Элисон Бэрд
Камень звезд

ПРОЛОГ

Вначале были элы, первые дети Создателя, которых древние звали богами. Они пробудились во тьме, когда еще не были созданы Земля и Небо, и созерцали Сотворение. А когда оно завершилось, одни из элов решили обитать среди звезд небесных, и стали они элирами – высокими богами. Другие же выбрали себе пристанище на Земле, и стали элайями, и много других имен есть у них: гении, феи, боги суши и моря. Элайи полюбили создавать вещи, придавая форму камню и дереву, драгоценностям и рудам: это они создали заговоренные талисманы, что вели героев старых времен. Но еще до того, на самом рассвете времен, создали они сокровище для элиров. Оно было подобно самоцветному камню, прозрачно, как вода, и сверкало бесчисленными гранями, такое маленькое, что могло поместиться в ладони. Хоть и сделанное из вещества Земли, оно сияло так, будто содержало в себе все звезды Неба, и название ему поэтому было Мераалия, что значит Камень Звезд. Элайи сделали его, дабы показать высоким богам, что вещи низшей Земли могут не уступать в красоте вещам небесным. И Модриан, кто был первым среди элиров, принял драгоценность и украсил ею корону свою.

Но Модриан оставался безразличен к миру смертных и созданиям его и пользовался этими созданиями для своего удовольствия, как рабами или игрушками. Это раскололо богов, и часть их осталась с Модрианом, другая же часть пошла против него. И последних было больше, чем первых, и они, под предводительством сверкающего бога Атариэля, обрушились войной на Модриана и присных его, и звезды содрогнулись на тверди небесной. В последней же великой битвой Атариэль ударил мечом по короне Модриана, и священный Камень выбило из оправы его. К земле устремился он, сияя падающей звездой, и остановился на севере мира, на вершине горы, которую называют с тех пор Элендор – Святая Гора. Там осталась драгоценность и тогда, когда разбит был Модриан и заключен в Пропасти Погибших, которую создал сам для других.

Ныне земля, где упал Камень Звезд, зовется Тринисия. Там было царство льда и стужи, пока не пришли там обитать элайи, искусством своим сделав землю эту зеленой и плодоносной. В те дни многие элайи брали себе смертных подруг, и родились от этих союзов элей, волшебный народ, народ фей. Происходя от богов, владели они многими родами волшебства, и время их на Земле во много раз превосходило срок, отведенный иным смертным. Элайи взяли с собой волшебный народ обитать в Тринисию, научили его своим искусствам и поделились своею мудростью.

Особо благоволила народу фей Эларайния, богиня Утренней Звезды. Часто спускалась она на Землю и ходила среди элеев, приняв образ женщины, и делилась с ними знаниями. И дети богов любили ее и называли царицей Неба и царицей Ночи, потому что звезда ее сияла светлее прочих. Многих из них взяла она к себе в свои земли, что лежали за краем мира. И просила она тех из волшебного народа, что остались жить в Тринисии, оставить Камень Звезд на вершине горы и охранять его усердно, дабы не пришли те, кто все еще служит Модриану, завладеть им ради черных своих дел, потому что силы Неба и Земли соединились в Камне, и предсказано было, что наступит день, когда Камень сокрушит прежнего своего владельца, который явится в силе и мощи, чтобы завоевать мир.

И построили элей храм, названный Храмом Небес, на вершине горы, над тем местом, где лежал Камень Звезд. Шли годы, великий город основан был у вершины, священный город, где обитали жрецы, прорицательницы и астрологи, и назван был тот город Лиамаром – городом Звезды. Драконы стерегли врата его, грифоны же охраняли храм, и много было чудес в этом городе, созданных элайями и детьми их: заговоренные самоцветы, что повелевали ветрами и водами, сияющие камни, лившие свет взамен ламп, и магический кристалл, открывающий Элиане, королеве фей, все дела мира. Но чудеснее всех чудес был Камень Звезд. Посещали его духи небесные, и храм стал местом поклонения им. Иногда огненная птица поднималась с камня и летала по храму: то был сам священный Элмир, птица небес.

И не было числа паломникам, взыскующим священного града, ибо в свое время элей разослали паруса кораблей во все концы мира, сдружились с тамошними народами, и так было создано Содружество, земной образ Небесной Империи, создавший гармонию Земли и Неба. Однако не только почитание и благочестие рождал Камень Звезд среди людей, но и жажду обладания. Ибо он, будучи сердцем страны элеев, ненавистен был врагам элеев, жестоким и воинственным правителям, по-прежнему поклонявшимся Модриану.

И день настал, когда королева и чародейка народа фей Элиана собрала народ свой и так сказала ему:

– Хоть никогда темный бог не покинет темницы своей в Пропасти, есть у него еще слуги. Есть среди них смертные, есть и могущественные духи, и всем им дано будет обрушить на нас многие удары. Свирепствовать будут войны на Земле, звезды упадут с мест своих в высотах Неба, и тьма покроет на время всю Землю. И ничего в конце не останется от страны Тринисии, кроме памяти, сказки, что будут слушать дети у огня. И тогда пошлет Модриан великого воина опустошать мир во имя свое. Мощь темного бога пребудет в этом муже и поведет его, будто Модриан сам принял новый облик. Все побежит пред лицом князя Тьмы, и страшные орды пойдут по следам его.

Наполнились души элеев скорбью и страхом, и стали они просить у королевы своей хоть слова ободрения. И сказала она им такое пророчество:

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ: ПРОРОЧЕСТВО

1 ЭЙЛИЯ

И пришли черные дни, предсказанные королевой Элианой, – нараспев говорила Эйлия, разводя руки широким жестом. – Модриан, заключенный в Пропасти, повелел своим слугам напасть на весь мир от имени своего. Повиновался ему злой дух Азарах, сдернул звезды с мест их в небесах и бросил вниз на землю. И одни страны сгорели, другие же утонули в море, и лицо луны затмилось, и тьма пала на мир. Ни даже благословенный остров Тринисия не избежал дня разрушения. Тогда элей, что оставались еще в живых, покинули развалины царства своего: одни ушли жить в Элдимию, страну богини Утренней звезды, что лежит за краем мира, другие же остались обитать в землях смертных, где постепенно рассеялся и вымер народ их. Так исчезли элей из нашего мира. Но их чародейная королева много лет назад предсказала им, что не вечно будет торжество врага их. Вернется народ фей, скрывшийся в Элдимии, и воссоздастся древнее Содружество, когда Трина Лиа придет править Землею.

Эйлия с деревенскими детьми собирала – точнее, должна была бы собирать – хворост в тощем кустарнике, который она звала Заколдованным Лесом. Почти все стволы на Большом острове давным-давно спилили на дрова и доски, оставив только молодые отдельные рощицы вроде этой. Деревца клонились под ветром в глубь суши и будто прятались от него друг за друга. Но под рассказ Эйлии крошечный лесок менялся в глазах слушателей: выше вырастали деревья, гуще и зеленее становилась тень. И Эйлия преображалась из образа в образ, каждый раз становясь тем, о ком она говорила. Вот стоит она прямо и царственно в неясном потустороннем свете, почти созданном ею самой, и это сама королева Элиана обращается к ним, а вот голос ее становится угрожающим шепотом дьявола Модриана, и слушатели замирают, бледнея.

Эйлия вообще-то просто хотела облегчить работу, развлекая ребят историями. Но стоило ей начать сказку, тут же и она, и дети начисто забыли про хворост. Только народ фей и священная драгоценность его были у них перед глазами, и святой город на горе, и беспощадный дождь падающих звезд. Когда Эйлия кончила рассказ, стало тихо. Но очарование развеялось, и дети увидели перед собой всего лишь девчонку, на вид чуть моложе своих семнадцати лет, худощавую, среднего роста. Одета она была так же просто, как и они – белая полотняная блузка под туго завязанным коричневым корсажем, юбка с потрепанным старым фартуком вокруг талии. И все же было в ней что-то иное, такое, чего в других людях нет. Может быть, глаза – такие огромные, совершенно темно-серые в тени, но чуть играющие сиреневым отсветом на солнце, как кусочки аметиста, иногда находимые среди камней. Волосы свободно спадали ей на плечи и спину, и они тоже были странно переменчивы. Каштановые в тени деревьев, они казались темными по контрасту с бледностью лица, но вот она шагнула на солнце, и лучи заиграли в них, превращая почти в витое золото.

Самая маленькая девочка из группы первой обрела голос.

– Эйлия, расскажи еще что-нибудь! Расскажи, как украли Камень, – попросила она, не сводя оленьих карих глаз с рассказчицы.

Эйлия подняла левую руку и показала на юго-восток, где аспидно-синее море поблескивало в просветах древесных стволов.

– Когда-то, давным-давно, в те дни, когда процветала Тринисия, в далекой Зимбуре правил царь по имени Гуруша, и говорили о нем, что отцом его был злой демон в людском обличье. Он повелел народу Зимбуры почитать бога по имени Валдур, который требовал страшных жертв, и замыслил он погибель Содружества. В те времена каждый вновь посвященный паладин Маурайнии обязан был совершить путешествие в Тринисию и преклонить колена в Храме Небес перед Камнем Звезд, и вот так Гуруша отправил отряд своих воинов похитить священную драгоценность. Тайно вошли они в храм, переодетые паломниками, схватили Камень и убили рыцарей, что охраняли его. Вернувшись к себе в Зимбуру, они поднесли Камень своему царю Гуруше, а тот велел укрепить его во лбу идола Валдура.

Дети эту сказку слышали уже много-много раз. Они все знали, как прежнее Содружество пошло священной войной на Зимбуру, какие страшные битвы разыгрались в открытом море. Знали, как соединенные силы Маурайнии и Тринисии одержали окончательную победу. И все равно ловили каждое слово Эйлии.

– Король Маурайнии Браннар Андарион сам явился во дворец Гуруши и вызвал царя демонов на бой. И Гуруша принял вызов. Он был ужасен на вид, и была в нем темная мощь его бессмертного предка. Но и Андарион не был простым смертным, ибо его отец был из рода фей. Сошлись два царя в единоборстве, и Гуруша осыпал насмешками Андариона каждую секунду битвы. И воспылал негодованием король Маурайнии…

– Чем-чем воспылал? – перебила одна из старших девочек.

– Разозлился, значит, – пояснила Эйлия. – И пронзил Гурушу мечом до самого сердца! – Подхватив с земли палку, она сделала выпад. – И тогда наполнились отчаянием сердца присных Валдура…

– А кто такие «присные»? – спросила та же девочка.

– Элин Рыбак, будь добра не перебивать меня! А то я забываю, на чем остановилась.

Дети посмотрели на Элин укоризненно, и она притихла.

– Они сложили оружие свое, – продолжала Эйлия, – и взмолились о мире. Паладины же вошли в главный храм Валдура и разрушили его. Объявил король Андарион, что этот бог зимбурийцев был на самом деле злым дьяволом, не кем иным, как самим Модрианом в ином обличье, и запретил поклоняться ему. – Эйлия выпустила из рук свою палку-меч. – И тем окончилась война, и вернулся Камень на подобающее ему место в Тринисии.

– Хорошая сказка, – выдохнула младшая из девочек, Линна. – Я, когда слушаю, все думаю, откуда пришел народ фей, и был ли на самом деле Камень Звезд.

– Спорить могу, что не было, – фыркнула Элин Рыбак. – Мой папа говорит, – лицо ее стало знающим и уверенным, – папа говорит, что элей нарочно все это придумали, чтобы пустить пыль в глаза нашим предкам.

– А где она была, эта Тринисия? – спросил Кеван, сын плотника.

– Далеко-далеко на севере, – ответила Эйлия. При этих словах она ощутила легкую дрожь, и сердце ее потянулось к северу, к далекой земле драгоценных дворцов и светлых городов, окруженных снегом и льдом. – Далеко-далеко, – повторила она. – Никто не знает, как далеко. А Элдимия, страна Утренней звезды, лежала еще дальше – за краем мира.

– Нет у мира края, – снова перебила Элин. – Он круглый, как мяч, так мой папа говорит. Нет такого края, за который можно уйти или свалиться. А мой папа моряк, и он плавал по всему миру, так что он знает! И все это вранье, про богов и богинь, потому что все знают, что есть только один Бог и Единая Вера. Все это неправда!

Эйлия вздохнула:

– Элин, это просто так рассказывают.

Она ни за что не призналась бы в этом перед детьми, но глубоко в душе она хотела во все это верить. Не только в элеев и в их древние войны, но и в волшебство, в летающих драконов и в драгоценный Камень, упавший с Небес.

– А жалко, что нет сейчас рыцарей, – заметил Кеван. – Вот они бы точно остановили царя Халазара с его армиями! Эйлия, а зимбурийцы не пойдут на нас снова войной? Я слышал, так иноземцы говорили в гавани.

Эйлия снова посмотрела на далекий горизонт, за которым лежала Зимбура, невидимая, но грозная, как приближающаяся ночь. Она поежилась, и на миг древние легенды вдруг показались не такими уж далекими.

– Нет, конечно, – сказала она, сделав над собой усилие. – Уже сотни лет нет войн. А теперь давайте, ребята, собирать хворост, и я с вами.

Она стала подбирать валежник. Что бы она делала, если бы не было этих детей, которым можно рассказывать старые сказки? Вокруг крохотной рощицы простирался унылый ландшафт: поля, где ничего не росло, кроме травы по пояс, китовые спины гранитных валунов, торчащие из бедной почвы. Домишки деревеньки под названием Бухта сгрудились у берега: лишь небольшие клочки земли на острове годились под пахоту, и островитяне кормились рыболовством.

«Как здесь плохо, – подумала Эйлия с дрожью. – Почему я этого никогда раньше не замечала?»

Но в детстве все было по-другому. Тогда Большой остров был вовсе не Большим островом, а всем, чем она только хотела вообразить его, – то чудесной Тринисией, то волшебной страной Элдимией, то Маурайнией золотого века, когда правил Браннар Андарион. А Эйлия со своими двоюродными сестрой и братом – Джеммой и Джеймоном – и прочим босоногим ребячьим народом жили в долгой идиллии, созданной верой: они были королями и королевами, рыцарями и волшебниками, бились с драконами и побеждали в войнах. На острове ни мифы, ни легенды не водились. Закаленные суровые изгнанники, первыми высадившиеся на этих исхлестанных ветром берегах, имели одну задачу – выжить, а в каменистой бедной почве острова негде было укорениться романтике. Так было до того дня, когда Эйлия, вдохновленная сборником волшебных сказок Старой Родины, который она нашла на книжной полке отца, восполнила эту нехватку. Она сама создала местную мифологию, в которой каждое дерево, каждый холмик и валун имели свою волшебную историю, и стала рассказывать эти сказки завороженным подругам и друзьям. Огромная подводная скала у входа в гавань, ежедневно грозившая рыбачьим лодкам, оказалась окаменевшим морским чудовищем, которое превратил в камень один герой с помощью магического талисмана. Искривленная от старости дикая яблоня с белой россыпью цветов выросла из черенка волшебной яблони из земли фей – ну и так далее. В мыслях она называла все, что видела, именами, которые придумала сама – скала Морской Девы, пещера Людоеда, Заколдованный Лес.

Вспомнив это, она и вздохнула, и улыбнулась одновременно. Друзья детства выросли, переросли ее. Джемма стала женой и матерью, Джеймон – моряком на торговом корабле и плавал в далеких морях. Вдруг навалилось, оглушило одиночество, и чувство это оказалось похоже на отчаяние.

«Мне почти хочется, чтобы могла быть война. Хоть какая-то перемена…»

– Парус! Парус! – внезапно вскричал Кеван Плотник. – Почтовый идет!

Вскочив на ближайший пень, он тыкал рукой в сторону моря.

Эйлия обернулась, рассыпая набранный в передник хворост. На западном горизонте облачной грудой вздымались паруса. К Большому острову приближался корабль с материка, который привозил почту и товары.

С тихим возгласом она бросилась вперед, обгоняя даже быстроногих детишек в стремлении к причалу. А вдруг ей письмо? Может быть, от кузена Джеймона, с рассказами о путешествиях в дальних морях? Или даже то письмо – от Королевской Академии в Маурайнии, с настоящей печатью Академии? Сердце колотилось в ритме стучащих на бегу ног – Эйлия летела к гавани по улицам деревушки.

Собравшаяся на пристани пестрая толпа полошилась и галдела не хуже стаи кружащих над ней чаек. Из-за беженцев-антиподов, ищущих здесь пристанища, Большой остров иногда напоминал весь мир в миниатюре. Сначала приехали люди запада, маурайнийцы, маракиты, риаленийские купцы и миссионеры, спешно возвращавшиеся на материк. Когда лето назрело, начинали наплывать с юго-востока к берегам Большого острова настоящие антиподы: зимбурийцы с землистыми лапами и угольно-черными волосами, шурканцы в своих халатах и тюрбанах, даже иногда темнокожие мохарцы из пустынных земель. Все они бежали к этой, самой дальней из колоний Содружества, первой ступени к свободе. Но не у всех хватало средств добраться до материка, и приходилось им оставаться здесь. Сейчас они уже заполнили до отказа единственный постоялый двор.

На этот двор Эйлия захаживала при каждой возможности. Родители ни за что бы не позволили ей войти в общий зал, набитый грубыми матросами, но она любила сидеть в теплые летние вечера под окнами. Устроившись на пустой бочке или перевернутом ящике, она жадно ловила обрывки разговоров, долетающих из открытого окна вместе с табачной вонью и кислым дрожжевым запахом несвежего пива. Слышались песни и рассказы морей и чужих стран, истории о китах и пиратах, о причудливых бледных огнях – говорили, что это призраки утонувших моряков, – светящихся на снастях судов в южных морях, о погибших кораблях и затонувших кладах. Когда появились беженцы, рассказы стали страшнее, но и завораживали больше. Душераздирающие воспоминания о гражданской войне в Зимбуре, о легионах бога-царя, штурмующих города, о пушечной пальбе, от которой люди разбегались, как охваченное паникой стадо. Истории опасных побегов через океан в покалеченных и шатких судах, трагические расставания и разделенные семьи. Эйлия горела сочувствием к этим несчастным, которых судьба забросила далеко от родины, но не могла не ощущать болезненного интереса. Каково это – пережить такие времена? И еще беженцы принесли с собой аромат чужих стран, мучительно-манящую ауру далекой своей родины, мелькающую в этих лицах, одежде, звучащей в непривычных акцентах чужих земель.

Эйлия вбежала в толпу на причале, протиснувшись среди плотно стоящих тел, голодным глазами глядя на почтовое судно – новый корабль, с прямыми парусами, с корпусом цвета морской зелени. Носовой фигурой ему служила русалка с широким хвостом и золотыми волосами, а название корабля гор-До читалось золотыми буквами на носовых скулах: «Морская дева». Эйлия вздохнула с завистью и восхищением. Подумать только, что вот этот самый корабль ходил к дальним пределам океана, заходил в самые далекие порты мира! Что за счастье – быть моряком и плавать по всем океанам!

Но тут она увидела, как по палубе корабля идет молодой мужчина с волосами песочного цвета, и аж подпрыгнула с криком безумной радости:

– Джейм! Джейм!

Молодой моряк обернулся и помахал рукой:

– Привет, сестренка!

Она пробилась сквозь толпу и прыгнула на палубу через перила.

– Джейм! Отчего ты так долго не писал? Когда ты поступил на этот корабль? Тебя отпустили на берег? Ты был в Маурайнии, в Академии? Там тебе ничего для меня не дали?

– Давай вопросы по одному, сестренка, – улыбнулся он, закидывая на плечо сумку.

Вот так вот. Ничего он ей сразу рассказывать не будет. Проглотив свое разочарование, Эйлия все же спросила:

– А книги, Джейм? Книги ты мне привез? Ты же обещал в последнем письме…

Джеймон улыбнулся во весь рот.

– А я-то думал, что это ты меня так рада видеть. – Снова сбросив сумку с плеча, он пошарил там рукой. – Вот, держи. Полного собрания Барда из Блиссона я не достал, но баллады его привез, а вот «Анналы Королевской…»

Тихо взвизгнув, Эйлия вцепилась в два потрепанных тома, прижала к груди.

– Джейм, спасибо, спасибо! Ты представить себе не можешь, что они для меня значат. Я бы все отдала, чтобы попасть в студенты. Я думала, Академия мне сейчас скажет, приняли меня или нет.

Джеймон с озабоченным лицом отвел взгляд.

– Ну, Эйлия, ты же знаешь, как туда трудно попасть, даже мужчинам. А у богатых сейчас стало модно давать дочерям образование. В общем, туда попадают, как правило, только те, у кого деньги есть.

– Но я все равно подала заявление на прием, – ответила Эйлия. – Хотя, наверное, очень многие тоже подали. Джейм, это же нечестно! Я так хочу узнать все про историю, и про поэтов, и про философию. Я все папины книги перечитала по десять раз, а больше ни у кого здесь читать нечего. А для меня читать – это как мир посмотреть. – Она на миг замолчала, ощущая, как покачивается под ногами палуба в ритме моря. – Будь я мальчишкой, я бы сбежала на «Морской деве», уплыла бы с тобой.

Сказала она это будто в шутку, но неудержимая тяга наполнила ее при этих словах.

– Тебе бы не понравилось быть мальчишкой, – сказал Джеймон, дернув ее за выбившуюся прядь. – Ни тебе ленточек в волосы, ни повздыхать над романтической балладой…

– Ну, да, – поправилась Эйлия, вместе с ним спускаясь по сходням, – я только хотела бы, чтобы девушкам можно было все то же, что и ребятам. Вот ты, например, стал мальчишкой при каюте всего в пятнадцать лет, объездил весь мир, а я только и могу, что дома торчать! – Она обернулась на корабль. – Я наполовину серьезно насчет этого, честное слово. В смысле, чтобы уплыть зайцем.

Джеймон усмехнулся:

– Тебе бы не понравилось. Когда поймают мальчишку-зайца, отправляют юнгой на камбуз.

Она тоже засмеялась:

– Ладно, тогда переоденусь мужчиной и стану моряком.

– Еще хуже! Заставят палубу драить. Поверь мне, жизнь в море – это не жизнь.

– Что-то у тебя не очень недовольный вид, Джеймон Моряк! – Она хлопнула его книгой по плечу. – Ну ладно – сейчас мне надо домой, наверное. Пригласила бы тебя на ужин, Джейм, но только сегодня моя очередь готовить, а ты знаешь, как я это ужасно делаю. Мама изо всех сил старалась меня одомашнить, но каждый шаг ей дается с боем. И тетя Бетт захочет, чтобы ты ужинал сегодня дома, с ней. Но можете с ней зайти потом, и дядю тоже, конечно, взять, если он вернется с моря.

Как, Джейм? Здорово будет – как в старые времена. И я так хочу послушать, что ты будешь рассказывать.

– Конечно. Скажи тете Нелл, чтобы ждала нас. И есть одна вещь, о которой мне надо с тобой поговорить.

– Нет, правда? О чем, Джейм?

– Потом расскажу.

Он снова улыбнулся, но что-то ей показалось не совсем так в этой улыбке – будто она была какой-то жесткой и вымученной. Джеймон повернулся уходить, и она неохотно оставила его в покое. Но, пройдя несколько шагов, она повернулась спросить его еще одно – и промолчала. Кузен стоял неподвижно, глядя на море. И она увидела, что он смотрит на юго-восток, туда, где находится Зимбура.

Дом Эйлии был причудливым строением, который отец кое-как собрал из отходов своего кораблестроительного ремесла. Кое-где окна заменяли маленькие круглые иллюминаторы, а вместо крыши наверху лежал перевернутый корпус старого судна. Киль служил коньком, и пушечные порта заменяли слуховые окошки. Стоящий на сером гранитном выходе недалеко от берега, дом больше всего походил на обломок кораблекрушения, выброшенный высоким приливом.

Эйлия сидела у себя в тесной комнатке и мрачно смотрела на открывающийся перед ней вид. Деревянный топчан, один стул, ночной столик и умывальник стояли там же, где она привыкла их видеть, сколько себя помнит. Книжки аккуратно выставлены на полке, которую отец сделал из досточек, выброшенных прибоем. Даже с двумя новыми их было так мало, что пустое место приходилось заполнять другими предметами. Это были сокровища, подобранные после прилива: раковины, камешки, панцири крабов, пустые стеклянные шарики, которые рыбаки используют как поплавки для сетей. Над полкой круглый иллюминатор, обрамляющий вид на луг – и на море. Тихие его вздохи и шепоты убаюкивали ее по ночам и заполняли дни, так что этот звук стал частью ее самой, как шум пульсирующей в ушах крови. Все перемены жизни на острове повторялись по кругу, одни и те же: смена приливов и отливов, зим и весен, восходы и заходы солнца и луны.

Она вздохнула и взялась за гребень. Волосы у нее были переменчивы не только оттенком: они меняли настроение, как море, иногда лежали ровно и гладко, иногда струились волнами Сейчас, однако, цвет у них был определенно мышиный, и они сбились в массу переплетенных и перепутанных прядей, застревающих в зубьях расчески. Сражаясь с ними, чтобы уложить их в косу, она начала злиться все сильнее. «Мне всегда хотелось иметь волосы, как у принцессы из волшебной сказки, золотые и такие длинные, чтобы хоть сидеть на них». Еще один пункт в списке того, в чем отказала ей судьба. А приключения – другой. И почему она так их жаждет? Приключения, если вообще случались, то лишь с мужчинами и с мальчишками. А для девушки есть только две возможных судьбы: быть женой или быть сестрой. И то, и другое значит быть прикованной к дому.

Вздохнув от такой несправедливости, она вышла из своей спальни и спустилась по узкому проходу в большую комнату. Деревенскую ее простоту причудливо разнообразила отцовская коллекция экзотических предметов, которые он собрал в дальних землях, когда еще был моряком на купеческом корабле. Секстант и медные корабельные часы, полированный панцирь морской черепахи, большое белое яйцо страуса моа на резной деревянной подставке. С западной стены смотрела черная церемониальная маска из земли Мохара, с любопытно вытянутыми щелками глаз, которых Эйлия побаивалась, когда была маленькая. И еще величественная завитая раковина с архипелага Каан, по сравнению с которой собственная коллекция раковин Эйлии казалась просто мусором, и здоровенный шип слоновой кости, больше всего похожий на рог носорога из «Бестиария Бендулуса», хотя отец говорил, что на самом деле это бивень кита. И еще несколько морских карт в рамах с изображением далеких стран. В некоторых отец бывал, а других даже он не видел.

Мать стояла у каменного очага, помешивая в булькающем на огне котле. Зачерпнув ложкой, она попробовала варево и слегка скривилась.

– Нехороша уха, матушка? – спросила Эйлия. – Я опять забыла лук положить? Или треска не проварилась?

– На вкус ничего, но слишком жидкая. Ты никогда себе мужа не найдешь, если не научишься готовить лучше. – Нелла покосилась на тщательно заплетенные косички Эйлии. – И волосы уже пора бы носить как взрослой. Надо бы вам, барышня, своему возрасту соответствовать.

– Ненавижу я мой возраст, – не сердито, а с тихой грустью отозвалась Эйлия.

Отвернувшись, она погладила рукой гладкую полированную поверхность китового бивня.

Грязновато-серые глаза Неллы задумчиво смотрели на дочь.

– Эйлия, ты знаешь, что уже пора, – сказала она. – Пора искать себе мужчину, строить свой дом, свою семью.

Эйлия ничего не ответила – слишком часто она последнее время это слышала. По-настоящему хорошо она знала только троих мужчин – Джеймона, своего отца и своего дядю. Ей вспомнились рыбаки и корабельщики деревни, гулкие и мощные их голоса, грубая сила рук и спин, тянущих сети или бревна, ввезенные в порт, обшивающих досками китовые скелеты судов. У нее же были мечты, взращенные волшебными сказками, мечты о романтических прекрасных принцах. Но только мечты, и ей хотелось, чтобы так они и остались мечтами.

Нелла обратила призывный взор к мужу. Но Даннор Корабельщик смотрел глазами цвета серого моря, как Эйлия наливает уху ему в миску, и ничего эти глаза не выражали, как и всегда.

– Чем тебе плох был бы молодой Курз Рыбак? – спросила Нелла, не ожидая ответа и садясь за стол. – У него уже есть своя лодка, а девушки пока нет. Или Армии Тележник, что в прошлом году овдовел: уж лучше и добрее его нет на свете мужчины.

Половник остановился в воздухе:

– Да он же настолько старше меня! – воскликнула Эйлия. – Он же почти как папа! И не могу я присматривать за всеми этими его детьми!

– А что? Ты же любишь малышей – сказки им рассказываешь…

– Это совсем другое!

– Надо научиться ухаживать за маленькими, Эйлия, а то как же ты будешь со своими управляться? Твоя кузина Джемма всего на два года старше, а у нее уже двое.

Эйлия села и уставилась в пространство. Перед ее мысленным взором как призрак проплыла фигура женщины: суроволицая седеющая жена рыбака, которую ревущие дети дергают за подол. Много таких видала Эйлия в деревне, но эта была от них отлична: в глазах ее горел голод острее ножа, голод, ничего общего с пищей не имеющий. И вид ее наполнил Эйлию страхом, потому что этой женщиной была она сама.

– Не хочу я замуж, – сказала она тихо. – Никогда не пойду.

– И что же вы, барышня, делать намереваетесь? В монашки податься? Не можешь же ты вечно жить со мной и отцом. Ты знаешь, что ты у нас поздняя, и мы хотим еще при жизни видеть, что ты пристроена. Я же только добра тебе желаю.

И снова Эйлия не ответила: в горле застрял какой-то странный ком, и трудно было и глотать, и говорить. Мать больше ничего не сказала. Три разных вида молчания – безмятежное, обиженное и отчаянное – слились за столом с паром от мисок с ухой. Сразу после еды Эйлия вскочила убирать со стола и мыть посуду.

– Здравствуйте все! – раздалось от двери к невероятному ее облегчению.

Джеймон стоял в проеме, облитый медовым светом раннего вечера, а за ним – тетя Бетта и кузина Джемма с двумя своими малышами. Они вошли, завязался оживленный бессмысленный разговор, и настроение у Эйлии стало лучше. Беседой завладели отец и Джеймон, разговор зашел про морские путешествия. Отскребая котел, она слушала мужской разговор, уносясь вместе с ними к далеким странам. К теплым, как баня, морям, где рыбы пестрее бабочек, где протянулись изумрудным ожерельем острова архипелагов, к берегам страны Мохара, где греются на солнышке крокодилы в высыхающих лужах дельты и черные женщины склоняются к реке, наполняя глиняные кувшины. И даже звезды там другие, и луна висит вверх ногами. А мужчины заговорили уже о северной стране, прошлись по побережьям антиподов и до самой Зимбуры. Когда-то корабли Содружества ходили в порты этой языческой страны наполнять трюмы поклажей караванов пустыни, шелками и благовониями, слоновой костью и пряностями, но даже просоленные моряки старались не заглядывать в кипучие и буйные города той земли. Дальше к северу раскинулась каменистая и неровная Шуркана, где слоны и носороги отрастили себе мохнатые шубы, а гордые и воинственные горцы обитали в своей орлиной крепости.

И беседа вмиг перенеслась через океан, к великому западному материку: вдоль солнечных южных берегов Маракора с его виноградниками и душистыми апельсиновыми рощами, и снова к северу, к лесистым террасам и горам Маурайнии. Ветхие руины – башни, храмы, акведуки – служили немым свидетельством древнего правления элеев.

– Элей, говорят, произошли от своих собственных богов, – объяснил Джеймон матери Эйлии. – Боги спускались с Небес на Землю, говорят, и брали себе людей в жены и мужья, и научили их читать и писать, строить дома и обрабатывать землю.

– Подумать только! – сказала Нелла. – Значит, они такие же язычники, как зимбурийцы.

– Зато у них была великая цивилизация, тетя Нелл, – рассказывал племянник. – Искусство, здания – у нас ничего похожего в наши дни нет. И это у них было, когда наши праотцы бегали в шкурах с копьями за зверями.

– В легендах говорится, что элей пришли с острова Тринисия, – вставила Эйлия, перестав уже притворяться, что моет посуду, – с далекого севера. И там не счесть прекрасных дворцов и садов.

– Тринисия – это только сказка, Эйлия, – ответил Джеймон. – Ее никто так и не нашел. Просто такая придуманная страна.

– Ты серьезно так думаешь?

– А как же? Ты вспомни: в легендах говорится, что Трини – далеко к северу, но по описанию – теплые края! И россказни насчет драконов и фей, и зданий, крытых золотом и драгоценными камнями! Не один царь посылал экспедиции в северные моря, и ничего там не нашли, кроме льда.

Нелла нетерпеливо отмахнулась рукой, как от назойливой мухи.

– Хватит этих глупостей. Расскажи, что нового в мире?

Дочь короля уже вышла замуж? И что там за новый тиран в Зимбуре?

– Халазар. – Лицо Джеймона будто погасло изнутри. – Он сверг царя Шурканы Яндара и теперь правит всеми антиподами. Моряки с торговых судов говорят, что дальше он направится на запад, на Южный архипелаг.

– Его народ верит, что он что-то вроде бога? – то ли спросил, то ли сказал Даннор.

– Я так слышал. На самом деле он помешан на власти. Хочет править всем миром.

Джеймон покачал головой.

– Всем миром! – Джемма покрепче прижала к себе младенца Дани и тревожно поглядела на малыша Лема, который гонял ручками игрушечную лодку по истертым половицам.

– Ну, не волнуйся, моя милая, – успокоила ее тетя Бетт. – Ты же знаешь, эти язычники воюют друг с другом с начала времен. К нам это отношения не имеет.

Наступило короткое молчание, прерванное только звоном старых судовых часов, отбивающих вахту не существующего уже корабля. Потом снова заговорил Джеймон.

– Все переменилось, мама. Шурканская столица пала под ударами зимбурийской армии всего за три дня. Дело, говорят, в этих новых пушках: они в сто раз сильнее катапульт и таранов. Стены крошатся от их ударов. И ты ошибаешься, если Думаешь, что нас это не коснется. Имея в своих руках весь строевой лес и пастбища Шурканы, царь Халазар может построить флот побольше и прокормить армию посильнее. Дальше он захватит архипелаги Каан как гавань для своей армады. И до нашего острова ему будет рукой подать.

Он остановился, ожидая, чтобы его слова возымели действия, но лица, обернувшиеся к нему, были спокойны. Никто не мог себе представить, чтобы кому-нибудь понадобился Большой остров. Именно это и сказал Даннор, помолчав.

Джеймон приподнял брови.

– Ты так думаешь? Это будет отличная база для его кораблей – совсем рядом с материком.

– Ты правда думаешь, что так и будет? – встревоженно вскрикнула Джемма. – Он нападет на материк?

Младенец проснулся и скрипуче захныкал. Джеймон слегка пожал плечами.

– Увидим. Если он захватит архипелаг, значит, готовит войну против Содружества. Можем только надеяться, что король пошлет военный флот нас защитить.

– Пошлет, если до этого дойдет, – произнес Даннор в своей неспешной, рассудительной манере. – Содружество защищает своих. И я так скажу, что тиран не посмеет тронуть колонию Содружества.

– Как бы там ни было, а лодки уже возвращаются с лова, – произнесла тетя Бетт, поворачиваясь к двери. – Мне надо помочь разбирать улов, тиран там или что. Джемма, а ты оставайся здесь и занимайся своими детками.

Нелла посмотрела на Эйлию:

– А почему ты не поможешь тете, Эйлия? Ей наверняка лишние руки не помешают. Оставь мне посуду.

Они с Беттой переглянулись, как два заговорщика. Эйлии это не понравилось.

Она вышла вслед за теткой и по хорошей грунтовой дороге направилась в гавань. Солнце уже зашло за холмы, унеся с собой золотой свет. Небо на западе светилось розовой полоской, на востоке между морем и небом вставала тень. На полпути к пристани Эйлия вдруг остановилась и воскликнула:

– Там же сейчас холодно, у воды, тетя Бетта! Я сбегаю домой за шалью.

И не успела тетка ничего сказать, как Эйлия припустила назад. Бетта позвала ее, но девушка притворилась, что не слышит.

Подбежав к дому, она перешла на шаг. Прокравшись к ходной двери, Эйлия остановилась послушать разговор. Ребенок орал добросовестно, и пришлось напрягать слух, чтобы слышать голоса взрослых. Ей неловко и совестно было подслушивать, и она пыталась оправдаться перед собой. Взгляд, которым обменялись мать и тетка, не оставил сомнения, что разговор пойдет не о чужеземных тиранах. А о ней. Наконец она услыхала свое имя.

– Глупости, Нелл, – произнес отец. – Расскажи Эйлии. Она имеет право знать.

– Что рассказать, Данн? Что в конце концов она все равно не поедет? Дай ей подать на обучение, ты говорил. Дай ей надежду. А я уже тогда говорила, что не надо давать ей ложные надежды.

– Я думал, – произнес отец, помолчав, – что если она подаст прошение в Королевскую Академию иполучит отказ, то смирится с жизнью здесь, а не будет всю жизнь страдать, что не попыталась.

«Письмо! – отчаянно подумала Эйлия. – Джейм привез письмо – отчего же он не сказал мне? Наверное, не хотел быть гонцом дурных вестей…»

– Ничего себе уху заварили! – продолжала Нелла. – Ты только послушай: «Работа написана исключительно хорошо… обучение начинается осенью текущего года…» и вот еще: «Плата за ваш проезд по морю и обратный проезд сопровождающего лица».

– Плата за места в этом кошельке, – сказал голос Джеймона. – В деньгах, естественно, – натурального обмена у них нет.

Послышался шелест, какой-то звон, и молчание. Потом приглушенный голос матери:

– Никогда не видала настоящую монету. Это серебро? Такое блестящее, такое красивое – и как его много!

– Слишком много, – засмеялся Джеймон. – Эти люди в Академии отнесли наш остров к другому краю мира. За эти деньги можно всю деревню послать на материк!

– Что ж, это придется отправить обратно, – сказала Нелла. – Ну и влипли мы! Размечтались, что ее не примут, и что делать теперь, когда она узнает, что ее приняли, а ехать ей нельзя – ума не приложу. Она будет еще несчастнее, чем была. Джеймон, это все твоя работа. Ты задурил ей голову.

– А почему она не может ехать? – спросил Джеймон. Ошеломленное молчание. У подслушивающей девушки упало сердце.

– Что делать ей тут? – спросил Джеймон, не ожидая ответа. – Выйти за рыбака? Всю жизнь латать сети и потрошить рыбу? Ей такой жизни не вынести, и вы это знаете!

– Только потому, что у нее голова забита всяким вздором из книг, – решительно оборвала его Нелла. – Их вообще не надо было ей давать, они ее с толку сбили. А насчет выйти замуж – так вы с ней отлично всю жизнь ладили, и я думала, что когда-нибудь составите партию. Двоюродные братья и сестры иногда женятся. Но ты ушел в море, оставив ее одну.

– Послушайте, – возразил Джеймон, – мы с Эйлией всегда были добрыми друзьями, и останемся, надеюсь. Но она за меня выходить не хочет, и зачем бы ей? Зачем ей вообще замуж, если она не хочет? С тем, что она уже знает, она может быть даже учительницей или кем еще.

– Не обсуждается, – твердо сказала Нелла. – Ни одна женщина с нашего острова никогда учиться не ездила.

– Ты про это говоришь как про что-то непристойное, тетя Нелл.

– Она наше единственное дитя, Джеймон. А если… если она уедет, она может и не вернуться.

Голос матери переменился – чуть-чуть дрогнул, и Эйлия отпрянула в страхе. Сердце ее сейчас страдало так же, как и совесть. Она стала тихо отступать, когда услышала голос Джеймона:

– Я не мог отложить свой уход в море, но с той самой минуты дня не прошло, чтобы я не подумал о родных местах и родных людях. Эйлия любила бы Большой остров больше, если бы могла на время его покинуть.

Но Нелла уже взяла себя в руки.

– Я не отпущу ее в морское путешествие, пока в мире творится такое. Я удивляюсь, что твои родители тебя снова отпускают в море, а ведь ты мужчина, а не хрупкая девушка. Элия никуда не поедет, и разговор окончен.

Даннор ничего не сказал, и это могло значить только одно: он согласен со своей женой. Элия повернулась и пошла по тропе, мало что соображая. Никогда она не верила всерьез, что ее примут в Королевскую Академию. Сейчас она поняла: это был только сон наяву, мечта, исчезающая надежда, которая все же поддерживала дух и на какое-то время делала жизнь терпимой. Она не позволяла себе думать, что будет делать, когда придет, наконец, отказ. И вот, невероятно, ответ все же пришел: ее приняли в Академию – и об этом она тоже заранее не думала.

«Голова моя была в облаках, как всегда. Чтобы я поплыла по морю – поехала жить в другую страну сама себе хозяйкой! Нет, я не думала. Конечно, они все равно меня не отпустили бы».

– И где же твоя шаль? – возмутилась тетя Бетт, когда Эйлия появилась, наконец, на причале.

– А, – промямлила девушка, – я… я подумала, что она мне все-таки не нужна.

Некоторые рыбачьи лодки уже стояли у причалов, другие только подходили к берегу. Когда-то она любила смотреть, как они плывут в густеющих сумерках, лампы на носу и на мачте сияют, возвращаясь в тихую гавань из опасного темного моря. А сейчас она рвалась взять такую лодку и уплыть – далеко-далеко за море, к дальнему горизонту, к краю света. Тусклыми глазами смотрела она, как дядя Недман подводит лодку к пристани и зачаливает, и он со своим зятем Арраном Рыбаком подхватывает сети, чтобы вывалить блестящей кучей улов сельди. Эйлия пошла к рыбакам и занялась той же работой: привязывать лодки, разбирать рыбу, вскрывать длинным ножом и бросать внутренности в воду, где чайки, хлопая крыльями и щелкая клювами, дрались за пищу. Возмущенные крики птиц глушили редкие обрывки разговоров. Люди работали почти молча, редко поднимая глаза от измазанных слизью и кровью рук. За причалом плескалось море, набегая на берег и откатываясь с глубоким вздохом, будто тоже слишком устало за день.

В молчании Эйлия снова осталась наедине со своими перепутанными мыслями и оглядывалась вокруг в поисках чего-нибудь, на что можно было бы отвлечься. Небо над качающимся лесом мачт уже засверкало звездами, мерцающими, будто ветерок то раздувал их, то грозил погасить, но сияли они, ничем не затмеваемые, потому что луна еще не взошла. На севере плясал призрачный свет, переливаясь и посверкивая, как солнечные лучи на морской ряби: северное сияние. Эйлия вспомнила, чему учила ее когда-то давно одна старая рыбачка: «Это свет городов народа фей отражается в небе. Сегодня у них большое веселье». Быть может, Джеймон не прав, и Тринисия все-таки существует, и живут там до сих пор элей, и когда-нибудь она посмотрит на них… или поплывет на запад, вслед за движением солнца и луны и звезд, на континент, в Маурайнию… Но все это были только пустые фантазии, и пришлось ей наконец это понять. Эйлия посмотрела на «Морскую деву», качающуюся на якоре с убранными парусами, и ощутила укол неутоленного желания и физической боли. Если бы только она родилась мужчиной, как Джейм! Кем угодно, только не женщиной! Птицы – и те летают каждый год на южные острова и сидят на резных карнизах языческих храмов, глядя чернильными капельками глаз на чудеса, которых ей никогда не увидеть. «Никогда ничего я не увижу, кроме этого острова. До самой смерти».

Отвратив взор от раскинувшейся водной глади, Эйлия подняла глаза к небу и мыслями унеслась к звездам, подальше от вони и слизи мертвой рыбы. Даннор давно научил ее названиям главных звезд и созвездий – он, моряк, хорошо знал ночное небо. Ее собственное имя на древнем элейском языке эленси значило «Путеводная звезда» – подходящее имя для дочери моряка, хотя она его считала и очень романтичным. «Фаранда – Берилион – Анатарва», – бормотала она про себя имена звезд, продолжая работать, будто заклинание читала. И еще видны были в эту ночь две планеты: желтая Ианта, высоко в зените, как искорка от костра, и низко на западе большая, набухающая капля синего блеска, ярче всего, что было в небе. Это была Арайния, которую старинные поэты называли Утренней звездой, хоть ей случалось иногда сиять и по вечерам, к вот сейчас. Еще ниже на приземистой скале стояла башня маяка, и в ней, в высокой нише, статуя богини Эларайнии. Вырезанная из серого камня, она простирала руку, беря моряков под свою защиту. Лицо давно стерлось под ударами штормовых ветров и соленых брызг, но все еще можно было разглядеть над ним звездную диадему. Для моряков прежних времен Эларайния была охраняющим духом: Алмаилия, Звезда Морей. Но патриархи Истинной Веры не одобряли многобожия вообще и женских божеств в частности. Имя ее не называлось на острове уже сотни лет.

А наверху сверкающей полосой протянулась Мерандалия – Звездный Путь, и по обе стороны от него выстроились созвездия конца лета: Сфинкс, Кентавр и Дракон со звездными кольцами. Эйлия глядела на них, и сердце ее наполнялось, как всегда, тоскливой жаждой странствия. Для древних эти созвездия не только указывали путь морякам, но были обителью их богов, звездными царствами в составе Небесной Империи. И когда-то давным-давно элей (как гласят легенды) путешествовали в эти звездные страны, на родину своих божественных предков, лавируя среди крылатых драконов на волшебных летучих кораблях.

– Это еще откуда? – вдруг воскликнула тетя Бетта, опуская нож.

Эйлия, как раз передававшая тетке рыбу, оглянулась и посмотрела на нее недоуменно. Тетя Бетт таращилась, показывая рукой, в сторону моря, и туда же смотрели остальные обитатели деревни. Теперь и Эйлия увидела огни на темном море, десятки и десятки огней. Новые рыбацкие лодки идут к берегу? Но все уже прибыли, да и в любом случае весь рыбачий флот Бухты и вполовину таким большим не был. Как будто светились уличные фонари города, плывущего по волнам. И они приближались.

Селедка выскользнула из пальцев Эйлии. «А что если это Царь Халазар? – подумалось ей, и сердце ударило в ребра. – Если Джейм был прав – и это Армада?»

Пока рыбаки стояли, восклицая и жестикулируя, она повернулась и бросилась бежать по тропе к дому.

В деревне царил переполох. Люди бежали к гавани с фонарями в руках, и где-то кричал мужской голос – деревенский глашатай, наверное. Из кухонного окна Эйлии было видно мельтешение огней на пристани и отражение матери, метавшейся туда-сюда, запихивающей одежду, караваи хлеба и какие-то горшки в старый морской сундук Даннора.

– Что это ты делаешь, тетя? – удивился Джеймон, входя в дверь вместе с Беттой и Даннором.

– Надо бежать, – бормотала Нелла, – бежать прочь от моря. Уйдем вглубь суши, в пустоши…

– Остынь, Нелл, – перебил ее муж. – Эти корабли вовсе не зимбурийские. Они с Каана.

– С Каана! – вскрикнула Эйлия. – Но зачем же они сюда пришли, отец? Это значит, что архипелаг…

– Южные земли захвачены, – подтвердил Джеймон. – Каанцы говорят, что Халазар их поработил, и дальше очередь Северного архипелага. Все как я говорил: Армада в походе.

Эйлия метнулась мимо него к двери и встала у начала тропы, глядя на гавань, на чужие корабли. Был среди них один большой, но остальные вряд ли больше рыбачьих лодок островитян. Все потрепанные, некоторые сидели низко, будто в них течь, и волны плескали в широко раскрытые глаза, нарисованные на носах кораблей. Ребристые паруса изорваны, на палубах народу толпами.

Она быстро вернулась в дом. Джеймон как раз спорил с ее матерью.

– Тетя Нелл, если зимбурийцы сюда явятся, они весь остров захватят. И побережье, и пустоши. Прятаться в глуши бессмысленно – выследят и убьют, как дичь.

Нелла не ответила – только взялась за сердце. Джейм обвел взглядом комнату.

– Каанцы сюда только зашли пополнить припасы и подлатать корабли, если выйдет. Но даже если не выйдет, они поплывут дальше – как только смогут. Лучше утонуть в море на этих гнилых корытах, чем дожидаться Армады. Теперь ты поняла?

– Но что же нам делать, Джеймон? – всхлипнула тетя Бетт, – Мы же не можем уехать с острова!

– Не можем, – признал Джеймон. – Сейчас, во всяком случае. Плыть надо на материк, к Маурайнии, но рыбачьим лодкам океан не переплыть, а каанские корабли и без того переполнены. Остается только «Морская дева», а мой капитан говорит, что никакой опасности не видит. Его ждет груз на Северном архипелаге, и он не изменит курса – если не получит за это денег. Глупец!

– Но у нас же есть деньги! – выскочила вперед, Эйлия. – Все серебро, что прислала Академия!

Мать в удивлении уставилась на нее:

– Откуда ты…

– Я подслушала, – перебила ее Эйлия и повернулась к Джеймону. – Ты же сказал, что там хватит на проезд для всей деревни!

У Джеймона был слегка растерянный вид.

– Я просто пошутил. На это серебро могут поехать только двое.

– Это на пассажирском судне, Джейм, с каютами и прочей роскошью. А грузовой корабль разве не обойдется дешевле? Твой капитан может прихватить больше людей за те же деньги. – Эйлия повернулась к отцу. – Папа, прошу тебя! Ведь не обидится же Академия, что мы использовали их деньги в такой крайности! И не обязательно уезжать в Маурайнию навсегда: опасность минует, а мы тем временем заработаем себе на обратную дорогу. И каанцев надо тоже с собой взять – им ни за что не переплыть океан на своих дырявых лодках. Если денег не хватит, отдадим капитану все, что есть, и пообещаем отдать остаток по прибытии. Ведь там же мы как-нибудь заработаем? И еще: кто-то же должен известить короля. Мы приедем на материк, расскажем ему, что здесь делается, и попросим послать еще кораблей забрать остальных островитян. Или военный флот, чтобы их защитить. Мы обязательно должны направить «Морскую деву» в Маурайнию…

Здесь Эйлии пришлось замолчать, потому что воздух кончился, но она так и не отвела глаз от отца.

– Я остаюсь, – произнес Даннор, и лицо его будто было вырублено из грубого камня. – Здесь моя родина. И я говорил вам: Халазар не посмеет ее тронуть.

– Этого ты не можешь знать, отец! – воскликнула Эйлия. Какое-то резкое, острое ощущение возникло где-то возле желудка, и вдруг она подумала: «Вот что, значит, называется страхом». Ничего романтичного в этом чувстве не было. – Ты ведь слышал Джейма: царь Халазар ищет места для своих кораблей, чтобы напасть на материк!

Джеймон вышел вперед.

– Дядя, – сказал он, – Эйлия говорит правду. Может быть, серебра здесь не хватит на проезд для всей деревни и для каанцев. Но мы можем хотя бы отправить наших женщин и детей, и каанских тоже, пока угроза не минует. Если не хочешь ехать – можешь не ехать. Я буду на борту, и когда мы прибудем, я уйду с корабля и присмотрю за Эйлией и остальными. Пока не станет возможно вернуться домой.

Эйлия глядела на отца со странным смешанным чувством страха и восторга. «Пусть он согласится, ну, пожалуйста…»

Даннор раздумывал, поглаживая щетинистый подбородок, но ничего, как всегда, нельзя было прочесть на изрезанном морщинами лице.

Потом он поднял глаза на племянника и едва-едва, почти незаметно кивнул.

– Что ж, ладно.

2 ДАМИОН

Отец Дамион Атариэль стоял один перед вратами неба.

Они возвышались над зеленым гребнем холма, сияя под солнцем тропиков: две высокие колонны белого камня, поставленные за десять футов друг от друга, будто столпы невидимых ворот. Каждый был изукрашен резным драконом, и каменные изгибы вились вокруг столпа изящной спиралью, а рогатая голова лежала на капители. Врата духов, подобные вот этим, можно было найти по всему архипелагу Каан. Они восходили ко временам еще элейского Содружества, и потому их назначения или смысла уже никто не знал. На каждом острове было не более одних ворот, и никогда на дороге или возле развалин старых городов, где можно ожидать увидеть их. Всегда они стояли одиноко, ведя из ниоткуда в никуда. Каанцы, живущие в городе у подножия, заявляли, что это работа чародеев, и врата ведут в мир духов. И хотя маурайнийские миссионеры то и дело ходили между столпами в обе стороны, дабы посрамить суеверие, ни одного каанца нельзя было уговорить последовать их примеру.

Дамион не мог не признать, что такие же суеверия есть в его родной стране. Пара древних торчащих камней в северной Маурайнии считалась – по крайней мере, местным народом – отметкой волшебных ворот в мир фей. Но те древние менгиры поражали грубостью по сравнению с вратами духов.

Он подошел поближе к правому столбу, рассматривая вырезанного дракона. Прекрасное создание – гибкий, волнообразный, чешуйчатый, как зеркальный карп, он лишь отдаленно напоминал огнедышащих бестий родной Дамиону западной мифологии. В древнеэлейских и каанских легендах «драконы» означали не чудовищ, но небесных созданий, вроде богов и ангелов. Обиталище им было в мире духов, но они проявлялись в материальном мире, когда хотели, и всегда свою волшебную силу пускали в ход ради добра. Герои каанского эпоса не выезжали с ними на смертный бой, а наоборот – искали их помощи и наставления. Небесные драконы использовали эти врата, как гласили легенды, летая между ними, невидимые для смертных глаз. Закон по-прежнему запрещал возводить какие-либо сооружения на вершине этого холма, потому что подобное строение, как объясняли каанцы, может перекрыть путь полету дракона.

Дамион вздохнул. Именно чтобы искоренить языческие представления вроде этого он с прочими миссионерами Истинной Веры проделал весь путь от Маурайнии до архипелага. Верные особо подозрительно относились к почитанию драконов, потому что в западных землях дракон служил символом Врага, Модриана-Валдура. Однако теперь, прожив здесь достаточно долго, он испытывал по этому поводу смешанные чувства. В восточных преданиях многое оказалось и красивым, и одухотворяющими. Дамион шагнул назад и вгляделся в пейзаж, обрамленный столбами. Ничего там не было похожего на иной мир: перистая листва по склону холма, косые крыши города Ярдъяна, бирюзовая гладь гавани и бухты. Вдалеке высились зеленые вулканические вершины Медоши, Священного острова, где не ступала ничья нога, кроме самых высших каанских жрецов. И дальше из моря поднималось множество островов, синих и затуманенных далью, так что их даже можно было принять за низкие облака. А на дальнем горизонте громоздились настоящие облака с высокими вершинами, как острова еще большей и фантастической формы.

Дамион шагнул между столбами и спустился по травянистому склону холма. Остров Яна с шумным портовым городом уже больше года был местом его обитания. Поначалу экзотическое и непривычное, место это стало ему родным домом. Дома с крутыми крышами, с резными коньками и свирепыми керамическими стражами у дверей, дома бедняков, построенные на сваях в воде, потому что на суше места не хватало, и они казались стаей морских птиц, качающихся на водах прилива. Буря запахов – благовония из храмовых курильниц, свежая рыба, пряности, коровий навоз, густая вонь сточных канав; короткорогие водяные буйволы, младшие братья тех, что живут у антиподов, тащили хозяев и поклажу на рынки; прилавки под открытым небом, заваленные манго и кокосами, ползающими крабами… все это теперь было знакомо, как привычная одежда. Но до сих пор Дамион не понимал, что полюбил архипелаг. До тех пор не понимал, пока не пришла пора с ним расстаться. Последняя, прощальная прогулка вокруг города.

В прошлые дни Дамион ходил по улицам Ярдъяна, накрыв голову капюшоном – как от испытующих взглядов каанцев, так и от палящего солнца. Белая ряса до лодыжек выделяла его толпе как священнослужителя Истинной Веры, но нынешние каанцы уже привыкли видеть на своих улицах облачение западной религии. Их внимание привлекала яркая внешность Дамиона: светлые волосы и кожа, ошеломительно синие глаза. Однако сейчас прохожие его почти не замечали. Охваченные паникой горожане метались по улицам, нагрузившись собственными пожитками, стараясь покинуть город ради сомнительной безопасности холмов вдали от побережья. Беженцы с завоеванных островов кишели на улицах и в переулках, некоторые пытались себе оборудовать какие-то убежища в сточных канавах. Посреди всего этого смятения в туче мух спокойно сидели нищие, похожие на груды выброшенного тряпья.

Зимбурийский царь велел изгнать всех граждан Содружества из островных государств, которые объявил захваченными. Губернатор Яны, зная, что прочие острова уже пали и что его корабли флоту зимбурийцев не противники, даже не попытался возразить. Люди с западного континента – купцы и миссионеры – забили припортовые гостиницы, готовясь отплыть при первой представившейся возможности – у них были деньги. Туземцы же в массе своей могли лишь безнадежно таращиться на немногие оставшиеся корабли и ждать Армады вторжения. Сегодня утром в порт уже пришла небольшая темная зимбурийская галера. На веслах сидели рабы.

Рассказы о зверствах зимбурийцев давно уже переполошили город. Завоевывая страну, зимбурийцы сравнивали с землей целые деревни и сотни людей предавали мечу – «Чтобы вселить страх в остальных», как сказал Дамиону один каанец, дрожа от ужаса. Сомневаться в его словах не было причин. Хорошо было известно, что зимбурийские правители именно так обращаются и со своим народом, и не задумаются распространить такое обращение на иноземцев. Некоторые из каанцев в отчаянии погрузились на рыбачьи лодки и наспех сооруженные плоты в безнадежной попытке переплыть океан, разделяющий остров и ближайшую колонию Содружества.

«А мы уплываем, предоставляя их собственной судьбе».

Мрачные мысли Дамиона прервала суматоха, возникшая перед ним на улице. Вытянув шею, он заметил несколько жрецов в черных одеждах, стоящих на ступенях какого-то здания – необычного строения, золотые шпили которого отражались в воде окружающего его неглубокого рва. Это было местное святилище, по форме повторяющее Священный остров. Но жрецы на его ступенях не были каанцами. Это были зимбурийцы, высокие и почти смертельно бледные. Скорее всего, с пришедшей галеры. На глазах у Дамиона один из них спустился со ступеней и пошел прямо в толпу, которая задрожала и расступилась перед ним, будто перед зачумленным. Еще несколько дней назад, подумалось Дамиону, этого человека побили бы камнями и разорвали на части за подобную дерзость – подойти так близко к святому месту.

«Сейчас его никто не посмеет тронуть, и он это знает».

Чтобы не встречаться со жрецами, он быстро свернул в боковую улочку. Но сразу же раздался быстрый перестук сапог, и из-за угла вышла небольшая процессия одетых в черное. Это тоже были зимбурийцы, и Дамион отодвинулся дальше в переулок, чтобы пропустить их, шагающих, как победители на параде, хоть их и была горстка. Они знали, что остров уже принадлежит им. Впереди шагал коренастый бородатый капитан в черных кожаных доспехах. На жарком солнце обычно бледное лицо зимбурийца обрело густой красный цвет. С десяток его подчиненных шагали следом, и один тащил что-то за собой. При виде этой последней фигуры у Дамиона от неожиданности перехватило дыхание.

Это не был зимбуриец: кожа его была чернее черного дерева, и черные волосы не прямые, а вьющиеся. По крайней мере, наполовину он был мохарцем, хотя как мог возникнуть такой союз – совершенно непонятно. Зимбурийцы считали мохарцев низшей расой, и смешанные браки сурово преследовались. Чудо, что полукровке вообще разрешили жить, не то что стать солдатом. Вид у него был вызывающий: черная кожаная рубаха раскрыта на груди, показывая отличную мускулатуру, а в левом ухе сверкало медное кольцо, в котором болтался клык какого-то зверя – льва, наверное? Свирепого вида усы закрывали верхнюю губу, под тяжелыми бровями угольями сверкали глаза. На миг они встретились с глазами Дамиона, и огонек в них вспыхнул вдруг ярче: злостью – а может, презрением? Чернокожий демонстративно отвернулся и зашагал дальше. Дамион смотрел ему вслед со смешанным чувством жалости и негодования, пока этот человек не скрылся в толпе вместе со всей процессией. Наверное, он у зимбурийцев раб – но тогда откуда такое презрение к западному священнику?

Эти солдаты, как понял Дамион, шли к святилищу. Снова шевеление в толпе, потом крики – и звук, которого Дамион в жизни не слышал, разорвал воздух.

Это был вопль человека – резкий, отчаянный, полный страдания.

Зимбурийские солдаты возвышались над худощавыми, малорослыми островитянами, и в руках их предводителя что-то было – то ли сверток, то ли свиток темно-коричневой материи. Разумеется, какая-то священная реликвия, вырванная из храма актом намеренного кощунства. Толпа застонала. И вдруг взревела. Мелькнуло что-то, и грузный потеющий капитан споткнулся и постыдно рухнул, исчез под напором тел. Неужто кто-то посмел подставить ему подножку?

В глубине сознания Дамион понимал, что дело пахнет опасностью и надо уходить, но он остался, прикованный к месту разворачивающейся перед ним драмой. Кто-то бежал в его сторону через толпу. Молодой священник не видел этого человека, но за бегущим оставался след машущих рук и покачнувшихся тел – так качается высокая трава, когда по ней бежит зверь. Снова над толпой возникла голова и плечи предводителя зимбурийцев: он сумел подняться, но свертка при нем уже не было. Лицо его стало еще краснее, теперь уже от злости. И он крикнул в толпу по-каански:

– Держи его!

Суматоха смещалась в сторону Дамиона, к переулку, где он стоял. Вглядываясь в налезающие друг на друга тела, он увидел, как мелькнула тощая жилистая фигурка, виляющая среди рук и ног. Мальчишка с виду лет четырнадцати, одетый в нищенские лохмотья, с грязным матерчатым тюрбаном на голове. К удивлению Дамиона, лицо чертенка было таким же, как у него самого, с веснушчатым носом и прядями белокурых волос из-под тюрбана. Уличный мальчишка – с запада! Светлые голубые глаза вскинулись на Дамиона, снова отвернулись, и парнишка стал пробиваться сквозь шевелящуюся толпу.

Под мышкой он держал тот самый сверток.

Зимбурийцы с криками раздвигали толпу ударами мечей плашмя. Двое солдат в черном одновременно бросились на вора, который ловко увернулся, и они столкнулись. Мальчишка перекатился набок, уходя от третьего преследователя, тут же снова оказался на ногах, летя изо всех сил к Дамиону.

– Эй, поп, быстро за мной!

Беспризорник схватил Дамиона за руку и дернул в переулок.

Дамион сам не заметил, как побежал с ним рядом.

– Что у тебя тут?

– Времени нет, – выдохнул мальчишка на бегу. Он быстро оглянулся и произнес мерзкое и отчетливое каанское ругательство. – Я слышу, они бегут сюда. Отнесите это в монастырь, святой отец, а я заманю их в другой переулок.

Дамион не успел сообразить, что происходит, как у него в руках оказался этот предмет. Разинув рот, он только и мог сказать:

– Эй, погоди…

Но парнишка только нетерпеливо пихнул его.

– Беги! – рявкнул он и припустил со всех ног в другой переулок.

Раздались крики – преследователи заметили, куда метнулась их дичь, и бросились следом. Только топот сапог прогрохотал и стал затихать.

Дамион стоял будто вкопанный. «Мне полагалось бы испугаться», – подумал он, все еще не в силах поверить, что это наяву. С каким-то странным любопытством смотрел он, как приближаются зимбурийцы. Потом они завопили, увидев, как стоит перед ними Дамион, служитель соперничающей религии, держа в руках их добычу.

Более Дамион не размышлял. Он повернулся и со всех ног побежал по узкой полоске в лабиринт переулков. В полном смятении мыслей он даже не подумал выбросить сверток: напорот, прижимал его еще крепче. Единственное, о чем он мог думать, был гнев на лице предводителя зимбурийцев и хриплый крик, который донесся тогда из святилища. Глянув мельком на сверток, он с неприятным чувством заметил красный мазок на собственной рясе. Кровь?

Эти задворки оказались настоящей трассой бега с препятствиями: валяющиеся в грязи попрошайки, бесцельно шляющиеся бродячие собаки, кучи мусора, веревки с бельем от стены до стены. Он бежал, пригибаясь и виляя, вскоре запыхался, но не смел остановиться: топот сапог слышался за спиной, доносились ругательства и выкрики – это солдаты налетали на те же препятствия. Он рискнул оглянуться: их не видно было. Подобрав рукой подол рясы, Дамион сделал отчаянный рывок, хотя в боку жгло огнем.

Он даже не знал, какое деяние совершил невольно, но знал только, что возврата уже нет. Разве они поверят, будто он не имел отношения к похищению свертка? Могли бы, если бы он сдался им сразу. Но теперь они уверены, что он соучастник какого-то плана, что был в сговоре с тем мальчишкой в тюрбане… что бы ни было в этом свертке.

Жара стала невыносимой, но он не смел даже остановиться смахнуть со лба струйки пота. Только моргал, когда заливало глаза. Резко завернув за угол, он споткнулся о поломанную тачку посреди мостовой и растянулся во весь рост. Секунду он пролежал оглушенный, тяжело дыша. Потом с усилием поднял упавший сверток и с трудом встал на ноги, держась за перевернутую тачку. При попытке опереться на левую ногу голеностопный сустав пронзило кинжальной болью. Ободранная голень кровоточила. Морщась и вздрагивая от боли, Дамион заставил себя прохромать несколько шагов. Переулок здесь расширялся в продолговатый двор между домами, стены этих домов осыпались и сочились сыростью. На земле была здоровенная куча самого разного мусора – от грязных тряпок и рваной одежды до гниющих овощей. С гудением кружились над ней мухи. За дальней аркой начинался другой мерзкий переулок. Надо бежать – но так болит нога…

Солдаты приближались. И Дамион понял вдруг, что ему не удрать от них – в таком состоянии.

Отчаянным взглядом он обежал двор и остановился на куче мусора.

– Именно так, брат: идут зимбурийцы. Уже одна галера вошла в порт, и армада всего в дне пути от сюда, как я слышал.

Аббат Шан произнес это, не изменившись ни в лице, ни в голосе, но приор Дол в ужасе отвернулся.

– Отец наш небесный! – выдохнул он.

В стенах монастыря Неизменного Покоя, который стоял на втором по высоте из холмов Ярдъяна, царил дух осажденной крепости. Никогда еще не было названия монастыря настолько не соответствующим моменту. Монахи в нарушение традиции превратили священные внутренние покои обители в убежище, и когда-то безмолвные коридоры звенели взволнованным говором беженцев.

– Я думаю, друг мой, что вам и вашим маурийским братьям лучше всего уехать, пока это возможно, – продолжал аббат-каанец тем же звучным и спокойным голосом. – Ваша миссия завершена. Я рад, что мог предоставить вам сегодня убежище, но вскоре и эти стены не смогут вас защитить. Зимбурийцы не питают любви к гражданам западного Содружества, как вам хорошо известно. В гавани еще есть корабли, и охрана купеческого поселка маурийцев согласилась сопроводить туда ваших людей. Соберите своих монахов, брат мой, и езжайте с ними. Завтра для вас уже не будет охраны и не будет кораблей.

Приор Дол грустно кивнул:

– Я сейчас же соберу братьев.

Он с тяжелым вздохом вышел из крытой галереи во двор. Монастырь был триумфом Веры: бывший дворец развлечений, подаренный ордену неким уверовавшим дворянином. С тех пор монахи неустанно трудились, стараясь придать зданиям более строгий вид, закрашивая фривольные картины на стенах и преобразуя женский солярий в часовню. Работа многих десятилетий дала заметные результаты – но скоро от нее ничего не останется. В ветвях строгих кипарисов чирикали птицы и стрекотали цикады, и плескалась вода в синих плитках фонтана посреди двора. Изнуряющий зной обрушился на лысину приора, когда он шел через двор к фонтану, где собрались монахи миссии.

– От отца Дамиона по-прежнему ничего не слышно? – спросил он, вытирая лоб.

Все только покачали головами.

Приор застонал. Дамион Атариэль вырос в монастырском приюте в Маурайнии и был рукоположен в сан около года назад. Прекрасный теолог для своего возраста, искренне преданный работе миссии, но слишком часто дает приору повод волноваться.

– Если где-то случается какой-то беспорядок, – всегда ворчал он, скрывая беспокойство под маской суровости, – в одном можно быть уверенным: Дамион всегда ухитрится оказаться в самой гуще.

Очень на него похоже: пойти на последнюю прогулку по городу в последнюю минуту перед известием, что сюда идет Армада!

Приор вернулся в галерею и остановился в главном зале, моргая, пока глаза снова привыкали к полумраку. Вокруг сновали люди.

– Пришла зимбурийская галера с солдатами и жрецами, и еще идут корабли! – крикнул кто-то.

Эта новость отдалась гулом, будто в улей сунули палку. Приор Дол, подавляя в себе панику, протолкался к каанским монахам, стоящим у главных дверей. Да, сообщили они, отец Дамион вышел, и никто не видел, чтобы он вернулся.

– Мне очень жаль, – сказал один из монахов с тем же спокойным фатализмом, что и аббат, – но ничего сделать нельзя. Я понимаю, вам очень дорог этот молодой человек, и я обещаю: если мы его найдем, то вернем сюда. Но вам нужно поскорее доставить ваших людей в гавань, или не уедет никто. Приор Дол знал, что спорить бесполезно. Он повернулся, собираясь отойти, но тут снова донесся взрыв криков и восклицаний с другого конца зала. Беженцы разбегались в явной панике. «Неужто уже зимбурийцы?» – подумал приор, с тревогой вглядываясь в суматоху. Но тут он увидел одинокий силуэт, весь в лохмотьях, который, хромая, входил в двери. Лицо и руки этого человека были полностью покрыты какой-то грязью, и даже через весь зал чувствовался разящий от него мерзкий запах разложения.

Господи Боже – прокаженный! Очевидно, страх перед зимбурийцами погнал его сюда, в святилище, несмотря на его страшную болезнь. Один из монахов бросился к оборванцу и с безопасного расстояния сделал угрожающий жест. В ответ этот человек размотал повязку с головы, обнажив, как ни странно, совершенно чистое молодое лицо, обрамленное светлыми волосами. Что-то он сказал монаху, который шагнул вперед с радостно-удивленным видом, и протянул ему нечто вроде свертка грязных тряпок.

Приор Дол бросился вперед.

– Дамион Атариэль! – рявкнул он. – Во имя милосердия Небес, что это ты вздумал? И где тебя носило?

У него даже колени подкашивались от радостного облегчения.

– В городе, отец мой, – ответил Дамион.

И стал высвобождаться из своих вонючих тряпок, как насекомое, выбирающееся из куколки.

– Что за игры ты затеял? – Когда стало ясно, что Дамион цел и невредим, приор Дол мог дать волю своему гневу. – Священнослужитель Истинной Веры, переодетый прокаженным! Что означает подобное поведение? Что ты себе позволяешь?

Дамион наклонился, потирая голень. Очевидно, хромота была неподдельной.

– Я… честно говоря, я случайно ввязался в какое-то приключение, отец мой. Мне пришлось прятаться под мусорной кучей – прошу прощения за этот запах, – а чтобы вернуться сюда, пришлось переодеться в эти тряпки. С прокаженным никто не хочет связываться, поэтому…

– Что ты только что передал этому брату?

– Не знаю, отец мой.

– Не знаешь?

– У меня не было возможности посмотреть. Я только хотел помочь мальчишке, который мне это передал, хотя в результате здорово влип. Надеюсь, парень сумел удрать от зимбурийцев… Зимбурийцев!

– Армада, значит, уже здесь?

Дамион вытаращил глаза:

– Армада? Нет, это были только солдаты с галеры, что вошла в гавань. Значит, Армада идет сюда? Тогда понятно, отчего они так обнаглели.

– Я так и знал, что ты опять что-нибудь выкинешь, – пожаловался огорченный приор. – Да, флот на пути сюда, и мы уезжаем, слава Господу, так что у тебя больше не будет возможностей ввязаться в приключение.

– Брат Дамион! – позвал вернувшийся монах, который встретил Дамиона у дверей. – Аббат хотел бы переговорить с тобой в часовне как можно скорее.

– Иду немедленно, – недоумевая ответил Дамион. Почему в часовне? Он повернулся к приору: – А каанские монахи, отец мой? Они едут с нами?

– Нет, естественно! Они остаются. Все-таки это их родина.

Лицо Дамиона омрачилось:

– Отец мой, мне страшно покидать этих людей. Я полюбил этот монастырь – будто здесь мой дом. И мы ничего не пытаемся сделать, а просто бежим в Маурайнию, поджав хвост. Как пресловутая крыса с корабля.

– А я всегда считал, – сказал вполголоса приор, когда Дамион уже не мог его услышать, – что эта пресловутая крыса поступает очень и очень разумно.

Аббат Шан встретил его у дверей часовни.

– Вы посылали за мной, отец мой? – спросил Дамион.

– Да, – кивнул аббат. – Войди.

В прохладном каменном помещении тропическое солнце, проникая через цветные витражи, покрыло пол цветными пятнами. Дамион вошел – и остановился как вкопанный. В часовне был еще один человек, сидящий в резном позолоченном кресле возле мраморного алтаря. Этот человек был одет не в белую рясу западного стиля, как у монахов, а скорее как каанский святой: мантия с пестрым узором красного, золотого и шафранового, и высокий головной убор с бахромой из альц кисточек. Из-под них со светлокожего лица смотрели светло-голубые глаза.

Тот самый беспризорник.

Но сейчас не было на нем грязной тряпки в виде тюрбана. Вдоль спины висела светлая коса, а на изящном, покрытом легким шелком теле виднелись изгибы, которые раньше скрывала грязная рубаха и мешковатые штаны.

– Вы… – Дамион потерял дар речи, потом обрел его снова: – Вы девушка!

Она усмехнулась из-под своего причудливого головного убора. Лицо ее теперь было чистым, и он рассмотрел его получше. Резкие и правильные черты, не классические, но обладающие своей суровой красотой.

– А вы не догадались? – произнесла она чистым контральто. – Я одеваюсь как мальчишка только когда выхожу в город. Так безопаснее. А здесь, дома…

Он вытаращился на нее:

– Дома? То есть вы здесь живете?

– Да. Всю свою жизнь. – Девушка повернулась к аббату, взмахнув кисточками вокруг лица. – Можно мне уже уйти, отец мой?

– Да, Лорелин. Возвращайся к себе и уложи вещи. Вскоре я тебя приглашу.

Лорелин. На староэлейском это означало «Дочь Небес».

Когда девушка встала, он заметил, какая она высокая – вровень с ним. Она выплыла из часовни в шорохе шелкового платья, и аббат проводил ее задумчивым взором.

– Пути Господни непостижимы человеку, – заметил он, когда она ушла. – Много лет мы старались не давать Лорелин покидать безопасные пределы обители, но она умела перелезать через стены и прокрадываться наружу, чтобы гулять сама по себе. Девушка по-настоящему не понимает опасности, поскольку всю жизнь прожила под защитой монастыря. Когда мы предупредили ее о том риске, которому подвергается в городских трущобах существо ее пола, она просто стала переодеваться мальчиком, подбирая выброшенные тряпки из мусорных куч. Мы считали ее своевольной и трудной, а оказалось, что это был промысел Всемогущего, чтобы помешать нашим врагам. Это Он предназначил ей быть сегодня в городе и совершить то, на что не осмелился бы никто другой.

Дамион уставился на аббата в недоумении.

– Отец мой, почему в вашем монастыре живет женщина? Откуда она взялась?

– Мы не знаем, – ответил аббат. – Она появилась совершенно таинственным образом шестнадцать лет тому назад. Однажды утром мы поднялись на рассветную молитву, и она сидела на траве посреди главного двора. Как будто упала с неба. Естественно, некоторые из братьев сочли это чудом. Она была тогда еще очень мала, еле умела ходить и говорить, так что мы ни о чем не могли ее расспросить. Обычно мы не принимаем сирот: наш орден – созерцательный, и мы, однажды приняв обет, никогда не покидаем стен монастыря. Но это был особый случай.

Дамион ничего не понимал. Можно было бы с отчаянным риском пронести в монастырь дитя каанской нищенки, но нищий с запада – такого на архипелаге не было и быть не могло. Сюда, как правило, приезжали только купцы, если не считать миссионеров, давших обет целомудрия. Эта девушка – незаконнорожденная? Но она не была похожа на метиску. И если она была нежеланной, почему ее не бросили сразу после рождения? Почему мать ждала, пока она подрастет и научится ходить?

– Необъяснимое появление – это еще не все ее странности, – продолжал аббат Шан. Он жестом предложил Дамиону сесть на скамью, и священник с радостью повиновался: у него уже немного кружилась голова и в колене пульсировала боль. Аббат сел рядом.

– Она слышит голоса – голоса святых и ангелов. То есть мы считаем, что это так. В раннем детстве она часто смеялась без причины, или лопотала что-то в пустоту, или следила глазами за тем, чего больше никто не видел. Иногда мы не могли до нее докричаться – будто она обитала в каком-то своем мире, отделенном от нашего, земного.

– И что же говорят ей эти… э-э… голоса? – спросил Дамион.

– Она не может передать. Они недостаточно ясны, чтобы разобрать.

– Простите, отец мой?

– Небесные голоса неотчетливы – она говорит, это как слышать разговор людей в закрытой комнате через коридор. Звук голосов доходит, а слов не различить. Но я уверен, что со временем они станут яснее. Мы верим, что она – священное создание, и когда-нибудь станет пророчицей. Может быть, даже святой.

Вспомнив ее резкое и грубое поведение в переулке, Дамион подумал, что у девушки не слишком много шансов на канонизацию. Но не стал говорить этого вслух.

– Когда она достигнет еще более высокой степени благодати, – продолжал аббат, – ей, несомненно, все станет открыто. Она будет говорить с ангелами и святыми, передавая их откровения людям. Мы учим ее священному писанию и житиям святых, чтобы подготовить к предназначенной ей роли.

«Бедная девушка безумна, аббат, безумна! Вот почему родители ее бросили: они заметили эти признаки».

Дамион, однако, не позволил себе выразить на лице ничего подобного – оно было маской заинтересованного внимания. Он никак не хотел оскорблять хорошего и доброго человека, давшего приют Дамиону и западным монахам, рискуя собой. Может быть, всего несколько дней отделяют аббата от смерти.

– Мы были бы благодарны, если бы вы сочли возможным взять Лорелин с собой в Маурайнию, – сказал аббат. – Цвет ее кожи выдает ее, и зимбурийцы убьют ее, если найдут.

– Я отвезу ее на Континент, – пообещал Дамион и подумал: «И оставлю в Королевской Академии. Они ее приютят, римут в школу. Может быть, даже вылечат».

– Если, как мы верим, она воистину святая, то ей надлежит исполнить великую судьбу. Быть может, она уже совершила свой подвиг, отобрав у зимбурийцев эту реликвию.

Только теперь Дамион заметил тот самый узел, лежащий на алтаре.

– Что же это за реликвия, отец мой? – спросил он. Аббат ответил не сразу, глядя в пространство перед собой.

– Пятьсот лет назад, перед последним вторжением зимбурийцев, смелые монахи твоей страны принесли Истинную Веру на наш архипелаг. В те дни в Ярдъяне был монастырь, где хранилась великая тайна. – Он посмотрел на Дамиона: – Знаешь ли ты о Мераалии – Камне Звезд из Тринисии?

– Камень Звезд… – Дамиону вспомнился заплесневелый запах страниц древних книг, долгие счастливые часы в библиотеке Королевской Академии с другими ребятами из приюта. – Да, конечно. Он упоминается в писаниях, и в некоторых апокрифах.

Что-то сверкнуло в глубине старческих глаз аббата.

– Тогда ты знаешь, что Камень – священная драгоценность, созданная ангелами, которых древние называли богами. И ангел Модриан, которого мы называем Враг, носил его в короне своей, пока не был низвергнут с Небес. Враг строит козни, чтобы завладеть им снова, и в том ему помогают его земные слуги, чтобы сила Камня не попала в руки его противников.

– То есть, – перевел Дамион слова аббата, – зимбурийцы хотят найти Камень.

– Разумеется. Потому что для них Камень Звезд тоже исполнен великого значения: он принадлежал Модриану, которого они зовут Валдуром. Для них он – бог. Они хотят вернуть амень ему – точнее, его новому воплощению, тому великому полководцу, которого Враг послал нам на погибель, тому человеку, в уме и теле которого будет обитать Модриан-Валдур.

– Царь Халазар, – кивнул Дамион. – Кажется, теперь я понял. Если Халазар покажет своему народу Камень, это докажет, что он – их бог, вернувшийся в виде человека. И все жречество будет у него в кулаке. Но почему бы ему просто не притвориться, что Камень у него? Любой большой самоцвет…

– Ты не понял, – перебил Шан. – Халазар верит в Камень так же искренне, как мы, так же твердо, как верит в свою великую судьбу. Поддельный Камень не даст ему сил для победы над предсказанным ему противником.

Шан встал, подошел к алтарю. Дамион последовал за ним. Аббат осторожно убрал измазанные тряпки, развернув деревянный ларец длиной в две человеческих ладони. Стенки ларца покрывала узорная резьба, где повторялись шестиконечные звезды и полумесяцы, а на крышке смотрели друг на друга два грифоноподобных создания, и над ними – еще одна звезда. В середине каждой звезды сиял маленький самоцвет, а глазами грифонов служили кусочки какого-то желтого камня – возможно, топаза или алмаза с желтизной.

Дамион посмотрел на ящичек, на аббата, снова на ящичек.

– Не хотите же вы сказать, что там внутри – Камень Звезд?

– Нет, не сам Камень.

Шан поднял крышку – она была не на петлях, а отдельная, – и вынул из ларца небольшой пергаментный свиток – очень старый, судя по виду, потемневший от времени и покрытый паутинкой тонких трещин.

– Что это? – спросил Дамион.

Шан медленно, с бесконечной осторожностью развернул свиток.

– Той реликвией, о которой я говорил, был утерянный свиток Береборна. У нас есть предание, что рыцарь с этим именем явился сюда давным-давно, после падения Тринисии, и принес с собой свиток из святого города Лиамара – и этот свиток монахи ордена Святого Атариэля стерегли здесь на Яне денно и нощно в начале Темных Веков.

– Да, теперь я вспомнил, – сказал Дамион. – Но разве свиток этот не был уничтожен?

– Был. В начале Темных Веков зимбурийцы вернулись к почитанию Валдура, и тогда опустошили архипелаг, разрушая монастыри всех прочих религий и сжигая священные предметы, миновали этого и монахи западной веры на Яне. Но священный свиток и погиб в том набеге, было сказано, что однажды пророчество возродится в виде письмен. Мы думали, что речь идет о чуде, но, как видишь, объяснение намного проще.

Дамион прищурился на древний пергамент.

– Вы хотите сказать, что это… это список того свитка?

– Он был найден только недавно, – продолжал Шан. – Пятьсот лет тому назад зимбурийцы напали внезапно. Похоже, монахи едва успели спрятать эту копию свитка Береборна до прихода мародеров с огнем и мечом. Добрых братьев перебили, и тайна второго свитка была утеряна – до недавнего времени. Жрецы каанского святилища, желая спрятать свои священные сокровища от царя Халазара, вчера стали искать тайники в своем доме, и нашли вот это. Видишь ли, дело в том, что их храм построен на фундаменте старого западного монастыря. Их верховный жрец послал мне сегодня утром весть о своей находке и спросил, хочу ли я ее получить. Он готов был прислать ее с кем-нибудь из своих братьев. Но в святилище ворвались зимбурийские жрецы, и не окажись там Лорелин, он сейчас мог бы уже быть на пути к Халазару.

– И что там говорится, отец мой? – спросил Дамион. Оттуда, где он стоял, было видно, что начало свитка написано каанскими буквами.

Аббат Шан помолчал, потом начал медленно читать вслух:

– «Я, брат Харан, служитель Единой Истинной Веры в сем доме Божием, удостоен был чести выполнить великую задачу: переписать наново слова нашего священнейшего завета, свитка Береборна, в год сей 2530 новой эры. Свиток сей, ветхий уже тогда, когда попал к нам, весьма пострадал от времени, и настоятель, тревожась, чтобы не обветшал он до невозможности прочесть святые слова, благословил меня создать список, дабы, когда истлеет свиток, не истлела священная истина.

Слова сии написаны просвещенными мужами севера, чьи земли ныне утеряны. Свиток Береборна, откуда списываю я их, сам есть список грамоты еще древнейшей, и никто уже не скажет, сколь древни слова, переписываемые мною, недостойным».

Аббат замолчал, потом пододвинул свиток по алтарю к Дамиону.

– Дальше по-элейски, – сказал он.

Дамион, как все западные клирики, был обучен древнему языку эленси. Глядя на тонкую вязь, он стал читать вслух:

– «Услышьте же ныне слова Элианы, величайшей среди пророчиц: "Узрите, царица Ночи принесет дитя-деву, принцессу Звезд, в ней же надежда мира. Ибо князь военачальников восстанет во имя Модриана, и ярость его будет на Земле, как дракон, несущий войну и разрушение"».

Это Дамиону было знакомо: пророчество о пришествии Трины Лиа и ее врага встречалось не в одном апокрифе. Но дальше свиток гласил:

«По сим признакам узнаете вы, что время ее настало. Солнце в земле Запада спрячет лицо свое в полдень, и великая звезда засияет днем, и многие из сынов и дочерей человеческих восстанут и воспророчествуют. В те дни будет принцесса ходить по Земле, и будет искать она Камень Небес, где лежит он на священной горе своей. Ибо с ним единым может она повергнуть князя воинов, вассала Темного, и будет он преследовать ее на суше и на море, дабы вырвать Камень из рук ее».

Здесь кончался текст. Ниже расположилась грубо начерченная карта какой-то незнакомой суши, окруженной водой. И все.

Шан протянул к пергаменту дрожащую руку.

– Обретение пророчества не может быть случайным. Оно должно значить, что близко уже время Трины Лиа.

Дамион отвел глаза к фреске на стене над алтарем: летящие ангелы, облаченные в доспехи, как для войны, бьются с ордами мерзких кожистокрылых демонов. На переднем плане черный чешуйчатый дракон с венцом драгоценных камней атакует женщину в белой мантии. На ней тоже корона, и на ней предмет, похожий на звезду, окруженный ореолом лучей.

– Чтобы победить его, ей нужен Камень Небес и сила, в нем заключенная, – сказал Шан, тоже глядя на стену. – Теперь царь Халазар знает о существовании свитка и разыскивает его. Нельзя, чтобы он его нашел! Ведь он вполне может оказаться тем князем зла, о котором говорит писание, тем чудовищем, что послано уничтожить нас всех. И в этом самом древнем варианте пророчества победа Трины Лиа не гарантируется. Враг может вырвать у нее Камень, оставив ее безоружной!

– Но как он это сделает, если в Камне сила, способная его победить?

Дамион не мог не указать на это противоречие.

– Я не знаю. Быть может, Трина Лиа в чем-то уязвима, пусть она и божественное создание? Быть может, ему помогут внезапность или коварство? Я изучал пророчества и писания на эту тему много лет, но никогда не мог себе такого представить. Я всегда верил, что победа ее вернее верного. Сейчас, когда зимбурийцы идут на наш остров, я не стал говорить братьям об этом открытии. Они могут выдержать мученическую смерть, но не потерю последней надежды. – Он сжимал и разжимал кулаки, стараясь взять себя в руки. – Ты понимаешь важность этого пергамента – здесь морская карта, где показана Тринисия. Представляешь, что было бы, если бы Халазар завладел ею и попал к Священной Торе раньше Трины Лиа? И помешали ему только ты и Лорелин.

Дамион снова рассматривал фреску. Оторвавшись от нее, он ответил безразличным тоном:

– Просто удача.

– Некоторые назовут это так, – сказал Шан. – Я предпочитаю назвать это провидением – или, как говорят у нас на востоке, судьбой.

Дамион промолчал. Эти каанцы с детским энтузиазмом, как все новообращенные, воспринимали писание буквально, не только его учение, но явно мифические эпизоды. Кстати, Трины Лиа не было в книге «Кантикант», Священной Книге Веры, о ней говорилось лишь в апокрифических рукописях. Не желая быть бестактным, Дамион не стал говорить, что таких документов, как этот пергамент, полно, и происхождение их сомнительно. Не сказал он и того, что в его стране небесная принцесса и страна Тринисия воспринимаются как аллегории. Первая символизирует победу Истинной Веры, вторая – государство божественного просвещения. Бороться с теперешней бедой надо актами организованного сопротивления, а не надеясь на священные реликвии.

Нет, Шану этого говорить не следовало. Такие аргументы его не убедят, а только увеличат его страх и смятение.

Но аббат будто догадался о его мыслях. Темные глаза его вгляделись в светлые глаза Дамиона.

– Это не было случайностью, что ты и Лорелин оказались в нужном месте в нужное время и спасли свиток. – Он вложил пергамент в ларец и закрыл крышку. – Несомненно, оба вы были избраны для этой миссии. Теперь же ты должен взять этот ковчег с собой в Маурайнию.

– Дамион! – раздался за дверью голос приора Дола. – Ты здесь? Нам пора! Стражники готовы нас проводить через город в гавань, но говорят, что ни минуты больше ждать не будут!

– Иду, отец мой! – откликнулся Дамион. Аббат вложил резной ларец в руки священника.

– Иди с Богом, брат, – сказал он тихо, – и да сохранит Он тебя в целости на пути домой. Дело идет о большем, нежели твоя жизнь.

Дорога к порту по забитым улицам запомнилась как смесь мельтешения и страха. Лица с вытаращенными глазами, панический визг, режущий уши. Стражникам пришлось оттеснять не только зимбурийских солдат, но и толпы потерявших голову от страха каанцев, которые молили взять их на борт. Дамион не мог смотреть им в глаза: такое было чувство, будто он лично их предал. Сквозь хаос слышался голос капитана, подгонявшего их. Лорелин, идущая рядом с ним в одежде монаха и с клобуком на голове, то и дело останавливалась оглянуться. В конце концов, пришлось схватить ее за руку и тащить за собой. Но поврежденная нога не давала ему самому идти достаточно быстро, и они вдвоем сильно отстали. Их группа шла в самом конце, а в ней они последними успели проскочить по сходням маурийского корабля. Не успели они ступить на палубу, как судно тут же отчалило.

Лорелин не выказывала ни малейшего страха – потому что не чувствовала его. Про зимбурийцев она знала мало, кроме того, что они враги. Но монахи убедили ее, что враги Веры восторжествовать не могут, и она крепко держалась за надежду, что каанцам ничего не грозит. Океанское путешествие также не таило для нее никаких ужасов, поскольку место назначения было не загадкой, а ответом. Даже если бы монахи ей этого не говорили, даже если бы не была она светлой среди всех темных каанцев, все равно она каждой косточкой, каждой жилкой знала, что она не отсюда, не с этих островов. Далеко, за самыми далекими островами архипелага лежит ее страна. Может быть, это та самая Маурайния, куда везет ее отец Дамион.

Но не мысль о том, чтобы найти свою истинную родину, погнала Лорелин к носу жадно вглядываться в громоздящиеся на горизонте облака. Ее вело чувство цели, нечеткое, как солнечный свет сквозь туман, но такое сильное, какого никогда еще у нее не было. И это даже сильнее, чем наполовину слышный рокот голосов на краю сознания, заставляло верить монахам: она рождена исполнить некую предназначенную ей судьбу. И с каждой милей движения корабля вперед она ощущала, как приближается ее цель.

Матрос на мачте что-то крикнул, и она обернулась и увидела, что все на палубе смотрят за корму. Остров Яна уходил назад, скрываясь в дымке, вливаясь в синюю цепь других островов. Что-то слегка стиснуло ей сердце, будто невидимая нить связывала ее с островом, и сейчас она натянулась. А потом на фоне расплывающихся линий Яны показался черный корабль, который гнался за ними. Он был еще далеко, но ясно видно было, как поднимаются и опускаются весла в быстром ритме, видна была черная звезда на каждом из треугольных парусов. Тревожные крики зазвучали на палубе, но капитан лишь презрительно рассмеялся.

– Безмозглые зимбурийцы! Этой старой калоше «Дельфина» в жизни не догнать, и они это знают. Просто хотят нас напугать. Зачем им гоняться за монахами и купцами, на которых им наплевать?

– И правда, зачем? – согласился отец Дамион.

Только сказал он это очень тихо, почти про себя, и слышала его одна Лорелин.

3 АНГЕЛ И СВИТОК

– Ну? – спросил Джеймон. – Что скажешь?

Эйлия молчала. Она видала картинки знаменитой Королевской Академии в книжках, но сейчас в закатных лучах перед ней высилась настоящая Академия. Горгульи сидели на крыше, как странные дикие звери на склоне фантастической горы: грифоны, драконы, рогатые бесенята в недвижной игре света и тени под темными башнями.

– Потрясающе! – смогла она, наконец, прошептать.

Уже несколько недель они были в Маурайнии, в столице ее Раймаре, и девочка с далекого острова иногда просыпалась по утрам, боясь, что все это ей приснилось. Такое далекое путешествие было неслыханной вещью для островитян. Для них «путешествие» означало поездку в фургоне через холмистый остров или вдоль его изрезанного берега, а многие до самой смерти дальше, чем на пол-лиги от дома не удалялись. Эйлия была будто не просто приезжей, а путешественником, исследователем давних времен, приплывшим к берегу неизвестного континента. Ее завораживало все, что она видела – от высоких морских стен, построенных когда-то для защиты Раймара от набегов зимбурийских пиратов, до улиц города за этими стенами, широких, бурлящих повозками и каретами, улиц не земляных, а вымощенных. Над крышами набухал купол Высокого Храма Веры, горящий золотом посреди медных куполов храмов поменьше – как солнце в окружении подчиненных ему планет. А потом мраморный дворец короля Стефона с королевскими стягами на крыше, стягами с мечом и короной. Даже высокие прямые деревья, выстроившиеся вдоль бульваров, поражали ее в сравнении с низенькими перекрученными деревьями домашнего «леса». А уж толп таких она никогда в жизни не видела: на каждой улице народу больше, чем в любой деревне.

А над всем этим, высясь над городом на крутом откосе, вставали серые разбитые стены древней крепости Браннара Андариона, и посреди них – башни восстановленной цитадели. Именно в ней сейчас располагалась Королевская Академия. В пыльном гаснущем свете раннего вечера стены и башни казались нарисованными на небе кистью.

Но они были настоящие, все было настоящее. Эйлия наконец приехала в Маурайнию.

Первую ночь Эйлия и ее родные провели в гостинице в нижнем городе, недалеко от пристаней. В тесной комнатке, которую Эйлия делила с теткой, матерью, Джеммой и детьми, она лежала без сна до рассвета, глазея на причудливые дома с крутыми крышами за окном, слушая грохот проезжающих повозок на булыжниках мостовой. Зато успокаивал вид тех же самых созвездий над крышами, что и на родном острове: Кентавр, Единорог, Дракон. Звезды уже смещались к осени. На востоке восходило созвездие Модриана – червь, пожирающий собственный хвост. Глазом червя служила звезда Утара, и в здешних более прозрачных небесах она горела красным, как огонь. Лотара, хвост червя, сияла неподалеку. Легенды гласили, что рядом с ней есть еще одна звезда, там, где пасть червя – звезда Вартара, черная и невидимая людям, она глотает свет, а не испускает его. А к северу виднелся Фонарщик, держащий в руке недвижную звезду полюса, маяк мореплавателей. Эйлия ее видела и во время плавания, ночью над мачтами. И радовалась – будто кусочек родины плыл вместе с ней.

Днем Эйлия с Джеймоном пошли в город пешком. Они вошли в Высокий Храм, прошли меж огромными колоннами его врат под высокие своды, где длинные полосы солнечных лучей из главного фонаря купола косо падали сквозь клубы благовоний, а возле Святилища Пламени стояли большие каменные изваяния святых. Этого Эйлия до конца дней своих не забудет. Как не забудет и той минуты, когда открытая карета, окруженная всадниками в ливреях, остановилась в десяти шагах от нее и Джеймона, и они увидели девушку, ровесницу Эйлии. Она была одета в золотую парчу, а на светлых волосах, спадающих кудрями на плечи, лежала диадема из настоящих бриллиантов – потому что это была Паисия, принцесса, дочь и единственная наследница короля Стефона, на пути к своей королевской помолвке.

– Я уж боялся, у тебя глаза выскочат, и придется подбирать, – поддразнил Эйлию Джеймон.

Но долго жить в гостинице не было денег, и вскоре пришлось перебираться на постоялый двор, где уже обосновались другие островитяне и каанские женщины. Условия здесь были суровые, еда похуже, постель пожестче и помещения забиты. Было решено, что Эйлия должна отправиться в Королевскую Академию, где ее, по крайней мере, будут как следует кормить и дадут жилье, а Джеймон найдет работу, чтобы оплатить для всех проезд домой. Так что она, в конце концов, оказалась там, куда так долго стремилась, и поднималась по крутой тропе к башням из волшебной сказки. Все бы хорошо, но радость пронизывало чувство вины.

– Ты чего, сестренка? – спросил Джеймон, заметив ее подавленный вид.

– Джейм, я чувствую себя полной дурой, – простонала она. – Это я все натворила: притащила всех в такую даль из-за пустой тревоги.

Власти, получив от них известия, послали к Большому острову и военные корабли, и суда поменьше, чтобы увезти женщин и детей. Вернувшись, моряки сообщили, что женщины острова не захотели покидать своих мужей, а губернатор не стал их заставлять.

– Они такие смелые, – говорила Эйлия, – они решили остаться и встретить опасность с мужчинами. Как я теперь вернусь и посмотрю им в глаза? И царь Халазар не стал нападать на Большой остров, и сейчас в городе ходят разговоры, что будет заключен мир.

Джеймон твердо взял ее за плечи:

– Разговоры? Слухи! Горожане не все знают, и верят в то, что хотят верить. Халазар – человек опасный, и война еще может быть.

– Ты просто стараешься меня утешить, – буркнула она. Джеймон мужественно подавил смех и сохранил серьезное лицо.

– А насчет наших островитянок – еще посмотрим, было это мужество или глупость. Если Халазар все-таки явится, они могут пожалеть, что остались.

Но Эйлию по-прежнему мучила совесть, и на лице сохранялось трагическое выражение.

– Это вся я наделала, Джейм. Я устроила панику насчет зимбурийцев, настояла на том, чтобы все плыли в Маурайнию. Она подняла на него большие серо-сиреневые глаза. – Наверное, я в глубине души думала – то есть хотела найти предлог уехать с Большого острова сюда.

– Во какой коварный план! – усмехнулся он. – Ладно, ты здесь, в Королевской Академии, куда и хотела попасть. Поздно уже поворачивать. Давай просто радоваться, что все получилось. – Джеймон пошел вдоль стен, увлекая за собой Эйлию. – Смотри! Вот Халдарион, самая старая в Маурайнии крепость. Ты подумай – это ведь живая история. Когда строили эти стены, элей еще правили своим Содружеством!

– И здесь жил король Браннар Андарион со своим двором и рыцарями, – сказала она. – Пятьсот лет тому назад. И он хотел, чтобы ему служили просвещенные паладины – вот с чего началась Академия. Он призвал знаменитых философов всего континента, великих мыслителей, таких как Элониус Мудрый.

Да. Все это было здесь. Эйлия всматривалась до боли в глазах.

– Значит, ты читаешь те книги, что я тебе привез?

Эйлия кивнула. Современную историю Академии она тоже знала. Центральную цитадель полностью перестроили в правление Харрона Третьего, прадеда сегодняшнего короля. Мечтой Харрона было вернуть всей крепости прежнюю славу, но ему не хватило ни денег, ни времени, и внешние стены вместе со сторожевыми башнями так и остались жертвами медленного распада. Сейчас некоторые бастионы с выветренными каменными стенами, поросшими бурьяном, больше походили на природные скалы, чем на творение рук человеческих. Выбитые ворота зияли в заросших плющом стенах как гроты пещер, в опустевших башнях гнездились вороны и совы. Ров превратился в позеленевшую канаву, во многих местах перекрытую деревянными мостами.

И не все разрушения были делом беспощадного времени. Пятьсот лет назад Халдарион подвергся осаде и штурму, а то, что осталось после битвы, растащили в Темные Века окрестные крестьяне как материал для изгородей и домов. Их современные потомки, обитатели ближайших деревень, побаивались развалин. О них ходила зловещая слава, и прошлое жило здесь как беспокойный дух. Под мрачной цитаделью располагалась сеть подземных ходов – так гласили слухи, – и эти ходы расходились вокруг темными тайными корнями. Крестьяне были твердо убеждены, что ничего хорошего из этих развалин ждать не следует, и если упоминали о них, то тут же суеверно стискивали освященные талисманы. Ничто на свете не могло бы заставить их появиться возле этих стен после захода солнца.

– А чего именно они боятся? – спросила Эйлия.

– Ну, есть старая легенда про принца Морлина – сына Андариона. – Джеймон показал на верхушку заросшей лианами стены. Эйлия, подняв глаза, увидела там каменное чудовище. Ваятель дал ему рычащую морду, но время стерло клыки и превратило пасть в зияющий беззубый оскал. Сложенные кожистые крылья прижимались к бокам изваяния, а в когтях чудовище сжимало щит с давно и безнадежно стертыми гербом и девизом.

– Его личный символ, дракон, – пояснил Джеймон. – рассказывают, что дух принца бродит в этих руинах глухою полночью. Ты веришь в призраков, Эйлия?

– Нет, конечно! – ответила она чересчур громко. Мрачная стена со стражем-драконом вдруг показалась ей зловещей в закатном свете, и девушка слегка поежилась.

Джеймон засмеялся и повел ее в проем внешней стены. Внутренний двор замка зеленел аккуратно подстриженной травой.

– Вон там – старый монастырь. – Джеймон показал на прямоугольное строение между Академией и шпилем часовни. – Его восстановили примерно одновременно с цитаделью, и сегодня там живут сто монахов ордена Святого Атариэля. Когда-то паладины тоже были членами ордена, и давали священные обеты, как монахи, и жили в монастыре, когда не сражались с врагами Маурайнии.

– Это я знаю, – ответила Эйлия. – А в Темные Века инквизиторы называли их еретиками и преследовали за ворожбу и идолопоклонство. Некоторым паладинам удалось избежать казни и скрыться, но орден перестал существовать.

Подумать только, что она, Эйлия, будет учиться там, где когда-то учились сами паладины!

Джймон улыбнулся ей и повел к зданию.

– Пойдем внутрь.

– А туда женщин пускают? – неуверенно спросила Эйлия. – Я думала, что нам положено оставаться в монастыре.

Они уже проходили мимо этой белокаменной обители по дороге к цитадели. Там Эйлия оставила сундучок со своими пожитками. Девушки-студентки жили вместе с молодыми послушницами в крыле Соискателей, которое выдавалось из главного здания. Эйлия уже видела мельком святых сестер в белых балахонах сквозь ворота обители, но еще ни с кем из них не говорила.

– В праздник допускают – все студентки молятся в главной часовне раз в неделю и обедают в мужской трапезной, так что бедные послушницы могут соблюдать посты со старшими монахинями, обретая мир и покой. Пошли, я тебе покажу дорогу.

Он зашагал по серым каменным ступеням Академии в открытые двери.

Она робко шла за ним по выложенным песчаником коридорам. Окна под самым потолком пропускали внутрь не слишком много света. Со старого портрета смотрело повелительное лицо дворянина прежних времен с тонкими чертами лица, и смотрело строго. Эйлии захотелось извиниться перед ним за невольное вторжение.

– Здесь часовня, – сказал ее кузен, показывая на массивные двустворчатые двери из дуба в конце коридора. – Сейчас там все молятся. Иди туда.

– И ты тоже? – спросила она, чуть сжавшись. Он покачал головой:

– Я хочу вернуться в город до темноты. Давай, – подбодрил он ее. – Все студентки Академии там будут. Главная у них – такая высокая с каштановыми волосами, Арианлин ее зовут. Хороший человек, она за тобой присмотрит. Я с ней познакомился в последний раз в увольнении – я тогда пришел спросить о твоем письме, и мы с ней очень подружились. То есть настолько, насколько могут позволить мне монахини.

Эйлия едва заметно улыбнулась:

– А я-то думала, откуда ты столько про эти места знаешь? Он улыбнулся широко:

– Передай ей от меня привет. – Какая она маленькая и беззащитная, подумалось ему. Большие глаза вытаращены от страха, волосы изо всех сил зачесаны назад. Он подумал о том, что может ждать ее впереди, и запнулся. Потом сказал вот что: – Эйлия! Я тебя прошу, запомни одну вещь.

– Какую?

– Насчет Большого острова. Говорят, он меняет всех, кто на нем живет. Кусочек его гранита – в наших душах, и вот почему островитяне такие суровые, мрачные и упрямые. Так говорят, но в этих разговорах больше правды, чем многие думают. Остров действительно делает нас крепкими, крепкими, как камень, вот почему мы можем выдержать такое, что не под силу другим. Мягкую землю сдувает ветром, но камень остается. Никогда об этом не забывай.

Сделав над собой усилие, он повернулся и пошел прочь по коридору, – на ходу он насвистывал веселый мотивчик, – не столько для нее, сколько для себя.

Эйлия провожала его взглядом, пока он не свернул за угол и не скрылся из глаз. С чувством тяжелого одиночества она пошла к массивным деревянным дверям, отворила одну створку и вошла в церковь. Там сидели рядами молодые люди – мужчины и женщины, и кое-кто поднял голову, глядя на вошедшую. Только она их почти и не видела. Все ее внимание захватила сама капелла.

Конечно, она и близко не была такой большой и внушительной, как Высокий Храм в Раймаре, но и у нее была своя красота и свое величие. Эйлии казалось, будто она стоит в лесу – в лесу, сделанном из камня. Большие колонны как стволы столетних деревьев, и ветви их сплетаются в высокие своды каменной листвы. Подобно птицам, парили в этих ветвях ангелы, схваченные ваятелем в замершем миге полета. А прямо перед ней горел на алтаре Священный Огонь: вечное Пламя Веры, коему никогда нельзя погаснуть, и для того его постоянно поддерживают священнослужители. Жаровня стояла на мраморном жертвеннике, за каменным экраном с отверстиями амбразур – это и были священные врата, куда вход разрешен лишь посвященным клирикам. Для мирян же занавешенная дверь символизировала пределы людского знания и запретная святая святых, обитель божественной тайны. На мраморных парапетах стояли бронзовые фигуры ангелов в рыцарских доспехах. Самый большой из них, как знала Эйлия, и был святой Атариэль, покровитель ордена, в который когда-то входили паладины. У ног его валялся свергнутый за дерзостную попытку штурмовать небо Модриан-Валдур: извивающееся тело с крыльями нетопыря, получеловек-полудракон. Пока Эйлия глазела на статуи, чисто и ясно ударил колокол на колокольне.

Это не было восстановленное здание – такой же, как была, осталась церковь Халдариона, сохраненная людьми Браннара Андариона во время осады крепости. Здесь рыцари-священнослужители молились вместе с другими монахами, и перед ними находилась фигура ангела-воина, божественного образа для подражания. Сейчас же сюда на молитву сходились школяры Академии вместе с монахами и мальчиками из монастырского приюта. Когда Эйлия вошла в центральный проход, хор мальчиков запел первый гимн службы. Она поначалу их не видела – галерея хора находилась прямо над ней и позади. Чистые высокие голоса нисходили будто со сводчатого потолка, из уст каменных изображений.

Ошеломленная, она села на ближайшую скамью. Гимн кончился, снова отчетливо и ясно прозвонил колокол за священными вратами, и процессия клириков направилась в святилище. Благоговейному взору Эйлии они казались неземными созданиями. Все, кроме одного, были облачены в серые монашеские рясы с клобуками. У последнего же сутана была белой – белизна рукоположенного священника. Наверное, капеллан, хотя выглядел он очень молодо – чуть-чуть за двадцать, не больше. Когда монахи расселись на скамьях, он вышел и встал возле алтаря, озаренный языками Священного Пламени. Эйлия не могла отвести от него зачарованных глаз. Он был красив – нет, более того, прекрасен. Такого слова она никогда еще не употребляла по отношению к мужчине. Лицо чисто выбрито, глаза темно-синие, волосы белокурые – не льняные, а золотые, и с ярким блеском этого металла. Колеблющееся пламя бросало на кожу алебастровые отсветы, нимбом сияло в волосах и искрилось в глазах, так что они стали будто синим ядром пламени горящей свечи. Будто тот же художник, что отлил идеальные черты бронзового архангела, вылепил и это лицо.

Эйлия глядела, завороженная. Потом он отошел, и мгновение миновало, но, хотя вряд ли это длилось дольше двух вдохов, Эйлия знала, что у нее в памяти этот миг останется навсегда. Еще долго после того, как клирики закончили литургию и удалились за тот же занавес, она сидела в том же блаженном состоянии. Нет сомнения, что это ангел предстал перед ней. Пусть смертный, но все равно ангел. Ибо ангелы – вестники, и этот явился к ней как посланец царства красоты, большого мира, о существовании которого она и мечтать не смела.

Молящиеся уже шли к выходу из церкви, и Эйлия, придя в себя, поспешно встала и пристроилась в конце группы студенток, выходящих в холл. И сколько же их здесь было, и все говорили одновременно! И какие же на них были красивые платья! Сама Эйлия была одета в платье соискательницы, которое сшила ей мать. Оно вполне удовлетворяло требованиям монахинь – белое, с длинными плотными рукавами, со стягивающим корсетом и широкой юбкой до лодыжек. Но сшито оно было наспех и из самой дешевой ткани, какая только нашлась в доме. Рядом с дорогими атласными или парчовыми платьями других девушек оно выглядело как мешок. И у всех у них волосы не были убраны назад, а спадали локонами или косами, украшенными лентами. Значит, в Маурайнии девушки вообще волосы не зачесывают? Она почувствовала себя провинциальной деревенщиной, и вдруг вспомнилось, что сказал Джеймон: как правило, в Академию попадают только дочери богатых семейств.

Увидев идущую за ними Эйлию, девушки прервали разговор. Одна из них, с каштановыми волосами, повернулась к ней:

– Могу я чем-нибудь тебе помочь?

– Я ищу старосту студенток, – ответила Эйлия, преодолев застенчивость.

– Я Арианлин Река, – ответила собеседница. – Что ты хотела?

– Я… я новая студентка, – промямлила Эйлия. – Кузина Джеймона Моряка.

Тут же ее оглушил шум недоверчивых возгласов:

– Что она сказала?

– Как это студентка?

– Чья кузина?

– Как тебя зовут? – спросила властным голосом худощавая девушка с темными волосами.

– Эйлия Корабельщик.

– Что за причудливая фамилия! – заметила другая, хорошенькая блондинка с шелковыми локонами до плеч. – Откуда ты?

– С Большого острова.

Девушка сделала непонимающее лицо.

– Это в колониях, Белина, – пояснила темноволосая. – В таких местах людям дают фамилии по занятию отца.

– Неужели? Как это… оригинально!

– Что-то я слыхала о Большом острове. Там, кажется, до сих пор колония каторжников? – вступила в разговор еще одна.

– Что? – возмущенно воскликнула Эйлия. – Конечно, нет! Уже сто лет как…

Она прервалась, поняв по блестящим глазам девушек, что это была подначка.

– Ну, Лорелин, – сказала черноволосая, поворачиваясь к высокой девушке с длинными льняными косами, – вот тебе для компании такая же беженка.

– Наверное, ты выиграла право на обучение, чтобы сюда приехать? – предположила еще одна девушка.

– Да, – согласилась Эйлия.

– Что ж, это все объясняет, – отозвалась новая собеседница, обводя подруг понимающим взглядом. От ее тона Эйлия поежилась, чувствуя себя бедной деревенщиной, которой здесь ну никак не место.

Вдруг девушка по имени Лорелин шагнула вперед, и длинные косы качнулись.

– Так, вы, хватит! – приказала она звенящим голосом. – Оставили ее в покое, все!

Кто-то что-то буркнул, но никаких комментариев не последовало.

– Ну, – прерывая неловкость, объявила Арианлин, – все идем обратно в монастырь. Время трапезы. Вот смотрите, сестра Вера уже ждет нас в холле. Эйлия, ты пойдешь со мной и расскажешь, как там твой кузен.

Она говорила ласковым тоном, как будто обращаясь к совсем малому ребенку. Ответа не было. Обернувшись, она увидела, что и Эйлии тоже нет.

Островитянка бросилась бежать по коридору, как только внимание остальных отвлекла монахиня. Недолгая радость испарилась, как дым, сменившись миазмами сомнения и злости.

«Зачем я приехала? Я здесь чужая, и никогда не буду своей! Об этом-то Джеймон и пытался меня предупредить. Если я останусь, они же меня заживо съедят!»

Какой-то другой внутренний голос говорил о стойких скалах и гордости островитян, но он был едва слышен и тут же исчезал, стоило только вспомнить колкие взгляды девушек. «Я не могу вернуться. Не могу, не могу!»

Коридор вдруг оборвался высокими дубовыми дверями. Не думая, куда они ведут, желая только как-то отгородить себя от источника своего унижения, Эйлия распахнула створку и вбежала внутрь, захлопнув за собой дверь. На миг она прислонилась к дверям, тяжело дыша и полузажмурившись. И вдруг глаза ее широко распахнулись, и она тихо вскрикнула от изумления.

Помещение было не меньше церкви – и заполнено книгами. Заполнено! Старыми и новыми, матерчатыми томиками и огромными томами в переплете из телячьей кожи забиты были нескончаемые ряды полок вдоль стен. И посередине высокие полки шли рядами, и стояли длинные учебные столы, засыпанные книгами, которые студенты небрежно бросили, торопясь на обед. Лампы с абажурами на столах приглушенным золотым сиянием освещали весь зал. Библиотека Академии. Эйлия стояла в самом средоточии мирового знания. И никого больше здесь не было, потому что был обеденный час. Даже библиотекарь ушел, оставив на столе записку, что будет через полчаса. Все это принадлежало ей и только ей.

Она бросилась вперед, хватая книги со столов. Ух ты, «Война Небес» Дайнара! Эйлия открыла переплет с медными застежками, пролистала пожелтевшие страницы с темными гравюрами. Перед ее глазами взлетели ангелы с огромными крылами в битве со злыми демонами среди туч. Она глянула на другую книгу, и тоже бросилась на нее. Полный сборник стихов Барда из Блиссона – наконец-то! А рядом – «Бестиарий Бендулуса». У отца была такая книга, но здесь – древнее издание с иллюстрациями ручной работы. Непонятные звери прыгали по страницам в полном великолепии цвета: драконы, единороги, сфинксы с телами львов и головами женщин.

Эйлия подбежала к полкам. Экземпляр «Теогонии» Галдимана, «Аннотированные апокрифы» и даже «Хроника Семи Царств». Книги, о которых она не слышала, книги, у которых она знала лишь манящие заглавия, упомянутые в других книгах, – и все это здесь, у нее в руках. Она жадно наваливала книги себе на руки. «Грамматика Элензиа» – для изучающих древний язык элеев. А вот эта маленькая книжица в кожаном переплете, на полке в уголке? Эйлия вытащила ее, подняв облачко пыли. На обложке – тисненный вздыбленный дракон, но заглавия нет. Сдвинув пачку книг у себя на руке, она раскрыла обложку, чтобы прочесть титульный лист. Но тут же отвлеклась на картинку: ксилографическое изображение людей в мантиях, танцующих в роще под огромной сияющей звездой.

Она подошла к столу, не отрывая глаз от картинки. И потому не увидела двоих мужчин, пока с ходу не налетела на одного из них. Она отпрянула, и книги посыпались из рук на пол.

– Ой… простите! – воскликнула она, опускаясь на колени, чтобы подобрать рассыпанные книги.

У человека, с которым она столкнулась, был недовольный вид. Неприметный мужчина средних лет, черноволосый, с хмурым лицом. Можно было бы принять его за одного из магистров Академии, но на нем не было длинной черной мантии ученого. За ним – другой, куда более примечательной внешности. Молодой, высокий, и кожа его светилась под лампами как полированное эбеновое дерево. Ей вспомнилась мохарская маска у отца, та самая, что смотрела беспощадным взглядом с кухонной стены.

– Где янский свиток? – сурово и коротко бросил пожилой. – Не могу его найти.

В его речи слышался едва заметный акцент.

– Простите? – переспросила Эйлия, все еще собирая книги.

– Брось, ты должна знать, где он, – ответил он, не скрывая раздражения. – Ты же ставишь тома на полки и стираешь с них пыль?

«Он считает меня уборщицей!» – подумала Эйлия, снова униженная.

– Я студентка, – произнесла она настолько гордо, насколько позволяла коленопреклоненная поза.

Человек недоверчиво поднял бровь, но не успокоился.

– Тем более вы должны знать об этом знаменитом свитке. Его привезли в Королевскую Академию едва ли месяц назад с Каанских архипелагов, с острова Яна.

Эйлия встала, с трудом сохраняя равновесие под тяжестью рассыпающейся стопки книг.

– Я новенькая. Я не знаю, где что лежит.

Пожилой прищурился. Его темнокожий спутник стоял за ним, подавляя своим молчаливым присутствием. Эйлия вдруг ощутила тишину огромного полутемного зала, лабиринта коридоров, которые отделяют ее сейчас от трапезной, где собрались обитатели Академии.

– Значит, – сказал человек тихо и кротко, – вам велели о нем не говорить? – Он шагнул к ней, и она машинально отступила, продолжая прижимать к себе книги. – О да, я понимаю: это очень ценный документ, и ваши магистры проявляют вполне правомерную осторожность. Но сейчас она излишня. – Он слегка поклонился, прижимая руку к груди. – Мое имя – Медалар Хирон. Я тоже ученый.

– Правда? – Эйлия уперлась спиной в стол. Дальше отступать было некуда, и она, держа книги перед собой, как щит, спросила: – Почему вам тогда не обратиться к магистрам? Они будут рады помочь коллеге.

Тяжелое лицо собеседника потемнело, и какой-то миг Эйлии казалось, что он хочет ее ударить. Он снова раскрыл рот, но не успел ничего сказать, как его перебил другой голос:

– Могу я чем-нибудь быть полезен?

Пожилой резко обернулся. Его спутник уже смотрел на двери. Там стоял молодой светловолосый человек в рясе священника и смотрел на них, слегка нахмурясь. Эйлия уставилась на него, отвесив челюсть. «Ангел» из церкви? Ее почти ошеломило, что он настоящий – что может войти в обыкновенную комнату и говорить с обыкновенными смертными, как любой человек из плоти и крови. И давно он уже стоит и на них смотрит?

– Я отец Дамион Атариэль, капеллан Академии, – представился «ангел», заходя в зал. – Прошу прощения, но должен сообщить вам, что после обеда библиотека закрыта. Не затруднит ли вас зайти завтра?

Показалось сперва, что темноволосый хочет возразить, но он только пожал плечами.

– Разумеется, – спокойно ответил он и повернулся к своему спутнику, который стоял, как статуя, и ни слова за все это время не произнес. – Пойдемте, Йомар. Зайдем в другой раз.

И он вышел в сопровождении своего безмолвного спутника.

– Эти люди помешали вам? – спросил «ангел» у Эйлии. Она покачала головой, утратив дар речи.

– Они не говорили, зачем пришли? – не отступался он. Эйлия как-то совладала с языком.

– Они что-то искали, какой-то свиток… янский свиток.

Ангел издал какое-то тихое восклицание, быстрыми шагами подошел к низкой двери, которую Эйлия сперва не заметила, с надписью «Архив». Выделив ключ из связки, висящей у него на поясе, он отпер дверь и вошел. Когда он вернулся, в руке у него была коробочка, деревянная, резная. Он поставил ее на стол, снял крышку и вытащил свиток пергамента. Потом долго смотрел на него, похожий на Ангела Апокалипсиса со свитком Откровения в руке. Кажется, он глубоко задумался.

– Лучше его куда-нибудь переложить понадежнее, – сказал он и положил свиток в ящичек. Тут он увидел, что Эйлия кладет книги и направляется к двери. – Вам уходить не обязательно.

– Но… вы же сказали, что библиотека закрыта?

– только для посторонних, – объяснил он, – но не для клиентов. В конце концов, это же ваша библиотека. С этими словами он направился к двери, держа коробочку мышкой. Снова книжные сокровища оказались в полной власти, их можно было изучать в блаженном одиночестве. Но Эйлия застыла на месте, глядя вслед молодому священнику. Теперь она знала его имя, и оно было прекрасно, так же прекрасно, как и он сам. Так велик был ее восторг, что она, не успев подумать, произнесла это имя вслух: – Дамион Атариэль!

4 ВЕЧЕР МЕРТВЕЦОВ

– Так что же такое на самом деле этот Камень Звезд? – подумал вслух Дамион.

Он стоял у окна приемной, выходящего на Высокий Храм. Храм, господствующий над центральной площадью Раймара, с огромными колоннами портика и вознесенным куполом, сверкающий мрамором и сусальным золотом даже в неярком осеннем солнце. Главный из домов Аана – Единого Бога Единой Веры. Под золотым куполом, под закрытым этим куполом святилищем горело Священное Пламя: исходное и вечное Пламя, от которого зажглись все огни других храмов Истинной Веры. Маурийский пророк Орендил увидел (так сказано в Писании), как молния ударила сюда, и услышал божественный голос, обратившийся к нему из языков пламени. Повинуясь велению, он основал новую веру, которая распространялась вместе с зажженным Небесами огнем, вдохновившем ее. И никогда с тех пор не давали огню погаснуть, но построили над ним святилище, дабы хранить его от снега и дождя. После смерти пророка Ученики его поддерживали жизнь огня, и далее потомки их из Рода в род. Почти три тысячи лет до сего дня горел огонь, не угасая, и постоянный поток паломников шел к нему, по обету зажигая от него лучины. Пять столетий назад над святилищем возвели Высокий Храм, чтобы защищать и хранить его. Кроме великолепного фасада храма, внушительной архитектурой отличался дворец верховного патриарха и административные здания, окружающие площадь. В центре ее на вознесенном пьедестале стоял бронзовый колосс с поднятой к небу рукой: Орендил призывает смертных обратиться к Богу. Иногда в грозу в статую ударяли молнии, соединяя огненной нитью руку пророка с Небом. Да, здесь было подходящее место для пророка – в центре величайшей религии мира, – место, откуда исходили, подобно лучам солнца, священные эдикты, прощения и заветы.

– Что если этот Камень существует на самом деле? – снова спросил Дамион.

– Ну, Дамион! – поморщился отец Каитан, подходя, чтобы снова наполнить кубок друга. – Не говори глупостей.

– Именно это я себе тогда и сказал. Нет-нет, спасибо, больше не наливай. – Дамион рассеянно оглядел изящную обстановку приемной и снова обратился к круглому дружелюбному лицу Каитана. С их последней встречи Каитан здорово прибавил в весе. – Отлично выглядишь, Каит, – сказал он, усаживаясь в вышитое кресло.

– Мы живем при храме, – ответил второй священник, возвращаясь к своему креслу. – Даже младшие клирики вроде меня. Какие же мы, священники, лицемеры! Напускаем на себя такой благородный вид насчет нашей жертвы воздержания от богатства и от жен, а на самом деле почти ни у кого из нас и шанса нет на богатство, не говоря уже о хорошей партии. Нам куда выгоднее носить рясу. Но ты, Дамион, – при твоей красоте мог бы получить любую девушку, может быть, даже богатую. Однако не для тебя домашний очаг и потомство, играющее у ног твоих. О нет – тебе надо быть миссионером, нести свет в далекие варварские земли…

– Ну, не такие уж варварские…

– Ты ничуть не изменился, Дамион. – Каитан довольно усмехнулся и глотнул вина. – Ты еще в приюте бредил рыцарскими подвигами. Говорить ты можешь о призвании миссионера, но я тебя знаю – тебе нужны приключения. И ты себе нашёл такое – Камень Тринисии, не меньше. На этот раз он рассмеялся глубоко и от души.

– Я не говорил о волшебном самоцвете, – возразил несколько уязвленный Дамион. – Сам знаю, что это сказки. Но если в основе этих сказок лежит что-то реальное? Если был какой-то камень – естественно, просто обычный кусок камня, который элей когда-то почитали? Скажем, упавшая звезда. Древние верили в Небеса в буквальном смысле слова, и любой упавший оттуда предмет был бы для них священным. Если их почитание этого куска небесного железа продолжалось достаточно долго, то могло оформиться в религию. Посмотри, как поступили мы с ударом молнии. – Он махнул рукой в сторону окна. – Теперь допустим, что этот небесный камень до сих пор лежит в каком-то храме, на всеми забытом острове крайнего севера. Что если какая-нибудь зимбурийская экспедиция найдет его и привезет к себе на родину?

Каитан сменил положение в кресле:

– Сегодня никто не поверит, что он волшебный.

– У нас не поверит, – поправил его Дамион. – А в Зимбуре поверят. Просвещения, как у нас, у них не было, и верят они все в те же древние суеверия. И даже на нашей стороне океана есть люди, которые могут поверить. У нас свой процент фанатиков, в том числе и среди клира. Вспомни солнечное затмение месяц назад. Сколько тогда народу верило, что это знамение? Теперь представь себе, что они прочитали в свитке насчет солнца, которое спрятало лицо свое в полдень. Видишь, как один маленький камешек может потрясти самые основы Веры? Вызвать религиозную войну? Если этот свиток и есть ключ…

– Друг мой и коллега, все это чистейшее вранье, и ты не хуже меня об этом знаешь, – веско прервал его Каитан. – Я говорил с местными учеными, которые видели этот твой свиток. Чистейшая подделка. Пергамент, на котором он написан, никак не старше нескольких сот лет.

– Считается, что это копия более старого документа.

– Который, к очень удобному несчастью, уничтожен, и потому недоступен изучению. Ха!

– Ладно, а морская карта?

– Еще большая чушь. Ни Тринисию, ни Камень Звезд никто никогда не найдет, потому что их просто нет! – Каитан подчеркнул свои слова хлопком ладони по ручке кресла. – Слишком много времени ты провел среди восточной экзотики, друг мой. И у тебя еще прибавилось воображения, хотя, казалось бы… но священные камни и утерянные рукописи – брось, Дамион!

Дамион нетерпеливо отмахнулся рукой.

– Я же не говорю, что это настоящий свиток Апокалипсиса – мы оба знаем, что это чушь. Но есть люди, которые в это верят, и один из них – царь Зимбуры. Если его слуги принесут ему этот свиток, он вполне может принять это за знак начала священной войны.

– Ага. Но тут Дамион Атариэль разрушил его злокозненные планы и спас мир! – Каитан захохотал, когда Дамион поставил кубок на стол и стал нашаривать подушку, чтобы запустить в друга. – Да ладно, сам подумай, как это все звучит.

– По-детски, глупо, невероятно. Знаю! Именно так и я поначалу думал. А теперь не так уверен. Царь Зимбуры хочет получить Камень. Он считает Камень знаком своей судьбы, и думает, что Камень поможет ему править своим народом – не говоря уже обо всех нас. Теперь царь знает, куда увезен свиток.

– А твое воображение тебя обгоняет.

– Ты так думаешь? Пару недель тому назад в Академию проникли двое зимбурийцев. Я был в трапезной, когда подошел служитель и сказал нам, что какие-то чужие люди ищут библиотеку. Это были полукровки. Их выбрали, потому что вид у них не слишком зимбурийский, но я различаю. И одного из них я точно узнал. Это метис, зимбуро-мохарец. Я его видел на Яне, он шел в строю зимбурийских солдат. Ты можешь мне прямо в глаза сказать, что здесь нет связи?

– Ерунда. Все иноземцы на одно лицо. – Каитан осушил кубок. – Давай лучше об этой твоей девушке, святой в процессе становления. Вот она меня действительно интересует.

Он ухмыльнулся. Дамион досадливо застонал.

– Она не святая, и не моя девушка. Как мне надоело, что ее так называют! «Отец Дамион, ваша девушка снова опоздала на занятия. Отец Дамион, ваша девушка стукнула по дароносице и разбила ее». Лорелин ничего такого со зла не делает, но она здоровенная девка и неповоротлива, как бык в посудной лавке, бедняжка.

– Она все еще слышит «голоса»?

– Время от времени, но ей было сказано ни с кем об этом не говорить. Странно другое: если не считать этих голосов, она вполне в своем уме.

– А сумасшествие здесь может быть вообще ни при чем. Врачу ее показывали? Может, у нее со слухом что-то.

– Знаешь, я об этом не подумал, – признался Дамион. – Спасибо, Каит. Попрошу сестер, чтобы они это организовали.

– А насчет царя Халазара – так пусть себе получит этот свиток! Если хочет плыть к северному полюсу за Камнем, которого никогда не было, так флаг ему в руки. Может, он сделает нам любезность и погибнет в кораблекрушении. Из арктических экспедиций возвращается далеко не каждая. Но если тебя действительно так тревожит этот потрепанный кусок пергамента, так возьми его и сожги, и делу конец. Я лично не вижу, чего тут стоит бояться. Нет ни одной реальной причины думать, что Камень – не миф, вроде всех прочих мифов, которые элей скармливали нашим темным предкам. Дело все в том, дружище, что ты хочешь, чтобы в этих рассказах была доля правды, и ты теперь запугиваешь сам себя.

Наступило молчание – Дамион обдумывал, что на это сказать.

– Мы уже не мальчишки, Дамион, – добавил Каитан. – Нас учили читать любой текст – и даже Святую Книгу – глазами разума. А разум скажет тебе, что я прав.

– Но мы священники, Каит, и наш долг – некоторые вещи принимать на веру, – возразил Дамион. У него закрадывалось подозрение, что друг вполне прав, но так легко сдаться в споре он не мог.

Каитан снова покачал головой.

– Век Веры миновал, Дамион. И если мы, клирики, этого не поймем, то останемся позади. Посмотри на нас – ходим в этих архаичных рясах, произносим обрядовые слова на мертвом языке. Мы – реликты ушедшей эпохи, вот кто мы. И наши верования – тоже. Например, Бог и Небо – ты действительно веришь в пожилого бородатого господина, сидящего на облаке?

Дамион вытаращил глаза:

– Нет, но…

– Вот именно. Божество – это, скажем так, абстрактная идея. Эта идея блестяще служила нам несколько тысяч лет, но мир изменился со дней Орендила.

– Каитан! – воскликнул Дамион. – Не хочешь ли ты сказать, что ты утратил веру?

– Нет, этого я не говорю. – Он улыбнулся, но глаза его избегали взгляда Дамиона. Глядел он в свой пустой кубок. – Никоим образом. Но надо идти в ногу со временем. Нельзя все понимать так буквально. Ты же сам только что говорил, дружище: если не научимся пускать в ход мозги, то так и будем всегда бояться затмений, или затевать войну из-за священных булыжников, или верить, что девушка, у которой в ушах шумит, – святая. Кто только что насмехался над молнией Орендила?

– Но я же не имел в виду… то есть… ну… – залепетал Дамион.

– Теперь понимаешь? – развел пухлыми ладошками Каитан.

Дамион смотрел в пол.

– Думаю, ты прав, – сказал он наконец.

– Ладно, ты не обиделся?

– Да нет. Ты ничего такого не сказал, чего я сам себе не говорил бы.

Но вышел Дамион со свинцовой тяжестью на сердце.

Стояла лучшая пора осени. Примерно с месяц погода на восточном побережье Маурайнии держалась по-летнему мягкая, деревья и луга еще не тронуло заморозками, густой воздух был почти неподвижен. Большие задумчивые кучевые облака плыли по небу, как корабли с провисшими парусами во время штиля, далекие холмы и горы затянуло синеватой дымкой Потом задул северный ветер от Риалайн. Он схватил медленные облака и погнал по небу, а под их бегущими тенями сухие сжатые поля будто пытались подняться с места, подхваченные тем же приливом. Солнце побледнело, тени стали резче деревья меняли зелень на алое и золотое, сверкая в лучах солнца неограненными драгоценностями. Лето покинуло страну.

С его уходом завяли последние цветы, ветер зашелестел в окостеневшей стерне на полях. Перелетные гуси оглашали ночь высоким тоскливым криком, медведи и мелкие землеройки искали себе расщелины для зимовки. В деревнях, где жители еще придерживались старых обычаев, зажигали огромные костры, чтобы осветить ночь, били в горшки и кастрюли и подвешивали на окнах фонари с мордами гоблинов, чтобы отпугнуть блуждающие тени. Это время года, когда жизнь земли уходит и засыпает, называется еще временем мертвых. Даже Королевская Академия, бастион здравого рассудка, не устояла перед переменами. Беспокойный ветер бродил по каменным зданием стаей не знающих покоя призраков, отдергивая шторы с окон, хлопая дверьми, листая открытые книги, оставленные на столах. И пробуждая суеверия.

– Снова принц ходит, – объявила одна студентка, когда группа шла через главный двор Академии стайкой диких голубей. Короткие пелеринки развевал ветер.

– Принц? – переспросила Арианлин, глядя на нее. – Что еще за принц, Венда?

– Призрак Морлина – сына короля Андариона, – ответила девушка. Какие-то пугливые нотки слышались в ее голосе. – Помните, тот, который погряз в черной магии, когда был жив.

– Черная магия! Чушь собачья! – воскликнула Дженет Луговина. Она была одной из самых разумных и рассудительных студенток – дочь магистра.

– Это правда, – вмешалась Белина Белая. Глаза ее, зеленые, как крыжовник, и чуть навыкате, были наполнены страхом. – То есть насчет призрака. Мне тоже рассказывали. В развалинах замка он всегда одет в доспехи паладина. А в часовне он в рясе монаха с надвинутым клобуком, а под клобуком – только темнота и два глаза, как горящие угли…

Венда Лощина тихо пискнула, и Арианлин, вспомнив о своих обязанностях старосты, посмотрела сурово – насколько умела.

– Белина, не говори глупостей. Ты знаешь, что призраков не бывает. Это просто языческие суеверия. Духи мертвых не болтаются на Земле, а уходят на Небеса.

– Это хорошие. А плохие? – не уступала Белина. – Его ребята из Академии видели. Феррел Лес и Берк Сильный его оба видели, как он скакал из развалин на призрачной вороной лошади. И Дэйл Перелесок его тоже один раз видел. Дэйл спускался вниз, чтобы ночью пробраться в кладовую, и в главном коридоре увидел в темноте два глаза – просто два глаза, – и они горели, как свечи. Он как припустил обратно наверх!

– Наверное, это была кошка кого-нибудь из магистров, – сказала Дженет.

– Кошка ростом с человека? – возразила Белина. – Я вам точно говорю, все так и есть. Принц ходит по древним частям замка – развалины и часовня, и еще библиотека – там был у монахов скрипториум. Библиотекари, приходя утром, находят на столах книги и рукописи, даже если с вечера расставили их по местам и заперли дверь!

– И деревенские его тоже видели, – добавила Венда. – По дороге на Каирнес живет пастух, который однажды видел его на тропе к замку, а за ним шла старая Ана.

– Что за чушь вы несете! – врезалась в разговор Люсина

Поле.

– Действительно, полная чепуха, – согласилась Жанет. – Чего это Ане ходить за призраком?

– А говорят, что она ведьма, – пояснила Венда. – Она живет сама по себе на Туманной Горе, в Пещере Фей, так говорят деревенские. И еще она умеет…

– Девушки! – упрекнула всех Арианлин. – Как вы можете слушать такие глупости?

– Ага. Только дураки слушают сказки. И только дураки их сказывают, – заметила Люсина, кинув косой взгляд на Эйлию Корабельщик.

Островитянка вспыхнула, услышав презрение в голосе Люсины. Ее репутация рассказчицы была теперь известна всей обители – к большому ее огорчению. С первого несчастливого дня ей никогда не было легко с одноклассницами, и она сошлась с малышками из сиротского приюта, стала помогать монахиням за ними ухаживать, рассказывала им сказки, которые завораживали детей на Большом острове. Она пересказала им историю Неизвестного Рыцаря, который был так скромен, что никогда не поднимал забрала, чтобы никто не приписал ему его же доблестные деяния. Рассказала о дворянской дочери Лирии, которая переоделась пажом, чтобы пойти на войну со своим любимым паладином, про Ингарда Дикаря, которого воспитали волки в Темном Лесу, и он жил в пещерах, пока король Андарион не победил его в единоборстве и не стал его другом. Сиротам страшно нравились ее рассказы, и дети ходили за ней хвостом, упрашивая: «Эйлия, расскажи еще раз про Лирию! И про Медного Коня, и про волшебный летучий корабль…» Одноклассницы дразнили ее за это безжалостно.

– Как поживает твой кузен Джеймон, Эйлия? – спросила Арианлин, стараясь тактично сменить тему.

– Спасибо, хорошо, – ответила Эйлия, бросив на нее благодарный взгляд. – Он нашел работу в доках и обеспечивает и свою, и мою семьи.

Джеймон был у нее пару раз и рассказал, что мать ее и тетка тоскуют по дому и хотят вернуться на Большой остров.

– Я им сказал, что еще рано, – пояснил Джеймон. – Пока еще не ясно, что царь Халазар не нападет. Скорее, даже похоже, что нападет, раз король Стефон отозвал от острова свой флот. Самый лучший момент для внезапного нападения. Не могу понять, чего он ждет – его Армада достаточно сильна.

– Но ведь зимбурийцы очень суеверны? – спросила Эйлия. – Может быть, он ждет какого-то знамения.

– Вполне возможно. Хотя, наверное, его авгуры не замедлили бы ему таковое представить. Есть во всем этом что-то очень странное.

Эйлия, вспоминая этот разговор, заново ощутила, как совесть рвет ее на части. Конечно, она должна надеяться, что зимбурийский царь не начнет войну. Но тогда мать заставит ее вернуться домой, бросив Академию, ежедневные лекции, чудеса библиотеки…

– Что ж, передай ему мои наилучшие пожелания, – сказала Арианлин.

– Бедняжка Ари! Забыла бы ты лучше про красавца Джеймона, – насмешливо обратилась к ней Люсина, когда группа входила в библиотеку. – Он ведь уже дал обещание своей кузине – правда, Червячок? – Она обернулась к Эйлии. – На Большом острове заключают ведь браки между двоюродными?

– О Небо! Неужто правда? – воскликнула Белина, еще шире открывая крыжовниковые глаза.

– Не часто, – ответила Эйлия. Воздух в зале был прохладен, но ей почему-то вдруг показалось, что он знойный.

– Но это вполне разумный обычай, – продолжала Люсина, глядя на Эйлию поверх аристократического носа. – Жить на этой скале посреди моря – тут уж никуда не денешься от близкородственных браков. Слушай, а ты могла бы рассказать об этом хорошую сказку, Червячок! Сказка о светловолосой деве острова и ее бессмертной любви к двоюродному брату…

Девушки прыснули, и Арианлин досадливо поморщилась. Эйлия бросилась к учебному столу; щеки у нее горели. За столом никого не было, кроме одной девушки: Лорелин, сироты с архипелага. Она читала книгу, держась за обложку своими довольно крупными руками с сильными пальцами, будто боролась с ней. Эйлия ощутила теплое сочувствие. Лорелин тоже была здесь не в своей тарелке: высокая и неуклюжая, довольно обыкновенная, если не считать великолепных волос, которые спадали до колен и вызывали у островитянки жгучую зависть. Все знали, что Лорелин здесь из благотворительности, и за это ей досталась своя доза колкостей и дразнилок (похоже, что принятые из благотворительности ученики считались низшей формой жизни даже по сравнению с теми, кто выиграл право обучения). Говорили, что ее вырастили в каанском монастыре, и она понятия не имеет, как должна вести себя юная леди. Она не опускала застенчиво ресницы, когда к ней обращались, как учили маурийских девушек, а смотрела человеку прямо в глаза своими приводящими в замешательство светло-голубыми глазами. Ей не хватало достоинства ходить семенящим шагом, как положено девушке, а вместо того она вышагивала широко, по-мужски. Однажды даже видели, как она бежала, опаздывая на урок, подобрав рукой юбки так, что коленки видны были. Монахини только головой качали над ней в скорбном отчаянии.

«Бедняжка Лорелин! – подумала Эйлия. – В сказке бы выяснилось, что совсем она не сирота, а дочь какого-нибудь князя. И другие девушки, узнав, что так обошлись с богатой наследницей, очень бы устыдились».

– Тебе трудно учиться? – спросила Эйлия. Лорелин кивнула с мрачным видом.

– Ох уж эти книги! – простонала она. – Ненавижу эту мерзость!

Эйлия не могла себе представить большего кощунства.

– Как можно не любить книги? – воскликнула она, не веря своим ушам. – Они же чудо! Из них столько узнать можно!

– Вот и Дамион то же говорит. Он всегда дарит мне книги. Эйлия разинула рот.

– Дамион! Отец Дамион, капеллан? Ты с ним знакома?

– И очень даже хорошо.

Эйлия так и смотрела, не закрывая рта. Ее до сих пор наполняло теплой благодарностью, когда она вспоминала первую – и единственную – встречу со священником. Для нее это было как рассказы о божественных существах, принимавших людское обличье и живущих среди простых смертных, благословляя и исцеляя мир своим прикосновением. Имя архангела Атариэля давалось вместо фамилии каждому мальчику, выросшему в приюте монастыря, но Дамиону оно шло идеально. Она глазела на него в капелле Академии и в часовне у монахинь, во время его службы, и так ее захватывало восхищение, что иногда она забывала подпевать гимну. Но знать его, и знать очень даже хорошо – о таком она и мечтать не смела.

– И как же ты с ним подружилась, Лорелин?

– А тебе не рассказывали? Он мне помог сбежать с архипелага. До того как стать здесь капелланом, он был на Яне миссионером.

– Сбежать? – едва выдохнула завороженная сразу Эйлия. – То есть ты была в опасности?.

– Что да, то да, – ответила девушка тем же спокойным обыденным тоном. – Мы с Дамионом уплыли из ярдъянского порта на последнем корабле. И зимбурийцы гнались за нами по следу. – Она ткнула пальцем в книгу. – Что это за слово? Меня один монах учил еще в монастыре читать по-маурийски, но вряд ли сам умел как следует. Чертова уйма есть слов, которых я не понимаю.

Эйлия подвинулась к ней ближе, не сводя зачарованных глаз. Что за жизнь была у этой девушки – как из книги сказок! И знать Дамиона Атариэля – хорошо знать! Ее подмывало расспросить Лорелин о нем подробнее, но какая-то странная стеснительность мешала это сделать.

– Я всегда ошибаюсь, – продолжала светловолосая. – Вчера я девчонкам говорю, что нашла в развалинах кошку с котятами. А они ржать. Слушай, а как правильно?

– С котятами, – подсказала Эйлия, с трудом сохранив спокойное лицо. – Не обращай на них внимания. Ты умеешь говорить на двух языках, а этого никто из них не может. Ты учись спокойно, а я тебе помогу, если хочешь.

Лорелин вздохнула:

– Как мне все это надоело – сидеть взаперти! Я в монастыре иногда залезала на внешнюю стену и смотрела вниз на улицы, на людей, видела корабли в гавани. Монахи меня одну не выпускали, а сами никогда не выходили. Тогда я стала убегать украдкой по ночам, когда они все спали, – и в город. Я понимаю, это было нехорошо, но так несправедливо было торчать взаперти и никак не участвовать в жизни снаружи. И надо было, чтобы зимбурийцы приплыли, тогда только мне удалось

По морю на корабле, но тут отец Дамион привез меня сюда и я опять в стенах. За ними целый мир, и я хочу его видеть, а не только читать про него!

Эйлия душой понимала ее. Ей помнилось, как она сама рвалась с Большого острова, но она заставила себя произнести правильные слова:

– Отец Дамион хочет тебе добра, Лорелин. Мир – не слишком безопасное место, особенно для женщин. Нам нельзя путешествовать одним. И еще для этого деньги нужны.

Они заговорились и забыли понижать голос. К ним семенящим шагом, как положено воспитанной девице, подошла Люсина Поле и пригрозила:

– Если вы двое не прекратите разговоры, я пожалуюсь библиотекарю. Вы мне мешаете заниматься.

Лорелин совершенно невоспитанным образом фыркнула:

– Чем заниматься? Вот этими? – Она ткнула пальцем в сторону стола, где группа студентов, пересмеиваясь, глядели на девушек.

Люсина побагровела и обратилась к Эйлии:

– Даже от тебя я не ожидала, Червячок, что ты будешь водиться с подобной особой. Одно лишь Небо знает, кто ее родители, но вряд ли это приличные люди.

Лорелин вскинулась, но не из-за оскорбления в свой адрес:

– Ты почему ее «червячком» называешь? – спросила она с угрозой.

– Ласкательное сокращение от «книжный червь». Она вечно что-нибудь читает, – с невинным видом пояснила Люсина.

Лорелин вскочила на ноги.

– Врешь. Ты просто над ней издеваешься! Так вот, оставь ее в покое!

Эйлия глядела с восторгом и ужасом. Монахини часто говорили, что Лорелин воображает, будто она послана в мир исправить все его несправедливости. Однажды она навлекла на себя немилость, подравшись с шайкой деревенских мальчишек, которые мучили собаку. Она вернулась в грязном и рваном платье, но явно выдала не меньше, чем получила. Сейчас она возвышалась над столом, как риаланская дева-воительница. Только доспехов и копья в руке не хватало. Люсина даже попятилась.

– Это же только шутка, – промямлила она.

– Не смешная.

В этот момент на них обрушился старший библиотекарь, который если и считал церковь святее своего читального зала, то не намного, и требовал такого же почтительного поведения. Ему вообще было обидно, что женщинам разрешили сюда вход.

– Если вы пришли сюда болтать, можете идти на все четыре стороны! – громыхал он, сдвинув кустистые брови. – Не мешайте мужчинам работать.

Люсина сжалась и вернулась за свой стол. Эйлия съежилась, стараясь уйти поглубже в кресло. Но Лорелин встретила взор библиотекаря обычным прямым взглядом своих спокойных глаз.

– Если так, то я, пожалуй, пойду, – сказала она и широким шагом пошла к двери, вызывающе болтая косами.

Библиотекарь проводил ее гневным взглядом, еще раз посмотрел так же неодобрительно на Эйлию и вернулся за свой стол. Островитянка быстренько ухватила первую книжку из своей стопки – с драконом на обложке, та, которая попалась ей в первый день в библиотеке. Ее уже давно тянуло прочитать этот том: на титульном листе вязью читалось заглавие «Странствия Велессана: Описание удивительных и чудесных путешествий Велессана Даурца из Маурайнии по миру Божию и за пределы его, составленное им самим». Чуть ли не на всю страницу заглавие.

Эйлия застыла в нерешительности, держа в руках книгу. На самом деле ей надо было заняться эленсийскими переводами, для чего она и принесла с собой свою «Грамматику Эленсиа». Но почему-то невозможно было устоять перед книжкой о путешествиях. Что имел в виду автор, говоря «и за пределы его»? Эйлия перелистнула страницы. Оказалось, что Велессан Даурец жил в Раймаре за полсотни лет до Темных Веков, и он утверждал, что объездил весь мир по суше и по морю, побывав не только у антиподов и на архипелагах, но и в легендарной стране Тринисии. Его описание сей последней, хотя явно сказочное, было столь живописным, что вскоре Эйлия ушла в него полностью. Автор рассказывал о чудесах родины народа фей, о блеске двора королевы фей и о своем паломничестве в Храм Небес:

И ежели паломник зело добр и достоин есть, то дозволено будет ему пройти меж Херувимов Святых, что Врата Храма стерегут грозно и предстать имеет пред Богинею Элариайною. Ибо Она есть Путь и Она же есть Дверь для всякого кто Звездного Камня взыскует. Правдиво говорю вам сие, ибо я, Велессан Даурец, лицезрел его.

Эйлия читала эти слова с таким чувством, будто домой вернулась. Как часто в детстве мечтала она об этой далекой и волшебной земле – как часто глядела на древние карты, где на севере мира изображена была Тринисия, но в границах ее – белое пятно и, быть может, легенда: «Место, где обитают драконы». Она стала читать дальше:

И вот, ведомый Священною Сивиллою, вошел я в Благодать, и Дух мой изошел из тела моего и покинул сию юдоль смертную, воспарив в Сферу Луны на Небе Первом, и поднялся затем к Небу Второму, где Сфера Утренней Звезды обретается. Звезду же ту народ Фей кличет Арайния: в сфере ея лежит Парадиз Небесный, чудеса же его неисчислимы. Источник Вечной Юности есть в нем, и драгоценные Камни и Цветы красоты удивительной…

Эйлия не могла оторваться. Обрывки речей и перешептываний от стола Люсины не доходили до нее: она, как Велессан, покинула тело свое и странствовала среди сфер.

Дамион отдался своим мыслям, поднимаясь по извилистой дороге к вершине утеса. Совет Каитана насчет свитка казался надежным, но встреча со старым другом вызвала и другие мысли, не слишком радостные. Дамион понял, что с каждой встречей ему все меньше и меньше есть о чем говорить с Каитаном. Дружба, столь крепкая и драгоценная для него в отрочестве, постепенно таяла по мере того, как все сильнее разнились их личности и интересы. Сегодня он резче обычного осознавал неизбежность ее потери. Когда-то ему нравились эти словесные поединки, но после сегодняшнего осталось лишь ощущение пустоты и подавленности.

«Мы уже не мальчики…»

Он оглянулся и увидел раскинувшуюся панораму стен и старого города, купол Высокого Храма, точно в его центре, как круглый выступ на рыцарском щите. Он вспомнил день приема в орден, когда в процессе посвящения ему было позволено войти сквозь врата в святая святых и увидеть, наконец, что там лежит: ветхие реликвии в пыльной и темной комнате. Не открылся ему там мир чудес, и он теперь знал, что в каждом храме Веры – то же самое: пыль, пустота и старые сломанные вещи. Сначала он сказал себе, что, конечно же, всякий юный член ордена проходит через эту стадию разочарования. Но все остальные вроде бы довольны были своим призванием, а неудовлетворенность Дамиона со временем только росла.

И вот прошлой ночью ему привиделся сон – такой живой, такой тревожащий, что Дамион счел нужным рассказать его на ежедневной исповеди приору Долу. Сейчас этот сон повторялся перед ним наяву, закрывая вид на город.

Во сне он стоял на каком-то холме под ночным небом. Звезды затянуло облаками, но туманная луна светила сквозь тучи, озаряя их голубым серебром и им же заливая все вокруг. Местность была Дамиону не знакома. Внизу светились огни большого города, а вокруг него складками ткани вставали холмы, гладкие и пологие, а еще дальше – горы. Но какие горы! Ничего подобного Дамион в жизни не видел. Совсем не похожие на горы Прибрежного хребта Маурайнии – низкие и вытянутые, выветренные и сглаженные временем, – эти горы во сне взлетали и повисали в воздухе – огромные каменные волны с нависшими гребнями. Что-то было в них необычное, но он сперва не понял, что именно, и лишь потом заметил, что, хотя они сравнимо выше гор Прибрежного хребта, ни одной снежинки нет на острых вершинах.

Во сне он медленно повернулся, оглядывая местность. Завершив полный круг, он вдруг увидел нечто еще более чудесное. На холме, где он стоял, возвышался, венчая вершину подобно короне, дворец, рядом с которым царственная резиденция короля Стефона показалась бы лачугой. Построенные из белого камня, сверкающего в серебряной голубизне облаков, вздымались стены, увенчанные поразительным рядом башен и куполов. Круглые башенки с крышами бледного блестящего золота, огромные полусферы стекла, испускающие свет изнутри подобно фонарям, и высокие шпили, кончающиеся изящными конусами, изображающими устремленные к небу вершины гор. Пока он смотрел, завороженный, мощные двери, не защищенные ни рвом, ни подъемным мостом, распахнулись, и вышли оттуда две высокие фигуры.

И сразу же, хоть он не сдвинулся с места, он увидел их так ясно, будто они были рядом. Первой была женщина, высокая и стройная, укрытая синим плащом. В хлынувшем из дверей свете она сверкала невиданной красотой. Глаза того же цвета, что и плащ, и золотые волосы, обрамляющие плавные черты лица. На руках она держала младенца-девочку, едва ли не грудную. Ребенок крепко спал, и ее вьющиеся белокурые волосы – лежали на плече матери. Рядом с женщиной шел мужчина, высокий и царственный, с темными волосами и глубоко посаженными глазами.

Эти двое переглянулись, и видно было, что они оба заворожены одним и тем же глубоким чувством. Вдруг мужчина обнял женщину, они так постояли немного, держа ребенка между собой, будто защищая своими телами. Потом внезапно взметнулся вихрем плащ женщины – она помчалась вниз по склону, а мужчина остался смотреть ей вслед глазами, полными скорби, но не сдвинулся с места.

Когда Дамион изложил этот сон приору, последний ответил торжественным тоном:

– Но смысл этого видения прост, брат Дамион. Замок без укреплений – это твоя душа, уязвимая козням Темного, ибо нет у нее защиты. Владелец замка – это ты сам…

– Но он же не был на меня похож…

– Не перебивай! Женщина и ее дочь – это жена и ребенок, которых у тебя никогда не будет, ибо ты дал обет целомудрия: ты видел, как они символически уходят из твоей жизни. Чисто человеческое сожаление ощутил ты – вот откуда скорбь в глазах владельца замка. Силы Небесные желают тебе напомнить, что ты дал священный обет, он же да не будет нарушен. – Приор поднял указующий перст: – Дамион, первые годы призвания священнослужителя – самые трудные, ибо он все сильнее осознает, что никогда не будет жить подобно прочим мужам. Лично ты одарен благословением – или лучше сказать проклятием? – красоты, которая делает тебя желанным в глазах женщин. И тебе дан пытливый и беспокойный ум, который может быть опасен для тебя, если не укротить его. Все мы подвержены соблазну, Дамион, но у тебя более прочих есть причины его опасаться, и ты должен укрепить сердце свое против него.

Каитан лишь рассмеялся, когда Дамион рассказал ему сон и толкование приора.

– Сны – пустое, Дамион. Твой вполне мог быть вызван расстройством пищеварения, как и чем угодно иным.

Королевская Академия была уже совсем рядом, но Дамион еще не чувствовал в себе желания вернуться. Вместо этого он свернул в поля, направляясь к старой мощеной дороге, что вела в горы. Прогулка на свежем воздухе – вот что ему нужно, чтобы прочистить мозги.

Плоские вспаханные поля в низких каменных изгородях вскоре сменились крутыми пастбищами. Здесь начинались подножия холмов Прибрежного хребта. Стада овец бродили или лежали на лугах, похожие на небольшие белые валуны среди зелени. Стояли, наблюдая за ними, пастухи, и их было больше, чем Дамиону помнилось по старым временам. Потом он увидел, что одна из этих фигур в мохнатой шапке идет к нему, сжав руке посох: высокий мужчина с лицом морщинистым и обветренным, как утес.

– Вы направляетесь в горы в такой час, ваше преподобие? – окликнул его пастух. – Кто-нибудь заболел в тамошних деревнях?

Дамион улыбнулся:

– Нет-нет, друг мой, я просто гуляю для удовольствия.

– На твоем месте я бы этого не делал, сынок… то есть я бы не советовал вам, святой отец. – Пастух подошел ближе, обдав Дамиона тяжелым мускусным запахом овчарни. – Я бы не стал ходить на холмы один, когда уже темнеет.

– Ну, мне бояться нечего, – успокоил его Дамион. – Я эти горы хорошо знаю, еще мальчишкой в них играл.

– Это все хорошо, но последнее время странные вещи здесь творятся, – сказал пастух, понизив голос, хотя подслушивать было некому. – Мы ни на миг не решаемся оставить отару. Что-то недоброе тут завелось – утром находим мертвых или изувеченных животных. И все здешние крестьяне то же говорят. Кур и коров крадут, сараи и амбары поджигают.

– Разбойники, конечно, – посочувствовал Дамион. – Наверняка целая шайка прячется в лесу.

– Не верите? – Человек наклонился ближе к Дамиону. – Здесь уже двести с лишним лет как нет разбойников. Это знаете кто? Колдуны и ведьмы. Почитатели демонов. Целые ковены их там, в горах. Старуха, что живет на Туманной Горе – Ана ее зовут, – так вот она из них, мне говорили. И еще призрак принца снова видели. Он по ночам ездит по Старой Дороге на вороном коне, опустив забрало, и глаза у него огнем горят.

Пастух показал посохом на Старую Дорогу.

Очень было похоже на описание знаменитого призрака Академии, и Дамион заподозрил, что сельчане и студенты слегка ревнуют эту легенду друг к другу. А старая Ана, чудаковатая старуха, живущая в горах одна, считалась ведьмой давно и прочно. В своем высокогорном уединении жители гряды еще не вошли в Век Разума, восторжествовавший на остальных территориях страны. Он остановился, подобно, приливу, не дойдя до горных склонов, где орлиными гнездами расселись деревни.

– Спасибо, что предупредили, – сказал Дамион пастуху. – Я пройдусь до Селенны, посмотрю, не встречу ли эту вашу Ану, и поговорю с нею.

Пастух повернулся и зашагал к своим овцам, бормоча и покачивая лохматой головой.

Дамион направился дальше, осторожно выбирая путь среди разбитых булыжников мощеной дороги. Великая Прибрежная Дорога была построена еще элеями, древняя настолько, что этого даже представить себе не могли те, кто сегодня ею пользуется. На сотни лиг тянулась она вдоль Маурайнии змеиными извивами, потом вдруг сворачивала к горам прямее полета стрелы. Ту часть дороги, что шла параллельно берегу, постоянно чинили и следили за ней, как за ценным торговым путем, но та часть, что вела к горам, была нужна лишь их немногочисленным обитателям, и потому булыжники здесь остались теми же, которые положил народ фей тысячи лет тому назад. В те дни склоны были испещрены точками домов, замки венчали вершины гор. Их ставили не для того, чтобы наблюдать за врагами из низин, потому что укреплены они не были: просто элей любили строить на высотах, чтобы быть поближе к небесам и к богам, от которых считали свой род. На их древнем языке гряда называлась Мари Эндори, то есть «Горы Матери» – по главной богине их пантеона. Но все эти дома лежали в развалинах; никто не жил теперь в горах, кроме обитателей деревенек да пастухов овечьих стад.

Дамион слегка приободрился, пока шел. Эти старые горы он хорошо знал, знал во всех их настроениях. Ему они были знакомы и за завесой дождя и тумана, и увенчанные снегом, и покрытые тенями от света звезд. Нетрудно было понять, откуда они получили название: они поднимались из окружающей равнины как разбухшее вымя огромной самки зверя, чьим брюхом была земля. Сейчас закругленные вершины и верхние склоны золотило солнце, а низины уходили в прохладную вечернюю тень – острова света в темнеющем море. Самой высокой из гор была Селенна – «Завеса Тумана»; на ее вершине всегда лежали облака. Сельчане относились к ней суеверно. На ней единственной из всех, не было развалин, и хотя овец на склонах пасли, никто не ставил там себе дома. Если провести ночь одному на Туманной Горе, то сойдешь с ума – если вообще вернешься, если тебя не унесут феи…

Однажды, на спор с самим собой, Дамион, куда моложе, чем сейчас, пошел один на эти таинственные кручи, прямо в легендарную Пещеру Фей. Он все еще помнит, что там обнаружил: тишина, полное безмолвие, прерываемое поначалу только криками птиц да ветром. Постепенно он стал воспринимать и другие звуки: далекое овечье блеянье, стрекот насекомых, журчащую песню далекого потока где-то наверху, и этот яркий гобелен звуков будто висел на фоне тишины, как вышитое знамя на голой каменной стене, не отвлекая, но привлекая внимание к окружающему спокойствию. В этот момент он понял истину, лежащую в основе фантазий о Туманной Горе: древние не боялись Селенны, они почитали ее.

Ему вспомнились каанцы и их священный остров. Западные миссионеры не одобряли языческого обычая посвящать обиталища богам и много раз пытались его искоренить, но Дамион не мог с ними согласиться. Разве земля, где стоят храмы самой Веры, не считаются священной, наполненной божественным присутствием? Для каанцев остров Медоша был природным храмом, и то же самое можно было бы сказать о Туманной Горе. Другие горы использовались для различных целей, но не эта. Селенна существовала сама для себя.

Он глядел на Старую Дорогу, которая вела вверх, исчезая в лесу, и был рад снова идти по ней. Поднимаясь по ее извивам, он чувствовал, как заботы взрослой жизни медленно уходят, уступая изумленному любопытству детства и отрочества. Дубы и клены покрыли лес бронзой и золотом осени, выстелили подстилку палой листвы. Среди них были гиганты, насчитывающие сотни лет, такие, что несколько человек не обхватят. Под их кронами когда-то скакали рыцари в кольчугах, преследуя разбойников и диких зверей, когда здесь еще был Темный Лес легенд. Как он в детстве сам хотел быть рыцарем! Над кроватью у него висела выцветшая гравюра, купленная за медяки на ярмарке, – на ней паладин скакал спасать деву из когтей дракона со змеиным хвостом. Рыцарство. До чего же он тогда был наивен! Думал, будто можно любую несправедливость исправить, размахивая мечом. Рыцари больше не нужны, даже в этих диких землях. Разбойников давно нет, как нет и ужасных волков и пещерных медведей, скрывавшихся когда-то в переплетении корней. Сам Темный Лес нынче отступил в горы, и его войско сильно поредело из-за растущего спроса на бревна; только здесь еще их щадили. Дамион шел вверх, полной грудью вдыхая сырой запах осенней земли, и мысли его вертелись вокруг далекого прошлого.

Его вернуло к действительности ощущение холода. Вечерело, звезды стали ярче в глубоком небе над деревьями. Дамион узнал Единорога, Модриана-Валдура с его красным глазом. Надо повернуть домой, пока не стемнело по-настоящему, и оставить задуманное до другого раза. Непонятно, где сейчас может быть эта сумасшедшая. Дамион присел на камни, давая ногам отдохнуть перед обратным путем. Он увидел, что прошел уже две трети пути в гору и сейчас сидит возле так называемой Пещеры Фей. Вон она зияет в живом камне горы, всего несколько шагов отсюда: треугольный вход, куда ему теперь не войти не пригнувшись. Часто он гадал, почему местные жители не выбрали более внушительную пещеру для своих легенд. Здесь собираются феи на праздник Середины Лета, пируют и пляшут в лунном свете. Феи, которые раньше были элеями и их забытыми богами, теперь стали всего лишь персонажами фольклора в умах невежественных горцев.

Здесь кто-то недавно побывал, решил Дамион, увидев на земле у входа в пещеру небольшую фигурку из высохших кукурузных початков и пшеничных колосьев. Он встал с камня, подошел, поднял этот предмет и повертел в руках. Кукурузная куколка, какую часто делают крестьяне во время жатвы из посдедних накосов. Они давным-давно забыли, что эта фигурка изображает элейскую богиню земли. Но тот, кто положил эту фигурку сюда, помнил. Это могло быть только одно: языческая благодарственная жертва богине, или феям, или им всем вместе. Значит, пастух правду говорил про сборы ведьм и колдунов здесь, в горах?

Какой-то звук прервал его мысли: тихий шорох, будто шаги по камню, сзади. По коже побежали мурашки, он бросил куколку и резко повернулся, глядя в Пещеру Фей. Волосы на шее встали дыбом, и он невольно шагнул назад.

У входа стояла крошечная фигурка, похожая на эльфа, и бледные ее одежды чуть светились в сумерках.

После первых секунд полного остолбенения Дамион понял, что перед ним такое. Но сердце все равно стучало, не унимаясь, когда одетая в серое фигура двинулась из пещеры к нему.

Не стоит удивляться, что он на краткий миг затмения рассудка подумал, будто перед ним – некое сверхъестественное существо. Старуха вполне могла быть гномом или кикиморой из детской книжки сказок, такая она была крошечная и морщинистая. Ручки костистые, как птичьи лапки, круглое лицо изрезано морщинами. Страннее всего были у нее глаза: закрытые беловатой пленкой, и цвета не различить. Он сперва решил, что она слепая, но слишком уверенно она шла к нему, тяжело опираясь на узловатую клюку, однако не нащупывая дорогу и не спотыкаясь.

– Добрый вечер, святой отец, – поздоровалась она сухим и скрипучим голосом.

Значит, не слепая. По крайней мере, частично видит одним или двумя глазами, если смогла определить рясу в сумерках. Дамион выдохнул задержанный воздух, чуть не рассмеявшись. Ну конечно же! Это Ана, местная «ведьма». Поклонившись, он ответил:

– Добрый вечер и вам, госпожа.

Она остановилась в двух шагах от него и улыбнулась. Морщины дружелюбно обозначились вокруг глаз и рта.

– Не задержитесь на минуту, отец мой? Ко мне сюда нечасто гости заходят.

Он улыбнулся в ответ. Поведение ее было приветливым, и ничего в этой женщине зловещего не было.

– Вы Ана, я угадал? Я отец Дамион Атариэль.

– Я знаю, – неожиданно ответила она. – Мы уже виделись когда-то, хотя вы этого можете не помнить.

Старуха снова улыбнулась и зашагала ко входу пещеры, поманив его за собой.

– Правда? – спросил он.

Он наверняка бы запомнил встречу с подобной неординарной личностью. Обуреваемый любопытством, Дамион нагнулся и вошел вслед за ней по короткому коридору в естественный грот в камне. Так далеко он в пещеру раньше не заходил, и огляделся с интересом. Пол пещеры был совершенно ровный, и обставлена она была несколькими ящиками и бочками, старым согнутым пюпитром, голым тюфяком и столом, заваленным различными предметами, в том числе пучками травы, ступой с пестом и шаром из стекла или хрусталя размером с мужской кулак. Имелись также два много повидавших на своем веку кресла, весьма вероятно, подобранные на свалке. Естественные выступы камней служили полками, на которых стояли горящие свечи, а выложенные кругом камни у входа образовывали примитивный очаг. Ана повела рукой, приглашая входить, изящно, как если бы светская дама пригласила бы гостя в свой особняк.

– Несколько, гм, необычное место для жилья, – заметил он.

– Это мой летний дом, – ответила Ана. – Скоро я перееду, еще до первого снега.

Повсюду, как заметил Дамион, были животные. Кошка с выводком котят спала в одном из ящиков, другие кошки подозрительно наблюдали за ним с кресел и стола. На одной из каменных полок сидел скворец со сломанным крылом в шине – в импровизированной клетке из палочек, связанных веревкой. Клетка явно предназначалась для защиты от кошек. В глубине пещеры имелась большая расселина, ведущая в другую «комнату». Оттуда доносился запах хлева, и Дамион заметил в полумраке козу, маленького серого ослика и нескольких что копались в куче соломы. А на полу пещеры развалился огромный серый пес. Поджав уши, он бросил на Дамиона острый взгляд и зарычал с вызовом, блестя холодным желтыми глазами. Священник попятился. Он слыхал об этих здоровенных горных овчарках, выведенных для защиты овец от хищников. Но одно дело – слышать, другое дело, когда на тебя рычит ощетинившаяся реальность.

– Тихо, Волк! Повежливее с гостем, – укорила его старуха, и тут же здоровенная башка мирно улеглась между лап. – Хотите чаю? Без всяких волшебных зелий, – сказала она с улыбкой, подходя к заваленному столу. – Просто травяной чай, я его сама собираю.

«Может быть, – подумал Дамион, – стоит остаться и вытащить из старухи какие-нибудь сведения; на всякий случай: а вдруг она знает что-нибудь о тех ворах скота, на которых жаловался пастух?» Он согласился выпить чаю и сел, праздно глядя, как Ана кладет в очаг какой-то хворост и разжигает его. Когда она отодвинула свою широкую шаль от пламени, он заметил, что серое платье под ней бесформенное и ветхое, больше всего напоминающее старый мешок, но волосы увязаны в аккуратный узелок на затылке. Так все это было не похоже на безумную старуху, которую он себе вообразил, что он только таращился, не в силах найти слов. Потом снова оглядел пещеру.

– Как-то это странно… – пробормотал он, хмуря брови.

– Что именно? – спросила Ана, наполняя из глиняного кувшина похожий на тигель чайник.

– Нет, ничего. Просто вдруг это место показалось мне знакомым – будто я здесь уже был когда-то. Бывает ведь такое, правда? Ложная память.

– На самом деле, – ответила Ана, – вы здесь действительно бывали. Но это было так давно, и мне странно даже, что вы помните. Вы тогда были всего лишь младенцем.

– Как? – вытаращился Дамион. – Что вы такое говорите?

– Вы здесь родились, – объяснила Ана, – в этой пещере. Здесь я вас нашла двадцать один год тому назад.

5 ВИДЕНИЯ И ПРИЗРАКИ

В повисшей тишине все звуки казались Дамиону неестественно отчетливыми – шипящий шепот пламени очага, шелест ветра в деревьях снаружи. Пес уснул, положив морду на толстые лапы и тихо похрапывая.

Наконец Дамион смог произнести:

– Вы? Вы меня нашли?

– Да. – Ана стояла, глядя на него, серые с бельмами глаза непроницаемы. – Я день-другой с тобой повозилась, потом отнесла к монахам. Как интересно, что ты вернулся. Впрочем, лосось возвращается именно в тот ручей, где вылупился из икринки, не зная сам, откуда он знает дорогу. А вот и вода закипела. – Она сняла чайник с треноги над огнем и опростала его в старый заварной чайничек, который тоже будто был спасен от гибели на свалке. В тот же чайничек посыпалась щепоть трав. – Пусть теперь настоится.

Он уже оправился от потрясения и смотрел на Ану подозрительно.

– А почему вы раньше не пришли и не рассказали мне?

– Не хотела отягощать мальчика мыслью о том, что родная мать его бросила. Не огорчай себя этим, юный Дамион. Все это в прошлом.

Он помолчал, глядя в огонь. Ана говорит правду? Или хорошо придуманную ложь, или она страдает ложной памятью? Неизвестно. Он решил, что пора идти, и встал.

– О нет, посиди еще! Чай готов, – сказала старуха, разливая медового цвета жидкость по двум обливным чашкам. – Или тебе претит общество ведьмы? – улыбнулась она.

Он вспомнил остережение пастуха и причину своего прихода. Ее поразительное заявление следует пока отложить: тут, может быть, надо узнать кое-что поважнее.

– Послушай, Ана, – я не верю в эту чушь насчет того, что ты ведьма, – ответил он твердо, устраиваясь снова в кресле и принимая кружку с чаем. От нее пахло цветами, и вкус напитка был сильный, сладкий, с какой-то незнакомой пряностью.

Затуманенные глаза старухи смотрели на него так проницательно, что он усомнился, действительно ли зрение у нее ослаблено.

– Ну это зависит от того, как определить это слово, не правда ли? Если ты веришь, как наш святейший патриарх, что колдуны и ведьмы суть слуги Дьявола, то я не ведьма. – Она подошла к клетке скворца, открыла дверцу и достала раненую птицу. Скворец спокойно лежал на ладони, не сопротивляясь, когда она осторожно расправила сломанное крыло. – Этого бедняжку мне какие-то детишки принесли. В деревне знают, что они ко мне таскают всех раненых птиц и зверей. Я им овец и коров тоже лечу. – Она вернула скворца в клетку, взяла свою чашку и села напротив Дамиона. – Немереи – так называли в старину тех, кто занимается волшебством.

– То есть ты хочешь сказать, что ты – белая колдунья?

– Можешь называть меня так – хотя все равно это ставит меня вне Веры? Но немереи черной магией не занимаются. Мы – слуги той силы, Дамион, что служит жизни. Что есть жизнь, ее радость и сила, если не твой всеблагой Бог? Разве мы с тобой не одно и то же?

– Интересная мысль, – осторожно согласился он. – Но я не думаю, что должен высказать ее патриарху.

– Да, это было бы не слишком мудро. Вряд ли нас бы полностью одобрили.

– Нас? – переспросил Дамион, насторожив уши. – Ты хочешь сказать, что ты здесь не единственная колдунья?

– Да, нас много – и не все, к сожалению, придерживаются белого пути… но большинство. Мои друзья и я почитаем многое из того же, что и ты, поскольку священное писание Веры содержит кое-какие древние элейские тексты, которые священны и для нас. Истории о древней Тринисии и Камне Звезд – как тот весьма интересный свиток, что ты привез с архипелага. Да не удивляйся ты так! Мы об этом тоже слышали. А теперь, – сказала Ана, пока он не успел развить тему, – могу я тебе еще что-нибудь предложить? Перекусить, например?

Он отказался и минуту сидел, оглядываясь и прикладываясь к своей кружке. У одной из каменных стен стояли несколько прислоненных картин без рам – очевидно, работа обитательницы пещеры. На одних были очень подробно прорисованы птицы и растения, а другие исполнены в странном стиле, будто зарисовки сновидений: рощи танцующих, изгибающихся деревьев, птицы и животные, соединенные причудливыми светящимися линиями, мерцающие и вспыхивающие звезды, заливающие небо потоками света. Самой странной картиной был чистый полет фантазии: замок с невозможно высокими и утяжеленными кверху башнями, вокруг которых летали – да, люди, только с крыльями вместо рук. В темном небе светили звезды и невероятно огромная луна, ярко-синяя, но и солнце тоже присутствовало и ослепительно сияло. При виде этой картины Дамион подумал, не тронулась ли Ана все-таки умом.

Он отвернулся от картины и вдруг увидел что-то еще более странное и тревожное: в темной глубине одного ящика горела живыми углями пара глаз.

– Это моя Серая Метелка, – сказала Ана, увидев, куда он смотрит. – Метелка, дорогая, выходи. У нас гость.

Тощая серая кошка вылезла из ящика, потянулась, широко зевнула розовой пастью, прошла под самым носом здоровенного пса (который и ухом не повел) и дружески потерлась пушистым боком о ноги Дамиона, громоподобно мурлыча. Глаза ее, хотя и отражали красный огонь очага, были на самом деле зелеными: она одобрительно посмотрела ими на священника, когда тот почесал ей спинку.

– В деревне кое-кто считает ее демоном, – заметила Ана. – Мой фамилиар, как видишь.

– Ты извини, но я в духов тоже не верю, – сказал он кошке, тыкающейся мордой ему в ладонь.

– Скажите, отец Дамион, как это можно – не верить в духов? А те существа, которых вы называете ангелами, они не духи? А Темный?

Ана погладила кошку, и та прыгнула ей на колени.

– Ты о Валдуре?

– Так его называют зимбурийцы – и Верные, со времен Священной войны. В старые дни он звался Модриан. Но не лишком важно, как его называть – зло всегда зло.

– Я не думаю, что Верные до сих пор верят в Валдура – то есть я говорю об образованных людях, – пояснил Дамион. – Он всего лишь олицетворение зла – как ангелы олицетворение добра.

– Ну-ну! Священник, который ни во что не верит! – засмеялась Ана.

– Есть вещи, в которые я верю, – ответил он, слегка задетый.

– И можно спросить, в какие?

– В справедливость, – неожиданно для себя ответил Дамион.

– Интересно! – заметила Ана. – Я бы сказала, что в нее как раз труднее всего верить – если посмотреть, как мало ее проявлений.

Голос Дамиона стал тверже:

– Тем больше причин работать, чтобы ее создавать. Лицо Аны осветилось, как у старателя, который вдруг увидел самородок.

– А! Идеалист! Как это прекрасно. Так мало вас осталось в наше время. Но вернемся к вопросу о вере в вещи невидимые, – заговорила она другим голосом. – Ты, конечно, читал Мелдегара.

– И ты тоже? – удивленно перебил Дамион.

– Я знакома с его писаниями. Именно Мелдегар первым заявил, что всю реальность можно объять пятью человеческими чувствами. Но всякий, кто имел дело с животными, знает, что этого не может быть. Например, собака видит и слышит то, чего не видит и не слышит человек. Кошка легко движется в темноте, где человек спотыкается и не может понять, куда идти. Как же может человек быть мерою вещей?

– Тебе бы в Академии преподавать, Ана, – ответил Дамион, пытаясь скрыть удивление за легкомысленным тоном.

Где она могла всему этому научиться? Студенткой быть она никак не могла: в дни ее далекого детства ни одна женщина не была бы допущена в Академию. Но Дамион вдруг понял, к собственному удивлению, что этот неожиданный разговор ему приятен. Хотя он не был согласен с ее точкой зрения, аргументировала она хорошо. Он наклонился вперед – привычка, приобретенная в диспутах с Каитаном. – Дело в том, что человек понимает: некоторые вещи должны лежать вне пределов его чувств, и таким образом он все равно включает их в круг своего знания.

– Именно это я и хочу сказать! – воскликнула Ана. – Ум, Дамион, именно ум – вот в чем ключ. Разум, как его определяет Мелдегар, фактически ограничивает знание, сводя его к зависимости нас от наших чувств, которые зачастую притуплены и легко поддаются обману. Уж мне ли не знать, – добавила она, махнув рукой возле покрытых пленкой глаз. – Мир явлений может быть даже преградой для понимания. Раз мы признаем его безмолвные звуки и невидимые атомы, мы должны также признать возможность существования иных, незнаемых вещей. Ангелы, демоны, феи – все это лишь слова для иной, нематериальной реальности. Ум должен принять этот предел для его определенного знания и согласиться, что вселенная может быть причудливей, чем он способен себе представить.

Удивление Дамиона росло с каждой минутой. Он не мог найти слов для возражения и долго еще сидел безмолвно. Снаружи уже стало темно, откуда-то издалека доносилось невеселое уханье совы и листья, еще не опавшие, вздыхали и бормотали на ветвях. И снова, как в отрочестве, ощутил он сплетающиеся звуки гор, а за ними – глубокую тишину. Но теперь эта тишина говорила ему о бесконечной глубине свода небес, о вечно странствующих по кругу небесных телах и черной непроницаемой пустоте над ними. Вдруг он потерялся в этой подавляющей необъятности, и когда-то огромный мир холмов и леса съежился в исчезающую точку.

Голос Аны оборвал молчание и разбил навеянные им же чары.

– Скажи, Дамион, слыхал ли ты о ясновидении – Втором Зрении, как называют его наши рилайнийские друзья?

– В общем, да, но никогда в него не верил.

– Надо же! Еще одна вещь, в которую ты не веришь. Им, кажется, конца нет. Но посмотрим, не могу ли я тебя переубедить насчет именно этого.

Ана сняла кошку с колен и поставила чашку на стол. Подойдя к столу, она взяла в руки стеклянный шар.

– Посмотри сюда, – сказала она, вкладывая шар ему в руку. Не бойся, это не магия. Хрусталь только помогает сосредоточиться, как ваши молитвенные талисманы. Всмотрись в него, всмотрись поглубже.

Дамион поставил кружку на пол и заглянул в блестящий шар. Отсветы пламени плясали в его глубинах, и видны были контуры языков, горящих в каменном круге, и открывающийся выход из пещеры за ними…

Дамион моргнул. Он знал, что в стеклянном шаре предметы должны представать перевернутыми, но то, что он видел, было показано правильно, и возле очага стоял человек. Он резко поднял глаза от шара – никого. Посмотрел через шар – и снова человек, стоящий у огня.

Дамион судорожно вдохнул. Человек этот был строен, светловолос… это была женщина. Она подошла ближе, еще ближе. Одета в длинную зеленую мантию или платье. Вот стало видно ее лицо: глаза зеленые, как одежда, белая кожа обрамлена плавно вьющимися волосами, падающими на плечи…

– Потрясающе! – послышался голос Аны над ухом. Старуха стояла прямо за ним. – Это, очевидно, твоя мать – увиденная твоим еще неосознанным младенческим зрением. Давнее-давнее воспоминание.

Он посмотрел поверх шара, обернулся к Ане.

– Не понимаю. Как это получается? – прошептал он. Подняв хрусталь, он вертел его в руках, вглядываясь в его глубину, теперь пустую и прозрачную.

– Ты видел образ, который находится у тебя в мозгу. Хрусталь лишь помог тебе собрать мысли воедино.

– В мозгу… – Дамион затряс головой. И вдруг резко вскинулся: – А откуда ты знала, что я вижу? Я же ничего не говорил!

Она взяла хрустальный шар из его руки.

– Ты не слыхал о мысленной речи – общении умов? Сильнее всего оно было у элейских чародеев, которые в давние времена общались так на большие расстояния…

– Да это же… это же просто легенда.

Во рту у него пересохло, руки дрожали. «Должно быть какое-то разумное объяснение, не может не быть. Это какой-то фокус…»

Дамион резко встал. Ногой он зацепил кружку, и она перевернулась, залив каменный пол чаем.

– Милый мой Дамион, ты что, испугался? Чего тут бояться? Тебе дан дар, и дар чудесный. Вот и все.

Свечи догорели и погасли. Пещеру освещал только пульсирующий огонек очага, от которого плясали тени на каменных стенах. И тот же отсвет играл на Ане: сморщенное лицо, полуосвещенное, полускрытое темнотой, глаза не видны. Шар в руке светился желтым, сверкал плененным светом. И большая тень легла за ее спиной. Дамион смотрел на нее, ладони у него вспотели, и пещера будто закружилась вокруг.

«Старая Ана. Ана, ведьма…»

Не говоря ни слова более, он метнулся прочь от нее, к выходу.

Дамион слышал, как она его окликнула, но не остановился. Слепой, бессмысленный страх гнал его, владел им полностью, и об одном только он мог думать: скорее вернуться под надежные своды Академии. В темноте он потерял тропу, сучья цепляли его за одежду, когда он, оступаясь и спотыкаясь, спешил вниз, что-то скрежетало и пищало в подлеске. Столетние деревья тянули искривленные руки, обращали к нему разинутые рты дупел. Уже не жалкая отступающая с долин роща, но Темный Лес древних времен окружал его, тот лес, что наполнял ужасом сердца заблудившихся рыцарей.

Он пустился бежать, наудачу нащупывая дорогу от дерева к дереву, как человек, одержимый бесом.

Эйлия сидела у очага в общей комнате для студенток, и девочки из приюта сбились вокруг нее тесной стайкой. Рядом на столе стоял фонарь с мордой гоблина, светя огненной гримасой на стену. Только он да еще огонь из очага освещали зал.

Время отбоя давно прошло, но вечер был очень подходящий для страшных сказок, и девочки упросили Эйлию рассказать про принца-призрака. Старшие девочки считали подобные сказки ниже своего достоинства, и только Лорелин осталась сидеть среди малышек, положив подбородок на руку и слушая так же жадно, как и они.

– Давным-давно, – нараспев говорила Эйлия, – когда еще великим и сильным было старое Элейское Содружество, случилась война с зимбурийцами. Король Браннар Андарион со своими рыцарями вошел в их столицу. Светловолосый он был и синеглазый, муж божественной красоты (она описывала Дамиона Атариэля), ибо был он сыном мужа из народа фей, то есть одного из низших ангелов, которые еще кое-где встречались в те дни на Земле. И потому единственный он мог сразиться с царем демонов Гурушей и повергнуть его.

Восторжествовав над врагом своим, Браннар Андарион не сразу покинул Зимбуру, а проехал сначала по всем ее храмам, всюду повергая идолы Валдура. Войдя в одно из нечестивых капищ, увидел он страшное зрелище: прекрасную деву, цепями прикованную к алтарю. Неописуема была красота ее, волнистые темные волосы, кожа цвета слоновой кости и глаза, как самый темный из янтарей. Король Андарион освободил деву от цепей, и она в благодарности пала к его ногам. Имя ее, сказала она ему, Мориана, и была она предназначена в жертву Валдуру ради победы над паладинами. Благороден и древен был ее род: не только зимбурийская, но шурканская и каанская кровь текла в ее жилах, и восходил этот род к великим императорам древности. И в доказательство правды своих слов достала она кольцо, которое спрятала в своих одеждах. Печать была в том кольце, а на ней – свернувшийся дракон, знак древнего императорского дома Каана. И король Андарион предложил ей вернуться к ее роду. Но она сказала, что все родичи ее мертвы, и стала умолять короля взять ее с собой в Маурайнию. Согласился Андарион, потому что как только глаза его увидели Мориану, сердце его исполнилось любовью к ней. И так случилось, что после возвращения в Раймар он предложил ей руку и сердце, и она согласилась.

Но не прошло и года, как закрались в сердца маурийцев подозрения насчет новой королевы. Слух прошел, что солгала она королю, притворившись жертвой идолу, а на самом деле она жрица Валдура и занимается черной магией у себя в покоях. Однако Андарион и слышать не хотел ни слова против своей жены, даже от самых доверенных советников.

Однажды, когда отряд паладинов приехал в Храм Небес на Тринисии взглянуть на священный Камень, подошла к ним сама королева фей Элиана и сказала так: «Остерегайтесь! Ибо невеста вашего короля не та, кем кажется. Никогда не приносили ее в жертву: этой уловкой завоевала она сочувствие вашего короля и поймала его в западню. Пусть король войдет в те покои, где исполняет она свои тайные песнопения, и пусть узнает истину, ибо она злая чародейка».

Когда же паладины передали Андариону слова королевы, пришел он в великий гнев и сказал, что не станет шпионить за своею возлюбленной. Но закралось в ум его подозрение, и в одну темную ночь вошел он в покои Морианы, чего она много раз просила его не делать. То, что открылось там ему, никогда не рассказал он ни одной живой душе. Но вышел он оттуда с лицом бледным и страшным, и в ту же ночь Мориана исчезла из замка. И никто никогда ее больше в Маурайнии не видел.

Прошло еще десять лет, и королева Элиана явилась ко двору короля и на этот раз привела с собой мальчика. «Вот, – сказала она Андариону, – сын твой и Морианы…»

Арианлин подняла глаза:

– Эйлия, вряд ли эта история годится для детских ушей…

– Да не обращай внимания! – крикнула Лорелин, когда Эйлия запнулась. – Рассказывай дальше!

– Так вот, чародейка умерла, и Элиана взяла к себе мальчика, имя которого было Морлин. «Надзирай за ним неустанно, – предупредила Андариона королева фей, – ибо он рожден быть жестоким чародеем и тираном. И если не будет он научен состраданию, это зло может случиться». И она отбыла, оставив ребенка на попечение отца.

Браннар Андарион принял сына в дом свой, и когда Морлин достиг возраста мужей, был он принят в орден паладинов. Но была у его души темная сторона, и отец его опасался сына. Когда же сын выбрал гербом своим дракона, символ царственных предков матери, Андарион впал в печаль. И хоть стал принц Морлин рыцарем великой славы и много совершил деяний доблести, был он одинок и мало имел друзей и никогда не сходился с отцом, который страшился его. Когда же стареющий Андарион уехал навсегда на Тринисию, Морлин получил замок Халдарион и титул вице-регента. Все дни свои он проводил в изысканиях над запрещенными книгами по черной магии, желая познать силу слуг Модриана-Валдура и тем найти способ победить их. Но, читая, подпадал он под обаяние темных искусств, и испытал искушение самому применить их.

Много лет прошло с отбытия Андариона в Тринисию, и снова беда пришла в Маурайнию. Стали страну потрясать загадочные бедствия, наводнения сменялись засухами, бури бушевали на суше и на море. Прорицательницы Тринисии сказали об этом Андариону, просвещая его, что все это не природными причинами вызвано, но силами зла, что освобождены на его родине. И назвали они причиной бед вице-регента Морлина.

«Нет, не может того быть!» – воскликнул король. Но поведали ему прорицательницы, что сын его впал в чернокнижие, ибо за многие годы сумел Враг сманить его на пути зла. Морлин выпустил силы зла на земли короля, потому что стал он заклинателем, как мать его.

И наполнилось скорбью сердце Андариона, но он знал долг свой. С другом своим сэром Ингардом Храбрым и великим войском рыцарей высадился он в Маурайнии. Замок Халдарион вооружился против него, и сын его не вышел к нему навстречу. Тогда рыцари осадили замок, и силы короля одержали победу. Проломив оборону внутренней цитадели, Андарион со своими людьми вошел в замок. Но хоть и обыскали цитадель от крыши до погребов, даже следа принца-изменника не нашли они.

Тогда сэр Ингард отыскал потайную лестницу, ведущую из самого глубокого подвала в некую пещеру. И лежало там озеро, которое чернокнижнику-принцу служило всевидящим стеклом. Пока рыцари в страхе созерцали черное лицо озера, налетел на них из темноты принц Морлин. Но его чернокнижие бессильно было против Андариона, сына фей, и тогда принц выхватил меч. Сразились отец с сыном, и отступать стал Андарион, и казалось, что придется ему умереть от руки врага, которого сердце его не хотело сразить. И бросился тогда вперед сэр Ингард и сразился с принцем. Долго боролись они в темноте, и, наконец, нанес Ингард Морлину смертельный удар, и упал принц в черное озеро, ушел в глубины вод и более не показывался. Так погиб принц Морлин, чернокнижник.

Но Ингард тоже был ранен смертельно, и взмолился он к плачущему Андариону, чтобы вынесли его на поверхность земли, чтобы умереть ему, глядя в небо. Паладины поступили, как он просил их, вынесли его из этой пещеры ужаса в тепло и свет солнца, и держал его Андарион в объятиях, и принял его последний вздох. Так избежал Андарион пролития крови собственного сына, и так избавилась Маурайния от принца-чернокнижника.

Эйлия откинулась назад, в прыгающие тени, отбрасываемые пламенем.

– Магистры же говорят, что принц Морлин действительно существовал и был обычным человеком, а после его смерти люди стали складывать о нем легенды. Но есть и те, кто говорят иное: что он действительно был чернокнижником, что есть подземное озеро глубоко под стенами замка. Иногда из его темных глубин встает дух принца и бродит по развалинам своих владений.

– Но ведь это просто сказка, да, Эйлия? – пискнула одна малышка с вытаращенными от страха глазами. – Это же сказка, это не на самом деле?

Видя эту тревогу, Эйлия поспешила успокоить детей:

– Конечно, сказка. А теперь – всем пора спать.

– Если у них из-за тебя будут кошмары, я не удивлюсь, – с легким упреком сказала Арианлин, когда девочки стайкой устремились к двери.

– А мне чертовски понравилось! – заявила Лорелин. Она смотрела в огонь, в синих глазах плясали язычки пламени. – Хотелось бы мне быть рыцарем – вроде Ингарда.

Все уставились на нее, кое-кто засмеялся.

– Рыцарем? Это невозможно, – объявила Белина. – Ты девушка!

– И что с того? – Лорелин схватила кочергу и несколько раз взмахнула ею на пробу, как мечом. – Наверняка я могла бы владеть мечом не хуже любого мальчишки. А как хорошо было бы скакать по земле, исправляя несправедливости!

– В наши дни рыцари ничем таким не занимаются, – сказала Эйлия. – Рыцарство – это всего лишь почетный титул, даваемый королем. И только мужчинам он дается, Лори.

– Ради всего святого, положи ты эту кочергу! – взмолилась Арианлин. – Пока никого не стукнула.

– Смотрите, какая странная штука, – вдруг сказала Венда, показывая в окно рукой. – Только что я видела свет в мужской церкви. Такой, знаете, тусклый, и он двигался туда-сюда.

– Призрак! – заверещали малышки, застряв у дверей и вцепляясь друг в друга.

– Чушь! – бросила Арианлин. – А тебе, Венда, стыдно должно быть так пугать маленьких.

– Нет, она права, – заявила Лорелин. Отбросив зазвеневшую кочергу, она прыгнула к окну. – Там действительно кто-то ходит.

– Наверное, кто-нибудь из монахов что-то там забыл и теперь ищет, – предположила Жанет.

– Нет, не может быть. Что-то тут не так, – возразила Лорелин. Казалось, она смотрит невидящими глазами, слегка покачиваясь. – Я это чувствую… что-то такое… темное.

– Опять у Лорелин припадок! – воскликнула Венда с испуганным видом. Кое-кто из девушек попятился подальше.

– Лорелин, хватит! – резко сказала Люсина. – Прекрати немедленно, или я скажу матери-настоятельнице.

Высокая девушка вдруг вышла из транса.

– Я пойду туда и посмотрю, как там и что.

– Лорелин, нельзя! – ахнула Венда. – А если это… если это призрак?

– Так что с того? Я никогда не видала призрака, – ответила Лорелин, направляясь к двери.

– Ты туда не пойдешь, Лорелин, – твердо высказалась Арианлин. – Тебе известно, что нам запрещается выходить за стены монастыря после захода солнца. Если там призрак, пусть им занимаются мужчины.

– Кто-то же им должен об этом сказать, – так же твердо ответила Лорелин.

И не успел никто ничего сказать, как она уже вышла быстрым шагом.

– О Господи! – вздохнула огорченная Эйлия. – Теперь она непременно попадет в беду. Не надо было мне рассказывать эту глупую сказку.

– Не беспокойся, – устало сказала Арианлин. – Монахини ее в такой час из здания не выпустят.

– Она из окна вылезет. Ей уже приходилось. Я должна пойти за ней: если она попадет в беду – будет моя вина. – Эйлия встала.

– Сядь, Эйлия, – велела староста. – Нет смысла тебе попадать в беду вместе с ней. Ей, чтобы чему-то научиться, надо себе шишек набить.

Дамион тщетно старался заняться своими набросками к завтрашней проповеди. Но слова расплывались и прыгали перед глазами, а мысли возвращались к тревожным событиям дня.

Родители… Он последнее время редко о них думал. В детстве, конечно, он часто гадал, кем бы они могли быть. Еще грудным его оставили у стен монастыря, и монахи не видели, кто его принес. В приюте родителей ни у кого не было, и потому его это мало волновало. Тяжесть нераскрытой тайны его происхождения стала ощущаться лишь последние годы, когда он вышел из монастыря в мир. Кое-кто из его друзей детства, например, Каитан, кое-что смутно помнил о родителях, другие даже знали их имена и свой род. Но для Дамиона – две безымянные фигуры, не имеющие лиц, становящиеся все более призрачными с каждым ушедшим годом, как на осыпающейся фреске. Он смирился с фактом, что никогда не найдет ответа, как это бывает в романах. Ни предсмертная исповедь старой няньки, ни древний медальон с локоном, спрятанный в пеленках подкинутого младенца, не раскроют ему тайну его происхождения.

И вот сегодня вечером это тревожное видение в пещере Аны…

«Видение – чушь какая!» – одернул он себя. Ана известна как ведьма и гадалка – естественно, у нее в рукаве полный набор фокусов. Испробовала на нем какой-то вид внушения, загипнотизировала и заставила «видеть» то, что сама рассказывала. И кто знает, что за травы она положила в свой «чай»?

Далеко в ночи за окном виднелись желтые языки пламени охранного огня на поле какого-нибудь крестьянина – отгоняющие души тех, кто умер без покаяния. Вспомнились слова Каитана: «Мы будем вечно бояться затмений, вести войны за священные камешки или верить, что девушка со свихнутыми мозгами – святая».

«Или верить в Бога», – подумал он вдруг.

И сам содрогнулся, но произнесенное вслух внутреннее сомнение уже было не заглушить. Ранее он ходил в Вере по узкому срединному пути меж двух пропастей: с одной стороны – современная наука и ее космос, лишенный смысла, с другой – суеверия, язычество, первобытный страх. Но уже какое-то время что-то подтачивало устои его веры, и почва под ногами становилась все более зыбкой. Вот как сегодня, когда он спотыкался от выбоины к выбоине. Встреча со старой колдуньей всего лишь обнажила дремлющие сомнения, воззвав сперва к иррациональной, а потом к рациональной стороне. Как легко овладели им суеверия в те страшные мгновения, когда он действительно поверил в ее сумасшедшие слова, и как поспешно стал он искать утешений здравого смысла. И ни на секунду – сейчас до него дошло – он не обратился к Вере за руководством в беде. Для верующего, для священника именно эта мысль должна была быть первой.

После этого осознания мысли, которые он отодвинул и заставил молчать, с шумом ворвались в сознание. Как часто говорили ему, что природа есть зеркало ее творца, истиннейшее и древнейшее писание, что многому можно научиться у ручьев и цветов, у камней и деревьев? И в каждой рощице, на любом лугу, в прудике с безмятежным зеркалом, прямо у тебя под ногами бесчисленные клыки, когти, жала и челюсти непрестанно творят свою мерзкую работу. Яды прячутся в кореньях и ягодах, язва и лихорадка готовы в любой момент ринуться из смрадных болот. Ястребы рвут на части визжащих зайцев, бешеные волки терзают беспомощных ягнят, умирают родами женщины. Мир – не божественно упорядоченное Творение, но Хаос, порожденный бессмысленной материей, без плана и цели, летящий или ползущий к неминуемой окончательной гибели. И что теперь сказать юным студентам, что придут завтра в церковь на проповедь? Он себе-то не знает, что сказать.

Неожиданно постучали в дверь.

– Да? – раздраженно отозвался он, но и благодарно тоже, за то, что прервали его размышления. Кто бы это мог быть в такой час?

– Прошу прощения, отец Дамион. – Заглянул служитель с несколько виноватым лицом. – Ночной привратник просил сказать вам, что у входа стоит молодая женщина, которая хочет вас видеть.

Дамион поднял недоумевающие глаза:

– Женщина?

– По имени Лорелин, отец мой.

– А! – Дамион потер лоб. – Да. Я велел ей приходить, если у нее будут какие-нибудь трудности, но в такой час? – Отодвинув недописанную проповедь, он встал. – Иду.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.