уже в зрелом возрасте, вновь оказавшись на Севере, он первым из советских журналистов получил доступ к документам, считавшимся безнадежно утерянными. Среди них были бумаги М. М. Булдакова, «первенствующего директора Российско-Американской компании», выходца из Устюга Великого и родственника основателя этой Компании – морехода Григория Шелихова. (Именно Шелихов был основателем этой удивительной Компании. Напомню, что на его надгробии в Иркутске высечена эпитафия Гавриила Державина, которая начинается такими словами: «Колумб здесь Росский погребен...»)

Легко представить, с какой жадностью набросился Сергей Марков на эти документы. Читая их, он явственно видел перед собой предприимчивых и смелых, легких на подъем русских людей, терпеливо и упорно осваивавших заморский материк.

Когда царское правительство в 1867 году продало Аляску правительству Соединенных Штатов Америки, следы этого архива затерялись. И вдруг оказалось, что М. М. Булдаков – один из последних представителей компании на Аляске – сумел спасти значительную его часть.

Помню, с каким интересом мы, журналисты «Комсомольской правды», в 30-е годы начавшие уже проявлять интерес к судьбам «Колумбов Росских», восприняли переданное ТАСС из Архангельска сообщение об этой находке. Только несколько лет спустя мы узнали, что автором этого сообщения был Сергей Марков, а вскоре познакомились и с ним самим.

Он появился у нас в редакции как скромный, даже немного застенчивый гость. Незадолго до этого была опубликована в Госполитиздате моя книжечка «Граница», посвященная Дальнему Востоку, где я побывал в составе выездной редакции; мы провели у берегов Тихого океана несколько месяцев – присутствовали на маневрах военного флота, гостили у пограничников, выпускали листовки на стройке Комсомольска-на-Амуре. Все это было чрезвычайно интересно, и хотелось поделиться своими впечатлениями с читателями.

И вот, когда я готовил рукопись книги, попалась мне на глаза изданная в Санкт-Петербурге с разрешения цензора Фрейганга 25 мая 1856 года книжка московского купца А. Маркова «Русские на Восточном океане», в которой он описывал свое путешествие в Русскую Америку – на Аляску и в Калифорнию. Я не мог отказать себе в искушении привести из этой, казавшейся мне тогда экзотической, книжицы некоторые выдержки и попал, как говорится, впросак: московский купец, видимо, не поладил с правителем дел Российско-Американской компании в американских заселениях каргопольским купцом Александром Барановым и изобразил его в самом неприглядном свете. А я, по молодости лет, принял его писания на веру и сообщил советским читателям, что был-де оный Баранов «пьяницей и головорезом»...

«А зря вы его так-то обозвали, – сказал мне деликатно Сергей Марков. – Выпивать Баранов, возможно, и выпивал, без того в тех дальних краях не обходилось, и на руку подчас тяжел был – не зря, видать, себя он не без гордости именовал «российским Писсарро». Но все ж таки роль его в Российской Америке по тем временам была совсем иная, чем обрисовал ее мой лихой московский однофамилец в своей книжице, что вы изволили процитировать...»

И он протянул мне пачку карточек, на которых черной тушью были выведены старинным, но разборчивым почерком аккуратно сделанные выписки из документов, найденных им в архиве М. М. Булдакова. Я услышал тогда многое об Александре Баранове и его удивительных делах, узнал:

что, отправляясь в Российскую Америку, он подписал обязательство перед правлением Компании: «Никаких обид не допущать, но изыскивать всевозможные и на человеколюбии основанные средства со всевозможным решением по взаимному доброму согласию, грубых же и в варварских жестокосердных обычаях заматеревших – остерегощать и приводить в познание»;

что под началом у Баранова «на матерой земле и на островах» Америки было около двухсот русских «промышленников» и тысячи креолов – людей, родившихся от смешанных браков с индианками, алеутками и эскимосками, и были среди этих подчиненных, конечно, и такие, что «в варварских жестокосердных обычаях заматерели», и приходилось их при случае «остерегощать и приводить в познание», но подавляющее большинство верой и правдой служило Родине;

что у истоков всего этого огромного замысла освоения девственных заокеанских земель стояли мужественные и благородные деятели – будущие декабристы: правителем канцелярии главного правления Российско-Американской компании был не то иной, как Кондратий Рылеев, в Российскую Америку в 1822 году ездил Михаил Кюхельбекер, живейшее участие в ее судьбах и делах принимали Николай Бестужев, Завалишин, Пестель, и не случайно царь Николай I, допрашивая участника восстания Ореста Сомова, который тоже участвовал в делах Российско-Американской компании, желчно сказал: «То-то хороша у вас создалась там компания»;

что Александр Баранов, будучи высокообразованным по тем временам человеком, построил на Кадьяке здание библиотеки и туда из Санкт-Петербурга было доставлено много книг, журналов, картин, были там труды Михаилы Ломоносова, басни Дмитриева, «Описание Камчатки» Крашенинникова, книги по истории Америки и Азии, «Жизнь Робинзона Крузо, природного англичанина», руководство по металлургии и горному делу, пособия по разным ремеслам, – посещавшие библиотеку эскимосы и алеуты разглядывали электрическую машину, портрет Суворова, картины Жана Батиста Грёза, подростков в школе там обучали не только русскому языку, но и французскому, и не только ремеслу, но и географии и математике;

что русские люди, перебравшиеся через океан, основательно обживали Новый Север, – в столицу Российской Америки Новоархангельск мореходы привезли плоды хлебного дерева из Океании, на Аляске звенело испанское серебро, женщины пекли хлеб из калифорнийской муки, мужчины пили ром и вино из Чили и Перу и курили табак из Вест-Индии; в Калифорнии красовался русский форт Росс, основанный Иваном Кусковым, и люди его ходили вверх по течению рек, впадавших в залив Святого Франциска, были установлены прочные связи даже с Гавайскими островами, и тамошний король Тамеамеа I подарил Баранову участок плодородной земли;

что Александром Барановым, который был душой всех этих затей и дел, живо интересовался Пушкин – его восхищал этот энергичный русский деятель, который завел в Российской Америке школы, возвел крепости, построил верфи и спускал на воду русские корабли, – якоря и оснастку для них везли на лошадях через всю Сибирь и потом на суденышках через Охотское море из немыслимо далекого по тем временам Кронштадта. И когда этот человек, у которого в жестокой николаевской России было много врагов, был устранен по клеветническому навету со своего поста, остался в нищете и на обратном пути в родной Каргополь скончался на корабле и был погребен в водной пучине Зондского пролива, Пушкин записал в своем дневнике: «Баранов умер. Жаль честного гражданина, умного человека».

Разбирая найденную переписку этого честного гражданина и умного человека, копаясь в архиве Булдакова, отыскивая в Вологде, Устюге Великом, в фондах Северодвинского музея все новые и новые документы той поры, Сергей Марков был одержим невероятным творческим порывом. Отныне, думалось ему, все силы должны быть отданы этому делу; все остальное – даже милая его сердцу поэзия – отходило на второй план. Он задумал создать «Тихоокеанскую картотеку», которая была призвана стать фундаментом, основой его будущих книг.

С поразительным терпением и тщательностью он заполнял одну серию карточек за другой, записывал на плотных листках бумаги краткое содержание найденного документа, существо описанных в них событий, даты и имена. Так создавалась прочная цепь информации, воскрешавшей полузабытую эпоху великих открытий русских людей.

Мы, молодые сотрудники «Комсомольской правды», крепко подружились с Сергеем Марковым, – он, как говорится, пришелся ко двору в нашем веселом, шумном, дружном коллективе. Нас всех роднило одухотворенное, романтическое видение событий первых пятилеток – освоение Арктики, дальние, рекордные перелеты, соревнование бетонщиков и каменщиков на стройках, сенсационные открытия советских ученых. И в этой «буче, боевой, кипучей», как выразился активно сотрудничавший еще до нас в «Комсомолке» Владимир Маяковский, нашел свое место и Марков со своей увлекательной и своеобразной исторической и географической тематикой.

Хорошо помню, как приносил он нам в редакцию лаконичные, всегда поэтичные и яркие сообщения о своих находках. Его глаза сияли: где-то в ветхой деревенской баньке либо в заброшенном архиве Сольвычегодска или Каргополя он только что обнаружил считавшиеся погибшими бумаги о «хождениях» русских мореходов за тридевять морей и тридесять земель; в редком альманахе XVIII века сыскал публикацию, вызвавшую сенсацию у историков; где-то обнаружил целую библиотеку старопечатных книг, содержащих уникальные сведения.

Во второй половине 30-х годов Сергей Марков начал реализовать свои замыслы – он пробует силы в жанре научно-художественной литературы.

Героем своего первого повествования – «Тамо-рус Маклай» – писатель избрал великого русского исследователя Новой Гвинеи и других областей Океании Н. Н. Миклухо-Маклая, проследил жизнь самоотверженного ученого и друга угнетенных народов.

Бесстрашному следопыту Н. М. Пржевальскому, описанию его удивительных походов и открытий на лиловых высотах Тибета посвящена «Повесть о Великом Охотнике».

Обе эти повести – «Тамо-рус Маклай» и «Повесть о Великом Охотнике» – составили книгу «Люди великой цели», вышедшую в свет в издательстве «Советский писатель» лишь в 1944 году.

Затем он приступает к работе над романом «Юконский ворон», одновременно трудится над «Летописью Аляски» и обдумывает повесть «Подвиг Семена Дежнева».

Роман «Юконский ворон» по достоинству открывает лежащий перед читателем двухтомник избранных произведений Сергея Маркова. Судьба рукописи романа и всей «Тихоокеанской картотеки», созданию которой писатель посвятил долгие годы жизни, поначалу складывалась трагически.

На последней странице «Юконского ворона» вы найдете авторскую датировку «1940-1941 гг. Москва – «Лебедь» – Можайск». Да, Марков завершил этот роман в начале 1941 года, жил и работал он тогда в Можайске. Принес рукопись в редакцию журнала «Знамя». Она была одобрена и принята к опубликованию. А затем... Затем грянула война, и вскоре Можайск уже горел от вражеского артиллерийского обстрела.

Семья Марковых эвакуировалась на восток. Сам он стал солдатом. Помнится, мы встретились с ним в редакции «Комсомольской правды». Он достал из кармана помятой шинели, которая сидела на нем не очень-то ловко, листок, на котором были написаны стихи о Козьме Минине, и попросил их опубликовать.

«Вот, думалось, напечатаю в «Знамени» роман о Российской Америке, – сказал он грустно, – да сейчас, видать, не до этой темы. Пишу опять стихи. Хочется все же думать, что когда-нибудь и роман увидит свет. Вот только сохранится ли рукопись? И где теперь моя картотека – не ведаю. Жена увезла ее с собой, но удастся ли ей под бомбежками уберечь ее?»

Опасения Сергея Маркова подтвердились. Эшелон, в котором ехала его семья, был разбит бомбами. В числе исковерканных вагонов был и тот, в котором находился ящик с «Тихоокеанской картотекой». Разбирая завалы обломков на путях, люди спешили очистить дорогу. И только чудом, в последний момент, жене Маркова удалось найти среди руин писательский архив и водворить его в уже тронувшийся на восток поезд.

Через некоторое время картотеку удалось переправить из Сеймы, где обосновалась семья писателя, в воинскую часть, в которой служил Марков. Но обстоятельства сложились так, что вскоре заболевшего писателя поместили в госпиталь, эвакуировали во Владимир, а затем – в Москву. Картотека была брошена на произвол судьбы.

Помню, как в редакции «Комсомолки» снова появился Марков, – его 33-я запасная стрелковая бригада размещалась неподалеку от нас. На нем, как говорится, лица не было: «Помогите, – тихо сказал он мне усталым голосом. – Помогите спасти мою картотеку...»

Мы знали, что речь идет о деле всей жизни писателя. И как это ни было трудно, – каждый человек был тогда на учете, – в часть командировали сотрудника с заданием – найти и привезти архив писателя в Москву.

И 1943 году Сергей Марков был демобилизован ввиду крайнего физического и нервного истощения. Он поселился в Москве на какой-то временной жилплощади и продолжал писать и приводить в порядок свою картотеку.

А вот рукопись «Юконского ворона», отданная им в начале 1941 года в редакцию «Знамени», как он и опасался, пропало. Но позже выяснилось, что один экземпляр рукописи почему-то оказался в отделе печати существовавшего тогда Всесоюзною общества культурных связей с заграницей, и после войны она вернулась к автору. Наконец в апреле 1940 года «Юконский ворон» был напечатан в журнале «Сибирские огни», а затем выпущен в свет отдельной книгой в издательстве Главсевморпути. Нынешняя публикация его – девятая по счету в СССР. Кроме того, «Юконский ворон» был издан в Польше, Чехословакии, Югославии, Румынии.

Я не буду сейчас говорить о литературных достоинствах романа. Скажу о другом: это романтическое повествование о геройской, полной опасностей и необычайных приключении жизни бывшего лейтенанта флота Лаврентия Загоскина, чье имя в годы его странствий по Аляске не раз было выжжено на огромных сосновых крестах, которые он ставил в качестве приметных знаков, – само по себе явилось еще одной яркой вехой в творческой биографии писателя. Роман продолжил серию повествований Сергея Маркова о людях сильной и благородной души.

И пусть роман о его главном любимце – Александре Баранове так и остался ненаписанным, – о нем Марков успел лишь бегло рассказать в своей «Летописи Аляски», но все же именно «Тихоокеанская картотека» побудила его на большой творческий подвиг – всю свою жизнь он трудился над созданием образов великих «Колумбов Росских» – первооткрывателей дальних земель.

Не раз возвращался писатель на свою «вторую родину» в просторы Казахстана и в Сибирь. Его привлекали Омск и Семипалатинск, бывший город Верный (Алма-Ата), где можно было отыскать свидетельства пребывания Федора Достоевского и Чокана Валиханова.

Там рождалась книга «Идущие к вершинам» (1963). Она рассказывает о дружбе ссыльного Достоевского с молодым Чоканом Валихановым, потомком казахских ханов, офицером русской армии, ставшим одним из замечательных ученых России.

Чокан совершил опасный поход в Кашгар, преодолев высочайшие перевалы Тянь-Шаня. Он создал ряд научных трудов по истории киргизов (так тогда называли казахов) и других тюрко-язычных народов.

В романе проходит вереница современников Чокана – Петра Семенова (в будущем – Тян-Шанского), Егора Ковалевского, Григория Потанина, Александра Голубева, Михаила Венюкова и других подвижников русской науки.

Во всех своих работах Марков открывал огромные залежи зачастую неведомого даже специалистам фактического мате риала.

К тому же он обладал редкостным даром поистине стереоскопичного художественного видения. Кажущаяся легкость в изображении пейзажа, облика людей, передача их речи не должны обманывать вас, – за каждой строкой здесь горы кропотливого изучения реальностей былого. И вдобавок к этому врожденная любовь к слову – ведь Сергей Марков не только художник романтической прозы, но и поэт.

Вот характерные для него строки из «Юконского ворона»: «Палисады редута трещали от мороза. В ночной тишине раздавались звуки выстрелов: это лопались лиственничные бревна. И хотя большая русская печь топилась круглые сутки, тепло недолго держалось в жилье. Игольчатый иней светился в углах комнаты и на косяках дверей. Он казался розовым от отблеска жаркого огня в печи...»

«Загоскин любил уходить на берег морской бухты, где, как громадный серебряный молот, стучал и гремел водопад. Маленькие радуги сияли в облаках водяной пыли... Было еще одно место па острове Баранова, куда любил уединяться Загоскин. Нужно было пройти двадцать миль к северу от Новоархангельска, чтобы увидеть высокие столбы пара, встающего над белым холмом. На склоне холма белели бревенчатые хижины, окруженные зелеными кустами и деревьями. Из земли били горячие ключи. Их тепло давало жизнь травам и деревьям; ранней весной, когда кругом еще лежал снег, здесь все было в цвету».

Какое острое, точное видение деталей – эти красочные детали и остановили в свое время взор Алексея Максимовича Горького на рассказах этого своеобразного писателя.

В последующих книгах Сергея Маркова – «Земной круг» (1966) и «Вечные следы» (1973), которые не вошли в данный двухтомник, автор, так же как и в других своих произведениях, словно искусный рудознатец, отыскивает совершенно сенсационные факты нашей истории и описывает деяния соотечественников, действительно оставивших вечные следы на карте мира.

Например: знаете ли вы, что еще в XV веке псковитянин Михаил Мисюрь-Мунехин побывал в Каире и описал «Египет, град великий»?

Что уже в XVII веке русские люди познакомились с индонезийцами, а в 17С5 году купец Николай Челобитчиков добрался до Малакки «для примечания ост-индской коммерции»?

Что в конце XIX века П. А. Тверской из Весьегонского уезда Тверской губернии основал один из первых городов во Флориде, дав ему имя «Санкт-Петербург Флоридский», построил там первую железную дорогу и сам водил паровоз по ней, а русский инженер Рагозин вместе с техниками и рабочими с Кавказа организовал добычу нефти на острове Суматра?

Каплю за каплей собирал этот неутомимый человек обширнейший и ярчайший фактический материал, который позволил ему по-новому взглянуть на историю великих географических открытий, ранее излагавшуюся во многом односторонне и несправедливо: весь мир знал о заслугах иностранных путешественников, ученых и дельцов, а великие подвиги русских первопроходцев и мореходов оставались в тени либо в полной безвестности.

Почему так было? Сергей Марков дает на это убедительный и хорошо документированный ответ: российские исследователи мира по большей части были выходцами из «низших слоев» общества, причем чаще всего они исповедовали прогрессивные взгляды. Если говорить, например, об исследовании и освоении Северной Америки, об этом было уже сказано выше, то в этом предприятии принимали участие многие декабристы.

«Добрый русский доктор», первый президент сената Гавайских островов Николай Судзиловский, отдавший много сил борьбе за независимость народа Гавайских островов, был революционером, – ему пришлось бежать из России от преследования царских жандармов в 1874 году. В 1905 году он перебрался в Японию – там он вел работу среди русских пленных, издавал для них газету и снабжал их революционной литературой. В числе его сотрудников был баталер с броненосца «Орел» А. С. Новиков, будущий автор «Цусимы».

Среди героев книги «Вечные следы» есть и такая колоритная фигура, как Василий Мамалыга из Бессарабии, – на парусном судне «Гордость океана» он доставлял порох и свинец боровшимся против голландских колонизаторов повстанцам острова Ломбок в Индонезии и помогал им советами. Колонизаторы захватили Мамалыгу в плен и приговорили его к смертной казни. Протесты голландской общественности вынудили суд заменить русскому моряку смертную казнь двадцатилетним тюремным заключением, впоследствии он был досрочно освобожден. Какой была его дальнейшая судьба – неизвестно. Марков установил, что в 1899 году Мамалыга вернулся в Россию.

Сколько их, безвестных российских людей, прошло по дальним тропам всех шести континентов земного шара, свершая великие географические открытия (лишь один Коцебу на своем «Рюрике» открыл в Тихом океане 399 островов), неся свет цивилизации, высоко держа флаг Родины!

Из книг Сергея Маркова вы узнаете и историю «Васькиного мыса», открытого русскими в глубине Африки на озере Рудольфа, и героическую эпопею защитников Албазина – русской крепости в Забайкалье, атакованной несметным китайским воинством, и многие, наверняка до этого вам неизвестные, детали пребывания русских в Бразилии и Индокитае, Индии и Повой Гвинее, на острове Святой Елены и в Афганистане.

Нет на земле такой точки, которая не была бы овеяна российским флагом, «мерцание Южного Креста и величественный ледяной огонь северного сияния озаряли паруса русских людей», писал в присущей ему поэтической манере Сергей Марков.

Вечные следы, оставленные мужественными героями книг Маркова, были засыпаны пылью веков, и нужен был величайший труд, чтобы вновь обнаружить их и представить на суд истории. Поиск этот и стал делом всей жизни Сергея Маркова.

Юрий Жуков.

В течение многих лет я занимался поисками и изучением архивных материалов о русских открытиях в странах Тихого океана. Мне приходилось работать в архивах и музеях Великого Устюга, Вологды, Сольвычегодска, Каргополя, рассылать множество писем в Нежин и Кяхту, Кострому и Иркутск, Рыльск и Красноярск, Курск и Владивосток, Пензу и Кунгур и другие города, где родились, жили и умирали, возвращаясь из далеких и опасных походов, русские мореходы. Я читал их сочинения, разглядывал их карты. Краеведы, архивные и музейные работники, местные историки и старожилы, пытливые и любознательные люди, которыми так богата наша страна, помогали мне.

Старые, давно забытые книги и пожелтевшие от времени документы рассказали мне о людях большой судьбы, о жизни и странствованиях русских людей, что, не щадя живота своего, шли в неведомые земли Нового Света, обуреваемые страстной жаждой познать мир, окружающий их. Так родилась моя «Тихоокеанская картотека».

Люди преклонного возраста с сердцами юношей и молодые люди, любящие нашу старину, помогали мне разыскивать следы жизней, терявшихся в тиши архивохранилищ и библиотек. Поиски не всегда приводили к открытиям. Но я шел вперед, как рудознатец, которого манят блестки благородного металла в речных песках. Я переживал с моими новыми друзьями горечь забвения и радость обретения. Жизни славных русских землепроходцев и первооткрывателей воскресали рядом со мной, как жизни наших современников.

Я приглашаю читателей перелистать вместе со мной мою «Тихоокеанскую картотеку», совершить путешествия через Каменный пояс к легендарному Аниану, в далекую Ситку (Новоархангельск), форт Росс, на берега великого Юкона...

I

Первым об открытии Америки русскому читателю рассказал Максим Грек. Одним из сотрудников его был русский писатель и посол Дмитрий Герасимов. Этот вдохновенный человек переводил «Песнь песней» и церковные книги, его видели в Риме, в русских монастырских библиотеках, в покоях европейских космографов. Дмитрий Герасимов первым сообщил в Европе о северной стране Югории. Он рассказал Паоло Чентурионе и Павлу Иовию о чудесах снежной Московии, о вероятном пути в Китай и Индию через Ледовитое море.

В Европе, точнее, в Италии, Дмитрий Герасимов был в 1525 году – через пять лет после того времени, когда слово «Америка» впервые появилось на всемирной карте. И именно в то время европейские географы начали бредить странами к северо-востоку от Москвы.

Сведения о северных странах были принесены в Европу русскими путешественниками – послами. Современник Дмитрия Герасимова – московский дьяк Григорий Истома – еще в 1496 году совершил морской поход в Скандинавию. Его путь лежал через Новгород, устье Северной Двины и северные моря. Сам Дмитрий Герасимов бывал в скандинавских странах трижды, совершая каждый раз путь морем. Из этого можно заключить, что западный участок Северного морского пути был хорошо знаком русским мореходам во времена Христофора Колумба и Себастьяна Каботы.

Северные страны хорошо знал и Власий, посольский толмач, исколесивший мир от Белого моря до Испании.

Вскоре после того, как Христофор Колумб, в то время еще безвестный ловец трески, побывал к северу от Исландии, в Рим пришло знаменательное известие о том, что русские открыли в северных странах остров, величиною больше Крита. Этот остров может быть Новой Землей или даже Шпицбергеном. Вскоре после этого распространяется весть об открытии русскими устья Оби...

Наши предки знали о великих открытиях европейских мореходов, и впервые вести о походах Колумба и Магеллана, без сомнения, были получены русскими людьми непосредственно в странах Европы.

Дмитрий Герасимов еще в 1493 году был в Италии, где он общался с римским «книгохранителем Иаковом». Именно в то время в Риме и Милане ходило по рукам переведенное на латинский язык письмо Христофора Колумба, содержавшее первые сведения об открытии Нового Света.

Поражает быстрота, с которой наши предки узнали и об открытии Магеллана. Уже при дворе Василия III появилась рукопись «О Молукицких островах и иных многих дивных, их же новейшее плавание кастелланов, рекше испанских...».

«Возвратился есть в днях сих един от пяти корабль оных», – повествует рукопись.

Она была составлена «Максимилианом Трансильваном», как указал безвестный русский переводчик, может быть, толмач Василий. Речь идет о Максимилиане Трансильванском, секретаре Карла V, повелителя Германской империи и короля Испании. Карл V снаряжал Магеллана в поход. Королевский секретарь первым поведал миру о возвращении спутников Магеллана в письме к одному кардиналу, и это письмо, изданное в Кельне, было немедленно переведено московскими толмачами.

Но это еще не все. Проследив за путешествиями московских послов при Василии III, мы узнаем, что вскоре после того, как корабль «Виктория» бросил якорь в порту Севильи, ко двору короля испанского прибыли гости из Московии. В составе посольства был пытливый толмач Власий. Он и посол Иван Засекин-Ярославский могли видеться со спутниками Магеллана. Следовательно, все сведения о первом путешествии вокруг света наши предки получили из первоисточника.

Дмитрий Герасимов в своем гениальном провидении первым высказал миру мечту о достижении «Пряных островов» и Китая Северным морским путем. В Риме в 1525 году он говорил Павлу Иовию, что в древности китайцы плавали не только в Индию, но и в «Золотой Херсонес» – Малакку, куда они привозили собольи меха. Где же китайцы брали соболей, как не на берегах холодного Скифского моря? Значит, Китай лежит где-то неподалеку от скифских берегов.

Мечта Герасимова, известие о плавании Истомы нашли отклик у Себастьяна Каботы. Через два года после выхода в свет книги Павла Иовия два корабля из Бристоля отправляются в поход к берегам Северной Тартарии. Мореходы стремятся к Китаю и «Золотому Херсонесу».

Вскоре рождается загадочный пролив Аниан, неизбежный спутник не менее сказочного мыса Табин средневековых землеописателей. Древний римский географ Помпоний Мела говорил, что путь через Северный океан приводит в Восточное море, мимо земли, обращенной к востоку. За этой землей, за неизвестными странами и областями возвышается гора Табин. Она стоит у моря. Табин сделался призрачным, но все же путеводным маяком на пути в «Пряные страны».

Дмитрий Герасимов мог еще быть жив, когда на картах мира появился пролив Аниан и у космографов мира родилась догадка о том, что этим проливом можно пройти к берегам Америки, Китая, что Аниан – страж морского пути в Индию и к «Пряным островам».

Северная Двина, Печора, Обь вскоре стали известны на берегах Тибра, Темзы, Сены. В XVI веке в Вене знали о «народах в лесах, на берегу Ледовитою моря». Появились удивительные географические карты со сказочными рисунками. На Дунае и Рейне говорит о Золотой бабе в устье Оби, о ледяном лукоморье. Были рассказы о неведомых зауральских крепостях Грустине и Серпоновой, о лесах, где гнездятся белые соколы и кречеты. За всем этим – за соколиными лесами, за странами снегов, за лукоморьем и неведомым мысом Табин – лежали Индия и Китай. Невольное соперничество руководило этими древними писателями. Мартин Вельский поведал миру баснословные рассказы о жителях Америки. Неизвестный русский землепроходец и грамотей сочинил слово «О человецех незнаемых в восточной стране». Но во всех этих легендах было какое-то зерно истины. Западные писатели, руководствуясь показаниями русских людей того времени, говорили о «Теплом море» за Обью. Рамузио, издатель Марко Поло, открывал обширный пролив Хейнан с островами, где залегали золото и серебряные руды.

Спустя четыре года после того, как над Северной Двиной выросли деревянные частоколы Архангельска, мореход Мальдонадо сообщил, что он якобы посетил воды пролива, разделяющего два великих материка – Азию и Америку. Мальдонадо помещал этот пролив Аниан под 60° северной шпроты. Испанец уверял, что Аниан он видел во время своего похода к Северному полюсу. На американском берегу Аниана, писал Мальдонадо, расположен огромный порт, в котором могут поместиться до пятисот кораблей. Мальдонадо якобы пробыл в Порт-Аниане почти три месяца и своими глазами видел корабль с грузом китайских товаров, который плыл в Архангельск.

«Анианский пролив» помещал на своей карте Якоб Гастальди в 1562 году. Через четыре года после Гастальди венецианские космографы снова грезили сказочными берегами Аниана. Великий нидерландец Герард Меркатор, патриарх космографов, в 1569 году обозначил пролив Аниан на своей карте.

В год смерти Аники Строганова европейские географы много говорили о новом атласе Абрагама Ортелия. Атлас назывался «Зрелище вселенной». В нем была помещена первая печатная карта России. На карту также был нанесен пролив «Anian fretum».

Лет через пять после выпуска карты Ортелия французский географ Андрэ Тевэ, трудившийся над переработкой «Космографии» Себастьяна Мюнстера, писал: «...Страны, расположенные ниже, ближе к Америке, гораздо холоднее; ими владеют вышеупомянутые московиты...» Тевэ прямо говорил о соседстве Московии с Америкой.

Через два года первые русские удальцы и перешли Каменный пояс – Урал. Прошел еще год, и пфальцграф Георг Ганс отправил письмо к гроссмейстеру немецкого ордена Генриху фон Бобенгаузену. «...Из Оби-реки можно проплыть в Америку», – писал пфальцграф. Письмо, начертанное его рукой, до последних лет хранилось в Государственном секретном архиве Берлина. Георг Ганс уверял, что путь из Оби к Америке равен пути, который можно проделать, отправившись в Америку из Испании.

Ермак принял первую битву при Бабасане. В тот год к знаменитому Герарду Меркатору, выдающемуся географу, строителю глобуса и автору многих карт, прибыл гость из Московии с берегов быстрой Вычегды. Это был Оливер Брюнель, строгановский мореход, замысливший в Соли Вычегодской поход северными морями в Китай.

Спустя двести лет в сугробах Илимского острога при свете мерцающего пламени одинокой свечи Александр Радищев писал свои заметки по истории Сибири. У Радищева я нашел поразившие меня строчки. В них сказано, что Иван Грозный дал Строгановым грамоты «на земли, России не принадлежащие, сперва по Каме и Чусовой, потом по Тоболу, Иртышу и даже Оби, так как давали грамоты на Америку и пр.».

В XVI веке некоторые из европейских мореходов побывали у северо-западного побережья Америки, но тайны Аниана или другого пролива между материками Азии и Америки решить не смогли. Вопрос этот продолжал мучить умы многих пытливых людей того времени. Исаак Масса в Амстердаме, в 1612 году, писал, что «Америка соединяется около Китая с какой-нибудь из трех частей старого мира». Но не блистательным европейским капитанам, не ученым-географам удалось открыть пролив между Старым и Новым Светом.

Пока скрипели гусиные перья, пока шелестели свитки чертежей с латинскими названиями и причудливыми рисунками, устюжские, сольвычегодские, вологодские мужики, сибирские дети боярские, гулящие люди, казаки плыли по сибирским рекам, проходили через лесные дебри, переваливали горы. Они строили города, остроги. Землепроходцы открывали одну за другой большие реки, с каждым шагом сокращая свой путь к Новому Свету, о котором они тогда еще и не слышали.

И эти походы превращались тоже в сказку. Перечитайте сказания географов Европы того времени. Вы найдете там описания японцев, присутствующих па пиру у Дмитрия Самозванца, – необычайных японцев, живущих «около Индии и Ледовитого моря», платящих дань своему царю московскому. Значит, так далеко досягнула русская рука, превратившая полярных «японцев» в данников Москвы. Великий Джон Мильтон живет необычайными видениями. Он описывает подвиги русских удальцов в Сибири, которые идут на северо-восток, открывают неведомую реку и слышат дивный гул медных колоколов, видят вдалеке корабли, приплывшие из Индии или Китая. А дальше – вечно теплое море, раскаленные венцы огнедышащих гор. Разве в этом видении Мильтона трудно узнать Тихий океан?

В то время Семен Дежнев скитался с отрядами русских удальцов из Якутского острога по новым землям, приводил в покорство князца Сахея. Василий Поярков, Ерофей Хабаров, Михаил Стадухин, Иван Москвитин, Семен Шелковников – все они в те годы жили в Якутске и оттуда выходили на свои подвиги. Именно тогда русские люди узнали о чукчах, о таинственном Новом Свете, куда проникают чукчи.

Семейка Дежнев бестрепетно вышел на своем коче под кожаным парусом на восток из устья Колымы и, сам не ведая того, достиг пролива между двумя материками. Он прошел пролив по всей его длине. Зоркими своими глазами он должен был разглядеть белые, похожие па зубы чудовища берега Америки, Аляски, Нового Света... Так именно видна Аляска с берега Наухана, самого края Чукотской землицы.

Всем известно, что трогательное описание дежневского подвига («...и носило меня, Семейку, по морю после Покрова Богородицы всюду неволею и выбросило на берег в передний конец за Анандыр-реку...» и т. д.) много лет пролежало «в столпе» архивной избы...

Мало ли сообщений (подобно дежневскому) погибло в наших архивах или сотню-другую лет пролежало в них без достаточного изучения?

За примерами ходить недалеко. Лишь в последние годы увидело свет «Описание о Чукоцкой земле, где оная имеетца». Описание это было закончено около 1742 года. Автор его – Яков Линденау. Участник многих походов по северо-востоку Сибири, «ветеринарный прапорщик» Линденау едва не дожил до ста лет. В радищевские времена он жил в убогой хижине на берегу ручья Оса близ Иркутска. Без сомнения, он имел богатый личный архив, в котором были собраны описания и карты областей Сибири и смежных с ней стран. В 1794 году Линденау погиб в пламени. Во время пожара погибли все записки, чертежи и планы престарелого исследователя. До нас дошло его «Описание о Чукоцкой земле». В нем содержится удивительное сообщение, которому надо придать исключительное значение. Линденау говорит о Большой Земле к востоку от Чукотки. 

«...и они, чукчи, от своих жилищ на ту землю ходят байдарами и с той земли привозят посуду деревянную, подобно русской посуде. И по разглагольствованию тех чукч имеется чрез русских людей известие доподлинно так, что якобы купецким людям двенадцатью кочами минувших лет за семьдесят или более (1672 год? – С. М.) Колымскому среднему зимовью, где прежде ярмонга бывала, для торгу пошедших и от сильных морских погод друг от друга разошедшихся, иные в Камчатку проплыли, а иные к тому острову, который Большой Землею называется, пристали и, тамо с жительствующими народами совокупившиеся, у них поженились и расплодились...»

Остров Большая Земля – Аляска... Около 1672 года Семен Дежнев был еще жив. Кто знает – кем были эти первые русские поселенцы Большой Земли, впервые связавшие свою судьбу с туземцами Аляски? Можно только сожалеть, что этим совершенно исключительным сообщением Якова Линденау никто из наших исследователей почти не занимался.

Изучая историю деятельности Семена Дежнева и его товарищей, я нашел свидетельство о том, что пролив между Азией и Америкой был при жизни Дежнева пройден с востока на запад. Известно, что, живя в основанном им Анадырском остроге, Семен Дежнев в 1653 году усиленно разведывал через поморян о состоянии льдов между устьем реки Анадырь и Большим Каменным Носом. Советчики сказали Дежневу, что лед от берегов в море относит далеко не каждый год. Дежнев должен был сокрушаться, ибо он приготовил уже лиственничные кочи, добыл кое-какую снасть. Он не решился плыть тогда на Колыму вокруг Чукотского полуострова только потому, что паруса и якоря кочей были признаны недостаточно падёжными.

Но почему Дежнев должен был оставить навсегда свое намерение плыть морем на Колыму?

Передо мной лежит донесение торгового человека Никиты Агапитова-Малахова (Агапитова) из Жиганского зимовья. Оно относится к 1657 году. Малахов пишет о том, что «служилые люди у него пропились». В числе этих людей он называет Федота Ветошку и Евсея Павлова. Оба они в то время служили у Дежнева в Анадырском остроге и участвовали в добыче моржовой кости на знаменитой отмели близ устья Анадыря. Великолепный Федот Beтошка в красной шапке с собольим околышем пропил у Малахова-Агапитова девять пудов моржовой кости анадырской добычи. Дело вовсе не в размерах разгула Ветошки, а в том – каким именно путем он попал в Жиганск?

Дорога с Анадыря на Колыму и Якутск сухим путем пролегла через «Камень», Анюй, Нижне-Колымск, Индигирку, Яну и Алдан. Жиганск стоял вдалеке от этой дороги, расположенный северо-западней Якутска, служил местом досмотра судов, идущих с моря вверх по Лене.

В Жиганске взимались таможенные пошлины. Сухого пути с Яны в Жиганск тогда и в помине не было. Это вполне достоверно известно из челобитной казачьего десятника Михаила Колесова, написанной в 1678 году. В ней он сообщал, что волок с Яны в Жиганск лишь недавно был открыт им, Колесовым.

Остается только одно: костяная казна с Анадыря была доставлена в 1657 году морем и рекой Леной. Для этого Ветошке и другим дежневцам пришлось пройти пролив между Азией и Америкой, обогнуть Чукотский полуостров и проплыть морем до устья Лены. Более подробно обо всем этом рассказано в моей повести «Подвиг Семена Дежнева».

Ясно одно: все старые сведения о Дежневе и его сподвижниках нуждаются сейчас в пересмотре. Можно предполагать, например, что не один Федот Ветошка при жизни Дежнева плавал через пролив между Америкой и Азией в устье Лены. Есть данные о том, что этот путь был сведан и знаменитым открывателем Василием Бугром, Юрием Селиверстовым, Анисимом Костроминым, Никитой Семеновым и другими первообитателями острога на Анадыре...

...Европа продолжала получать от бывалых русских людей легендарные сведения о землях к востоку от Сибири. В 1680 году ученый серб Юрий Крижанич, живший в Тобольске, писал, что ленские и нерчинские сборщики ясака прошли всю Сибирь до океана. У морского края Сибири они видели плавучие льды, но на вопрос, есть ли какой-либо материк между Ледовитым и Восточным морями, землепроходцы отвечали отрицательно.

Кстати сказать, Тобольск в те годы, по свидетельству иноземцев, был никак не меньше Орлеана. В Тобольск стекались вести от землепроходцев, изучавших Сибирь от Ледовитого моря до пустынь Монголии. Именно при Крижаниче в Тобольске одним путешественником были получены расспросные сведения о Тибете, далай-ламе, Бухаре...

Вероятно, из Тобольска в Москву дошло сказание об «острове» против устья Колымы, где туземцы занимаются охотой на... бегемотов. Иезуит Филипп Авриль внимательно слушал и прилежно записал эту легенду. Ее в 1086 году рассказывал Аврилю словоохотливый и любознательный Иван Мусин-Пушкин, сановник Сибирского приказа.

Разговор начался с того, что собеседники стали решать вопрос: откуда произошло население Америки. Ученый иезуит, видимо, читал первые ученые труды об Америке, начиная от творений Петра Мартира и Франциско Лопеса Гомара; русскому воеводе вполне доступна была знаменитая хроника Мартина Вельского. Мусин-Пушкин прямо заявил иезуиту, что обитатели Америки произошли именно от жителей острова близ Колымы. Охотясь на бегемотов и выезжая на море для этой цели не в одиночку, а целыми семьями, колымские островитяне вполне могли достигать берегов Америки на плавающих льдинах. Мусин-Пушкин был совершенно убежден в том, что северная оконечность Америки лежит неподалеку от той части Азии, которая прилегает к «Татарскому морю». Воевода уверял, что на побережье Америки водятся те же животные, что и в Московии, особенно бобры. А бобры эти могли перейти на американский берег по ледяному покрову. Больше того, жители этой части Америки, говорил Мусин-Пушкин, очень похожи на обитателей острова близ Колымы. Так Мусин-Пушкин предвосхитил современную нам теорию родства некоторых сибирских народов с туземцами Аляски.

Иезуит Филипп Авриль так запомнил этот рассказ, что записал: «...Надо бы для удостоверения в деле столь важном разведать об языках, коими говорят два упомянутые, похожие один на другой народы, живущие один в Азии, другой в Америке, ибо если бы открылось сходство в языке, то и сомнения в сходстве их более никакого не оставалось бы...»

Надо, конечно, объяснить, что «бегемоты» Авриля были моржами, а может быть, и морскими коровами, которых было еще легче принять за толстокожих животных тропических стран, знакомых Европе по сказаниям космографов.

Прошло еще года два, и Жан-Франсуа Жербильон, тоже ученый иезуит, вновь получил от московитов ценные сведения о северо-востоке Московии и смежных странах. Среди собеседников Жербильона, кстати сказать, был русский, который долго жил в Пекине, и даже получил там чин мандарина... Этот русский мандарин родом был из Тобольска. Бывалые русские люди в беседе с Жербильоном говорили, «что они объехали берега Ледовитого и Восточного морей и всюду находили море, кроме одного места к северо-востоку, где находится горная цепь, вдающаяся очень далеко в море. Если наш материк соприкасается с берегом Америки, то это возможно только в этом месте», – заключал Жербильон.

Известно, что в 1697 году Лейбниц советовал Петру I «исследовать берега северо-восточной Азии, чтобы узнать, соединяется ли Азия с Америкой или же они разделены проливом...». Как раз в это время устюжский пахарь и сибирский сборщик ясака Владимир Атласов еще служил на Анадырь-реке.

Собирая ясак, Владимир Атласов накрепко помнил приказ тех лет, данный всем сибирским землепроходцам, – расспрашивать и разведывать про Китайское, Никанское и Индейское царства, про золото и дорогую кость и самоцветы, не говоря уже о мехах, которые Атласов должен был добывать все время.

Получилось так, что Атласов держал в своих руках аляскинских соболей. Как это совершилось? В одной из «скасок» своих он говорил о «Необходимом Носе» между Колымой и Анадырем. «Необходимый Нос» с тех пор не раз упоминался в донесениях других древних наших исследователей. В атласовских записях было прямо сказано, что против «Необходимого Носа» в море лежит большой остров, откуда зимой по льду «приходят иноземцы, говорят своим языком и приносят соболи...». Собольи меха эти Атласову не понравились; всем известно, что якутский соболь считался лучшим. В представлении русских людей того времени Большая Земля Америки была островом. Такое мнение было очень упорным. Надо еще заметить, что часто Большой Землей назывались и Медвежьи и острова Диомида...

Так или иначе сибирские удальцы грезили тогда не Лукоморьем, открытым учеными иноземцами с берегов Рейна, а более очевидной Большой американской землей. Для них впервые стали выступать из безграничных просторов неведомого и те острова, которые впоследствии получили название Командорских. О них сообщил в якутской приказной избе Михаил Наседкин в 1710 году. А узнал он о Командорах лот за восемь до своего доклада якутскому воеводе. В то время мичман Беринг принимал команду над двенадцатипушечной шнявой в Таганроге (Троицке), еще не помышляя ни о каких странствиях в ледяных морях...

«Скаски» открывателей не пропадали даром. Якутский воевода Дорофей Траурнихт приказал проверить сообщения Атласова. Наседкина и других. Из письма шведского резидента в России Родеса к королеве Христине мы знаем, что якутские воеводы еще в середине XVII столетия предполагали послать экспедицию для поисков берегов Америки. Петр Великий снаряжал особых людей, которые ходили к «Ледовитому мысу». Из нетерпеливого напоминания Лейбница (1711 год) можно полагать, что данные этого похода могли «помочь в решении спора о существовании моря менаду Азией и Америкой». Лейбниц запрашивал Брюса об итогах хождения к Ледяному мысу...

Кто были эти люди, посещавшие далекий мыс? Я ищу их следы в своей картотеке и под тем же 1711 годом нахожу свидетельства сибирских летописей, примечания Миллера и нашего современника академика Л. С. Берга. Свидетельства эти сходятся, и круг их сужается. Внутри круга остается служилый человек Петр Попов. Проследим за его деятельностью в 1710-1711 годах.

Петр Ильин Попов к «Носу» ходил не один. Его сопровождали промышленный человек Егор Толдин и «новокрещен-юкагир» Иван Терешкин. Они выясняли, «не значатся ли из того Носу какие в море острова», делали чертежи, вели опрос населения. «Носовые чукчи» дружно подтвердили, что «и прежде сего русские люди у них, чукоч, морем бывали». Медленно разворачивается перед нашим взором грамота пятидесятника Матвея Скребыкина – начальника Анадырского острога, в которой описан подвиг Петра Попова. Вот что он, в частности, сведал в земле чукчей:

«...против того Анандырского Носу с обеих сторон с Ковымского моря и с Анандырского есть-де значитца остров, и про тот остров подлинно ему, Петру, сказывали Носовые Чюхчи Макачкины с родниками; есть-де на том острову люди зубатые, а веры-де иной, всякой обыкности и языку не их Чукоцкова, особой, и из давних-де лет и поныне у них, Носовых Чюкочь, с теми островными людьми меж собою немирно, ходят друг па друга с боем, а бой-де у тех островных людей лучной, и у Чюкочь такой же. И он, Петр, с товарищи тех островных людей у них, Чюкочь, взятых в полону, видал человек с 10. А зубы у тех людей, кроме природных, есть вставливанные моржового зубья маленькие кости, подле природные в щеках. А с того-де Носу на тот остров летним временем в байдарах веслами перебегают одним днем, а зимою на оленях налегке переезжают одним же днем. И есть-де па том острове всякий зверь, соболи и куницы, и волки и росомахи, и медведи белые, и морские бобры, и держат-де у себя великие табуны оленей. А кормятця-де они морскими зверями и ягодами и кореньем и травою. И всякой на том острову есть-де лес: кедр, сосна, ельник, пихтовник, листвяк. И тот островной лес он, Петр, с товарищи у них, Чюкочь, в байдарах и в ветках и в юргах видели. А живут-де они, островные люди, собою тако ж, что-де и они, Чюкчи, и начальных-де людей никаких у них нет... островных-де людей, применяясь, он же, Макачкин, и островные люди, которые у них, Чукочь, в полону, сказывали ему, Петру, с товарищи: есть-де при них, Чюкчах, остров, и он-де, Макачкин, на том острове бывал по многие годы в походах, и называют они, Чюкчи, тот остров болшой Землею...»

Так записывая Матвей Скребыкин слова Петра Попова.

Нет сомнения в том, что остров против «Анандырского Носа» – материк Северной Америки, Новый Свет, Аль-ак-шак на эскимосском языке.

А зубатые люди?

Это – эскимосы Северной Америки.

Если Попов видел в плену у чукчей аляскинских эскимосов, безусловно, жителей приморской области, то около 1715 года на Камчатке был отыскан пленник – выходец с материка Аляски.

«...жил на Камчатке человек иностранной, которой по причине камчатских мелких кедровых орехов и низких кустов, на коих растут те орехи, объявлял о себе, что он родился в такой земле, где растут кедровые дерева высокие, а на них орехи гораздо крупнее камчатских; а сия-де земля лежит от Камчатки на восток. В ней-де есть большие реки, которые впали в Камчатское море. Жителям-де имя тонтолы; они обыкновениями схожи с камчадалами и употребляют к водяному ходу такие же кожаные суда или байдары, как и камчадалы. Назад-де тому много лет приехал он с земляками своими на Карагинский остров, где товарищи его от тамошних жителей убиты, а он, оставшись один, ушел на Камчатку».

Говорят, что до Витуса Беринга дошло впоследствии это сказание о пришельце из кедровых лесов Нового Света. Л. С. Берг, большой знаток истории Камчатки и Аляски, изучив это свидетельство, пришел к выводу, что выходец с Аляски рассказывал об Юконе и именно на берегах юконских надо искать народ «тонтолов».

Так в самом начале XVIII века русские на Камчатке, в Чукотке встретили выходцев с Аляски, Америка была где-то рядом с чукотской землей, Анадырью, Охотском.

До Нового Света было рукой подать, он лежал близко, «за переливами» – как думали и об «Апонском царстве» бородатые камчатские мореходы... В 1716 году полковнику Елчину было приказано искать Большую Землю, но поход не состоялся. В том же году Лейбниц вновь взывал к мудрости Петра Великого:

«Я надеюсь, что через него мы узнаем, соединена ли Азия с Америкой» – так уповал на Петра ученый.

Через три года поручик И. Евреинов и Ф. Лужин получили известный указ с предложением выяснить: «сошлась ли Америка с Азией», но они во время своего плавания были ближе к Японии, чем к берегу Большой Земли.

Когда Петр I ходил на Дербент, произошел знаменательный разговор царя с его любимцем Федором Соймоновым. Последний еще в 1722 году был убежден в том, что Камчатка лежит неподалеку от западного берега Америки, что «остров Калифорния уповательно не в дальнем расстоянии найтится может». Соймонов уже тогда ставил вопрос о связях Камчатки с Америкой, Японией, Филиппинами, о поисках «острова» Калифорния. Камчатка была окном в Азию, Индию, Америку. И почти на смертном одре великий шкипер вспомнил все, что знал он о возможном пути в Китай, Индию и Америку через русские ледяные моря. Петр сказал генерал-адмиралу Апраксину:

«...На сей морской карте проложенный путь, называемый Аниан, проложен не напрасно. В последнем путешествии моем в разговорах слышал я от ученых людей, что такое обретение возможно. Оградя отечество безопасностью от неприятеля, надлежит стараться находить славу через искусства и науки. Не будем ли мы в исследовании такого пути счастливее голландцев и англичан, которые многократно покушались обыскивать берегов американских?»

Вот когда в России снова вспомнили о сказочном Аниане. Петру могла быть уже известна книга патера Жозефа Франса Лафито об индейцах Канады. Лафито, между прочим, подобно смоленскому воеводе Мусину-Пушкину, предполагал, что индейцы пришли в Америку из Азии. Джованни Баттиста Вико, творец «Оснований новой науки», историограф королевства Неаполитанского не прошел мимо этого утверждения патера Лафито и отвел ему несколько строк в своем знаменитом трактате.

В год смерти Петра I наследники известного картографа И.-Б. Гоманна из Нюрнберга, выполнявшего постоянные заказы царя-морехода, выпустили «Большой атлас». В атласе была карта № 88, на которой впервые была изображена Камчатка. Против оконечности Азии на карте были показаны два острова и один остров огромной величины. Исследователи видят в малых островах этих – острова Диомида, а в большом острове ту же Большую Землю – Аляску. В заголовке карты Гоманна говорится, что земля «Камчадалия» и окружающие ее морские просторы были открыты и пройдены сибирскими ловцами соболей. Несомненно, что Гоманн пользовался русскими сведениями не только о «Камчадалии», но и о «Большой Земле» Повою Света.

Через год в Петербурге объявился казачий голова Афанасий Шестаков из Якутска. Неграмотный, он, однако, берег как святыню несколько привезенных им карт. Неизвестный составитель на одной из этих карт изобразил берег Большой Земли. Шестаков горел благородным рвением – ступить на неведомый берег. Как казачьему голове, ему еще очень хотелось покорить чукчей и привести их в российское подданство. Шестакову дали средства, дали людей, а карты, видимо, тогда же отобрали. Шестаковские карты давно бесследно исчезли; говорят, что их в свое время имели на руках Миллер и Делиль. Ученые нашей эпохи знают, что в Национальной библиотеке в Париже хранилась лишь французская копия карты казачьего головы. Шестакову дали в помощники ученых людей – геодезиста Михаила Гвоздева, капитана Дмитрия Павлуцкого, подштурмана Ивана Федорова и четыреста тобольских казаков...

Тем временем Витус Беринг с мостика бота «Святой Гавриил» видел раскинувшиеся вокруг воды пролива, который был открыт задолго до него Семеном Дежневым. Беринг в это плавание, как известно, заметил острова Шумагина недалеко от южного края Аляски, открыл Командоры и остров Св. Лаврентия. Но Беринг не виден берегов Нового Света... Он повернул обратно.

Зато Афанасий Шестаков ринулся к Большой Земле. На кораблях «Лев» и «Восточный Гавриил» он отправился к Пенжинской губе. Он думал пройти к устью Анадыря и оттуда двигаться, огибая Камчатку, к заветной Большой Земле. Но Шестаков был убит чукчами, а корабль «Лев» сожжен коряками. Сказание о Большой Земле жило в сердцах русских людей. В год гибели Шестакова на «Чукотском Носу» побывал служилый Афанасии Мельников («Чукотский Нос» – мыс Дежнева). Он сам был свидетелем того, как к «носовым чукчам» пришли те самые «зубатые люди» с морского острова, до которого с мыса Дежнева было лишь один день ходу. Люди с «зубами» из моржовой кости, вставленными в прорези щек, сказали Мельникову, что от их острова до Большой Земли только один день пути. В обетованной Большой Земле водятся бобры, лисицы и соболи.

Вскоре и Дмитрий Павлуцкий увидел эскимосов.14 июля 1731 года он бился – уже не в первый раз – с воинственными чукчами близ мыса Дежнева. Павлуцкий начальствовал над большим отрядом: с ним было около пятисот русских, юкагиров и коряков. Бой был жестоким и долгим. Тела чукчей покрывали приморскую тундру, и русские, осматривая поверженных врагов, нашли среди них тело «зубатого» человека. У него «на губе были дыры, в которые вставляются зубы, из моржовых зубов вырезанные». Историки полагают, что в бою с отрядом Павлуцкого принимали участие союзники чукчей – эскимосы с острова Диомида. Это было первое сражение русских с обитателями севера Нового Света.

...Между тем русская и европейская наука осмысляла сказания о Новом Свете. Швед Страленберг (Ф.-И. Табберт), возвратившись на родину из Сибири, издал при своей книге карту северо-востока России. На карте была видна Чукотская земля, южнее – Анадырский Нос. К востоку от Чукотки за морским проливом виднелся большой и длинный остров. Страленберг отмечал, что эта земля была населена «пухоходцами». Может быть, Страленберг хотел сказать «одетыми в пух»? Ведь алеуты ходили в «парках» из птичьих шкурок «Остров пухоходцев» был, конечно, Аляской.

В то же время Витус Беринг писал:

«...Признаваю, что Америка или иные между оной лежащие земли не очень далеко от Камчатки. И буде подлинно так, что можно будет установить торги с тамошними обретающимися землями...»

Морской капитан при Оренбургской экспедиции – Джон Эльтон – в проекте, поданном русскому правительству, просил «об изыскании корабельного ходу из Архангельского города около Новой Земли в Японию, Китай, Индию, Америку».

В годы, когда Россия озарялась холодными огнями Ледяного дома, незадачливый, но достославный пиит Тредьяковский пел «на голос» перед императрицей Анной:

...Купля благословенна
Придет обогащение.
Нам содружат народы,
Американски роды.
Счастьем богом данным
Самодержицы Анны...

В царствование Анны Иоанновны подштурман Федоров и геодезист Михаил Гвоздев достигли Нового Света. Этим незаметным героям сопутствовал мореход Кондратий Мошков, участник походов Лужина, Беринга и Афанасия Шестакова. Кораблем «Гавриил» командовал Иван Федоров, Мошков был за лоцмана.

У «Чукотского Носа» мореплаватели увидели чукч, которые никак не хотели платить ясака, заявляя, что именно они и дрались с Павлуцким. А затем...

«...августа 21 дня подняли якорь, паруса распустили и пошли к Большой Земле и пришли к оной земле и стали на якорь, и против того на земле жилищ никаких не значилось. И подштурман Иван Федоров приказал поднять якорь, и пошли подле земли к южному концу и от южного конца к западной стороне видели юрты жилые».

Так просто писал Гвоздев о своем великом открытии. Но к этому «жилью» открыватели не могли подойти из-за встречного ветра. «Гавриил» шел «подле земли», возвращался назад, и берега Аляски проплывали вровень с кораблем. Но на море упал «ветер презельный». Федоров взял курс SW, и корабль отнесло от заповедных берегов, к которым столько веков стремились русские люди.

Участник плавания, ссыльный Скурихин, впоследствии показал, что «Гавриил» шел с попутным ветром дней с пять от устья Анадыря на восток. Вскоре мореплаватели увидели землю и, не доходя половины версты до нее, поняли, что это – не остров. Берега слагались из желтого песка. Мореходы увидели «жилья юртами по берегу и народа, ходящею по той земле, множество; лес на той земле великой лиственничной, ельник и топольник...».

Географы утверждают, что Гвоздев, Федоров и Мошков побывали близ того мыса Аляски, который известен нам под названием мыса Принца Уэльского – самого западного на американском берегу. Коренные жители этот мыс называют Нихте. Там испокон веков встречались жители Аляски с чукчами для меновой торговли.

Скурихин добавил, что корабль шел вдоль берега Большой Земли действительно дней пять, но люди «конца земли не усмотрели» и решили возвращаться. Тогда в проливе были открыты острова Диомида (Гвоздевы).

От острова Кинга к кораблю Гвоздева приплыл в малой кожаной лодке человек, который рассказал русским о своей земле.

«...и лес на оной земле, сказывал, так же и реки. А про зверей, сказывал, что имеются олени, куницы, и лисицы, и бобры речные...» –

сообщали открыватели Нового Света. 

В это плавание Иван Федоров положил впервые на карту оба берега Берингова пролива, а Гвоздев назвал вновь открытый берег «Землицей Кыгмальской», потому что чукчи ему растолковали, что Аляску они зовут «Землей Кыымылат» – страной эскимосов.

В августе 1732 года Гвоздев и Федоров совершили свое открытие. Они не могли знать, что в Петербурге к тому времени был решен вопрос о второй экспедиции Беринга, причем сначала ему было приказано попытаться пройти берегом Америки до «Мексиканской провинции». И в Петербурге еще ничего не знали об открытии Гвоздева и Федорова.

Поэтому Алексей Чириков, доблестный помощник Беринга, до сих пор недостаточно еще оцененный, в самом начале 1733 года писал в Адмиралтейскую коллегию:

«...чаем, что Америка не весьма далече от Чукотского восточного угла, лежащего в 64 градусах, и может быть, что от Павлуцкого слышится о самой Америке. А можно достоверится и освидетельствовать о Америке и не доходя к Зуйду до ишпанского владения... А чтоб для одного уведомления иттить до Мексиканской провинции признаваю не для чева...»

Это писал прозорливый Алексей Чириков.

Между тем открытие Гвоздева и Федорова могло быть предано забвению, как и подвиг Дежнева. Слабый здоровьем Иван Федоров умер в феврале 1733 года. Михайло Гвоздев после смерти своего начальника отослал «Морской диурнал, или лагбук» в Охотское правление, но карт к лагбуку почему-то не приложил... Затем Михайло Спиридонович Гвоздев был настолько запуган в бироновских застенках, что до 1741 года и рта не мог раскрыть, чтобы рассказать о том, как он и Федоров открыли Америку. Лишь беринговцы в Охотске узнали от геодезиста обо всем. Тогда был найден список журнала Федорова, веденный «для собственной своей памяти», по которому удалось составить карту. Но ни карта, ни ее копии до нас не дошли. В 1736 году Г. Ф. Миллер нашел в Якутске донесения Семена Дежнева и одновременно выпустил в Петербурге составленную им карту, на которой значились пролив между Азией и Америкой, острова Диомида и часть побережья Аляски – с надписью, в которой упоминалось имя Михаилы Гвоздева.

Во время сборов второй экспедиции Витуса Беринга русские ученые и мореходы высказали мысль о необходимости первого кругосветного похода к берегам Камчатки. Об этом говорил адмирал Николай Головин. Но Берингу дали для поисков Америки карту, на которой была нанесена фантастическая морская земля Хуана де Гамы.

В то же время Иван Львов в Якутске принес участникам Великой северной экспедиции карту собственного сочинения. На ней красовались: Анадырский Нос, два острова против него, а за ними – Большая Земля. Жители островов, объяснял Иван Львов, носят одежду из утиных кож, «пронимают щеки» и вставляют в них зубы из моржовой кости. Обитатели Нового Света ходят в собольих нарядах, охотятся на пушных зверей.

...Настал 1741 год, памятный славными и печальными событиями.

Росли новые города – Петропавловск и Охотск. Камчатка и Охотский край обживались упорными русскими людьми.

И на бурном Восточном море белели паруса кораблей «Колумбов Российских».

Кто не знаючи компаса или в лень исправляет,
Тот же безопасный путь всегда погубляет.
Кто румб презирает, каким течет море,
Тот нечаянно терпит зело на мелях горе, -

пели стих из «Светильника Морского» люди, искавшие Большую Землю.

20 июня 1741 года корабли Беринга и Чирикова разошлись. «Св. Павел», на котором был Чириков, в ночь на 15 июля подошел к земле, над которой возвышались горы. Земля была покрыта лесом. Это был остров к западу от острова Принца Уэльского, на самом юге Большой Земли. Берега Аляски здесь были изрезаны огромными проливами. Сплошного берега найти было нельзя; острова, островки, отдельные камни возвышались над водой. Здесь Чириков потерял пятнадцать человек из своего экипажа. Где-то между современными островами Чичагова и Баранова со «Св. Павла» была спущена лодка. В ней находились боцман Абрам Дементьев и девять матросов. На лодке была пушка с зарядами. Но Дементьев не возвратился... Тогда Алексей Чириков послал на поиски Сидора Савельева, одного матроса, плотника и других людей.

Но и вторая лодка исчезла...

25 июля с борта «Св. Павла» увидели лодку с индейцами. Она вышла из залива, куда посланы были Дементьев и Савельев. Вслед за первым челном показался второй. В первой лодке явственно были видны четверо индейцев; один был в красной одежде. Индейцы несколько раз прокричали: «Агай, агай», – и обе лодки повернули обратно.

Два дня искал Алексей Чириков своих людей, но поиски пришлось прекратить. Лишь в 1922 году несколько приподнялась завеса тайны над гибелью отважных людей со «Св. Павла».

Историк Аляски К. Эндрьюс в своей книге сообщил:

«У племен ситка имеется глухое предание о людях, выброшенных на берег много лет тому назад. Говорят, что их вождь Аннахуц, предок вождя того же имени, ставшего преданным сторонником белых в городе Ситке в 1878 году, играл ведущую роль в этой трагедии. Аннахуц оделся в медвежью шкуру и вышел на берег. Он с такой точностью изображал переваливающуюся походку зверя, что русские, увлекшись охотой, углубились в лес, где туземные воины перебили их всех до единого...»

О первых русских жертвах на берегу Большой Земли помнили долго. В моей «Тихоокеанской картотеке» есть письмо Шелиховой к гр. Зубову от 1795 года. Там говорится о гибели Дементьева, но с той разницей, что письмо указывает на гибель не 15, а 17 русских людей в дремучем лесу у американского лукоморья. На пути от места гибели матросов Чириков видел высокую снеговую гору. Это была знаменитая гора Св. Ильи – на побережье вблизи Чугачского залива. Вправо от пути Чирикова лежали устье реки Медной, Чугачский залив, Кенайский полуостров с его снежными вершинами, огромный остров Кадьяк, замыкающий с севера гряду острова у материка Аляски.

В 7 часов утра 4 сентября 1741 года с корабля увидели высокий остров, опоясанный пенным поясом буруна. Это был остров Умнак в Алеутской гряде. Алеуты в деревянных шлемах приплыли на своих кожаных байдарах к русским.

«Морской солдат» Семен Плотников увез с Камчатки в Якутск рапорт Алексея Чирикова о походе к берегам Америки.

...20 июня 1741 года корабли «Св. Петр» и «Св. Павел» разлучились. Беринговский штурман Софрон Хитрово отмечал в судовом журнале разные примечательные события. 16 июля он записал: открылся вид на исполинскую гору. Это была одна из высочайших вершин Северной Америки. В честь ее и остров Каяк был назван островом Св. Ильи. Когда корабль подошел к Каяку, камчатские аргонавты увидели «огнище и след человеческий и лисиц бегающих...». Софрон Хитрово, Стеллер, казак Фома Лекихин побывали на острове, нашли там земляную юрту, дощатое жилище, но людей не видели. Из утвари, которой пользовались островитяне, русские нашли лубяной короб, черные стрелы, сосуды, весло... Прошли вдалеке устье реки Медной, оставили по правую руку Кенайский полуостров, и в полночь 26 июля перед мореплавателями «в мрачном воздухе» предстал скалистый остров Кадьяк. После этого были открыты остров Укамок, купа Шумагинских островов. Между островами Шумагина и Андреяновскими люди Беринга впервые встретились с алеутами. Произошло это 5 сентября 1741 года. Первым подарком алеутов были два жезла мира, увенчанные соколиными перьями. Через день Беринг подарил алеутам железный котел и несколько иголок. Сквозь штормы и бури шел корабль вдоль гряды Алеутских островов между Новым Светом и Камчаткой. Все ближе был неведомый остров, на котором нашел себе могилу Витус Беринг.

О том, что было дальше, все знают. Песцы глодали ботфорты Беринга в то время, когда он еще был жив. В предсмертных мучениях Беринг зарывался в песок, чтобы хоть немного согреться. Он погиб, возвращаясь от берегов Нового Света, в море на безвестном острове, теперь носящем его имя, между двумя великими материками...

Уже в год гибели Беринга первые русские морские путешественники на судах, обшитых звериными шкурами, проникли к берегу острова Атту. Об этом свидетельствует славный историк Аляски – Кирилл Хлебников. От этого острова, вершины гор которого покрыты вечным снегом, началось Движение охотников за морскими бобрами. Но не так скоро дойти до заветной Большой Земли вдоль Алеутской гряды, освещенной заревом вулканов. Для этого нужно было еще лет двадцать...

II

Как весенний гром прозвучали слова Михаилы Ломоносова, обращенные к Елизавете:

К тебе от веточных стран спешат
Уже американски волны
В Камчатский порт, веселья полны...

Боцман Алексей Иванов и солдат Тобольского полка Иван Окулов доставили рапорт беринговца Свена Вакселя об открытии северо-западного берега Америки русскими мореплавателями. Свен Ваксель предлагал назвать берег Аляски Новой Россией. Не это ли вдохновило Ломоносова? Но вечные его враги – ученые немцы – не дремали. Карты похода Чирикова и Беринга было положено хранить в тайне. Несмотря на это, пресловутый Иоганн Шумахер, только что растративший деньги в Академии наук, и его помощник унтер-библиотекарь Иоганн Тауберт сумели переправить за границу карту пути русских героев в пределы Нового Света. Русские ученые, обсуждая этот случай, называли и третье имя – Герарда Фридриха Миллера, изучавшего до этого сказание Семена Дежнева и карту Гвоздева.

Геодезист Гвоздев в то время все еще пребывал в неизвестности, хотя он к 1742 году успешно исследовал область Шантарских островов и устье Амура. Он залечивал следы бироновских пыток.

А Алексей Чириков?

«И от природы я был некрепок, а от вышеупомянутой болезни еще и ныне совершенно не освободился и с ног знаки цинготные не сошли, также и зубы не все укрепились, ибо как был в самой тяжести той болезни, то все зубы тряслись и чуть держались, отчего ныне наибольшую чувствую в себе слабость», – так писал он о себе в 1742 году.

Он даже не жаловался на то, что его жена и трое детей в последние годы бироновщины «в крайнем непризрении» жили в Якутске.

Алексей Чириков был одним из самых искусных офицеров русского флота. Он с честью носил свой белый, шитый золотом мундир. Еле держась на ногах от болезни, герой Восточного моря в 1742 году отправился в новое плавание к берегам Америки. Не его вина, что в этот свой поход он не бросил якоря у скал Нового Света. Зато Чириков видел остров Атту и остров Св. Иулиана (Беринга), видел неисчислимые стада котиков, игравших при свете восходящего солнца в командорских водах. Он составил карты Атту и Командор. Нельзя поручиться, что и эти карты не были тогда выкрадены. Но они были составлены.

В 1743 году сержант Нижнекамчатской команды Емельян Басов на кораблике, сшитом китовым усом, добрался до острова Беринга, где и остался на зимовку. Кораблик «Капитон» он соорудил, сложившись с купцом Андреем Серебренниковым. Какой-то грамотей-моревод в то же время прислал в Иркутскую канцелярию описание «О жилищах чукч и Большой Земли, смежной с ними». Софрон Хитрово вместе со Свеном Вакселем «сочиняют» карту «видимой земли американской». Гении дальних странствий водит их прилежным и вдохновенным пером.

В эти годы была заметной и деятельность Михайлы Неводчикова. Он был сначала мастером чернения по серебру и в Сибирь пришел из Великого Устюга. Потом он служил у Беринга, плавал с ним и за заслуги был сделан подштурманом в Охотском порту. Михаиле Неводчиков, служа мореходом на промысловых корабликах Чупрова, Чебаевского и Трапезникова, побывал на ближних островах Алеутской гряды. С острова Атту Неводчиков вывез алеутского мальчика Томпака, который быстро выучился русскому языку. От этого мальчика Неводчиков получит сведения об Алеутских островах.

Устюжское точное художество – резьба по серебру – весьма пригодилось Неводчикову при черчении карт. Он составил чертеж островов Агатту, Атту и Семичи. Эта карта была отослана в сенат.

Устюжский купец Афанасий Бахов, Семен Новиков из Якутска и анадырский казак Тимофеи Перевалов видел скалистые берега Аляски в 1748 году. Тимофей Перевалов, как и многие мореходы Бобрового моря, сочинил «карту уезду города Якутска, Чукотской землицы, земли Камчатки с около лежащими местами и часть Америки с около ее лежащими островами».

На карте пометка Перевалова: «Сочинял по малому смыслу, последней от человек казачей подпрапорной...»

Перевалов не преминул на своем чертеже показать острова, населенные «зубатыми чукчами» (острова Диомида). К слову сказать, анадырский казак знал, что Сахалин – остров, и таковым и положил его на карту.

Росли и множились народные знания.

В Иркутске и Нерчинске были открыты «навигацкие» школы. Они готовили подштурманов для плавания в Восточном море.

...Я вижу умными очами:
Колумб Российский между льдами
Спешит и презирает рок...

Эти «Колумбы Российские» водили с Камчатки и из Охотска корабли «Борис и Глеб», «Иеремия», «Симеон и Анна», «Петр», «Иоанн» и другие. Перечислить их все невозможно...

Были в те годы и дивные странники, пленники полярных народов, русские землепроходцы, неволею связавшие свою судьбу с кочевниками Чукотки. Казак Борис Кузнецкий, полоненный чукчами, два года прожил «у ихнего лучшего мужика» Мего. Чукчи сами привезли Кузнецкого в Анадырский острог, и казак рассказал начальнику острога о своем плене. Оказалось, что Мего брал Кузнецкого в свои путешествия. Во время одного из таких походов русский пленник видел у «сидячих носовых чукчей» людей с Большой Земли. Они тоже были пленниками. У женщины с Аляски Кузнецкий увидел пришитыми к одежде две золотые пластины с «незнаемыми» узорами или надписями. Чукотская полонянка объяснила Борису Кузнецкому, что золотые пластинки она привезла с Большой Земли, а туда эти украшения были доставлены из одной теплой страны, где живут «дальние люди». У этих людей – белые избы из камня и светлая посуда и утварь. Жители Нового Света ездят в эту теплую страну для мены.

Главный анадырский начальник полковник Федор Плениснер, участник похода Беринга, записав рассказ чукотского пленника, стал усиленно изучать все свидетельства связей чукчей с Аляской. Он пошел сам в низовья Анадыря и близ устья реки Красной разыскал «лучшего человека из сидячих чукчей» – Хехгигиша. Тот поведал Федору Плениснеру, что люди Большой Земли действительно часто воюют с чукчами береговыми и с зубатыми людьми на островах против Чукотского Носа. Людей с Большой Земли зовут «кыхманцами», они носят боевые топоры из яшмы и добывают медь.

Тогда Плениснер приказал «казаку из чукчей», Николаю Дауркину, числившемуся в гарнизоне Анадырского острога, пойти к Чукотскому Носу. В октябре мороз уже сковал море против мыса Дежнева. По крепкому льду мчался Дауркин на оленях прямо к первому Диомидову острову. Островитяне, одетые в шкуры оленей, встретили казака-чукчу. Они называли себя «ахюхалютамн», просили у Дауркина табаку и за курево не пожалели мехов – куньих и соболиных. Посланец Плениснера узнал, что островитяне живут в шатрах из оленьих шкур, пищу варят на больших каменных светильнях, наполненных ворванью. Дауркин побывал и на втором острове, где жили те же люди с моржовыми «зубами». Он привез в Анадырский острог сведения об Аляске.

И вскоре за заиндевелым частоколом Анадырска, у окна, затянутого тусклым пузырем, можно было увидеть казака-чукчу Николая Дауркина, разглядывавшего на свежем чертеже очертания морского пролива и суши. На суше той «люди живут, носят платье соболье, лисье и рысье». В том месте, где мы сейчас привыкли видеть мыс Принца Уэльского, Дауркин поместил полуостров и написал «Земля, называемая Кыгмык». Близ нее значилось устье реки Хевуврен.

Исследователи, которые изучали карту казака чукчи, говорят, что он имел представление и об остальной части материка Аляски, об острове Св. Лаврентия, который он называл Эйвухтен. Замечали, что Дауркин на своем чертеже слишком приблизил материк Америки к Колыме. Но дело не в этом. Посланец анадырского начальника в 1763 году принес в глухой сибирский острог первое известие о Юконе. Петр Симон Паллас счел необходимым напечатать на немецком языке отчет чукчи Николая Дауркина.

В тот год, когда Дауркин ходил на острова Берингова пролива, полковник Федор Плениснер у себя в Анадырске, в крепости, едва не разоренной немирными чукчами, с увлечением вел допрос «чукотской девки» Иттень. Иттень он, видимо, разыскал случайно, благодаря запоздавшей молве о выгодной покупке казака Шипунова. В 1761 году Шипунов был в низовьях Анадыря. Там он и отыскал Иттень, которой в то время шел четырнадцати год. Когда девочке было десять лет, она попала в плен к островным зубатым людям. Эскимосы держали Иттень у себя два года, а потом решили ее продать на Азиатском материке оленным чукчам. Выручили эскимосы за Иттень два пыжика и два железных котла. Через год появился Шипунов. Он дал чукчам сказочное богатство – медный котел, и Иттень перешла к казаку. Анадырский священник окрестил ее и нарек Татьяной.

В Анадырском остроге выяснилось, что Татьяна вовсе не чукчанка, а жительница Нового Света. И Шипунову, и полковнику Плениснеру она рассказала, что на Аляске у нее остались отец Какуляк и маленький брат Анаин, мать у Иттени умерла давно. Иттень показала, что она родилась в верховьях «реки Куки». По мнению исследователей нашего времени, это – река Каюкук, впадающая в залив Нортон. Верховья реки лежат в бассейне Юкона – более чем за двести километров от Берингова пролива.

Очень важным в показаниях Иттени было то, что люди Нового Света на ее памяти уже знали о русских людях. Аляскинцы слышали о Сибири и ее обитателях от чукчей, постоянно поддерживавших связи с Новым Светом.

Татьяна рассказала в Анадырском остроге все что могла о своей родине: о нартах на полозьях из мамонтовой кости, об эскимосских каменных топорах, об украшениях женщин Аляски...

Покуда обретение Аляски шло в Анадырском остроге, иркутский купец Бичевин послал к Новому Свету свой промысловый корабль. Морские промышленники зиму 1761/62 года провели на «матерой земле американской». Русские впервые после спутников Чирикова ступили на землю Аляски. Подробных свидетельств о подвиге людей Бичевина не сохранилось. Есть упоминание, что Бичевин, набожный строитель Тихвинской церкви в Иркутске, отправил в 1759 году бот «Гавриил» на Алеутские острова. Затем в летописях Восточного моря содержится упоминание о зимовке бичевинцев на Аляске и, наконец, о возвращении бота «Гавриил» с добычей: около тысячи бобров, свыше четырехсот лисиц было доставлено на судне. Я не знаю, на каком из кораблей Бичевина его посланцы приплыли к Аляске, был ли это тот же «Гавриил» или же особое судно, снаряженное только для похода к Новому Свету. Достоверно известно еще и то, что в 1762 году мореходы Бичевина впервые после Беринга посетили Шумагинские острова.

Бичевин, открыватель Аляски, нашел свой скорбный конец в Иркутске, кажется, так и не узнав ничего об открытиях, сделанных по его почину. Дело в том, что Бичевин – глава Мореходной компании и жертва произвола знаменитого коллежского асессора Крылова – одно и то же лицо. История его гибели подробно описана сибирскими историками. Здесь лишь уместно напомнить, что Бичевин, умерший после пыток, которым подвергал его «ревизор» Крылов, считался в Сибири мучеником и праведником. Его убеждений никак не могли сломить никакие пытки и истязания...

Яренский посадский Степан Глотов, один из знаменитейших камчатских мореходов, в 1758-1762 годах сделал немало для того, чтобы приблизить Новый Свет к русским владениям. Он правил ботом «Иулиан», построенным купцом Никифоровым, и на этом корабле вышел «в открытое Тихое море» для «изыскания новых островов и народов». Товарищами его странствий были казак С. Т. Пономарев и тотемские выходцы Петр Шишкин и М. Холодилов.

Глотов первым побывал в области Лисьих островов Алеутской гряды. Он бродил по острову Умнаку, находил приют в жилищах алеутов. Глотов окрестил сына тойона, назвав его Иваном Глотовым. Узнав о том, что неподалеку от Умнака лежит большой остров Уналашка (Аналяска), Глотов не преминул отправиться туда.

Алеуты Уналашки сначала встретили Глотова очень недружелюбно. Глотову пришлось испытать на себе действие метательных досок, при помощи которых жители очень искусно кидали стрелы с остриями из кости и камня. Пономарев и Глотов были ранены. Но потом алеуты сами пришли к глотовскому кораблю, принесли русским мяса и сушеной трески. Установились вполне мирные отношения с островными старшинами; некоторых из них Глотов привел в российское подданство. Здесь русские узнали о восьми островах, лежащих к востоку от Уналашки.

«На тех же всех островах обитает незнаемой же народ», – писал казак Пономарев. Писал он также и о том, что жители Умнака и Уналашки ходят войной на этот незнаемый народ, берут пленных, обращая их в рабов. Пономарев упоминал и об острове Алахшак, где есть много лесу стоячего, где водятся олени, лисицы, медведи. На этом острове жители добывают железо. Конечно, это была Аляска, та же Большая Земля старых сказаний – Аль-ак-шак. Глотов также – пером Пономарева – поведал об «острове» Шугачтана, где и леса, и медведи, и олени, «а мужики платье носят, рубашки портяные, а при них палаши и копья, зеркала и чернильницы». Это еще что! Тотемский посадский М. Холодилов вместе с Глотовым видели на Уналашке некоего «мужика Кашмака», «...который на остров в Налашке с дальних островов Налашкина острова мужиками в прежних годах взят». Этот Кашмак «между разговорами объявлял, что по граду, лежащему под полуношником, имеются острова, на которых жительствуют люди об однех руках и ногах, а рты у тех людей имеются на грудях; а тот мужик Кашмак самолично видал ли тех людей и на тех островах бывал ли... знать не можно...» – так потом по простоте своей рассказывал в нижнекамчатской приказной избе М. Холодилов.

А остров Шугачтана? Вероятнее всею, это – искаженное название Чугачского залива на Аляске («Чугач») и название индейцев «типнэ» («тана»). Глотов узнал и об острове Кадьяк, что лежит «в боку с полдни», населенном эскимосами-«конягами».

На Умнаке или на Уналашке выросла первая русская могила; Глотов похоронил там своего спутника Петра Строганова из Сольвычегодска. Обратно в Нижнекамчатск возвращался Глотов с великой нуждой, люди ели собственную обувь. Промышленники привезли более полутора тысяч бобровых шкур.

В августе 1762 года Компания Постникова, Красильникова и Кулакова послала морехода Петра Дружинина зимовать на Уналашку. Мореход выстроит казарму на берегу речки, которую потом назвали Убиенной. Здесь произошла какая-то ссора. Алеуты напали на зимовье, разломали казарму, разбили дружининский корабль, а припасы и товары выбросили в море. Все русские были здесь перебиты. Дружинин с небольшим отрядом ушел на один из соседних островов, где построил небольшую крепость. Вероятно, это была первая русская крепость в островной Америке. Однажды Петр Дружинин вышел зачем-то к алеутам. Его сбили с ног ударом костяной дубины и прирезали. Русским удалось выбраться из осажденной крепости, они глухими горами добрались до речки Убиенной на Уналашке. Ночью они ходили к остаткам разбитого судна, подбирали случайно уцелевшие припасы. Девять месяцев прожили поселенцы в лесном шалаше, ели коренья. У зимовщиков нашелся друг – алеут Иван Шадуров. Он тайком от своих соплеменников приносил русским рыбу.

Шадуров рассказал им о битве в Иссанахском проливе. Пролив этот лежит между материком Аляски и Унимаком – последним восточным островом Алеутской гряды. Там произошли печальные события. Толмач и какая-то «девка с Атхи» оклеветали островитян Унимака в том, что они хотят перебить русских. Произошла стычка, а вслед за ней – кровопролитная война русских с унимакцами. Много русских пало в битвах у берега Большой Земли, остальные умерли от цинги... Брошенное судно чернело на льду пролива. Алеуты подожгли его. На корабле был порох. Раздался взрыв, и неистовое пламя ярко осветило скалы Аляски. Друг русских – алеут Иван Шадуров сообщил им также о гибели всех людей с корабля Якова Медведева. Сам Медведев – видимо, очень сильный человек, – пронзенный копьями, еще нашел сил добежать с копьями в теле до своего корабля, но упал бездыханным. Все эти печальные события произошли в 1762 году. Чтобы быть правдивым, я не хочу замалчивать жестокостей Ивана Соловья, отомстившего алеутам за все эти убийства. Но эти крайности не были присущи русским людям в их отношениях с коренными жителями. Ведь того же Ивана Соловья осуждали остальные мореходы.

После Пономарева и Глотова ценные сведения об островах Алеутской гряды дали селенгинский купец Адриан Толстых и казаки М. Лазарев и П. Васютинский. Подлинные дневники похода их погибли 1 сентября 1764 года, когда отважные мореходы попали в шторм близ берега Камчатки при возвращении из плаванья. Описание шести Андреяновских островов они составляли в Большерецке по памяти. Из их отчета видно, что мореходы открыли вулкан на острове Капага, нашли горючую серу. Им доводилось варить пищу в воде горячих ключей, открытых ими на другом острове. Толстых, Лазарев и Васютинский описали нравы и обычаи алеутов, хотя и не имели никакого представления об этнографии. Их описание алеутов сделалось значительным вкладом в русскую пауку...

Новый Свет уже перестал быть сказкой. Надо помнить, что в печать того времени, и без того мало доступную для народа, сведения о подвигах русских Колумбов проникали очень скупо.

Поэтому и знаменитый составитель сибирской летописи необыкновенный ямщик Илья Черепанов, трудясь у себя в Тобольске, сетовал, что писатели ого времени скупы па сведения «в рассуждении границ, которыми Азия взаимно отделяется от Америки; одни пишут, что между ними есть канал, который соединяет Льдяное море с Тихим; другие говорят, что никакого пролива морского нет, но из Азии перейти можно в Америку твердой землею». Из перечня названий можно видеть, что ямщик-летописец следил за всеми последними трудами о Камчатке, Алеутских островах, включая и журнальные статьи Миллера... Но не кто другой, как русский народ-открыватель, давал пищу для умов иноземных ученых.

Колумбы Росские, презрев угрюмый рок.
Меж льдами новый путь отворят на восток,
И наша досягнет в Америку держава... –

торжественно вещал Ломоносов. Тобольский ямщик читал и эти строки великого холмогорца:

За протоком окияна
Росска зрю американа
С азиатских берегов –

так в 1763 году писал Сумароков, в то время когда Степан Глотов и другие искатели снова направляли бег своих кораблей к скалам Северной Америки.

Ломоносов хотел, чтобы открытия в Восточном океане были достоянием, прежде всего русской науки. Он разыскивает приехавших в Петербург мореходов и промышленников Компании Ильи Снегирева и Ивана Буренина и записывает их рассказы. В его руки попадает донесение Пономарева и Степана Глотова. Вот почему на новой полярной карте Ломоносова в 1764 году появляется Аляска в виде острова. Надпись, сделанная Ломоносовым, поясняет: «Алахшах, или Лесной остров (или, может быть, мыс), по берегу Северной Америки». Он изучат также карту «работника Петра Шишкина».

В Европе появилась карта Самуила Энгеля; на ней были видны Камчатка и неизвестная земля на месте Алеутских островов. Автор сетовал на Миллера – что якобы даже он скрывает итоги русских походов к Америке. Энгель считал, что настало время отыскать путь в Индию через северные моря. Об этом давно мечтал Ломоносов.

Изучив донесения открывателей Алеутских островов и Аляски, Михайло Ломоносов составил «Секретное прибавление» к инструкции на имя Петра Креницына.

Поход П. К Креницына и М Д. Левашова, сугубо секретный в 1766-1770 годах, в известной степени остался таковым и до нашего времени. Бумаги этого похода хранятся в Морском архиве. Креницын и Левашов посетили Лисьи острова, Умнак, Уналашку, окончательно открыли Алеутскую гряду и побывали в западной части полуострова Аляска, причем четырнадцать раз пересекли северо-западную часть материка Америки. Петр Креницын утонул на Камчатке. Левашов вернулся в Петербург лишь в 1771 году. Он передал Адмиралтейской коллегии все материалы похода. Только в 1781 году, когда умер адмирал А. И. Ногаев, из его бумаг выяснилось, что он хотел напечатать полностью журналы плавания Креницына и Левашова и составить их жизнеописания. Задача эта вполне достойна и нашего времени!

Стоит упомянуть, что в походе Креницына и Левашова участвовал уже известный нам Степан Глотов. Он умер в страшную зиму 1768/69 года, когда цинга и холода погубили 36 участников экспедиции. Могила Глотова – на острове Умнак.

Миллер издал в Амстердаме «Путешествия и открытия, сделанные русскими вдоль берегов Полярного моря, на Восточном океане, в Японии и Америке». Весть об успехах русских героев вызвала посылку испанских кораблей к северо-западному побережью Америки и постройку католических миссий в Калифорнии. Гордые испанские капитаны Вил, Перес, Бодего, Артела, Квадра шли на север вдоль берегов Калифорнии. Но к сказочному Аниану они долго не могли проникнуть. Испанцы начали свои плавания в 1769 году, но лишь в 1775 году мореход Квадра бросил якорь в Ситкинском заливе, достигнув только южного края Аляски.

Известный историк Калифорнии и Аляски, трудолюбивейший Г. Бэнкрофт в свое время писал:

«...Одним из главных соображений, которые испанцы имели в виду, занимая Сан-Диэго и Монтерей во время экспедиции 1769 года, было опасение русского вторжения с Севера...»

В 1770 году испанский монах Жюниперо воздвиг на берегу Калифорнийской бухты крест с надписью об основании Монтерея. Как раз в это время люди Креницына и Левашова бродили по Американскому материку, а из Охотска и Камчатки один за другим шли промысловые корабли для поисков котиковых и бобровых стад между берегами Азии и Нового Света. Рассматривая все походы русских открывателей лишь как мирные стремления, Сумароков призывал:

Увидев Росски корабли,
Америка, не ужасайся.
Из праотеческой земли
В пустыни бегством не спасайся...

Около этого времени в Иркутске умер неизвестный «американец», о чем мы знаем из письма Миллера к Эйлеру. Видимо, это был один из первых алеутов или аляскинцев, приведенных мореходами на сибирскую Большую землю. Известно, что еще в 60-х годах суздальский крестьянин Иван Кокин взял с собой алеутского мальчика Фому, вслед за ним русскими был увезен мальчик Стефан – «пленник незнаемых народов», убежавший из плена к русским мореходам. Доблестный Тимофей Шмалев, помощник Плениснера в Анадырске, немало потрудившийся над историей плаваний к Алеутским островам, в 1770 году привез первого алеута в Петербург. Алеута звали Осипом Кузнецовым, и капитан-исправник Тимофей Шмалев составил особое «Примечание» о пребывании алеута в столице.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.