Сюзанна Форстер
Бесстыжая

Я хочу выразить свою сердечную признательность моему редактору, Кэрри Фэрон, которая много лет назад разглядела во мне искорку и терпеливо раздула ее в пламя свечи. В следующий раз это будет костер!

Кроме того, я безмерно благодарна Джиму Севренсу, главному менеджеру «Сан-Франциско Икземинер», который так щедро тратил на меня свое время и свой опыт. Именно он раскрыл передо мной технические и философские аспекты журналистики, сделав это лучше, чем любая книга.

Особая благодарность моим друзьям по писательскому цеху – Лесли Ноулесс, Линде Хартман, Съюзен Макиас и Анне Эберхардт, которые читали эту книгу целиком или по кусочкам и ни разу не усомнились в ней.

И, наконец, я благодарна Анне и Оливии, моим подругам и основательницам Клуба дурных девчонок, вдохновившим меня на «дурную» сцену, которая и «сделала» книгу!

Глава 1

Большее всего тайных углов в человеческом сердце.

Немецкая пословица

Весна 1994

Когда среди обывателей городка Хаф Мун Бэй в Калифорнии разговор заходил о сексе и скандалах, они сразу же вспоминали имя Джесси Флад. Наверное, больше всего в этой загадочной и сверхъестественно красивой двадцатисемилетней женщине их возмущал ее внезапный и крутой взлет к положению богатой вдовы.

«Непонятно, – шептались досужие сплетники. – Ничего не понятно. Все знают, что Джесси Флад – обыкновенная девица, нищенка из южных штатов, если уж на то пошло. Каким образом ей удалось выйти замуж за мультимиллионера, каким был Саймон Уорнек?»

Ответа на этот вопрос не знал никто, но любителей поговорить это не останавливало. И некоторые из этих сплетен имели под собой реальную почву. Саймон Уорнек был богатым человеком. И его не стало. Скошенный длительной и изнуряющей болезнью, он умер всего три недели назад – живший в уединении шестидесятипятилетний газетный магнат, известный всей Северной Калифорнии самый грязный сукин сын, которого только можно было вообразить. Но больше всего обывателей Хаф Мун Бэя беспокоили не Саймон и его деньги, а пестрое и загадочное прошлое его жены.

«Бесстыжая шлюха, – злобно шипели одни, – она просто женила Уорнека на себе. Она его шантажировала своим ребенком, это ясно как Божий день. Никто не знает, кто отец ее девчонки». Но большинство имели другое мнение – менее решительное и даже отчасти благоговейное: «Она не боится самой смерти. Я видела, как она спасла жизнь Саймона Уорнека, защитив его от трех вооруженных мужчин. Наверное, заворожила их своими синими, как ночь, глазищами».

Эти разговоры не иссякали, а рассказы о юной вдове приобретали захватывающе мистический характер, множась с каждым днем. Но, сколько бы ни росло любопытство жителей городка, удовлетворить его было некому. Ибо только сама Джесси Флад-Уорнек знала, каким образом она стала богатейшей вдовой и наследницей газетной империи… а Джесси молчала как рыба.

Ее цветом был черный. Он плохо гармонировал с ее болезненно-бледным лицом и холодной голубизной глаз, подчеркивая неестественный, в форме полумесяца, шрам над изгибом верхней губы. Но ее душевному складу он соответствовал идеально. В маленьком прибрежном городке никто не обращал внимания на ее траур. Джесси носила черные одежды с гордым вызовом – и без всякого намека на чувство вины. Она надела черное платье в день похорон и, несмотря на то что глупо было оплакивать нелюбимого супруга, который к тому же был старше на тридцать лет, чувствовала себя в печальном наряде очень комфортно. Да, черный цвет ей шел. Наверное, она будет носить его до самой смерти.

Джесси Флад-Уорнек редко смотрелась в зеркало. В отличие от своей ошеломляюще красивой старшей сестры, она никогда не считала свою внешность Божьим даром. Но в этот вечер все изменилось – свет полной луны был немного пугающим, и какое-то странное предчувствие не давало ей покоя. Движимая неведомым ей раньше волнением, она подошла к огромному зеркалу палисандрового трюмо. Где-то вдали с пугающим скрипом, словно от западного ветра, открылась дверь террасы. Затылком она почувствовала тонкий ручеек аромата роз, быстро смешавшегося с запахом ее духов.

Не замечая смутного мужского силуэта в дверном проеме, Джесси продолжала совершать ежевечерний ритуал. Она вытащила из своих тяжелых волос несколько шпилек в античном стиле, увенчанных агатами. Мама всегда называла ее волосы львиной гривой – не рыжие и не золотые, они напоминали медь и были столь густыми, что, когда Джесси наклонялась вперед, ее лица не было видно.

Расстегнув черный кашемировый жакет, Джесси прижала запястья к своей полной груди. Она так долго считала свое тело всего лишь бездушным аппаратом, что сейчас была просто поражена его утонченностью. Сегодня ее преследовало какое-то странное возбуждение.

Взглянув в зеркало, Джесси внимательно посмотрела на свое отражение.

Пугающая нагота ее ощущений поразила молодую вдову. Желание играло в ее светлых глазах, а шрам над губой подрагивал в лунном свете, подчеркивая ее чувственность. Ее не слишком ухоженное тело словно напоминало ей о том, что она рождена во грехе, что она – творение беспутной связи, хотя она это и отрицала. В последнее время Джесси ощущала какое-то смутное беспокойство. Наверное, это отголоски смерти Саймона и его похорон пробудили в ее душе нечто, до этого времени мирно спавшее. Однако она понимала, что не только эмоциональная отчужденность – естественное следствие брака без любви – заставляла ее чувствовать такое изнеможение и жажду человеческого общения. Нет, это было что-то более глубокое. Голод женщины. Стыд женщины.

Шелковая нижняя сорочка мягко упала к ее ногам. Одним движением пальцев она расстегнула спереди черный лифчик, но не отбросила его в сторону, а закрыла глаза, захваченная невероятным ощущением свободы. Ее тело вздрогнуло. Ей не нужно было контролировать себя. С этими импульсами она могла справиться легко, как и со многим другим. Плоть ее была слаба, но дух бодр. Дитя сурового тихоокеанского побережья, гор Санта Круз, Джесси Флад выросла в нищете и убожестве и не была новичком в этой жизни.

Нет, дело было не в контроле, а в желании. Желании плоти. Она провела по своим бедрам мягким успокаивающим движением, и с каждой секундой ее ощущения становились все сильнее. Холодные пальцы Джесси ощупывали ее почти горячую кожу, и у нее перехватывало дыхание. Живот напрягся, ожидая новой волны желания. «Господи, до чего же хорошо – и до чего же недоступно. Чего же я ищу? Не секса, нет. Но чего же?»

Соленый океанский, ветер ворвался в комнату, играя лепестками осыпавшихся роз. Опьяненная изысканной смесью запахов, она на мгновение погрузилась в преступное наслаждение своим собственным телом… пока внезапный шелест вздувшихся занавесок не привлек ее внимания.

Джесси открыла глаза – ей показалось, что в комнате есть кто-то еще. К ее ужасу, так оно и было. В зеркале отражался чей-то силуэт – силуэт мужчины, неразличимого в занавесках, закрывавших дверь с террасы.

Она не стала спрашивать, кто это, и даже не попыталась прикрыться сорочкой. В мгновение ока очутившись возле ночного столика в форме бомбы, Джесси нажала на скрытую кнопку и достала из бесшумно отворившегося ящичка девятимиллиметровый пистолет «беретта» и обойму к нему.

Точными и уверенными движениями она зарядила пистолет. «Очень богатая вдова» знала, как обращаться с оружием. В свое время, до того, как она вышла замуж за Саймона Уорнека, ей приходилось работать телохранительницей.

– Немедленно выйди из-за занавески, – проговорила она, повернувшись – и прицелившись в неясный силуэт.

Пришелец не сдвинулся с места, оставаясь завернутым в ткань занавески.

Джесси охватило облегчение и ощущение одураченности одновременно. На какое-то мгновение ей показалось, что это действительно всего лишь тень. Она сделала осторожный шаг вперед.

– У меня пистолет, – объявила она. Тень пришла в движение.

Палец Джесси лег на курок «беретты». Мужчина отбросил занавесь в сторону, и теперь его силуэт, наполовину освещенный луной, был очерчен яснее. Лицо и грудь не были видны, но Джесси хорошо различала брюки и куртку из мятого шелка от Версаче, черный джемпер и ремень с серебряной пряжкой, напоминавший какое-то оружие.

– Выйди на свет, – приказала она. Он вошел в комнату, словно отодвинув тени. Лампа осветила все его тело, и Джесси увидела худые агрессивные бедра, втянутый живот, широкие плечи и мускулистые руки. Верхнюю губу пришельца украшали чувственные усы, доходившие до самых углов его рта. Волосы цвета воронова крыла, разделенные пробором посередине, живописными волнами ниспадали на его плечи. Небритое лицо так и дышало чувственностью.

Джесси узнала его не сразу, будучи слишком сильно поражена его вторжением. Но уже через несколько секунд она дрожала так сильно, что с трудом удерживала пистолет. Ее рука словно превратилась в пучок нервов.

– Люк, – выдохнула она, – дрянь такая! Тело Джесси было напряжено, холодный ночной воздух врывался в легкие. Жители городка были правы: миссис Флад-Уорнек не боялась никого – никого, кроме этого человека.

– Джесси? Взгляд вошедшего переместился с пистолета на полуобнаженное тело женщины, и любопытство постепенно сменилось оскорбительной наглостью. Люк поднял голову и взмахнул черными ресницами, пытаясь скрыть свое влечение к этому телу. Казалось, он совершенно уверен в том, что она не воспользуется оружием, что он сейчас возьмет у нее пистолет, просто отберет его и…

С громким щелчком она сняла «беретту» с предохранителя. Когда Джесси поняла, что сейчас может произойти, ее начала бить крупная дрожь. Ужас соперничал в ней с желанием выжить и защитить себя. Ее чувства смешались, но доминировала мысль одна, отчаянно ясная:

«Никто ничего не узнает».

Люк Уорнек представлял страшную угрозу – для нее и для всего, что она ценила. Теперь, сегодня вечером, она может покончить с этой угрозой. Сегодня или никогда. Она может сказать потом, что она его не узнала и пристрелила, приняв за грабителя и опасаясь за свою жизнь. И никто ни о чем не догадается.

Дерзкое выражение в его глазах сменилось любопытством – любопытством и недоверчивостью. Он почувствовал, что вся она превратилась в одну напряженную линию – .от высокого лба до кончиков пальцев, державших пистолет. Внезапно он осознал, что Джесси не шутит.

Дрожащей рукой она прицелилась, направив дуло в его грудь, в прикрытое карманом куртки сердце. Она знала, что Люк обладает нечеловеческой жестокостью, но он, конечно же, был смертным, как и все люди. Внутри него были вены, артерии и две уязвимые камеры – его сердце;

«Сделай это, – приказала она себе. – Сделай, ты должна». Ее напряженный указательный палец сорвался с курка. Издав крик разочарования, она инстинктивно дернулась назад и снова прицелилась.

– Джесси, нет!

– Добро пожаловать домой, Люк!

Ее голос дрогнул, и она спустила курок.

Глава 2

Он не умер и не уснул. Смутно осознав эти две истины. Люк Уорнек – громко застонал, борясь с беспамятством, как тонущий пловец со стихией. Боль была настоящей – чересчур настоящей. Вся нижняя половина его тела была свинцовой и парализованной.

С усилием открыв глаза, он полуосознанно порадовался царившему в комнате полумраку. Ему было больно смотреть даже на слабый свет ночника. Люк попытался вспомнить, где он и что произошло, но голову пронзила острая боль. Кажется, он позвонил в дверь и, не услышав никакого ответа, прошел в глубину дома. Свет в спальне, расположенной в восточном крыле, привлек его внимание, и он пошел посмотреть, что там такое…

Вдруг мозг его пронзило воспоминание обо всем остальном, словно инъекция истины. Он – вновь увидел язык огня, вырвавшийся из дула «беретты», и щелчок выпавшей гильзы. Джесси выстрелила в него хладнокровно; он помнил, что она целилась в грудь, однако в последний момент рука ее дрогнула, как будто она не смогла справиться с оружием, и ей пришлось прицелиться вновь. Слава Богу, она попала не в сердце. Левое бедро Люка горело, не оставляя сомнений в том, куда его ранили.

«Боже праведный», – промелькнуло в голове Люка, когда он понял, что же она с ним сделала. Его запястья были крепко связаны, однако он вполне мог пошевелиться под простыней, которой был накрыт. Люк осторожно наклонился, стараясь не двигать сведенными челюстями. Лоб его был покрыт испариной. Неглубокая рана была наспех перевязана марлей и бинтом. Она его только поцарапала, подумал он с огромным облегчением, в худшем случае – отхватила кусочек кожи.

– Она не задела ничего важного, – пробормотал он. – Слава Богу.

– Поздно молиться. Люк.

Он поднял глаза и увидел, что Джесси сидит в кресле-качалке у мраморного камина, поджав под себя ноги. В черной шелковой ночной рубашке, с ниспадающими локонами цвета меди, она напоминала респектабельную женщину, отдыхающую после тяжелого дня. Но ее резкий голос и направленное на ночного гостя оружие лучше всяких слов говорили о состоянии ее души.

Джесси Флад изменилась так, как Люк Уорнек не мог и предположить. Он помнил, как ребенком она никогда не уклонялась от опасности, даже если это доходило до безрассудства. Следы ее полного лишений детства были до сих пор видны в ее худом и хрупком теле и в резко очерченном лице. Однако эта девочка с мальчишескими ухватками выросла в странно и запретно красивую взрослую женщину. Рыжие волосы обрамляли бледное лицо, на котором сверкали неотразимые голубые глаза.

– Я в тебя выстрелила, – сообщила Джесси таким тоном, как будто он мог этого не заметить. – Я тебя пока не убила, но луна еще полна, а до утра далеко.

Струйка пота скатилась по шее Люка. Облик безжалостной полуобнаженной женщины, целящейся в него из заряженного пистолета, словно ослепил его. Она была похожа на воплощенного ангела-мстителя. Несмотря на то что его – жизнь была в опасности – а может быть, именно из-за этого, – вся сцена казалась ему возбуждающе безумной и почти эротической.

– Может, ты все-таки скажешь мне, почему ты это сделала? – спросил он, с трудом справившись с предательским хрипом, вырвавшимся из его глотки.

– Почему я тебя не убила?

– Почему ты выстрелила в меня, черт побери?

Она взглянула на него, поджав губы, и покачала головой.

– Кто меня сюда принес? – требовательным тоном продолжал он. – Кто очистки и перевязал рану? Ведь это сделала ты? Или я кроме содранного мяса могу рассчитывать еще и на гангрену?

– Тебя принес и перевязал мой сторож. А вот очистил ли он рану, я не знаю.

Люк с шумом выдохнул горячий воздух. А он еще пытался найти оправдание ее поступку, он еще корил себя за то, что напугал ее, в то время как эта женщина на самом деле собиралась умыть его в крови! Он внимательно изучал взглядом ее словно окаменевшее лицо в поисках хотя бы одного уязвимого места.

– Лучше бы ты убила меня, Джесси, – мягким, но угрожающим голосом произнес он. – Даже начинающий охотник знает, что нельзя просто ранить свою добычу. Это только приводит ее в бешенство.

Смутный страх пронзил все ее существо, подобно вспыхнувшей зарнице. Люк заметил отблеск этого ужаса в ее глазах и в побелевшем шрамике над губой. Инстинкт самосохранения подстегивал его действовать, презрев рану. «Ну же, шевелись! Бери ее, раз она раскрылась!» Но, прежде чем он сдвинулся с места, страх Джесси превратился в ледяную ярость.

Она подняла пистолет, нацелив дуло между его бровей.

– Даже и не думай об этом, – предупредила она. Ее палец лег на предохранитель, как будто она позволила себе в деталях вообразить, как он будет выглядеть с дыркой от пули во лбу. Облизнув сухие губы, Джесси громко сглотнула слюну.

– Это убийство, – прозвучал предостерегающий голос Люка. – У вас есть причина, миссис Уорнек. Судьи скажут, что вы решили убрать со своего пути единственного сына своего покойного мужа, чтобы он не мог претендовать на наследство Саймона.

В воцарившейся тишине щелкнул предохранитель.

– Господи, только не это, – выдохнул Люк. Джесси яростно нажала на курок, но рычаг ударил по пустому гнезду. Сердце Люка застучало, как отбойный молоток. Пистолет не был заряжен!

– Ба-бах, – тихо произнесла она.

– Да скажи же мне, черт тебя дери, в чем дело?! – почти прорычал Люк. Его сердце билось так сильно, что он не мог собраться с мыслями. Он знал Джесси Флад с раннего детства, с того сложного и нежного возраста, когда самые близкие отношения, которые только могут быть между людьми, легко превращаются в мучительный конфликт. Тогда она была его преданным союзником, родной душой. Но сейчас он просто ненавидел эту респектабельную дрянь.

– Дело в тебе, – ответила она, отчетливо артикулируя, как будто произносила проклятие. – В тебе.

Она вся словно горела холодным, бледным пламенем, но он знал, что это ледяное спокойствие вот-вот взорвется. Он видел ее страх, ее холодную разъяренность – видел, но не понимал. Если кто-то в их отношениях и пострадал от предательства, то это был он. Десять лет назад она обвинила его в убийстве Хэнка Флада, ее отчима-пьяницы. А в прошлом году она вышла замуж за шестидесятипятилетнего отца Люка. У него не укладывалось в голове, что Джесси Флад, подруга его отрочества, могла связать себя с таким чудовищем, каким был Саймон Уорнек… какие бы причины ни подвигли ее к этому браку.

– И как я тебя теперь должен называть? Мамой? – Его голос был полон убийственного презрения. Джесси Флад напряглась еще сильнее. Она ненавидела этого человека – ненавидела слепо, без видимых причин, так, как ангелы ненавидят смертный грех. Но ведь когда-то она его любила, хотя сейчас это и трудно было себе представить, и именно эти два совершенно несовместимых чувства почти парализовали ее волю и рассудок. Она любила Люка Уорнека так, как она делала все в своей жизни – без всяких условий и ограничений. Ради него она могла бы отдать что угодно, ради него она была готова на все. Но боль, которую он ей причинил, была слишком сильна. Джесси не видела его десять лет, но одно воспоминание о насилии, которое учинил над ней Люк, было таким близким и реальным, что ей казалось, будто это произошло вчера.

– Даже если бы я попыталась объяснить, почему я вышла замуж за твоего отца, – холодно ответила она, – ты бы все равно не понял.

– И тебе прекрасно известно почему! Ради Бога, Джесси, именно ты лучше любого должна знать почему.

Он был прав – возразить ей было нечего. Джесси лучше всех знала причину. У Люка было кошмарное детство, но она так долго не позволяла себе думать о нем с симпатией, что и сейчас не собиралась смягчаться. Она не просто защищала себя. Ей приходилось относиться к Люку Уорнеку, как к смертному врагу – да он и был ее смертным врагом.

– Ты прекрасно рассчитал время, – сообщила она. – Так и не соизволив прибыть на похороны Саймона, ты приехал прямо перед тем., как будут читать его завещание.

– Я Уорнек. Я имею на это право.

– Ты ни на что не имеешь права. Саймон лишил тебя наследства много лет назад, и, уверяю тебя, на смертном одре он своего мнения не изменил. Он оставил все мне – имущество, контрольный пакет «Уорнек Комьюникейшенс» и все его прочие владения. Его, конечно же, нельзя было назвать способным на широкие жесты человеком – и ты можешь подтвердить это лучше, чем кто-либо, – но он поклялся мне, что ты и пальцем не прикоснешься ни к его бизнесу, ни к его личному имуществу.

– Его личное имущество – это ты? Джесси вспыхнула. У Люка была удивительная способность напоминать ей о том, что она не более чем дешевка. Дешевка… Этот ярлык прилепили к ней еще в детстве – в родном городе Фладов считали нищими выходцами из южных трущоб. Отвращение на лице Люка яснее слов говорило ей, о чем он сейчас думает, – что она вышла за Саймона из-за денег, что она превратилась в такую же законченную стяжательницу, как ее сестра Шелби. Но еще больше, чем это молчаливое осуждение, Джесси раздражала его наглость. Кто такой этот Люк Уорнек, чтобы занимать более высокую нравственную позицию? Как может он судить о ней или о ком-то еще?

– Убирайся отсюда, – сказала она.

– Вы стреляли в меня, сударыня. – Он откинул простыню, чтобы показать рану на бедре. – Если ты не хочешь отправиться в тюрьму, то мы с тобой повязаны.

У Джесси пересохло во рту. Обнажив бедро, он показал ей не только рану, и она была убеждена в том, что он сделал это намеренно. Его вызывающий взгляд был не просто оскорбительным – с каждым ударом сердца он становился все более проникновенным.

Другая женщина на ее месте не стала бы расценивать вид его втянутого живота просто как проявление чистой враждебности. Она бы даже признала, что этот полуобнаженный мужчина в крошечных черных плавках выглядел возмутительно возбуждающим. И это не было бы преувеличением – даже для Джесси, потому что тело Люка Уорнека было чертовски привлекательным, даже на самый придирчивый взгляд. Высоко задранный джемпер обнажал его мощный торс, поросший черными волосами, которые спускались к плоскому животу, обрамленному снизу крутыми завитками, словно бы стремившимися вырваться из плавок.

Но Джесси скорее позволила бы себе ограбить слепого или калеку, чем впустить в себя не только эти похотливые мысли, но и обыкновенное женское любопытство. Она тоже сжала мышцы живота, но только от отвращения к его попытке испугать ее, а если ее затылок и горел, то лишь из-за остатков адреналина в крови. Конечно, она была поражена тем, как резко изменилось его тело со времени их последней встречи много лет назад, но этот интерес был вполне понятен.

Когда Люк уехал, ему было девятнадцать. А сейчас ему должно было вот-вот исполниться тридцать лет, и Джесси не думала, что тело мужчины может так измениться за десятилетие.

Тогда он был худощавым подростком и немного прихрамывал из-за полученной травмы. Теперь же трудно было поверить и то, что его мощные мускулистые ноги когда-то были сломаны.

– Очевидно, тебе наплевать на то, что ты со мной повязана, – нарушил тишину Люк.

Джесси достала обойму из кармана ночной рубашки и помахала ею в воздухе.

– Немедленно убирайся вон отсюда, – сказала она. – Если ты сам этого не сделаешь, я позову Роджера.

– Роджера?

– Студента, который тебя сюда приволок. Он живет на заднем дворе, в сторожке.

– Если ты позовешь Роджера, он станет мертвым студентом. – Люк поморщился, с видимым трудом сев на постели и осторожно, спустив ноги на персидский ковер. – Слушай, чем ты меня ударила?

– Я до тебя не дотрагивалась. Ты упал на стеклянную дверь и поранил голову. Удивительно, как ты вообще остался жив.

– Не раскатывай губы. – Черты его лица исказились, когда он попробовал встать, но ему удалось справиться с болью. С огромным трудом он освободил одну руку от веревки, но не удержался на ногах и снова упал на спину. Кровь отхлынула от его лица, в момент ставшего пепельно-серым. Если он будет продолжать бороться с дурнотой, то проиграет битву.

– Господи, как голова болит, – простонал Люк, поворачиваясь на бок. Сжав голову руками, словно для того чтобы не дать ей расколоться, он издал какой-то странный каркающий звук. И в следующее мгновение вздрогнул и резко откинулся на подушку.

Джесси медленно разогнулась и приподнялась в кресле, чтобы лучше видеть его. Еле заметное подрагивание его груди было единственным признаком того, что он еще жив.

– Люк? – Она встала и осторожно подошла к кровати. Пройденная ею когда-то подготовка научила ее остерегаться ловушек, но вид Люка ее действительно испугал. Губы раненого посинели, а джемпер промок от пота. Он ударился головой, а это означало, что у него вполне могло быть сотрясение мозга, а то и внутреннее кровоизлияние. В других обстоятельствах она вызвала бы врача, но, увидев рану, врач вынужден был бы сообщить в полицию, а она не могла так рисковать.

Ей не оставалось ничего другого, как снова позвать Роджера. Телефон стоял на письменном столе. Джесси подобрала рубашку и через всю комнату направилась к нему. Она не пыталась объяснить Роджеру ситуацию – просто сказала,. что произошел несчастный случай. Теперь придется рассказать ему все.

Положив пистолет и– обойму на стол, Джесси сняла трубку и стала быстро нажимать на кнопки. «Ну ответь же, Роджер», – думала она, слушая длинные гудки. Внезапно за ее спиной выросла тень, и чей-то палец нажал на рычаг. Из трубки донесся резкий звук зуммера. Он ее обманул!

– Повесь трубку, – приказал Люк. Пытаясь вспомнить технику самозащиты, Джесси почувствовала новый выброс адреналина в кровь. Она бросила трубку я попыталась схватить пистолет, но его рука легла на него раньше. Спасительная «беретта» вместе с обоймой полетела на пол. Джесси повернулась и ударила его плечом в грудь так, что они оба потеряли равновесие и повалились на пол – сначала Люк, сверху – Джесси. Это падение должно было вывести раненого человека из строя, однако не успела Джесси опомниться, как Люк уже перекатился на живот, придавив ее тяжестью своего тела.

– Ты притворялся?! – яростно воскликнула она. Люк клацнул челюстью и издал стон. – Я никогда не притворяюсь, – промолвил он, сжав ее запястья и еще сильнее навалившись на нее. – Твоими стараниями я заполучил дырку в ноге, а моя голова, похоже, сейчас расколется. Я просто хочу, чтобы и ты разделила мои страдания. Не люблю мучиться в одиночку.

Джесси была ненавистна сама мысль о такой близости с Люком. Куда бы она ни бросила взгляд, везде было его голое тело, черные волосы и налившиеся мускулы. Он сжал ее запястья мертвой хваткой, обдавая ее волнами исходившего от его тела жара. Джесси словно окаменела под его горячим взглядом, изо всех сил пытаясь избежать соприкосновения с его кожей.

Сердце у нее готово было просто выскочить из груди.

– Если я закричу, сюда сбежится весь дом, – сказала она.

Одной рукой перехватив ее запястья. Люк закрыл второй ладонью рот Джесси.

– Ну что ж, попробуй, – предложил он. Джесси готова была обозвать его самыми непристойными словами, которые только есть, или же прокусить ему ладонь. Но вместо этого она вдруг успокоилась. Мщение принесло бы ей такое сильное удовлетворение, что даже думать об этом было слишком опасно. Она даже дышать боялась. Еле удерживаясь от того, чтобы не сорваться в истерику, она думала о том, что не может позволить себе отомстить. Джесси была слишком переполнена не до конца понятным ей самой гневом и неукротимой гордостью. Дотянуться до пистолета она не могла, так что единственным ее оружием оставалась правда. Но, оскорбив его сейчас, она непременно потерпит поражение.

Люк приподнялся на локтях, прижав ее руки к– полу по обе стороны от ее головы.

– А теперь я весь внимание, Джесси. По-моему, этого-то ты и добивалась, потому что теперь моя очередь. Я думаю, в твоей школе тебя учили правилам общения?

Джесси в ответ не удостоила его даже взглядом.

– Явно не учили… Похоже, тебе даже не втолковали, что с оружием шутки плохи. И что хорошие девочки не должны ни в кого стрелять. Да, тебе просто необходимо улучшить свои манеры, моя девочка. Научить тебя, как вести себя в приличном обществе, а?

Циничный тон Люка нарушал ход ее мыслей, подобно прикосновению чего-то неприятного. Сейчас у нее был только один способ защиты – ледяное молчание.

Люк откинулся еще дальше, чтобы лучше видеть свою жертву.

– Ну что, будешь со мной разговаривать? – настойчиво продолжал он уже более суровым голосом. – Или будем играть в Мисс Воспитанность прямо здесь, на полу спальни?

Джесси чувствовала бешеное биение пульса – ответ ее тела на этот глубокий голос, на грубые сексуальные намеки. Кинув на него быстрый взгляд, она увидела именно то, чего боялась. Он словно бы не замечал, что ее ночная рубашка задрана до самого живота, а лямки упали с плеч, почти обнажив грудь, словно бы не понимал, какую обворожительную и беспомощную женщину держит в своих объятиях.

Она пошевелила бедрами в безнадежной попытке вырваться из-под его тела, но это только ухудшило ситуацию. Наблюдая за ее движениями. Люк затаил дыхание, и Джесси к своему ужасу осознала, что она возбудила не только его интерес. Он видел, как набухают ее груди, чувствовал, как низ ее живота прижимается к его бедрам. Со стоном отчаяния она напрягла все свои силы и толкнула его тазом – единственной частью тела, которой могла пошевелить.

Его тело словно окаменело.

– Ради Бога, лежи спокойно, – еле вымолвил он, сверкая в темноте глазами, в то время как Джесси змеей извивалась под ним. – Похоже, ты хочешь трахаться, а не разговаривать.

– Ублюдок, – выдохнула обессилевшая Джесси.

– А, так ты и говорить можешь? – поинтересовался Люк со слабой улыбкой. – В таком случае ты, может быть, соизволишь объяснить мне свою вендетту. Тебе было мало того, что ты обвинила меня в убийстве и вынудила уехать из города. Ты вышла замуж за Саймона, моего смертного врага, а сегодня попробовала застрелить меня прямо здесь – в твоем доме и доме, в котором я вырос.

Джесси снова отступила и затихла. Прежде чем рассказывать Люку Уорнеку мотивы любого ее поступка, в том числе и ее брака с его отцом, ей следовало бы выпить стрихнин. А почему она стреляла в него, он мог бы и сам догадаться. Она-то в подробностях помнила ту ночь, когда умер Хэнк Флад. На следствии Люк говорил, что не может восстановить в деталях свою ссору и Драку с Хэнком, за исключением того, что, когда он уходил от Фладов, отчим Джесси был еще жив, хотя и валялся без сознания. Джесси просто бесило это внезапное беспамятство, тем более что Люк придумал себе очень удобное объяснение – в тот вечер он якобы был в состоянии опьянения.

– Ну же, Джесси, продолжай, – сильно встряхнув ее, сказал Люк. – Я проделал это путешествие не для того, чтобы удовлетворить свою ностальгию по родным пенатам.

Некоторое изменение их положения дало Джесси неожиданную возможность атаковать своего мучителя. Она выгнулась и изо всех сил ударила его в пах коленом. Люк вздрогнул, как от нечеловеческой боли, издав гортанный звук, но хватки своей не ослабил. Сверкнув глазами, он резко оторвал ее от пола и сел, поднимая Джесси за собой, так что их губы были всего лишь в нескольких сантиметрах друг от друга. Он обладал какой-то нечеловеческой силой и в своей ярости напоминал безумца.

– Чтоб ты провалилась, – прорычал он. Джесси издала отчаянный стон, не в силах остановить его. Люк нагнулся к ней, но она наградила его плевком, чего он явно не ожидал. Откинувшись на мгновение назад, он быстро опомнился и встряхнул ее так, что она начала задыхаться. И через секунду ее плевок вернулся к ней – Люк властно прижался к ее губам своими, страстно и грубо целуя ее и откидывая ее голову назад. Джесси не могла больше сопротивляться. В его поцелуе не было любви – это было просто наказание. Он обращался с ней так, как завоеватель обращается со смертным врагом. Казалось, она должна была бы прийти в ужас. Но она ощущала его сильное тело, прижавшееся к ней, прикосновение его пересохших губ, и все это ввергало ее в хаос, порождая невероятный водоворот чувств. У Джесси кружилась голова, и она начинала задыхаться.

Волна возбуждения потрясла все ее существо. Ей хотелось думать, что это страх играет с ней злые шутки, но почти болезненный ритм бешеного пульса отчетливо позволял ей судить о природе своих эмоций. Джесси ощущала каждую складку его рта, настойчиво целовавшего ее, вопреки невнятным протестам. Она чувствовала, как волоски на его ногах раздражают ее мягкую и тонкую кожу, слышала, как отчаянно бьется его сердце, отдаваясь в каждой части его тела – даже в руке. Люк трепетал, движимый каким-то первобытным пылом, и Джесси поняла, что никогда раньше не испытывала ничего подобного. Как будто он открыл долго сдерживаемые шлюзы души и выпустил на свободу всю жестокость, весь гнев, которые в нем накопились.

Люк прервал поцелуй и чуть-чуть отодвинул ее от себя. Их глаза встретились. Джесси содрогалась, потрясенная тем, что она испытывала. Ее соперник тяжело дышал, не в силах скрыть – возбуждение. Когда-то она отдала бы все на свете за то, чтобы увидеть этот захватывающий дух огонь желания в его глазах. В свое время она и мечтать не могла о большем счастье. Но и сейчас все ее нутро сжалось от болезненного, изматывающего возбуждения.

– Ну что ж, можно сказать, что я свое получил, – вымолвил Люк каким-то надломленным голосом. – Я давно уже хотел… м-м-м… Подержать тебя в своих руках, но никогда это желание не было таким сильным, как сегодня.

Джесси сотряс новый приступ дрожи, лишивший ее последних сил.

– Отпусти меня, – взмолилась она. – Я не буду кричать и никуда не уйду.

– А я тебя никуда и не отпущу до тех пор, пока ты не скажешь мне то, что я хочу знать.

Люк чуть ослабил хватку, дав ей возможность откинуться на ковер, но сил бороться у нее уже не было. Ничто не удовлетворило бы ее так, как ответы на те вопросы, которые он хотел задать. Она была бы рада живьем содрать с него кожу той правдой, которую знала. Джесси просто подмывало выкрикнуть ему в лицо свои обвинения, разразиться бранью и отомстить за себя. Но вместо этого она сказала фразу, которая должна была привести его в еще большее бешенство.

– Ты хочешь знать, почему я вышла замуж за твоего отца? Я любила его, поэтому и вышла. Саймон и я были страстно влюблены друг в друга.

Лицо Люка вспыхнуло ненавистью. Издав напоминающий рычание зверя звук, он сжал пальцы так сильно, как будто хотел разрушить кулаком каменную стену. Грубое и нецензурное слово сорвалось с его губ, и он перекатился на спину, освобождая свою пленницу.

– Убирайся отсюда, – сказал он. – Убирайся немедленно.

Джесси с трудом привела свои чувства в порядок и заставила себя встать. Обнаружив, что ее ночная рубашка распахнулась, она торопливо прикрылась и поймала на себе взгляд, исполненный такого ледяного презрения, что по коже ее побежали мурашки. Он смотрел на нее, как на незнакомую женщину, как будто она была не Джесси Флад, а существо без души, без сердца. Может быть, так оно и было. Может быть, она унаследовала это от старшего Уорнека.

Джесси увидела, как ему больно, и ее сердце вдруг сжалось. Бинт размотался, и рана на ноге кровоточила. Чтобы остановить кровь, он снял свой пуловер и сделал жгут.

– Тебе не надо было возвращаться, Люк, – сказала Джесси неожиданно мягким голосом. Он взглянул на нее горящими глазами.

– А тебе надо было меня убить, Джесси. Ты еще пожалеешь о том, что не сделала этого.

Глава 3

За три недели до этого

– Тебя что, по голове нужно как следует ударить?

– В чем дело, Слик[1]? – Люк Уорнек отвернулся от окна своего офиса в Денвере, чтобы встретить полный благодушного недовольства взгляд своей обладавшей весьма резким голоском подчиненной, которую он не так давно сделал вице-президентом. Худая, красивая, начинающая седеть женщина теперь была его правой рукой, но, кроме этого, она выполняла роль всеобщей жены, матери, надсмотрщицы и советчицы в «Уорлдкоме», принадлежавшей Люку информационной компании. На самом деле, заведовала фирмой она, что бы там ни говорила табличка у нее на столе. Люк уже много лет назад пришел к выводу, что любая центральная контора нуждается в своей Мэри Гринблатт. Единственное, что было не в ее власти – это его личная жизнь, хотя он вполне мог обсуждать с ней свои сексуальные успехи.

– Эта шумная компания, которую ты созвал на совещание, ожидает тебя в большом кабинете, – сообщила Мэри, кладя ему на стол утреннюю почту, которую обычно подавала секретарша. – Разве ты не слышишь, как они орут?

Люк прекрасно слышал шум, доносившийся с противоположного конца холла. Он встал, чтобы налить себе чашечку кофе из серебряного кофейника, стоявшего на маленьком столике. Сегодня он собрал лучших сотрудников «Уорлдкома», чтобы вместе с ними подробно проанализировать возможности расширения компании и соперничества с Си-эн-эн, гигантом электронных средств массовой информации. После нескольких недель кропотливого исследования «шумная компания» должна была сообщить ему о своих идеях.

– И что бы я без тебя делал, Слик? – спросил он.

– Я думаю, что ты отправился бы прямо в ад на этом твоем пожарно-красном «феррари», – усмехнулась Мэри. – Кстати, о «феррари» – куда же ты все-таки собрался?

Люк двинулся за ней по просторному офису со стеклянными стенами.

– На встречу с сотрудниками, конечно.

– Нет, не туда.

– Не туда? – Он остановился с вопросительным выражением на лице, готовый поехать туда, куда она скажет. Он всегда прислушивался к словам Мэри Гринблатт, полностью доверял ее инстинктивному знанию человеческой природы, и в большинстве случаев поступал так, как она советовала. Она, в свою очередь, защищала его так, как львица защищает своих детенышей. Судьба не избаловала Люка родителями, которые бы его оберегали. Его мама умерла, когда ему было шесть лет, а отец постепенно превратился в настоящего садиста. Поэтому Люк не мог представить себе своей жизни без Мэри.

– Тебе звонят, – сообщила она. – Твоя назойливая секретарша почти умоляла меня сказать тебе об этом. По-моему, бедняжка просто боялась сама принести тебе это известие.

– А кто звонит? Механик моего «феррари»?

– Хорошо бы, если бы это был механик. Это Джилберт Стрэттон, адвокат твоего покойного отца. Он звонит по поводу его завещания.

Настроение Люка немедленно испортилось.

– Ну и что там по поводу завещания?

– Не знаю. Я пыталась выяснить, но Стрэттон, по-моему, не расположен обсуждать это со мной. И, в любом случае, я думала, что тебе надо подготовиться.

Мэри направилась к двери – то ли для того, чтобы не мешать ему, то ли чтобы сбежать.

– Твои сотрудники подождут, – сказала она. – Возьми трубку.

– Это Стрэттон подождет, – проворчал в ответ Люк. Мэри исчезла за дверью, и Люк нажал кнопку своего селектора. Пусть этот адвокат не думает, что ему не терпится узнать, в чем же там дело.

– Вэл, – сказал он, – попросите мистера Стрэттона пока не класть трубку, хорошо? Скажите ему, что я занят… что я молюсь за бессмертную душу моего отца. Пусть посмеется.

Сердце. Люка глухо стучало в его грудную клетку. Он подошел к окну с чашкой кофе в руках. Мэри снова оказалась права. Ему действительно нужно было время, чтобы подготовиться. Она сказала, что Стрэттон звонит по поводу завещания, но вряд ли Люк может рассчитывать на наследство. «Саймон скорее оставит свое имущество деревенскому дурачку, чем своему единственному сыну», – подумал Люк.

Он крепко держал чашку обеими руками.

Весть о смерти отца застала его врасплох. Люк даже не знал о том, что этот анахорет болен. Кроме того, он не мог не признать, что это было интересное завершение той игры в смертельный покер, которую они с отцом вели уже несколько лет. Старик загнулся как раз тогда когда Люк готовил следующий ход, – и выиграл.

Компания Люка значительно обогнала империю его отца, но не это было его целью. Он хотел владеть «Уорнек Комьюникейшенс», присоединить ее к «Уорлдкому» целиком, однако находившаяся в частных руках компания была недоступна ему. Кроме того, не мог он и соперничать со своим отцом в открытую, потому что обе основные газеты этого района Калифорнии принадлежали Уорнеку-старшему и были защищены от антимонопольных законов федеральными установлениями. В качестве противника Саймон был недосягаем. В качестве отца Люк его просто не воспринимал – он казался ему чудищем из мультика, призраком из тех, которые снятся запуганным детям. Став взрослым человеком, сын не переставал стыдиться своего отца и испытывать ярость по отношению к нему – в этом смысле ничего не изменилось.

Люк отвернулся от ослепительного солнечного цвета, отражавшегося в беспорядочно расположенных небоскребах Денвера, штат Колорадо, мощного форпоста информационного бизнеса обоих побережий. Он переехал сюда отчасти из-за того, что это место диаметрально отличалось от его родного городка – и в географическом, и в климатическом смысле. Денвер был открытым и веселым городом, лишенным наползающих туманов и темных углов. Денверские офисы вполне подходили для небольшой, еде сводящей концы с концами сети газет, которую Люк купил на аукционе после банкротства – на те скромные деньги, которые достались ему от матери, – а позднее развил в то что «Ньюсуик» назвал «растущим монстром».

Люк немедленно влюбился в этот крепкий, средних размеров город, купив дом у подножия горы и ранчо для занятий горнолыжным спортом в Бевер-Крик, хотя многочисленные деловые поездки не позволяли ему проводить много времени ни там, ни там. Кроме того, ему нравился местный кофе – крепкий, обжигающе горячий и приятно горький.

Он глотнул ядреное варево, зная, что это обожжет ему горло. Поговорить, что ли, с этим Джипом Стрэтгоном, подумал он, глядя на часы. Наверное, у адвоката уже глаза на лоб лезут.

Поставив чашку на место, Люк подошел к телефону и нажал на кнопку.

– Алло, Джил? – Звучный голос Стрэттона наполнил кабинет.

Подчеркнутая сердечность адвоката насторожила Люка.

– В чем дело? – продолжил он, решив обойтись без формальностей.

– Вы упомянуты в завещании вашего отца. Я просто считаю, что вы должны об этом знать.

– Что, простите?

– Ну, это небольшое наследство, – извиняющимся тоном объяснил Стрэттон. – Но я уверен, что для вас это имеет огромное значение.

– Не мелите чепухи, Джил. Что он мне оставил – чемодан с заложенной бомбой, машину со сломанными тормозами?

– Это картина. Люк, – ответил адвокат нервно покашливая, – я бы сказал, семейный портрет. Это все, что я могу сказать, потому что сам я его не видел. Если хотите, мы отправим его в Денвер по почте. Саймон потребовал, чтобы после его смерти завещание было зачитало публично, но вам совсем не обязательно при этом присутствовать. Понимаете?

У Люка задрожал подбородок. Семейный портрет?! Господи, да Саймон с ума сошел.

– Необязательно присутствовать на официальном оглашении завещания моего отца? Я не могу позволить себе такое непростительное нарушение закона.

– Что? Люк, послушайте, в этом нет никакой необходимости. Вы только расстроитесь…

Люк медленно нажал на кнопку сброса, отделавшись от голоса Стрэттона с не меньшим удовольствием, чем отделался бы от него самого, окажись этот человек в пределах его досягаемости. Он не собирался ехать в Хаф Мун Бэй, чтобы послушать завещание, но теперь он стал подумывать об этом – только чтобы насолить Джилу Стрэттону.

Почта лежала перед ним на столе – там, где ее оставила Мэри. Люк просмотрел письма – не столько из любопытства, сколько для того, чтобы восстановить душевное равновесие. После совещания он прочитает их внимательнее, подумал он, и вместе с Вэл ответит на самые срочные письма. Но запечатанный конверт с отметкой «Лично и строго секретно» привлек его внимание. Пораженный тем, что имя и адрес были написаны странным, напоминающим детские каракули, почерком. Люк решил, что его сотрудники могут еще немного подождать. Ожидание только подстегнет их злобу, а в бизнесе без этого чувства не обойтись – подобно охотничьим собакам, которых не кормят несколько дней, они отнесутся к своему делу с особым рвением. Люк уже давно понял, что отложить развязку гораздо лучше, чем немедленно удовлетворить все желания собеседника.

Вскрыв конверт, Люк быстро прочел послание, нацарапанное тем же псевдодетским почерком, явно предназначенным для того, чтобы замести следы. «ДЕРЖИСЬ ПОДАЛЬШЕ ОТ ХАФ МУН БЭЯ, – гласило оно. – ХЭНК ФЛАД УМЕР НАСИЛЬСТВЕННОЙ СМЕРТЬЮ, И У МЕНЯ ЕСТЬ НОВЫЕ ДОКАЗАТЕЛЬСТВА ТВОЕЙ ПРИЧАСТНОСТИ К ЭТОМУ УБИЙСТВУ. ЕСЛИ ТЫ ВЕРНЕШЬСЯ, Я ПРЕДСТАВЛЮ ИХ В ПОЛИЦИЮ».

Ошеломленный Люк перечитывал эти строчки с нескрываемым интересом. Кто это писал – вымогатель? Любитель? Смерть Хэнка Флада была официально признана несчастным случаем. Хотя в убийстве подозревали именно Люка, полиции не хватило доказательств, для того чтобы предъявить ему официальное обвинение и начать процесс. И, кроме того, с его смерти прошло десять лет.

Однако смыть это пятно было трудно, и смерть Флада оставалась загадкой, и более всего – для Люка. Он получил тогда сотрясение мозга, и несколько часов той ночи полностью выпали у него из памяти. У него была собственная версия того, что произошло, затрагивавшая, среди прочего, Джесси Флад. Но до сегодняшнего дня он не мог как-либо обнародовать свои догадки. Он просто тянул время, откладывая тот момент, когда получит наибольшее удовлетворение от своих разоблачений.

Ну что ж, теперь этот момент настал, подумал он, засовывая письмо поглубже в карман куртки. Кому-то нужно, чтобы он не наведывался в Хаф Мун Бэй. И, если интуиция его не подводила, этот кто-то очень напуган. Тем лучше.

Глава 4

Хаф Мун Бэй

Когда Люк, откинув плед с персидским узором, встал с постели и ощутил босыми ногами грубый и холодный дощатый пол, он уже начал подвергать сомнению достоинства своего метода отложенного удовольствия. Вечерние события выбили его из колеи, и ему хотелось подкрепить их чем-то основательным и твердым. Сделав первые несколько шагов, он почувствовал, как сокращаются мышцы бедра. Боль была острой, но он продолжал брести к телефону, желая оставить сообщение для своего заместителя на автоответчике в своем офисе. Было около полуночи. До Мэри новости дойдут только утром, но Люк предвкушал, как она будет рада, когда узнает, что он вернется еще нескоро. Старый деспот, она любила вести дела в одиночестве. Кроме того, он хотел, чтобы она знала, что он живет в особняке Уорнеков, а не в одной из забитых народом гостиниц на прибрежном хайвее.

– Здорово, Слик, – пробурчал он в трубку уже через минуту, – если бы я сказал тебе, что полуголая баба только что прострелила мне задницу, ты бы мне точно не поверила. И никто бы мне не поверил. Поэтому я скажу, что это был всего лишь несчастный случай и «воссоединение семьи» грозит превратиться в затяжной процесс, Люк продолжал говорить, давая Мэри необходимые наставления по поводу ближайших дел. Внезапно он ощутил под ногой что-то холодное. «Беретта». Джесси оставила пистолет на полу. Поморщившись от боли, Люк нагнулся и поднял его. Большую часть жизни он избегал оружия, отчасти из-за того, что отец просто с ума по нему сходил. Пистолет показался ему очень тяжелым. Определенно, держать его в руках было гораздо приятнее, чем в полном бессилии смотреть на дуло.

– У меня с собой аппаратура, – сказал он Мэри, осторожно повернув пистолет в руке и прицелившись в невидимую мишень. – Поэтому обо всех новостях по делу с «Рэнкомом» ты можешь сообщать мне по факсу. Пока я тут, задай им жару, Слик. Давай-ка поднапряжемся с этим делом.

Люк повесил трубку и оглядел комнату. Он находился в западном крыле дома, но, несмотря на то что в этой его части никто никогда не жил постоянно, Люка окружали дорогие ему с детства предметы. Его мать тщательно подбирала антикварную мебель. Хотя она умерла четверть века назад, – Люк печально сказал себе что почти не помнит ее, – запах ее духов – «Лилии долин» – все еще хранился в складках тяжелой материи.

Эхо. Это имя мать дала их дому за те странные раскаты, которые рождались в переднем вестибюле с двенадцатиметровым потолком. Отец считал это дефектом архитектуры и потратил целое состояние на то, чтобы убрать эхо. Саймон считал, что все, в том числе и его потомство, а может быть, в особенности потомство, должно быть совершенным и лишенным изъянов. К счастью, у него не было возможности усовершенствовать своего ущербного сына так же, как он «усовершенствовал» загадочный вестибюль, который ему, впрочем, после долгих усилий удалось утихомирить.

Люк, положил пистолет на стол и сделал несколько шагов негнущейся ногой, пытаясь выяснить, насколько серьезно повреждение. Господи, он с трудом мог поверить, что не был здесь уже десять лет. Можно было легко заметить, что возвращения героя домой, на которое он надеялся, не получилось. Его отец не должен был умереть, Джесси не должна была быть вдовой Саймона, а империя Уорнека не должна была попасть в руки врага. Что же, черт побери, происходит?

Мальчиком Люк верил в то, что человеческая жестокость – явление врожденное и что Бог, провалив свой опыт с человечеством, должен сделать Землю неплодородной после того, как затопил ее. Именно Джесси Флад заставила его поверить в то, что Господь, возможно, не так уж и ошибся. Рыжая девчонка с несгибаемой волей, всегда спасавшая потерявшихся птенцов и поклонявшаяся бабочкам, однажды стала инструментом его спасения. Она сохранила ему жизнь, когда они были детьми, а затем стала его настоящим, его единственным другом.

Что же, черт побери, произошло? Люк продолжал мерить шагами комнату, не обращая внимания на острую боль. Ошеломляющую новость о том, что Джесси вышла замуж за Саймона, он узнал от семейных адвокатов. Это показалось ему заключительным аккордом в серии предательств, и единственно возможной его реакцией стала холодная ярость, сотрясшая его, подобно снежному бурану. Но в этот вечер его поразила внезапно взорвавшаяся ревность. Представляя себе Джесси в объятиях своего отца, Люк приходил в бешенство, несмотря на то что никогда не смотрел на Джесси с романтической и собственнической точки зрения и вообще не думал о ней как о сексуальной партнерше… до сегодняшнего вечера.

Их «воссоединение» теперь было намертво вытравлено в его памяти, подобно негативу фотографии. Теперь Люку уже никогда не забыть бледную кожу ее напрягшихся плеч и дрожавшую грудь, когда она держала его на прицеле. Он всегда будет помнить те недозволенные импульсы, которыми она словно пронзила его мужскую плоть. Люк почему-то верил, что даже после всего того, что произошло, их должна по-прежнему связывать тоненькая нить дружбы. Но сегодня вечером она доказала, что это уже не прежняя Джесси – подруга его отрочества. Это была женщина – загадочная, пленительная, неистовая, настоящий дьявол в юбке. И он хотел ее.

Кровь прилила к его мускулам, словно подогнанная его мыслями, и это сделало его движения более свободными. Люк ходил более уверенно, почти не обращая внимания на раненую ногу. После недолгих поисков он обнаружил свои вещи – куртку, брюки и ботинки – в шкафу вишневого дерева.

Первым делом Люк залез во внутренний карман куртки и с облегчением обнаружил то, что искал. К счастью, Джесси не стала обыскивать его одежду, а если она это и сделала, то мудро оставила все вещи там, где они лежали. Ну что же, подумал он, снова вешая куртку на крючок, для того сюрприза, который он задумал, у него будет еще масса времени. Прежде всего он хотел понять, что же происходит в этом доме, и выяснить, кто в действительности заказывает здесь музыку после смерти Саймона. Люку никогда не нравилось гадать, кто его противники. Он всегда предпочитал знать это наверняка.

Одеваясь, он думал только о Джесси и о том сексуальном желании, которое она в нем пробудила. Даже ее эротическое раздевание загипнотизировало и смутило его. Если бы Шелби, ее старшая сестра, устроила стриптиз наедине с собой, это бы его не удивило. Но не Джесси, только не Джесси. Она была единственным достойным человеком во всем пресловутом семействе Фладов.

Закончив одеваться, он почувствовал, что острая боль в бедре превратилась в постоянное ноющее ощущение. Неприятные покалывания в затылке к этом моменту тоже почти прекратились, а таинственные чудовища времен его детства благополучно забрались в самые дальние отсеки памяти. Люк понял, что вернулся в Хаф Мун Бэй не для того, чтобы отдаться эмоциональному потоку воспоминаний юности. Он намеревался захватить империю Саймона Уорнека, для чего ему было необходимо стать еще более хладнокровным и безжалостным человеком, чем был сам Саймон.

Оглядевшись, Люк заметил темное пятно около платяного шкафа красного дерева. Это была обойма к «беретте». Он подобрал ее и засунул в карман рубашки – этой хитрости он научился у нее сегодня вечером. В следующий раз он встретится с вдовой своего отца во всеоружии.

Спать было невозможно. – этой роскоши она позволить себе не могла. Не сегодня. Не тогда, когда это чудовище находится в доме. Хотя Люк спал в другом крыле и был ранен, а, ее дочь Мэл находилась далеко от него, Джесси заперла дверь спальни, но все равно не была уверена в своей безопасности. К счастью, ее сторож и управляющий Роджер Мэткалф был недалеко – в сторожке во дворе – и мог прибежать по первому звонку. Конечно, этого будет недостаточно – ведь она не может вызвать полицейских, которые тут же начнут задавать ей всякие вопросы.

Джесси уже продумала основные вехи своей борьбы с Люком Уорнеком. Завтра она первым делом позвонит Мэттью Сэндаски, исполнительному директору «Уорнек Комьюникейшенс» и издателю «Сан-Франциско Глоб» и «Бэй Сити Ревью». Для Саймона Мэтт всегда был больше сыном, чем подчиненным, а в последний год, когда болезнь Саймона прогрессировала, он стал другом и союзником и для Джесси. Он обладал острым умом и прагматизмом, но не был при этом лишен и чувствительности. Мэтт подскажет ей, что делать с Люком Уорнеком.

Джесси сидела за туалетным столиком и разглядывала свою коллекцию фарфоровых бабочек, которых собирала с детства. Ей казалось, что эти изящные статуэтки вот-вот оживут и упорхнут прочь прямо у нее на глазах. Дыхание ее было прерывистым, как будто в горле застряло что-то острое. Неожиданно для себя самой она оказалась в ситуации, которую не мог бы просчитать самый дальновидный человек. Черт побери, она была до смерти напугана.

И теперь уже не имело никакого значения то, что она все так тщательно продумала…

Джесси начала сортировать коллекцию, раскладывая статуэтки по хрустальным, фарфоровым, деревянным и металлическим коробочкам. Ей приходилось где-то читать, что все люди делятся на тех, кому интересны различия между предметами, и тех, кто смотрит только на сходство. Сама Джесси явно принадлежала к последней категории. Сколько она себя помнила, всегда искала во всем похожие черты, подобно тому, как люди чистят и перекладывают вещи в кладовке или нашивают метки на носки в приступе неконтролируемого беспокойства. Таким способом Джесси упорядочивала для себя беспорядочный мир.

Она уже переоделась в черный махровый халат с капюшоном. Еще в детстве Джесси предпочитала темные тона в одежде, словно стремясь отгородить себя от окружающего мира непроницаемым барьером. Ей всегда казалось, что ее хрупкой матери как раз и недоставало такой защиты. Всегда одетая в полупрозрачные ткани пастельных тонов, застенчивая и удивительно красивая Линетт Флад явно в ней нуждалась.

Увы, сегодня вечером ни одно из любимых успокоительных средств Джесси не работало. Ей было холодно в тяжелом халате, и даже перекладывание бабочек требовало от нее большего внимания, чем то, на которое она была способна. Нет, нужно как-то расслабиться. Поднявшись из-за стола, она посмотрела на дверь террасы. А что, если поплавать в бассейне? Большинство обитателей дома редко пользовались им, поэтому вряд ли ее кто-нибудь увидит, и кроме того…

Темное пятно на фоне иранского ковра привлекло ее взгляд, и она содрогнулась еще до того, как поняла, что это такое. Сегодня вечером она хладнокровно выстрелила в человека. Теперь это казалось ей почти невероятным, хотя, поразмыслив, она поняла, что это был своего рода приказ от некоего мрачного бога справедливости, ее единственно возможный выбор.

Джесси закуталась в халат и почувствовала, как ее ноздрей достиг какой-то незнакомый запах. В этом лесном аромате смешались экзотические оттенки, запах сандалового дерева и дыма. Наверное, это его одеколон, которого она раньше не заметила, что, впрочем, неудивительно. Ведь их тела не просто соприкоснулись – они боролись, подобно двум смертельным врагам.

Джесси пыталась отмахнуться от непрошеного воспоминания о его холодном лице и пылающих огнем глазах, о властной мощи его мускулистых рук. Аромат одеколона становился все сильнее; Джесси вспоминала жар и влажную кожу, и этот жестокий поцелуй. Да, то был его запах, теперь она в этом уже не сомневалась. Как будто отныне она помечена и неопровержимое свидетельство его мимолетной власти над ней теперь будет сопровождать ее всегда.

Джесси расстегнула халат и, сбросив его на пол, направилась к ванной. Через минуту, стоя под сильной струёй горячей воды, она еще раз подумала о том, что завтра утром прежде всего позвонит Мэтту Сэндаски. Вздохнув, Джесси сунула под душ и голову, расслабившись под обжигающим водопадом.

Струйки воды кололи ее, словно бесчисленные иголки, и постепенно она поняла, что ее охватывает странная дрожь, идущая откуда-то из самой глубины мышц. Женщина, которая никогда не позволяла себе опускаться до страха, теперь была охвачена паникой. Джесси стала яростно, до боли, намыливать свое тело, пока кожа не стала ярко-красной. Потом она заставила себя расслабиться, отдавшись обильно текущим по ее груди и бедрам струям воды, которые должны были смыть это ощущение напряженности в членах.

Когда Джесси закончила мытье, огромная ванная была заполнена паром. Она ступила на коврик и достала полотенце из раскаленного латунного шкафчика. Первым делом она вытерла свои волнистые от природы волосы, а затем откинула голову назад, убрав тяжелую шевелюру с лица. Бросив намокшее полотенце в корзину и потянувшись за новым, Джесси вдруг заметила темный силуэт, едва видный среди клубов пара.

Это заставило ее застыть на месте. Кафельный пол был скользким, но Джесси сделала над собой нечеловеческое усилие и сделала шаг назад, выпрямив спину. На этот раз никаких сомнений у нее не было – она прекрасно знала, кто это, и охватившая ее дрожь только усилилась.

В дверном проеме ванной стоял Люк. Он явно наблюдал за ней уже довольно давно. В его глазах смешались животное любопытство и неистовое желание. Ее смертельный враг медленно скользил взглядом по ее нагому телу, от капелек воды на груди до треугольника густых волос между бедер. Джесси почувствовала хорошо знакомый ей по их прошлому зов его жаждущей плоти. Впрочем, он никогда не был направлен на нее саму. Этот блеск появлялся в его глазах, когда он смотрел на Шелби, ее старшую сестру.

Джесси кинулась к шкафчику, вытащила оттуда полотенце и быстро закуталась в него. Но к тому моменту, когда она прикрыла свою наготу, Люк уже вошел в комнату. Если бы она могла убить его, она бы это сделала. Но на этот раз пистолет был у него.

Глава 5

– Ты забыла вот это, – сказал Люк, показывая на «беретту». Пистолет лежал на его высоко поднятой вверх ладони.

Джесси туже затянула полотенце вокруг своего тела, пытаясь найти какой-нибудь выход. Второй раз за этот вечер он вторгался в ее частные владения.

– Похоже, ты получаешь удовольствие от того, что подглядываешь за ничего не подозревающими женщинами, – слабым, но отчетливым голосом сказала она. – По-моему, это извращение.

Люк прислонился к дверному косяку, праздно разглядывая капельки воды на ее обнаженных плечах. Дрожащая струйка на мгновение застыла на ключице Джесси, словно сомневаясь, стоит ли ей катиться дальше, а затем продолжила свой путь в ложбинку между ее грудей.

– Ты не права. Мою вуайеристскую натуру привлекают не просто ничего не подозревающие женщины. Моя жертва должна быть обнаженной и, желательно, только что вылезшей из-под душа.

– Оставь пистолет на ночном столике рядом с собой, – приказала она. – И, поскольку ты вполне оправился от раны и можешь ходить, не останавливайся, когда выйдешь из моей комнаты. Иди отсюда, Люк. Я хочу, чтобы ты покинул этот дом.

– Опасно оставлять пистолеты где попало. Голос Люка был вкрадчивым и мягким. Перед тем как поднять на нее свои темный глаза, он некоторое время смотрел на пистолет, как будто играя с ним – и с ней.

Джесси смотрела на него, словно зачарованная. Она начала понимать, что имеет дело с непредсказуемым и очень опасным человеком. Таким она Люка никогда не видела.

– Так можно и ранить кого-нибудь, – продолжил он.

– Тогда отдай пистолет мне, – откликнулась Джесси, протягивая руку.

Это было ошибкой. Возможно, именно этого он и ждал. Джесси вдруг сообразила, что он собирается отплатить ей за то, что она с ним сделала. Подняв бровь и уголок губ, он улыбнулся слабой улыбкой. Тени легли на его лицо, подчеркнув чувственный рот, загадочную складку у губ, словно выдававшую его склонность к жестокости… Внезапно Джесси ощутила душевную боль – это был уже не тот забитый, дурным обращением отца мальчик, которого она однажды полюбила, и даже не девятнадцатилетний парень, в мечтах о котором она не спала ночей. Это был взрослый мужчина, незнакомый и вооруженный.

Когда Люк начал приближаться, первым побуждением Джесси было отступить. Однако Джесси не дала волю своим импульсам и почувствовала, как дрожит все ее тело. Дыхание ее стало прерывистым, бедра непроизвольно сжались, словно подталкивая к бегству.

В нем было как минимум метр восемьдесят, и он казался ей невероятно огромным, как будто распространявшим вокруг себя какую-то агрессивную силу. Когда они боролись, катаясь по полу, Джесси была поражена его почти нечеловеческой мощью, однако сейчас ее гипнотизировало другое – выражение его лица, его глаза. Она никогда не встречала раньше такой холодной, черной силы. Это был страшный завораживающий момент.

– Не надо, – взмолилась, она, хотя Люк ничего пока не предпринимал.

Своим точно рассчитанным высокомерием опытного вуайериста, как он себя называл. Люк довел Джесси до полного истощения чувств, не говоря при этом ни слова. Вместо того чтобы наконец заговорить, он поднял пистолет и приставил его к узлу ее махрового полотенца. Само по себе это его движение было очень сексуальным. Мягко повернув рукоятку «беретты», Люк легко развязал узел, и полотенце медленно упало на пол, обнажив Джесси.

В ванной комнате было душно от пара, но по ногам Джесси струился холодный воздух. Она запоздало вскрикнула – резко, удивленно и испуганно.

Отблеск желания сверкнул в его глазах, губы раскрылись в ожидании, как при глубоком вдохе. Его взгляд прошелся по ее напрягшимся соскам, по всему ее телу, и дрожащая от унижения Джесси застыла на месте.

– Сначала убей меня, – прошептала она. Люк приблизился к ней вплотную, по-прежнему не говоря ни слова и тяжело дыша. Он намотал на пальцы прядь ее мокрых волос, и в этот момент Джесси допустила ошибку – она взглянула ему в глаза. Взгляды противников встретились.

Джесси хотела спрятаться от него куда-нибудь, остановить этот поединок, но так же, хак и несколько часов назад, тело ее не послушалось. Полные решимости темные глаза Люка ясно говорили о том, что он намерен извлечь все возможные преимущества из этого затруднительного для нее положения. Словно позволяя ей противостоять ему, он оставил в покое ее волосы и начал лениво водить рукой по ее руке – вверх и вниз, не забывая как бы невзначай касаться груди.

– Кто же ты такая, черт тебя возьми? – выдохнул он.

Джесси дерзко подняла голову, однако стоило ему еще раз коснуться ее, как ее тело снова дрогнуло.

– Жена твоего отца, – все же нашлась она с ответом. Она была напугана тем смятением, которое производил во всем ее существе жар влечения, исходивший от него и создававший весьма своеобразную близость. Пойманная в сети его аромата, отдававшего дымом и сандаловым деревом, она чувствовала, в какое напряженное состояние пришли ее и без того натянутые нервы. Джесси реагировала на его прикосновения так, как будто она его хотела, как будто она возбуждена, а не полна отвращения. Пальцы Люка ласкали ее кожу, заставляя изнывать от желания. Джесси застонала, и в этом стоне смешались ожидание блаженства и неверие в то, что происходит.

Каждое движение Люка было убийственно медленным, и Джесси просто утопала в смятении, чувствуя себя парализованной этими ощущениями. Ее разум, однако, жил отдельно от нее. Тело ее стало слабым и сильным одновременно, превратившись в тирана, который не позволял ей противостоять искусителю. Она должна была бы бороться, а не подчиняться. До сего момента Джесси контролировала свою жизнь при помощи железного кулака воли – почему же сейчас она не может справиться с этим безумием? Почему она его не останавливает? Почему ее тело отвечает на его ласку?

– Ты не можешь это сделать, – выговорила она, еле слышно всхлипнув.

– Я знаю, – откликнулся Люк, нежно раздвигая ее ноги. Еще мгновение – и он уже ласкал пистолетом внутренние стороны ее бедер, обдавая лицо теплым дыханием. – Я не могу… застрелить жену своего отца.

Легкое прикосновение стали невероятным образом усилило ощущения Джесси. Она была просто зачарована. Ей казалось, что к коже прикасается шелк. Шелк смерти, подобный холодному ветерку. Более изысканной ласки она не знала за всю свою жизнь.

Джесси почувствовала прилив влажного жира между ногами, и, когда холодная сталь коснулась ее там, внутри словно что-то взорвалось, и волна наслаждения накрыла ее. Она беспомощно расплакалась, без сил нагнувшись к полу, ее лоно готово было принять дуло пистолета.

Оружие упало на влажный кафель, и Люк поймал Джесси, не дав ей упасть. «О, Господи», – прошептал он, и это неуместное в данной ситуации упоминание о Боге заставило его тоже оказаться в этих сетях, словно сделав еще одной жертвой того хаотического состояния, в котором находилась Джесси.

Джесси позволила себе расслабиться в его суровом объятии. Все еще не оправившаяся от ужаса, она вдруг поняла, что Люк тоже дрожит. Подняв за подбородок ее голову, он нагнулся к ней и поцеловал удивительно мягкими и горячими губами. Прикосновение его губ вызвало в ней странное и жаркое желание, и Джесси застонала.

Внезапно она поняла, что совершенно раздета и все ее тело горит. Бушевавшее в нем пламя, казалось, прожигает его одежду, достигая ее ставшей вдруг очень чувствительной кожи. Приступы желания были подобны весенним молниям.

Она хотела этой дикой сладости. Она хотела этого. С ним.

Рассудок кричал ей, чтобы она остановилась, и она сделала еще одну отчаянную попытку подчиниться ему. Джесси приказала себе оттолкнуть его, убежать прочь от этого чудовища, но ее пальцы предательски охватили его плечи, и в глотке родился призывный стон.

– Джесси… – Губы Люка стали жаркими и голодными, а поцелуй наполнил невыносимой негой. Джесси словно слилась с ним, испытывая нечто вроде неистовства. Пальцы Люка скользнули к ее ягодицам, а затем – между ног, погрузившись в путаницу рыжих волос на лобке. Мучительное ощущение заставило Джесси содрогнуться. Нет, только не это! Нет!

– Не прикасайся ко мне! – Джесси выгнулась назад и попыталась высвободиться из его объятий.

Черные горящие глаза Люка впились в ее лицо. Переведя дыхание, он заговорил:

– Что случилось? Ты что, меня не переносишь? Может быть, я недостаточно нежен? Или недостаточно чувствителен? Неужели Саймон был лучше?

Джесси была скорее ошарашена, чем оскорблена. Ее тело жило своей жизнью, отчаянно желая его. Ощущение его руки между ног по-прежнему жгло ее, как будто он все еще ласкал ее лоно. Но чувство гнева снова заполнило все существо Джесси – гнева на то, что он с ней сделал, на то, что она позволила сделать это с собой. Ее снова охватила дрожь – вся эта ситуация была патологически ненормальной.

Трясущимися руками она потянулась за полотенцем, с грехом пополам завернулась в него и подняла голову, чтобы встретиться глазами с Люком. Ей пришлось собрать все свои силы, чтобы вспомнить ту ярость, то обжигающее неистовство, которое десять лет назад убило ее любовь к нему. «Вспомни ту ночь, – сказала она себе. – Вспомни, что он сделал, и тебе будет легко возненавидеть его».

Джесси заметила валявшийся на полу пистолет и попыталась понять, дотянется ли она до него.

Люк посмотрел на нее понимающим взглядом и поднял оружие.

– Ничего, если я его возьму? – осведомился он, засовывая пистолет за пояс. – Я уже привязался к нему.

– Убирайся или я позову полицию!

– Это будет ошибкой, – предупреждающим тоном сказал он. – Неужели тебе хочется увидеть в передовицах заголовок типа: «ЧЕРНАЯ ВДОВА ПЫТАЕТСЯ УБИТЬ ПРИЕМНОГО СЫНА»?

– Плевать я хотела на заголовки! Немедленно уходи!

– Сначала ответь мне на некоторые вопросы, – сказал Люк, откидывая со лба свои волнистые черные с отливом волосы. – Ты многого достигла, малышка. Я хочу знать, как это произошло. Каким образом Джесси Флад, дитя трущоб, так обманула свою фортуну? Поделись со мной этим маленьким секретом, а, Джесси? И почему ты так меня боишься? Этот вопрос меня тоже очень интересует.

– Боюсь тебя? – ухмыльнулась она. – Ничего подобного.

– Тогда откуда же у меня пулевое ранение? И почему тогда ты так настаиваешь на том, чтобы я покинул этот дом?

– Потому что ты мне не нравишься, Люк.

– Правда? – Он взглянул на ее грудь, не оставляя никаких сомнений в том, о чем он сейчас подумал. – Хотел бы я знать, как ты обращаешься с парнями, которые тебе нравятся.

– Убирайся!

– Ну что ж, ты знаешь, где меня найти, – сообщил он. – Если я тебе для чего-нибудь понадоблюсь, я буду в крыле для гостей.

– Ты не должен оставаться в этом доме.

– Увидимся, – сказал он и удалился, одарив ее на прощание мрачной улыбкой.

Джесси в изнеможении опустилась на пол и свернулась в комочек, прижав дрожащие пальцы к лицу. Хоть бы он не вернулся и не застал ее в таком состоянии, думала она. Однако через несколько секунд она уже собралась с силами и знала, что предпримет. Еле передвигая ноги, Джесси прошла в спальню, взяла телефонную трубку, перевела дыхание и набрала номер. После двух гудков на другом конце провода включился автоответчик, и Джесси оставила сообщение из двух слов: «Люк вернулся».

Глава 6

– Господа, господа, – произнес Мэтт Сэндаски, делая очередную бесплодную попытку внести какой-то порядок в хаос вечернего заседания исполнительных директоров газет. В этом году газеты круга «Сан-Франциско Глоб» оказались в весьма затруднительном положении, и сотрудники никак не могли найти выход из этого смертельного тупика. Черт побери, подумал Мэтт, они даже не могут договориться о стоимости чашки кофе.

Мюррэй Пратт, главный менеджер «Глоб», с оскорбленным видом вытянул палец в сторону Пита Фишера, самого блестящего и самого вспыльчивого редактора.

– Что значит «равнодушный», Фишер? Я же не против обнаженной натуры, черт возьми! И, между прочим, что там с работой по воскресеньям и улучшением дисциплины? Я должен это прочитать.

– Лучше бы ты об этом написал! – вскинул голову Фишер. – Если я сказал «равнодушный», прости меня, Мюррэй. Я имел в виду другое: грубый и корыстный. Ты свою больную мать продашь за десять новых подписчиков.

– Мою мать? – фыркнул Мюррэй. – Да я и за одного ее продам.

Мэтт с размаху шлепнул ладонью по столу, заставив всех сидевших в кабинете сотрудников взглянуть на него с изумлением.

– По-моему, сегодня мы уже вряд ли чего-то добьемся, – собрав остатки своей дипломатичности и обведя взглядом измученных бесплодным сидением товарищей, произнес он. – Давайте считать, что уже наступило утро, а, господа?

Фишер, уже торопившийся к выходу, споткнулся от неожиданности..

– Мюррэй, он назвал нас господами? По-моему, это оскорбление.

– Убирайся отсюда, филистимлянин! – зарычал Мэтт, указывая на дверь. – Кончен бал, погасли свечи.

Явно удовлетворенный тем, что ему удалось вывести из себя своего обычно столь респектабельного шефа, Пит Фишер застыл по стойке «смирно», отсалютовал и вышел из комнаты – таким же свеженьким, каким вошел в нее несколько часов назад. Он не только самонадеянный, подумал Мэтт, у него еще и глазки такие же маленькие и блестящие, как у грызунов, животных, к которым Мэтт питал особое отвращение.

Схватив стакан с ледяной водой, Мэтт прижал его к своему пылающему лбу, дожидаясь, пока из комнаты выйдут все остальные сотрудники. Будучи новым президентом «Уорнек Комьюникейшенс» и издателем «Глоб», он попал под перекрестный огонь деловой и редакторской сторон издательской деятельности. К сожалению, эти два противоборствующих течения явно вцепились друг в друга мертвой хваткой.

Через минуту он уже был в примыкавшем к его кабинету душе и увидел свои покрасневшие от напряжения глаза в зеркале. Темные круги, углубившиеся от усталости морщины, щетина на подбородке испугали его. «Впору „скорую“ вызывать, – пробормотал Мэтт. – Я умру от измождения, если немедленно не помоюсь, не побреюсь и не сменю одежду».

Глядя на него сейчас, трудно было поверить в то, что менее года назад Мэтт Сэндаски возглавлял список самых завидных женихов, ежегодно публиковавшийся в «Сан-Франциско», местном развлекательном журнале. Сотрудники журнала хвалили его за умение изящно одеваться и стричься, уделяя особое внимание его безупречным ногтям.

Когда Саймон заправлял делами, было гораздо проще выглядеть, как денди, невесело подумал Мэтт. Лениво плеснув в лицо холодной воды, он услышал раздавшийся в кабинете звонок. Озабоченный голос секретарши донесся до душевой.

– Мистер Сэндаски! Я сняла сообщения с вашего домашнего телефона, как вы просили. Там есть одно сообщение миссис Уорнек – очень странное. Всего два слова: «Люк вернулся».

Через десять минут Мэтт уже сидел за рулем своего серебристого «БМВ», пытаясь продраться через утреннюю пробку на улице Мишен. Он не только не принял душ, но даже не причесался. Возвращение Люка Уорнека в Хаф Мун Бэй могло означать катастрофу – в особенности для личных амбиций Мэтта. В «Уорнек Комьюни-кейшенс» и без того не все было в порядке, и журналисты уже вовсю трубили о финансовых проблемах «Глоб» и кризисе в руководстве компании. Ни для кого не было секретом то, что Люк уже в течение нескольких лет ищет слабое место в бизнесе своего отца.

Гоня машину к югу от Хаф Мун Бэя, где на отшибе располагалось имение Уорнеков, Мэтт лихорадочно размышлял. В последнее время он не осмеливался контролировать деятельность сына Саймона, однако кое-что он все же держал под наблюдением, и ему было известно, что Люк сделал несколько безуспешных попыток купить часть акций «Уорнек Комьюникейшенс».

Саймон тщательно охранял акции компании от посягательств конкурентов, в особенности от собственного сына. Итак, Люка на первый взгляд удалось отстранить от притязаний на имущество фирмы, но, как оказалось, Саймон недооценил его. Теперь он стал опасным и умным противником. Мэтту еще не приходилось видеть более впечатляющего пути к успеху. Чтобы взлететь так, как взлетел Люк за последние десять лет своей жизни, нужно было по меньшей мере заключить сделку с дьяволом;, Хотя в последние месяцы он закрыл две газеты, это не пробило существенной бреши в его финансовом благополучии. Ему удалось добиться невероятного признания на рынке радиовещания, кабельного телевидения и развлекательных журналов. Тиражи его бульварной газетки «Зодиак», словно в насмешку над экономическим кризисом, резко подскочили вверх.

Однако молодого нувориша все это, казалось, не удовлетворяло. Люку явно не давали покоя авторитет и респектабельность газет типа «Глоб» со всеми их премиями Пулитцера и пресс-клубами. А сейчас он по праву рождения претендовал на наследие Уорнека. Интересно, на что он еще претендовал? И как он собирался этого достичь?

К моменту приезда в «Эхо» Мэтт выработал предварительный план нападения. Оставалось только убедить Джесси в своей правоте, что было нелегкой задачей. Временами она могла быть неумолимой. Итак, надо было доказать ей, что у нее не может быть никаких общих дел с Люком Уорнеком.

Горничная впустила его в дом и провела в спальню Джесси, расположенную в восточном крыле дома. Вдова стояла у окна, выходящего в сад, и смотрела на восходящее солнце, скрытое в легкой дымке. Она словно окаменела и была бледна. Корзины с самыми разнообразными цветами, расставленные ею по всей комнате, источали тяжелый и смутный запах, в котором смешивались ароматы роз, гвоздик и апельсиновой цедры. Все эти ухищрения делали спальню похожей на маленькую викторианскую гостиную. Было видно, что Джесси так и не ложилась спать – ее черное шелковое кимоно было небрежно наброшено на плечи, а под глазами залегли голубые тени. Она забыла вынуть из волос несколько маленьких гребней, словно пытаясь облагородить свои непокорные пряди. Но роскошные волны расходились от этих костяных подобий буйков, словно струи фонтана, придавая всему облику Джесси захватывающую дух чувственность.

У Мэтта перехватило дыхание. Она впервые предстала перед ним такой уязвимой и нуждавшейся в защите.

– Что с тобой? – спросил он напряженным голосом. Джесси оглянулась, словно выходя из транса, и наконец заметила Мэтта, но узнала его не сразу: непричесанные каштановые волосы и развязавшийся галстук – это было совсем не в его стиле. А Мэтт, в свою очередь, в изумлении рассматривал хрупкий хрустальный предмет, который она держала в руке.

Ее коллекция искусственных бабочек занимала почти весь туалетный столик – то пространство, на котором женщины обычно располагают косметику. Джесси почти не красилась, хотя Мэтт считал, что небольшое количество румян смягчило бы пронзительное выражение ее огромных голубых глаз. Но сейчас его занимало другое – Джесси с ужасающей рассеянностью постукивала пальцами по хрустальным крылышкам фигурки, как будто это был камень. Такая отрешенность была абсолютно не в ее стиле.

– Он был здесь?

– Он и сейчас здесь, в крыле для гостей, – кивнула Джесси, не выпуская бабочку из рук.

– Люк в «Эхе»? О Боже! Да Саймон, Наверное, в гробу переворачивается!

– Люк очень опасен, Мэтт. Я хочу, чтобы он отсюда уехал. Мэтт подумал, что ему явно не придется убеждать Джесси в необходимости избавиться от Люка. Кто-то – или что-то – сделал это до него. Джесси продолжала постукивать по крыльям бабочки, переполненная слишком сложными чувствами, чтобы их можно было угадать. Может быть, это был страх.

Мэтту показалось, что он увидел а ее глазах именно страх. Внезапно он поймал себя на том, что хочет прижать ее к себе и успокоить, и этот импульс удивил его. Он никогда не думал, что железная Джесси может нуждаться в утешении. Казалось, она всегда была абсолютно самодостаточной.

– Я разберусь с ним, Джесси. Я избавлюсь от него, даже если для этого мне придется самому его уничтожить.

– Нет! – взволнованно воскликнула она и осеклась, сильно покраснев. – Мы должны убедить его убраться прочь. Иначе будет беда.

– Беда? Что случилось? Он ранил тебя?

–~ Нет… не то, что ты думаешь. Он… – Она подошла к туалетному столику и поставила на него бабочку побелевшими от напряжения пальцами. – Он не причинил мне никакой боли, – ;повторила она.

Пораженный до глубины души, Мэтт вытаращил на Джесси глаза. Как и все окружающие, он знал в общих чертах историю распри Фладов и Уорнеков. Даже лучше, чем окружающие: в течение многих лет Саймон прибегал к помощи Мэтта в своих семейных делах. Помимо прочего он попросил его оказать воздействие на главного уголовного следователя, чтобы тот не привлекал Люка к делу об убийстве Хэнка Флада – под тем условием, чтобы Люк исчез и никогда больше не возвращался. В конце концов смерть Хэнка сочли несчастным случаем, хотя никто в это не верил. Именно показания Джесси заставили предполагать причастность Люка. При перекрестном допросе выяснилось, что ее свидетельство противоречит показаниям ее родной сестры Шелби. Джесси говорила, что в ту трагическую ночь Люк и Хэнк подрались. Слова Джесси были весьма опасны для Люка, в особенности если учесть, что когда-то они с Люком были друзьями, но, если Джесси и двигало что-то помимо стремления раскрыть истину, она об этом никому не говорила. В какой-то момент Мэтт начал спрашивать себя о том, что еще она не договаривала.

Джесси все еще стояла над своей бабочкой, пытаясь поставить ее точно на то место, откуда она ее взяла.

– А что, если Люк решит оспаривать завещание? – спросила она.

Неужели ее беспокоило только это?

– Это бесполезно, – заверил ее Мал. – Оно было написано много лет назад.

– Но если он скажет, что Саймон был не в своем уме или…

– Джесси, ты явно насмотрелась сериалов! Это не завещание, а бронированный сейф, уверяю тебя. Адвокаты Саймона готовы за это поручиться.

– И никаких сюрпризов не будет? Я могу на это рассчитывать? – спросила Джесси, глядя на Мэтта в зеркало своего туалетного столика – как будто она не хотела смотреть ему в глаза. Он никогда не видел ее такой обеспокоенной и нервной. При этом ею явно не двигали низменные чувства – алчность, например. Джесси никогда не проявляла особого интереса к деньгам Уорнека, за исключением доли своей дочери. Наоборот, она была скорее обескуражена размерами своего состояния.

– С чего это Люк сюда заявился? – спросил Мэтт, тоже глядя в зеркало и продолжая этот жутковатый диалог с ее отражением. – Что ему нужно?

– Не знаю. Может быть, он рассчитывает на то, что Саймон до самой своей смерти был нерациональным человеком, или он знает про Мэл.

– Что про Мэл?

– Что у меня есть дочь – незаконная дочь.

Гулявшие по городку сплетни о дочери Джесси подпитывались тем, что летом, вскоре после окончания следствия, девушка, которой было тогда шестнадцать лет, исчезла из города и вернулась зимой с рыжеволосым младенцем на руках. Это вполне бы укладывалось в типичную схему нежелательной беременности девочки-подростка, если бы Джесси вообще была способна на какой бы то ни было типичный поступок. Ходили слухи, что матерью Мэл была вовсе не Джесси, а Шелби. У Мэтта, как и у каждого жителя городка, были свои предположения о происхождении Мэл, но он никогда не осмеливался обсуждать это с Джесси.

Джесси снова перевела взгляд на свое отражение, на этот раз – с некоторым беспокойством, как будто она только сейчас заметила свое дезабилье. Она медленно подпоясала кимоно покрепче, а потом уверенными движениями прежней Джесси, которую Мэтт так привык видеть, подколола волосы, соорудив из них на макушке нечто вроде роскошной медной короны, из которой кое-где выбивались тоненькие прядки.

Всего через несколько секунд отблеск страха в ее глазах сменился чем-то более угрожающим и тяжеловесным. И, когда она снова подняла взгляд на Мэтта, в нем была та же холодная самодостаточность, которую он привык видеть.

– Я хочу, чтобы ноги Люка Уорнека не было в моем доме. Сегодня же. Я не знаю, как ты это сделаешь.

Ее благородный рыцарь кивнул, покорный каждому движению брови своей повелительницы.

– Считай, что это уже сделано.

Проснувшись в десять часов утра, Люк некоторое время привыкал к ослепительному свету. Солнечные лучи, проходя через сотни ячеек витражных окон, разбивались на тысячи танцующих пятен, которые жгли кожу Люка. Пошевелив ногой, он с наслаждением нашел прохладный кусок шелковой простыни и улыбнулся. Итак, эту ночь он пережил. Никто не ворвался к нему в комнату и не пристрелил его. А неглубокая царапина на бедре всего лишь тупо ныла.

Люк проверил, лежит ли пистолет там, куда он вчера его положил, – за шкафом, и отправился в душ. Потом он оделся, но не стал сушить волосы и бриться. Он уже успел почувствовать, что Джесси удается воплощать свои изысканные капризы в жизнь. Безделушки, которых в спальне было множество, она расставила по группам – эмалевые шкатулочки в одном месте, резные деревянные статуэтки – в другом. Даже кусочки мыла для гостей в форме рыбок и морских раковин были разложены однородными кучками в ванной. На этом фоне его окровавленные измятые штаны казались ему самому отвратительными. Но выхода у него не было – сумка с запасными вещами лежала в багажнике машины.

Когда он спустился вниз к завтраку, ему показалось, что в его честь устроили пышный прием. Просторная столовая была обставлена уютной полированной мебелью; на столах блестело фамильное серебро, отражая солнечный свет; пробивавшийся сюда из сада. Буфеты красного дерева были украшены роскошными канделябрами, в горке красовался чайный сервиз в стиле эпохи короля Георга.

Рядом с Джесси, расположившейся перед застекленным шкафчиком, стоял высокий худощавый мужчина с темно-русыми волосами, в котором Люк узнал Мэтта Сэндаски. Двое других находившихся в комнате людей были незнакомы Люку, хотя в рослом парне с настороженным взглядом он угадал Роджера, студента колледжа. Темноволосая женщина лет двадцати с лишним с французской косой, скорее всего, была помощницей или служанкой.

Эта стоявшая плечом к плечу четверка представляла собой интересное зрелище. Люк не без иронии подумал, что они напоминают ему студентов, вставших при виде вошедшего преподавателя. К счастью, он уже успел обдумать план действий на сегодняшнее утро. И с такой внимательной аудиторией можно было не опасаться, что он случайно свернет с намеченного пути.

– Доброе утро, – сказал он, не слишком успешно скрывая, что ему смешно.

Джесси ответила едва заметным кивком. Ее враждебность сбила бы с толку любого, (r)о Люк поймал себя на том, что ему это нравится. В своем стремлении защитить себя она была готова абсолютно на все. Такого рода упорство было ему понятно и даже восхищало его.

– Ты должен помнить Мэтта Сэндаски, – сказала Флад.

Разве его можно забыть? Сэндаски занимал то место, которое должно было принадлежать ему, Люку Уорнеку, сыну Саймона. Это был человек, управлявший своей судьбой с того самого момента, когда его научили завязывать шнурки. Протеже Саймона, Сэндаски в рекордно короткое время занял положение приемного сына. Люк посмотрел на стол и обнаружил, что на его месте за столом никакой еды не было.

– Прервемся на завтрак, Мэттью?

– Завтрак был в девять, – ответила Джесси резким голосом, который, казалось бы, мог рассечь пополам лист бумаги.

Человек, управлявший своей судьбой, поспешил вмешаться.

– Как твои дела, Люк? – спросил он дружелюбно. – Мы так долго не виделись.

«Итак, мы ведем себя цивилизованно, – подумал Люк. – Страшно цивилизованно».

– Слишком долго, Мэтт. Пожалуй, мне стоит почаще навещать родные пенаты. Я надеюсь, что каждый раз буду здесь с тобой встречаться?

– Что тебя сюда привело? – поинтересовался Мэтт, подчеркнуто игнорируя вопрос Люка.

– Конечно же, чтение завещания. Наверное, будет вечеринка, а? Я не хотел бы ее пропустить.

В комнате повисло оглушительное молчание. Мэтт прокашлялся, а у Джесси был такой вид, как будто завтрак не понравился ее желудку.

– Я явно опоздал к вашей трапезе, – с видимым сожалением сказал Люк. – Могу ли я, по крайней мере, выпить кофе? И, если можно, я хотел бы, чтобы мою одежду постирали. – С этими словами он оттянул штанину. – В особенности брюки. С дыркой от пули вряд ли удастся что-то сделать, но вот кровь наверняка отстирается.

Сэндаски смотрел на него недоверчиво и слегка раздраженно.

– Каким образом тебе удалось заполучить дырку от пули?

– О, это было нелегко, – заверил его Люк, глядя на Джесси.

– Джина, – быстро сказала Джесси. – Сделай, пожалуйста, мистеру Уорнеку кофе. А ты, Роджер, посмотри, не осталось ли яблочного пирога, и подогрей его, хорошо?

Люк с удовлетворением наблюдал, как все возились, чтобы услужить ему. Через несколько секунд в столовой остались только Люк, Джесси, смотревшая на Люка тяжелым взглядом, и Сэндаски, с подозрением переводивший глаза с одного на другую. Джесси явно не стала рассказывать Мэтту, что она чуть было не пристрелила сына своего покойного супруга. Люка так и подмывало раскрыть ему глаза на то, что произошло, но, с другой стороны, ему не хотелось так легко добиваться психологической победы над Джесси. Чем больше она смущалась, тем больше ему это нравилось. Он решил отмерять свою месть мельчайшими порциями, по одной за раз.

– Мы считаем, что… что тебе лучше не жить в этом доме, – произнес Мэтт.

– Мы?

– Да, Джесси и я. В городе есть гостиница со своими кортами. Джесси где-то читала, что ты играешь в теннис. Или, например, «Приют чаек» на побережье. В это время года он такой красивый.

Интересно, где это Джесси о нем читала? Наверное, в статье из журнала «Тайм», посвященной его беспрецедентному взлету. Ему вдруг стало приятно, что Джесси следит за его жизнью. Значит, он все еще занимает ее мысли. Какой все-таки у нее сексуальный шрам на губе! И почему она ему так нравится? Его влечение было бы похоже на юношеский гормональный взрыв, если бы не было столь плотским.

– Итак, где бы вы хотели остановиться, молодой человек? – изображая общительность, спросил Мэтт. – Я с радостью вас отвезу.

– Не надо. Я арендовал машину. И, кроме того, я никуда не ухожу.

– Ты не можешь здесь оставаться, – вмешалась Джесси, делая шаг вперед. В своей стремительной и холодной ярости она была почти устрашающа. Господи, да это просто ледышка! Но чем более несносной она становилась, тем сильнее Люку хотелось узнать, в чем же причина ее нетерпимости к нему. Каким образом этот рыжеволосый сорванец в юбке превратился в хладнокровную женщину, способную держать в руках пистолет? У нее и раньше был непростой характер – пожалуй, что всегда, – но о такой безжалостности он не подозревал.

– Я сомневаюсь, что моя рана позволит мне в ближайшее время играть в теннис, – ответил он. – А гостиничный номер – не самое подходящее место, для того чтобы восстанавливать силы. По-моему, мне лучше всего побыть с семьей. Неужели вы с этим не согласны? – добавил он со слабой улыбкой, подняв бровь.

Он решил лицом к лицу встретить их немой гнев и подошел к ним поближе, даже не пытаясь скрыть свою очевидную хромоту.

– И, поскольку мы в некотором роде являемся частью семьи Уорнеков, – продолжал он, – мне кажется, что настал самый подходящий момент для того, чтобы поднять вопрос, который уже давно угнетает меня. – Что ты, черт побери, имеешь в виду, Уорнек? – вскинулся Мэтт. – Вот это, – ответил Люк, доставая сложенную бумажку из внутреннего кармана куртки.

Не говоря ни слова, Мэтт внимательно прочитал четыре строчки, тяжело вздохнул и протянул записку Джесси. Ее реакция была гораздо более интересной. Взглянув на послание, она побледнела и резко скомкала ее в руках.

«Она встревожена? – подумал Люк. – Или чувствует себя виноватой?»

– «Держись подальше от Хаф Мун Бэя», – процитировал Люк первую строчку записки, как будто его собеседники могли ее пропустить. Поколебавшись, он продолжил: – «Смерть Хэнка Флада была убийством, и у меня есть новые доказательства твоей причастности к этому преступлению. Если ты вернешься, я передам их в полицию».

– У тебя явно есть какой-то тайный друг, Уорнек, – заметил Сэндаски. – Кто бы это мог быть, ты не знаешь?

– Я надеялся, что это знает кто-то из вас, – сказал Люк, переводя взгляд с Мэтта на Джесси. – Джесси, это ты?

– Что я? – вызывающе откликнулась она.

– Что ты хочешь этим сказать? – вмешался Сэндаски. – Какого черта Джесси может понадобиться посылать тебе подобные угрозы?

– Я не говорил, что это она прислала мне записку, – спокойно уточнил Люк. – Мне кажется, что она должна знать, кто это сделал.

Подойдя еще ближе, Люк отобрал смятую бумажку у Джесси. Их пальцы соприкоснулись, и он почувствовал, что она дрожит, натянутая, словно струна скрипки. Если бы это напряжение могло звучать, ее тело бы звенело. Интересно, на что она так отреагировала – на его присутствие или на записку? Белые губы Джесси и пылавшие щеки Мэтта Сэндаски могли навести Люка только на одну мысль – что «тайный друг» находился в этой комнате.

– Не бойся за меня, Мэтт. Правда. Мраморные стены фойе отражали реплики Джесси, когда она провожала Мэтта до входной двери, хотя она и говорила шепотом. Она ясно дала ему понять, что хочет, чтобы он ушел, но Мэтт не заметил, каким образом и когда ее намерения переменились. Он-то считал, что она хочет любым способом выгнать из дома Люка Уорнека!

– Джесси, подумай сама, – прошептал он, останавливая ее протянувшуюся к ручке двери ладонь. – Люк получил письмо с угрозой. Кто-то стрелял в него! Если ты оставишь его здесь, тебе может грозить опасность. Возможно, опасность исходит от него самого!

– Это я стреляла в него, Мэтт.

– Ты?! Какого черта? – воскликнул Мэтт, не заботясь о том, что его слова многократно разносятся эхом. Джесси в ужасе приложила палец к губам. – Слушай, неужели нельзя как-то убрать это эхо? – добавил он, понизив голос.

Джесси открыла дверь в знак того, что он должен немедленно уйти.

– Джесси, я хочу тебе помочь, – настаивал Мэтт, даже не пытаясь скрыть свое разочарование. – Но я должен знать, что происходит. Что было между тобой и Люком прошлой ночью?

– Иди, Мэтт, пожалуйста.

– Джесси, я тебя умоляю! Неужели ты не понимаешь, что тут пахнет уголовным делом? Что он такого сделал тебе, что ты в него выстрелила?

Джесси поколебалась с ответом:

– Я была одна, было уже поздно, и он меня напугал. Я думала, что это грабитель – и не заставляй меня говорить больше, чем я уже сказала.

Однако Мэтту чертовски хотелось ее заставить. Он не выспался, на работе творилось Бог знает что, и он явно был на грани срыва. И теперь он чувствовал, что Джесси, чуть было не свершившая свое собственное правосудие над молодым Уорнеком, сломается под его напором.

Когда Саймон превратился в параноика из-за опухоли мозга, Джесси в противовес ему стала сильнее и здоровее. Этим ее качеством Мэтт откровенно восхищался, но такой, как сейчас – уязвимой и беспомощной, – она ему нравилась больше. Правда, как бы она не стала уязвимой и для Люка Уорнека…

– Я пойду, – сказал он наконец. – Но только при условии, что ты пообещаешь позвонить мне, если ситуация выйдет из-под контроля.

– Я позвоню тебе, если ты мне будешь нужен, хорошо?

Это было не совсем то обещание, которое он хотел услышать, но он понял, что больше от нее сейчас ничего не добьешься. Кивнув в знак согласия, он вышел и бегом спустился к машине, припаркованной на полукруглой площадке перед домом. Садясь в сверкающий серебристый «БМВ», он кивнул Роджеру Мэткалфу, новому управляющему Джесси.

Прежде, чем подозвать молодого человека, Мэтт оглянулся, чтобы убедиться в том, что Джесси скрылась в доме. Стояло теплое и туманное весеннее утро, голый до пояса Роджер подстригал газоны.

– Что тут произошло ночью? – еле слышно спросил его Мэтт.

Из-за огромных эвкалиптов, растущих вдоль дороги, раздался крик жаворонка.

– Не знаю, – ответил Роджер, вытирая бровь тыльной стороной ладони. – Около одиннадцати вечера она позвонила мне и вызвала к себе. Она говорила очень странно и спокойно, как всегда, но в ее голосе было что-то жуткое.

Она сказала, что у нее раненый и ей нужна моя помощь. Когда я туда пришел, этот парень лежал на полу. Ему выстрелили в бедро, пуля попала несколькими дюймами ниже бедренной кости. Я подумал, что она, наверное, целилась в какую-нибудь другую часть его тела, – добавил Роджер, поднимая на Мэтта глаза.

– Господи…

– Да, я вас не обманываю. Она попросила меня перенести его в спальню и промыть рану, а потом взяла с меня клятву молчать.

– Ты слышал выстрел?

– Да, какой-то звук, как будто лопнула шина.

– Почему ты не позвонил мне? Роджер смущенно пожал плечами.

– Я пообещал ей никому не говорить.

– Роджер, ради всего святого, для чего, как ты думаешь, я тебя здесь держу? – сказал Мэтт, прерывая все его попытки извиниться. – Ты уверен, что в него стреляла именно Джесси?

– Я не видел у нее в руках пистолета, но это наверняка была она. Больше никого в доме не было.

Мэтт шумно вздохнул и почесал подбородок, заметив свою щетину. Ему очень хотелось вернуться к себе домой и принять душ, но он не был уверен в том, что Роджер сможет контролировать ситуацию. Он когда-то поручал этому студенту делать для него кое-что по дому, но постепенно пришел к выводу, что было бы неплохо внедрить его в дом Уорнеков. Правда, как на шпиона на него было трудно рассчитывать.

– Я думаю, что Джесси может грозить опасность, – сказал Мэтт, глядя на дом. – Я надеюсь, что ты будешь внимательно за всем следить, Роджер. Острым глазом, понял? Не подводи меня больше.

Глава 7

Если бы Хаф Мун Бэй был женщиной, это была бы морская колдунья, призрачная, соблазнительная, загадочная, чем-то похожая на Джесси Флад. Родной город всегда производил на Люка такое впечатление, и сегодня утром, ведя машину по прибрежному хайвею, он понял, что ничего не изменилось.

Над океаном повисла низкая дымка, местами сгущавшаяся в белые рваные клочья тумана. Острова в темно-синем океане, как Шелли говорил про облака. Эти же слова можно было сказать о хлопковых пучках над волнами. Люк помнил, как ребенком часто сбегал по склонам «Эха» и часами смотрел на завораживавший его океан. Корабли, плывшие внутри этих слоев тумана, могли казаться гораздо больше, чем они были на самом деле. Маленький Люк мечтал взойти на борт одного из этих огромных призраков и уплыть сквозь дымку в иные миры, преодолевая бесчисленные океаны, небеса и моря, стать обветренным странником, вселенским бродягой.

К сожалению, сегодняшняя его цель была куда менее донкихотской. Кому-то очень хотелось отослать его подальше от Хаф Мун Бзя, Люк собирался выяснить, кто этот человек. Много лет назад он нанял частного детектива, чтобы тот расследовал гибель Хэнка Флада, – как для того, чтобы подтвердить свое убеждение в том, что эта смерть не была результатом несчастного случая, так и для того, чтобы доказать свою собственную невиновность.

Сыщик не особенно преуспел, но добыл некоторую информацию, которая подогрела подозрения Люка по поводу того, кто и почему мог хотеть смерти Хэнка Флада. Следствие установило, что у Флада было достаточно врагов и несколько весьма сомнительных друзей, но этот список был явно неполным. Некоторые весьма интересные имена в него не вошли, и Люку казалось, что он знает почему. Тогда его положение не позволяло так или иначе обнародовать эту информацию. Теперь ситуация изменилась.

Знак поворота к городу выскочил перед ним так быстро, что Люк чуть было не пропустил его. Для начала он остановился около библиотеки, лишенного каких-либо архитектурных излишеств каменного двухэтажного здания, которое было столь же неизменно, как весь город. Удивленный охватившей его ностальгией. Люк вышел из машины и на мгновение остановился, чтобы снова привыкнуть к грубоватой романтике прибрежного городка.

Полдюжины улиц, из которых состоял центр, были заполнены домами самой разношерстной архитектуры. «Дом Забалы», гостиница и ресторан начала века, соседствовали с католическим костелом и универмагом «Кунха», огромным оранжево-розовым зданием, стоявшим на углу улиц Келли и Главной, на которой когда-то находился знаменитый салун «Индекс». Суетливое очарование Главной улицы с ее художественными и антикварными магазинами напомнило Люку старинную почтовую открытку.

Даже библиотекарша, сидевшая за справочным столом, ничуть не изменилась. Люк не смог бы сказать, как ее звали, но забыть ее бесцеремонные манеры, коротко подстриженные седые волосы и очки в кривой оправе было невозможно. Перевязанные черной изолентой, они почти сваливались у нее с носа, из-за чего она плохо видела. Люк был доволен этим обстоятельством, поскольку не хотел, чтобы его так скоро узнали.

– Где я могу найти газеты? – спросил он, отрывая ее от компьютера.

– Текущие издания – в читальном зале, – ответила она, указывая в сторону небольшого холла, в котором стояли диванчики и стеллажи с журналами. – Если вам нужны газеты прошлых лет, то у нас есть микрофильмы подшивок – вплоть до сороковых годов.

– А где их можно взять?

Библиотекарша показала пальцем на заднюю стену помещения. Люк напрасно беспокоился – она не могла его узнать, потому что ни разу не взглянула в его сторону. После некоторой рекогносцировки он нашел нужный ему микрофильм. В детстве он обожал читать, но в эту библиотеку захаживал не часто. Его недуги вынуждали его не покидать пределы «Эха», а намерения его отца сделать из него настоящего Уорнека постепенно превратили его дом в тюрьму.

Единственной отдушиной Люка была библиотека «Эха». Он часто засиживался там до полуночи, погруженный в легенды о короле Артуре, «Одиссею» Гомера или любую другую волшебную и героическую книгу, которая перемещала его из повседневной рутины в другой мир. После смерти матери воспитанием мальчика никто не занимался; к счастью, она оставила ему в наследство любовь к чтению. Наверное, только эта страсть и память о том, как она его любила, смогли удержать его от безумия. Или он все-таки стал безумным?

– Эй, мистер! Вы собираетесь пользоваться этой штукой или нет?

Повернувшись, он уставился на веснушчатого паренька с напоминающими проволоку волосами, который явно приготовился сражаться за право первым подойти к смотровому аппарату. Люк никогда не чувствовал себя уютно в обществе детей, но этот показался ему родным и приятным.

– Боюсь, что да, – ответил Люк, борясь с искушением предоставить аппарат малышу.

– Знаете что, мистер, – сообщил мальчик, с яростью глядя на него, – вы противный, как гремучая змея, но это меня не пугает.

С этими словами он убежал. Люк вдруг подумал о том, что ему угрожали, в него стреляли, а теперь вот его оскорбили. «Добро пожаловать домой, Уорнек, – иронически сказал он себе. – Как мы все рады, что ты вернулся». Если верить в предзнаменования, то такой прием ничего хорошего не сулил.

Не отрывая глаз от кассеты, Люк уселся перед этой холодной и мертвой машиной, вставил пленку и нажал на кнопку, которая поворачивала время вспять. Когда перед глазами Люка возник первый заголовок, у него схватило живот. «Следствие по делу об убийстве. Первый подозреваемый – сын издателя».

Он читал «Сан-Франциско Глоб», крупнейшую газету его отца. В то время люди не одобряли того, что Саймон наживается на кризисе в собственной семье, но Люк никогда не задавался вопросом об истинных мотивах поступков старшего Уорнека. Саймон вообще любил умывать руки, публично открещиваясь от своего сына, которого считал бездарным. Правда, тогда он нашел адвоката для Люка, которому удалось доказать его непричастность к смерти Хэнка. Но это был последний отцовский поступок Саймона. За свободу Люк заплатил слишком дорого – лишением наследства и изгнанием. С тех пор он ни разу не видел отца.

Несмотря на то что Люк уже давно вытравил воспоминание о следствии из своей памяти, сейчас оно просто не могло не возродиться. При чтении заметок о показаниях на следствии его внимание привлекли слова Джесси. Если бы не ее свидетельство, никто не узнал бы о том, что той ночью он был в доме Фладов. Джесси призналась, что драки она не видела. Полиции не было известно, где она была в ту ночь.

Свидетельство Шелби тоже было весьма странным. После допроса Джесси она изменила показания, подтверждая версию своей сестры. К счастью, Шелби не отказалась от своих слов о том, что Хэнк умер от удара головой о железную лечь, а не от удара Люка. Поскольку она была единственной свидетельницей, ее показания позволили сделать вывод о том, что смерть наступила в результате несчастного случая.

Люк откинулся на спинку стула, по-прежнему глядя на экран. Но почему же Шелби так резко изменила свои показания? Между сестрами Флад всегда были натянутые отношения, что в данном случае могло только вызвать лишние подозрения, но на этот раз они явно нашли общий язык. Люк в смятении продолжал свои изыскания и в конце концов наткнулся на заметку о допросе Мэттью Сэндаски. А вот и связка, которую он искал. Или хотя бы часть этой связки. Сэндаски не допрашивали в ходе следствия, но в полиции он показания давал, и, было ясно, что его не просто так позвали в участок. Полицейских явно наводила чья-то рука – возможно, та же, что навела их на Люка.

В то время как Люк внимательно изучал показания Мэтта, кто-то коснулся его плеча. Он инстинктивно вскочил со стула и обернулся. Это была библиотекарша, которая вытаращила глаза от ужаса и попыталась отскочить в сторону, но не смогла. Люк схватил ее за запястье.

– Извините! – воскликнула она. – Вы слишком долго занимаете смотровую машину.

Из-за юбки библиотекарши выглядывал тот самый мальчишка. Он хмурился и щурил глаза от страха.

– Смотрите! Я же говорил вам, что он псих. Только спустя мгновение Люк осознал, что он сделал. Не желая ничего объяснять, он извинился перед женщиной и отпустил ее руку, преодолев желание одернуть ее свитер и поправить очки. Он даже кивнул головой ребенку, который немедленно показал ему язык.

– Мне кажется, я вас где-то видела, – сказала библиотекарша, отступая назад и разглядывая Люка. Она прижала к себе мальчика, словно желая спрятать его в складках своей юбки.

– Я не думаю…

– Подождите-ка, – продолжила она. Ее глаза расширились от удивления. – Неужели это вы? О Господи, вы же тот самый молодой Уорнек! Это про вас говорили, что вы убили…

– Убил? – выпалил мальчик. – Вот те на! Кого он убил?

– Ты будешь следующим, – предупредил его Люк, сопроводив свои слова мрачным взглядом. Другие посетители стали поворачиваться к ним, и в тихой комнате стало шумно.

– Зачем вы здесь? – спросила женщина.

– В Хаф Мун Бэе?

– В библиотеке. – Она произнесла Это слово так, как будто он осквернил ее святилище.

– Ностальгия, – признался Люк, печально улыбаясь. – Я планирую небольшое семейное воссоединение.

С этими словами он вытащил кассету из аппарата, желая поскорее завершить этот разговор.

– Я закончил, спасибо.

– Воссоединение? – переспросила она, поправляя очки и внимательно рассматривая самого Люка и аппарат. – Тогда вы выбрали довольно странное место. Вы нашли то, что искали?

– Нашел, – заверил ее Люк. – И много чего еще нашел.

– Это нечестно. Джина! Ты обещала ту сказку, которую я захочу! А я просила про девочку, которая молилась о том, чтобы у нее выросла грудь.

– Ма che, bambina[2]! Это невозможно! Джина Морелли, няня, которую наняли во время болезни Саймона для того, чтобы она ухаживала за девятилетней дочкой Джесси, выкатила глаза на свою выздоравливающую подопечную.

– Чем тебе не нравится «Красная шапочка»?

– Она мерзкая, вот и все. – Выказав свое полное пренебрежение к книжке, Мэл откинулась на гору подушек на подоконнике.

– А «Черная красавица»? – спросила Джина, хватаясь за соломинку.

– Мы же договорились, – повторила Мэл. Ее голос после ночного приступа астмы был тихим и прерывистым.

Джине казалось, что она вступила в сделку с одной из прислужниц дьявола. Джесси отдала ей четкое распоряжение не выпускать сегодня Мелиссу из комнаты, но девочка так страдала от своей хронической астмы, что няне становилось все труднее занять ее. Все утро Мэл ныла, умоляя выпустить ее на улицу. В отчаянии Джина пообещала развлечь ее любой сказкой, какую она захочет. Нетрудно было догадаться, что эта юная потаскушка запросит нечто неприличное.

– Ты прекрасно знаешь эту сказку, – настаивала Мэл. – Там итальянская девочка раздевается, залезает на крышу и разговаривает с луной.

Джина измученно кивнула.

– Да, я знаю эту сказку, – сказала она. Когда-то в момент слабости она рассказала ее Мелиссе. Ее порывистая воспитанница в один прекрасный день заявила, что должна во что бы то ни стало выучить итальянский, и потребовал ла от Джины рассказать ей про Неаполь, откуда та была родом. В приступе ностальгии Джина поведала девочке несколько любимых сказок ее матери – в том числе и эту.

Повернувшись, Мэл подперла подбородок кулаком, глядя на Джину своими широко раскрытыми бирюзовыми глазами.

– Что сказала девочка луне? Я забыла.

Джина тяжело вздохнула, признавая свое поражение, и поднялась из-за стола, где она собирала «пазл» с изображением залитого солнцем итальянского виноградника. Подойдя к окну, она крепко обняла девочку. Джина жалела ее – Мелисса была обречена вести ограниченную строгими правилами жизнь. Ее желанию вырваться на волю можно было только посочувствовать. Подобно большинству девятилетних девочек, Мэл была настоящим сорванцом, жаждущим приключений, поэтому Джине было особенно тяжело смотреть, как она томится. В глубине души итальянка считала, что Джесси слишком сильно оберегает свою дочь, будучи ansiosa, беспокойной, как мать самой Джины. Правда, вслух она никогда об этом не говорила.

– Хорошо, Мэл; – сказала она, усаживаясь на противоположном конце подоконника. – Я расскажу тебе эту сказку, но только если ты пообещаешь не выдавать меня. Пусть это будет между нами, capisce[3]?

– Si, si, capisce[4], – ответила Мэл, сверкнув глазами.

– Хорошо, – кивнула Джина, глядя на растущие за окном розы – гордость матери Мэл. – В Неаполе жила маленькая девочка по имени София, которая была очень сильно влюблена красивого парня по имени Энрико, тоже родившегося в Неаполе. Но он считал, что она еще совсем девочка, а ей очень хотелось показать ему, что она уже выросла. И однажды ночью она сняла с себя всю одежду и вышла на балкон. И там она в мольбе протянула руки к луне.

– И сказала… – в нетерпении проговорила Мэл.

– Santa Luna, Santa Stella, fammi crescere questa mammella[5].

– Здорово, – благоговейно прошептала Мэл. – Santa Luna, Santa Stella – святая луна, святая звезда… А как дальше?

– Святая луна, святая звезда, вырасти грудь у меня.

– Ax, splendido[6], – с энтузиазмом воскликнула Мэл. – Но ведь это еще не все? Она ведь прикоснулась к своей груди и повторила это еще восемь раз, правда?

– Да, всего надо было повторить девять раз, и без единой ошибки. Но София так боялась быть замеченной, что никак не могла сказать заклинание, не ошибившись, и простояла на балконе всю ночь. Там ее и застал отец, который заставил девочку признаться – ему и священнику – и запретил ей видеться с Энрико.

– die tristezza! – вздохнула Мэл. – Это так печально. Но ведь грудь выросла? Две груди, круглые, как луна?

– Ну, я не знаю, были ли они такими большими…

Мэл зашевелилась, пытаясь вытащить руку из рукава свитера.

– Что ты делаешь? – спросила Джина.

– Раздеваюсь.

– Е pazzola? Ты с ума сошла? Зачем?

– Чтобы я тоже могла помолиться луне, глупенькая. Если я не разденусь и не скажу молитву, разве у меня вырастет грудь?

Джина постучала по стеклу костяшками пальцев, указывая за окно.

– Еще только утро, Мэл. Луны не будет в течение нескольких часов. Кроме того, твоя грудь вырастет, когда надо, bambina. Независимо от того, будешь ты что-то делать или нет.

Мэл посмотрела за окно, где моросил дождик, и снова откинулась на подушки с таким обреченным видом, что Джина поспешила ее утешить и крепко обняла.

– А теперь ты расскажи мне сказку, – потребовала она, укутывая ноги девочки теплым пледом. – О половинке луны.

– Легенду о половинке луны[7]? – прошептала Мэл, расширив глаза. – Ты же знаешь, что я не могу тебе об этом рассказать, мама будет недовольна.

– Но ведь мамы здесь нет, – тихим заговорщицким голосом настаивала Джина. – И у нас с тобой уже есть тайна.

– Ой, даже не знаю…

В– этот момент Джина заметила, что к дому подъезжает арендованная Люком Уорнеком «альфа ромео». Несмотря на то что ей очень хотелось услышать запретную легенду, Люк, выходящий из ярко-красного спортивного автомобиля с хромированными деталями, отвлек ее внимание от разговора с Мэл. Прихрамывая, он пошел к дому, неотразимый, черноволосый, одетый в синевато-серый плащ, развевавшийся у него за спиной. У плаща был воротник в виде пелерины, похожий на капюшон.

Еще при первой встрече Люк показался ей одновременно соблазнительным и зловещим. Его глаза с черными ресницами, чувственный, словно созданный для поцелуев, рот сразу же натолкнули ее на мысли о сексе. Да, она хотела заниматься с ним любовью – быстро, страстно и тайно, например на заднем сиденье машины. Ее мать-итальянка предупреждала ее, что такие мужчины – те, кого женщины боятся, но к кому инстинктивно тянутся, – могут быть опасны. Но сегодня Джину привлекло в нем – что-то еще – какая-то мрачная решимость, свидетельствовавшая о том, что он пришел с определенной целью.

Джина не могла не заметить, что он прихрамывает из-за своей раны, но вспомнила, что когда-то в детстве с ним произошло нечто загадочное – какой-то несчастный случай. Люк Уорнек был своего рода легендой в «Эхе» и во всем Хаф Мун Бэе. Джесси никогда о нем не говорила. Саймон, патриарх рода Уорнеков, тоже не вспоминал своего блудного сына. Только Сара, старая экономка, которая перестала работать в «Эхе» несколько месяцев назад из-за ухудшения здоровья, помнила о том, как Люк здесь жил, и даже кое-что рассказывала со всеми возможными предосторожностями.

Джине удавалось собрать только обрывки запутанной семейной истории, но услышанного было достаточно, чтобы заинтересоваться. Кроме того, она получила от Джесси недвусмысленный приказ держать Мэл взаперти, пока Люк был поблизости. Миссис Уорнек не объяснила ей, в чем дело, но Джина сделала свои собственные выводы, и теперь ей страшно хотелось узнать, была ли она права.

Через несколько секунд хлопнула входная дверь, и вскоре приближающиеся шаги Люка послышались в коридоре, как будто он вошел в детское крыло и направлялся прямо к комнате Мэл. Grazie a dio[8]!

– Мэл, оставайся здесь, – приказала Джина, вскакивая с подоконника. – Я должна на минуту выйти.

– Что случилось? – спросила Мэл.

– Мне кажется, кто-то идет. С этими словами Джина ринулась к двери, задержавшись около зеркала. Пригладив темные волосы и приведя в порядок свою толстую косу, она заправила внутрь выбившуюся из джинсов рубашку-поло абрикосового цвета.

– Я должна пойти посмотреть.

– Ах, бл… я хотела сказать, черт, – произнесла Мэл. – Я как раз дошла до самого интересного.

– Боже мой! Где ты слышала такие слова? Мэл загадочно улыбнулась.

– А как это будет по-итальянски? Это будет так здорово, если я смогу ругаться, а никто не поймет.

– Я пойму, – поднимая бровь, сказала Джина. – Оставайся здесь, – предупредила она. – Прямо здесь, capisce?

Захлопнув за собой дверь, Джина помчалась по коридору, завернула за угол и остановилась как вкопанная, еле переведя дыхание, – прямо на нее шел Люк. Все ее тело дрожало. «Зачем он сюда пришел?» – думала она.

– Вы кого-то ищете? – спросила она.

– Это вы сейчас будете искать.

– Я? – Джина неохотно призналась себе, что в выражении его лица было нечто невероятно чувственное. Insolente[9], как говорили у нее на родине, черта, которая гарантированно возбуждала женское любопытство. Интересно, каково будет почувствовать себя женщиной, на которую упал его благосклонный взгляд, женщиной, которая вызвала у него эту ленивую, тягучую улыбку? Хуже того – Джина легко могла представить себе, как вся эта чувственность обращается в ее сторону, как он прижимает ее к стене и запускает руки ей под юбку, – если бы она носила юбку, что, слава Богу, было не так.

– Что вы делаете в этом доме? – спросил он. Сердце Джины билось так, как будто он предложил ей нечто неприличное.

– Я… помогаю Джесси.

– В чем именно?

– В самых разных вещах – поручения, телефонные звонки, почта.

Эго была неправда. Обязанности Джины сводились к минимальной работе по дому и уходу за Мэл.

– А как насчет вот этой почты? – поинтересовался он, доставая из внутреннего кармана плаща сложенный листок. – Вы когда-нибудь это видели?

Джина прочитала записку с ужасом. Случай с Хэнком Фладом произошел задолго до ее появления в доме Уорнеков, хотя до ее ушей, разумеется, доходили слухи.

– Нет, никогда не видела, – с трудом выговорила она, возвращая послание Люку.

– Вы уверены? – Люк смотрел на нее так, как будто она что-то скрывала. Неужели он думает, что это Джесси послала ему письмо? И что она. Джина, тоже участвует в этом?

Из холла послышался какой-то слабый звук. Джина остолбенела – кто-то чихал.

– Что это? – спросил Люк.

– Ничего, – быстро ответила она. – Наверное, я оставила включенным телевизор.

– А, в доме есть дети.

Джина почувствовала, что вот-вот вспыхнет. – Почему вы спрашиваете?

– А почему вы не отвечаете? С этими словами Люк вытащил записку у нее из рук и положил в карман плаща. Лицо его было таким мрачным, что Джина испугалась, как бы он не отправился выяснять происхождение этих звуков..

– Где Джесси? – спросил он наконец.

– Она куда-то ушла. – Джина твердо решила не говорить ему правду. После завтрака Джесси действительно отправилась погулять, возможно, в пределах сада. Джина почему-то не смогла соврать Люку. Казалось, его глаза прожигают ее насквозь. За пять лет, которые Джина прожила в Америке с момента своего приезда сюда в качестве студентки, она пришла к выводу, что американские мужчины в большинстве случаев крайне привлекательны и более внимательны к женщинам, чем европейцы. Но этот человек был настоящим дьяволом.

Люк заглянул за спину Джины в коридор, ведущий к комнате Мэл. Джина отчаянно пыталась придумать какой-нибудь способ отвлечь его. А что, если Мэл выйдет? Как она объяснит ее присутствие?

К величайшему облегчению Джины, он снова повернулся к ней.

– Скажите Джесси, что я ее разыскиваю, – произнес он и с едва заметным кивком повернулся и пошел прочь. Джина так и осталась стоять в коридоре, глядя ему вслед. Хромота была еле заметна.

Ей казалось, что она избежала настоящей катастрофы. Однако она не успела вздохнуть спокойно. Открыв дверь в комнату Мэл, она почувствовала, что что-то не так. На подоконнике было пусто.

– Мэл? – крикнула она, оглядывая опустевшую комнату. Девочка исчезла.

Глава 8

С момента приезда Люка Джесси впервые испытывала безмятежное спокойствие. Окруженная розами и кустами сирени, кудрявыми желтыми нарциссами и бледными глициниями, Джесси наслаждалась покоем, словно кто-то поглаживал ее мягкой, невидимой рукой. Это был ее тайный сад, куда она могла спрятаться от кого угодно и от чего угодно. Она работала осторожно, даже не надев перчатки, то срывая засохший листик, то отламывая от стебля поникший цветок. Изысканные чайные розы с лепестками цвета сливочного масла она посадила только этой зимой. Увлажненные холодными морскими ветрами, роскошные цветы буквально источали ничем не отравленную сладость.

Ее украденная свобода была неполна. Джесси беспокоилась о дочери, хотя сегодня утром девочка чувствовала себя вполне прилично. Мэл отличалась гиперчувствительностью к происходящему вокруг – маленькая антенна, улавливающая любой признак беды. Джесси боялась, что девочка заметит ее встревоженность, за чем могли последовать новые приступы астмы.

Кроме того, существовали и другие обязанности, которыми Джесси пренебрегала. Статус вдовы богатого человека налагал на нее необходимость заниматься определенными вещами, главной из которых была компания Саймона, «Уорнек Комьюникейшенс». Саймон хотел, чтобы она участвовала в делах фирмы, и Джесси разделяла его убеждение в том, что газеты могут представлять собой серьезную социальную силу. Почти наверняка в его завещании будут строки о том, что в обязанности Джесси входит контролировать деятельность компании и участвовать в совете директоров. Ей надо было подготовить себя к этой ответственности, окончательно сформулировать свои представления о том, как возродить газеты Саймона. Несмотря на то что Мэтт с ее благословения вел дела компании, она тоже хотела иметь свой голос.

Когда она нагнулась, чтобы подобрать секатор, ее ушей достиг какой-то звук. Слабый блеющий крик донесся откуда-то из глубины оврага. Ее безмятежное настроение немедленно улетучилось. Секатор выпал у нее из рук и с металлическим звуком упал на ящик с садовыми инструментами. Джесси моментально поняла, что кричал ребенок, так что это могла быть только Мэл. А затем так же остро, как шипы роз, которые она обрезала, ее слух поразил другой звук – рычание какого-то зверя.

Джесси так и застыла, сидя на корточках и не в состоянии пошевелиться. В тот день, когда она впервые нашла свою дочь на полу задыхавшейся от недостатка кислорода, она поняла, что астма – это смертельная болезнь. Страх потерять Мэл так въелся в нее, что сейчас ее почти парализовало.

Рычание послышалось еще раз. Эго не приступ астмы. Мэл каким-то образом встретилась с дикой собакой или койотом. Или с кем-нибудь пострашнее. Животный инстинкт подстегнул Джесси, и она вскочила на ноги. В студии Саймона была коллекция ружей и пистолетов, но сейчас у нее не было времени туда бежать. Подхватив садовые ножницы, Джесси рванулась на звук.

«Пожалуйста, Господи, не допусти, чтобы с ней что-то случилось!»

Овраг был за садом, меньше чем в сотне метров от того места, где находилась Джесси, но ей в ужасе казалось, что она никогда не добежит до своей дочери, никогда не сможет спасти ее от невидимой угрозы, что бы это ни было. Ее ноги касались земли с неожиданной тяжестью, каждый шаг обострял все чувства.

Достигнув края ущелья и обозрев окрестности, Джесси поняла, что отчаянные крики доносились из Капли Дьявола – пропасти, образованной почти отвесными скалами, которая находилась метрах в тридцати от нее. Неужели Мэл упала? Джесси споткнулась и схватилась за низкий кустарник, чтобы самой не свалиться вниз. Она стала осторожно спускаться по скользким камням и глинистой почве, чувствуя, как шипы вонзаются ей в бедра. От земли, подававшейся под ее ногами, исходил острый запах влажной почвы и гнилых листьев. Она не видела Мэл, но ей казалось, что девочка окружена стаей рычащих койотов.

«Нет, пожалуйста! Не отбирай ее у меня».

– Мэл! Где ты? Ответа не последовало, но странные задыхающиеся крики становились отчетливее по мере приближения Джесси ко дну ущелья. Они явно доносились из-за каменного выступа, за которым ущелье изгибалось, направляясь к океану. Через несколько секунд Джесси добралась до дна, но голени ее так дрожали, что ей пришлось на некоторое время остановиться.

Еще раз позвав девочку по имени, она на этот раз получила едва различимый ответ. Голос Мэл заставил мать содрогнуться и рвануться к каменному уступу. Обогнув его, она увидела скрючившуюся в неестественной позе девочку.

– Мэл? Что с тобой случилось?! – выкрикнула Джесси, подбегая к ней. Издали: ей показалось, что она попала в какую-то западню.

– Койот… Ему больно, – отчаянно всхлипнула Мэл, прижимаясь к матери грязными ручками и лицом. Через мгновение Джесси поняла, почему ее дочь так расстроена. Радость от того, что она нашла Мэл целой и невредимой, была нарушена очередным резким звуком. Взрослого койота прижало к земли оползнем. У подножия гор водились койоты, но к местам обитания людей их обычно приводил голод.

– Как ты думаешь, можно его спасти? – спросила Мэл.

Джесси крепче прижала к себе девочку, чувствуя, что слабеет от ужаса. Ее пугала не только злая судьба этого зверя. Боль в голосе Мэл свидетельствовала о том, что она унаследовала от Джесси ее обычное сострадание к тем, кого ранило.

– Конечно, можно – произнесла она.

Вой койота стал ужасным. Когда Джесси приблизилась к нему, он стал дико скрести землю передними лапами, пытаясь высвободиться. Койот явно был в панике, но судорожные усилия отняли у него последние силы, и он в изнеможении опустил голову на землю, часто и тяжело дыша и выкатив глаза. Джесси осторожно подошла к нему, стараясь не волновать животное. Когда она оказалась достаточно близко, чтобы убрать обломки, у него не было сил даже на то, чтобы скулить.

«Пожалуйста, позволь мне спасти его», – взмолилась она, обращаясь к любой благожелательно настроенной высшей силе, которая могла ее услышать. «Позволь мне это сделать, пусть даже только ради Мэл. Даже если я не стою милости, ее стоят ребенок и животное».

– Стой на месте, – сказала она Мэл, отодвигая пытавшуюся помочь девочку назад. Садовые ножницы превратились в лопатку, которой она вгрызалась в кучу камней и комьев земли, отбрасывая их прочь. Куски гранита царапали ей руки, но Джесси продолжала работать, разгребая завал, пока не увидела несколько больших камней, прижимавших койота к земле. Их придется откатывать. Встав на колени, Джесси прислонилась к самому большому камню, упершись ногой в глинистый склон.

– Почему я не могу тебе помочь? – спросила Мэл умоляющим голосом.

Джесси не ответила. Она была слишком сосредоточена на своей борьбе с камнем. Это оказалось гораздо труднее, чем она предполагала, но камень был наклонен под острым углом. Если бы Джесси удалось сдвинуть его хотя бы на сантиметр, он бы сам скатился вниз под действием силы тяжести.

Джесси вжалась в склон еще сильнее, надеясь, что валун вот-вот подастся. В ее колено вонзились острые камни. Плечо устало, мышцы ныли, но наконец камень начал сдвигаться с места – казалось, исключительно под действием силы воли.

Она еще поднажала на него с победным стоном. Камень откатился в сторону. Собрав все силы, Джесси через мгновение вскочила на ноги. Она вся дрожала от усталости и облегчения, в глазах застыли слезы. Но стоило ей взглянуть на койота, как кровь отлила от ее лица.

– Стой на месте, Мэл! – крикнула она, шагнув в сторону, чтобы закрыть собой животное от глаз девочки. Ей не хотелось, чтобы она видела состояние несчастного зверя. Она сама с трудом могла на это смотреть. Вся задняя часть его тела была просто размозжена. Никакой врач не смог бы ему помочь. То, что койот прожил так долго, чудом. Онемев от отчаяния, Джесси судорожно раздумывала над тем, что можно было сделать. И, хотя ей приходило в голову множество вариантов, она понимала, что возможен только один.

– Иди домой, Мэл.

– Что?

– Иди домой, – повторила Джесси охрипшим от жалости и смирения голосом, поворачиваясь к Мэл. Она не сможет сдержать данного девочке обещания, а утешить испуганную и подавленную Мэл нельзя было никакими словами.

Мэл подняла руку, словно пытаясь отмахнуться от приказания матери.

– Но почему? – настаивала она. – Ты же еще не до конца освободила койота. Если ты устала, я тебе помогу.

– Мэл…

В бирюзовых глазах девочки заблестели слезы.

– Мама… пожалуйста!

Джесси со свистом рассекла рукой воздух, указывая в сторону дома. Откуда только у нее взялись силы, чтобы посмотреть на свою дочь с такой яростью?

– Делай, что тебе говорят, черт тебя возьми! Иди!

Мэл медленно повернулась с совершенно потерянным от детского горя лицом. У Джесси сжалось сердце, когда она увидела, как ее дочь понуро бредет к дому. Если бы она могла рассказать ей, почему ее отсылает! Девочка не должна присутствовать при том, что произойдет. Состояние койота было совершенно безнадежным, и, если бы Джесси пришлось объяснять дочери, что она собирается сделать, это лишило бы ее последних остатков мужества. Стоило Мэл расплакаться, и Джесси тоже не выдержит. Ей надо было действовать быстро – в противном случае она вообще не сможет действовать.

Она хотела только одного – избавить койота от мучений. Но, когда она снова повернулась к животному, все ее тело содрогнулось. Койот смотрел на нее, еле дыша и поскуливая.

Страдание в его глазах заставило Джесси вспомнить о другой ране, которая когда-то была нанесена в этом же ущелье, о беспомощном юноше и боли, которую она тогда прочитала в его взгляде. В тот день ее сердце было открыто. Она словно преобразилась под действием любви и сострадания. Инстинкт заставлял ее сохранить чужую жизнь, спасти человека любой ценой.

Как же ей убить койота? Джесси глянула на ножницы и содрогнулась. Нет, это было невозможно. Нужно найти какой-то человечный выход… Койот посмотрел ей прямо в глаза, такой красивый и спокойный, и Джесси резко выдохнула воздух.

– Ты же знаешь, что я хочу тебе помочь… Ее голос сорвался, но в этот краткий миг, когда жизнь встречается со смертью, когда надежда неотличима от отчаяния, Джесси ощутила древнюю связь с этим умирающим зверем и со всем живым на земле. Она почувствовала беспомощность животного, его немое доверие к ней и почти немыслимую покорность. И сердце Джесси открылось навстречу сладчайшей и печальнейшей любви ко всему живому на земле. Она вдруг осознала, что милосердный поступок – это странная и мучительная вещь. Чтобы очистить рану, нужно приложить к ней раскаленный уголь. Под действием милосердия все преображалось. Однажды милосердие подсказало ей спасти жизнь, теперь оно приказывало ее отнять.

И снова она обратилась к Богу с молитвой о помощи. Джесси огляделась в поисках тяжелого камня или другого подходящего оружия, но сама мысль об этом была непереносима. Повернувшись к койоту, она увидела, что он закрыл глаза. Джесси перешагнула через низкий кустарник и подошла к нему совсем близко. Встав на колени и прикоснувшись к его шелковистой морде, она нагнулась совсем низко и наклонила голову. Ее молитву услышали. Койот был мертв.

Свет словно повис в воздухе, придавая поместью свежесть уединенного сада. Люк гулял по угодьям своего отца, поглощенный красотой кустов дикой сирени и готовых вот-вот расцвести роз. Его целью было ущелье, где при воспоминании о том, что там когда-то произошло, его непременно должны были обступить демоны прошлого. Но ароматы цветов притупили тяжелые отзвуки ушедшей боли, словно прикрыв их горько-сладкой пеленой мечты.

Он уже слышал рычание зверя и спросил себя, не бродит ли по окрестностям свора диких собак. Теперь, достигнув тихого каньона, он услышал чье-то прерывистое дыхание, напомнившее ему шелест листьев эвкалипта на ветру. Но в этом звуке была какая-то настойчивость, которая заставила его идти быстрее, и, подойдя к краю ущелья. Люк увидел лежащую на его склоне девочку. Согнувшись, она задыхалась после очередной попытки взобраться наверх.

– Держись, – сказал он, начиная спускаться к ней.

Девочка подняла на него глаза. Ее и без того худые, измазанные глиной щеки совсем запали от усилий. Поразительно яркие глаза цвета бирюзы напомнили ему другую женщину. Но Люк не стал погружаться в воспоминания. Взяв девочку на руки, он пошел наверх к краю ущелья. Мышцы его раненой ноги заныли под дополнительной нагрузкой. Склон был достаточно крутым, и Люк ступал очень осторожно. Когда он был маленьким, у него тоже были проблемы с дыхательной системой, и он прекрасно помнил, как смертельно боялся задохнуться. Справиться с этим страхом означало наполовину победить приступ.

Одетая в джинсы и хлопчатобумажный свитер, девочка была хрупким созданием, состоящим, казалось, из одних локтей и коленок. Но хватка у нее была воистину мертвая – она отчаянно вцепилась в грубую ткань его куртки. Люк ласково говорил с ней, прижимая к себе. Когда они достигли края, ее дыхание стало немного ровнее – кризис миновал. Он хотел было положить ее на землю, чтобы она окончательно оправилась, но трава все еще была влажной от утренней росы, поэтому Люк пошел к дому, неся девочку на руках.

Он вдруг подумал, что для человека, который не особенно привык иметь дело с детьми, он сегодня общается с ними слишком много. На самом деле, его раздражали не сами дети, а свойственная детскому возрасту беспомощность. Он давным-давно пришел к выводу, что дети – это сердца, которые ждут того, что их разобьют. В их глазах всегда была надежда, яркая, ничем не прикрытая тоска. Отвернуться от этого было нельзя, как нельзя не замечать солнца. Дети не умеют скрывать свои чувства. Глядя на ребенка, Люк всегда думал о том, как больно ему будет, если какой-нибудь взрослый, которому доверяет малыш, разобьет его надежды.

Он почувствовал, как девочка еще сильнее вцепилась ему в рукав, и понял, что его дрожащий груз хочет ему что-то сказать.

– Она… оставила его... умирать.

– Что оставила? – Перехватив девочку чуть выше, Люк с изумлением заметил, что ее грязное лицо мокро от слез. Оказывается, все это время она плакала.

– Что случилось? – спросил он. Девочка начала свой лихорадочный, сбивчивый рассказ, из которого Люк мог понять только то, что какое-то животное было сильно ранено и что в этом участвовал кто-то еще. Девочка явно обезумела от горя. На виске пульсировала голубая вена, а ее худенькое тело сотрясала крупная дрожь. Еще одно раненое сердце, печально подумал Люк.

Снова содрогнувшись, девочка прижалась к нему крепче. Люк попытался успокоить ее, борясь с собственной душевной болью.

– Это больно, – сказал он – не столько ей, сколько себе. – Я знаю, что это больно.

Подняв ее почти до своих плеч. Люк вдруг почувствовал странный, глубоко взволновавший его импульс. Он понимал, что не в состоянии защитить это создание от той боли, которая отмерена ей жизнью. Если ей повезет, у нее хватит сил на то, чтобы справиться с тем, через что ей предстоит пройти, но, если бы существовал способ уберечь ее от всех превратностей судьбы прямо сейчас, он бы сделал это.

– Я принесу тебя в этот дом, – сказал он, указывая кивком головы на возвышавшуюся перед ними усадьбу. – Когда ты немного придешь в себя, мы найдем твой дом и свяжемся с твоими родителями.

– Я живу здесь, – сказала девочка.

– Здесь? В «Эхе»? – в изумлении воскликнул Люк, испытующе глядя на нее. – Как же тебя зовут?

– Мелисса! – Это не был голос девочки – имя выкрикнул кто-то еще. Повернувшись, Люк увидел Джесси, которая только что вылезла на край обрыва. В руках у нее были садовые ножницы, и ее глаза горели диким огнем. Она отчаянно рванулась к нему, полная какого-то животного страха.

– Что ты с ней делаешь? – закричала она. Люк заставил себя внутренне собраться, словно при встрече с демоном. Девочка, которую он так и не опустил на землю, издала жалобный стон и спрятала лицо в складках его куртки. Люк прекрасно понял, почему она так отреагировала. В грязной одежде, с развевающимися рыжими волосами Джесси напоминала сумасшедшую.

– Отпусти ее, – приказала Джесси, прерывисто дыша. Она смотрела на него с яростью, которая, как он знал по собственному опыту, могла оказаться смертельной, особенно учитывая то, что в руках у нее был острый предмет.

Девочка по-прежнему прижималась к Люку, словно боясь, что он действительно отдаст ее этой ведьме. Люк обнял ее так, как будто хотел защитить, понимая, однако, что никакая опасность ей не грозит. Джесси злилась на него, а не на ребенка. Это было достаточно очевидно. Интуиция подсказала ему, что его угораздило попасть в эпицентр семейного кризиса. Он чувствовал себя человеком, вмешавшимся не в свое дело, и в других обстоятельствах он непременно бы с извинениями откланялся.

– Я хочу, чтобы ты опустил ее на землю.

– Ей трудно дышать, – сказал Люк. – Когда я ее обнаружил, она пыталась вскарабкаться на склон оврага, а я донес ее до дома.

Джесси протянула руки.

– Я возьму ее.

Люк хотел было уклониться, но девочка дернула его за рукав куртки.

– Она моя м-мама, – заикаясь, сказала Мелисса. Кончик носа у нее покраснел, а подбородок дрожал – девочка боролась с подступившими слезами.

Дочь Джесси? Люк почувствовал, что ему как-то странно сдавило грудь. Он не мог определить, что испытывает, помимо того, что его охватило глубочайшее удивление.

– Ну что ж, – сказал он наконец, – если она твоя мама, то ты должна идти к ней.

Мэл спрятала голову в складках его одежды, подавленно всхлипнув.

– Нет! Я ее ненавижу. Это она позволила койоту умереть.

– Мэл, я ничего не могла поделать, – начала Джесси. Ее голос внезапно дрогнул, а взгляд наполнился болью. – Он был очень серьезно ранен, – пыталась объяснить она, глядя на скорчившуюся в объятиях Люка девочку. – Его нельзя было спасти. Пожалуйста, Мэл…

Люк начинал понимать, что произошло и почему обе были так потрясены. Рычание, которое он слышал незадолго до этого, оказывается, издавало раненое животное. Он сочувствовал очевидным душевным мукам Джесси. Казалось, она испытывает такие же сильные страдания, как и ее дочь. Однако стоило ей поднять голову и встретить изучающий взгляд Люка, как боль в ее глазах немедленно сменилась враждебностью. Было ясно, что ей от него ничего не нужно, даже симпатии.

– Отдай ее мне, – твердо сказала она. Люк неохотно подчинился. Он не имел права не отдавать ребенка его собственной матери, но в то же время ему казалось, что он как бы предает Мелиссу. В любом случае, выбора у него не было. Когда он уже оторвал приникшую к нему девочку, чтобы протянуть ее матери, из дома выбежала няня и помчалась к ним.

– Мелисса! – воскликнула она, подбегая к ним с вытянутыми руками. – А я тебя всюду разыскиваю!

Теперь Люка окружали сразу две женщины, готовые – даже требующие – освободить его от его ноши. Но Мэл, казалось, была не в состоянии оторваться от его рукава, и Люк с некоторым удивлением обнаружил, что не слишком-то спешит отдать ребенка. Ему даже нравилась эта доверчивость свернувшегося клубком в его объятиях существа. С ним девочка была в безопасности, и он это чувствовал; это случалось в его жизни так редко, что сейчас он испытывал новые, совершенно незнакомые ему ощущения. Ее серьезные глаза под печально подрагивавшими ресницами, озорные рыжие кудри, убранные под кепку, – все это было обращено напрямую к его сердцу, чего с ним не случалось уже очень долго.

Но порывистая Джина прервала поток его мыслей, просто-напросто подойдя к нему и вырвав Мэл из его рук с материнской безапелляционностью.

– Grazie a dio, – сказала она, хлопоча вокруг своей юной подопечной. – Слава Богу, что с тобой все в порядке, Мэл. Зачем же ты убежала?

– Отведи ее в дом, Джина, – сказала Джесси сурово и многозначительно.

Джина покраснела и немедленно начала извиняться.

– Я вышла из комнаты всего на одну минуту!

– Мы об этом позже поговорим, – ответила Джесси, энергичным кивком приказывая ей удалиться. Не приходилось сомневаться, что она очень зла на няню. – Помой ее в горячей воде, переодень в чистое и завари ей чабер.

– Чабер? – жалобно переспросила Мэл. – Он же отвратительный! У него вкус, как у грязных носков.

– Но тебе он поможет. – Джесси была неумолима. Джина повернулась и вместе с девочкой пошла к дому. – И выпей все до последней капли!

Мэл с няней уже скрылись в дверях дома, а Джесси по-прежнему продолжала смотреть им вслед. Люк подумал, что она не хочет его видеть. Повисшее между ними молчание было тяжелым – у Люка накопилось к ней слишком много вопросов, которые надо было когда-нибудь задать.

– Чей это ребенок? – через несколько секунд спросил он.

– Мой, – просто ответила Джесси.

– Твой? Как интересно… Непорочное зачатие?

Джесси пожала плечами.

– Если хочешь, считай так.

– Я не хочу. Кто ее отец?

– Саймон, – быстро и вызывающе ответила она. – Мэл – моя дочь от Саймона. Люк откровенно рассмеялся.

– Сколько ей лет? Шесть? Семь? Твой брак с моим отцом продлился всего два года.

– Детей часто зачинают вне брака. Люк провел ладонью по волосам, откинув назад черную прядь, закрывавшую лоб.

– Итак, ты хочешь сказать, что у тебя был роман с моим отцом, ты родила от него ребенка, а вышла за него только через несколько лет? Извини, это звучит неубедительно.

– Мне все равно, что ты думаешь, – вскинулась Джесси. – Я вышла за твоего отца именно из-за Мелиссы. Чей же еще это может быть ребенок?

Шрам на ее верхней губе побелел, контрастируя с залитым краской лицом. Именно этот изъян мешал ей быть красивой или даже хорошенькой. Но в то же время рубец придавал ей чувственность и загадочность. Именно он, а не ее роскошные рыжие волосы, делал ее неповторимой. Мэл унаследовала от Джесси ее наиболее заметные черты, в том числе и рыжие волосы. Но в то же время ребенок был похож на кого-то другого, и это поражало воображение Люка. Чей же это мог быть ребенок?

– Мой… – Люк думал вслух, вспоминая бирюзовые глаза, острые скулы и треугольное лицо девочки.

– Мой и Шелби. Когда я уехал, твоя сестра думала, что она беременна.

Джесси подскочила так, как будто он ударил ее. Она знала, что в свое время он хотел жениться на Шелби, но та, проведав, что он будет лишен наследства и изгнан из Хаф Мун Бэя собственным отцом, отказала ему. Она не захотела даже попрощаться с Люком.

– Шелби сделала аборт, – холодно сообщила Джесси. Посмотрев на Люка после этой реплики, она испытала своего рода триумф. Этот раунд она выиграла, но удовлетворение от того, что ей удалось сделать ему больно, быстро прошло от мысли, что Люк, возможно, по-прежнему влюблен в ее сестру.

– А где она сейчас? – спросил он. Он имеет в виду Шелби, подумала она. Конечно, Шелби.

– Мы не общаемся, – кисло откликнулась Джесси. – Последнее, что я о ней слышала, это что она живет в Нью-Йорке, пытаясь вписаться в индустрию моды. Зная мою сестру, можно быть уверенным, что сейчас она по меньшей мере содержит агентство моделей. Или же нашла себе спонсора, достаточно богатого для того, чтобы финансировать ее мечты о славе.

– Ты, наверное, хорошо должна знать, что такое спонсор. Какую мечту ты намерена воплотить в жизнь при помощи денег Саймона? Насколько я помню, ты хотела быть бесстрашным первооткрывателем, сэр Ричард Бертон в юбке? Ты хотела объехать весь земной шар и даже открыть где-нибудь заповедник, не так ли?

Джесси почувствовала себя уязвленной. Какими глупыми были эти тайные желания, в которых она признавалась ему в детстве! Почему ее так задело, когда он через столько лет вспомнил о них? Она словно бы раскрылась под его удар, а он совершил непростительный поступок, разрушив ее веру в ту часть их прошлого, которая по-прежнему была для нее драгоценна. Оказывается, он этого совершенно не понимал. Итак, это ей урок: нечего пускать этого человека в свои воспоминания. Это уже не тот мальчик, с которым она дружила, не тот печальный, дикий, испуганный подросток.

– Никогда не угадаешь, где я провел утро, – сказал Люк и замолчал. Сделанная им пауза заставила ее спросить.

– Где же?

– В библиотеке. Я просматривал старые газеты с репортажами о ходе следствия. Интересное чтение, скажу я тебе. Если бы не твое свидетельство, меня, возможно, вообще бы не привлекли к даче показаний. Но я думаю, что ты об этом прекрасно знаешь, не правда ли, Джесси? Шелби заявила, что в тот вечер Хэнк пришел домой после драки в баре пьяный в стельку и ударился головой о каменную плиту времен Бена Франклина; Все знали о том, что Хэнк был пьяницей, и полиция была готова верить Шелби до тех пор, пока ты не сказала, что в ту ночь я был там и что мы с Хэнком подрались.

– Шелби специально врала, чтобы защитить тебя, – быстро, но твердо сказала Джесси. – А я – нет.

– Ах… так я имею честь разговаривать с борцом за правду. Вот оно что. Благородная Джесси. А тебе не приходило в голову, что я мог бы провести за решеткой очень много времени, да и Шелби – за дачу ложных показаний – тоже?

Ветер шумел в деревьях, окружавших ущелье. Иногда сквозь дымку пробивалось солнце, освещая сад тут и там. Лезвия ножниц, которые Джесси по-прежнему держала в руках, блестели под бледно-золотыми лучами. Джесси опустила голову, ее сердце отчаянно билось. «Лучше бы ты убила меня, Джесси. Ты очень скоро пожалеешь о том, что этого не сделала». Его слова отложились в памяти навечно. Теперь она почувствовала содержавшуюся в них угрозу беды еще более реально, чем в ту ночь, когда он произнес их.

– Шелби исчезла после окончания следствия, – продолжал Люк, как будто не замечая рассеянности Джесси. – А потом Саймон заставил меня уехать из города. У меня просто не было возможности поговорить с твоей сестрой о той ночи, и я не знал, что она была беременна. Мне всегда хотелось услышать ее версию.

– Не надо, – сказала Джесси. Если она и сомневалась – или хотела сомневаться – в том, что этот человек – ее враг, то теперь все колебания улетучились. Он уже начал свое расследование и явно собирался дергать за все ниточки, пока не докопается до правды, пока не распутает этот змеиный клубок тайн, берущий начало в той жестокой, бесконечной ночи.

– Не впутывайся в это, – хриплым голосом предупредила его Джесси. – Ты и представить себе не можешь, во что ты влез, Люк. Если ты намерен продолжать, то знай, что сделаешь больно всем нам.

– Всем нам? Что ты имеешь в виду?

Она сказала ему слишком много. Резко отвернувшись, Джесси стремительно пошла к дому. Люк следил за ней взглядом в некотором оцепенении. Если Джесси Флад по-прежнему питала какую-то ревность к своей старшей сестре, это было совершенно напрасно. Шелби с ее бирюзовыми глазами и соблазнительной улыбкой представляла для него огромный интерес, когда он был подростком, но эта женщина…

Джесси была солдатом, который пойдет на все, чтобы защитить свое кровное. Люку никогда не была присуща такая первобытная, безжалостная смелость. Из-за этого он почти простил ей то, что она стреляла в него. Кроме того, было очевидно, что она хочет что-то защитить, и Люк собирался выяснить, что именно, намереваясь пробиться сквозь запертую дверь в тайную жизнь Джесси Флад, какова бы она ни была. Он уже забрался в какие-то никому не известные закоулки этой старой и запутанной истории с Хэнком Фладом, которая должна была дать ответы на его бесчисленные вопросы. Люк вдруг понял, что наткнулся на гордиев узел, который явно ждал его, человека, который потянет за нужную ниточку.

Джесси шла к дому пружинистой походкой, свирепая, как ревнивая богиня, готовая метнуть молнию. Люк почувствовал, что его к ней неудержимо влечет. Большую часть своей взрослой жизни он был поглощен стремлением вернуть себе владения своего отца – то, что должно было принадлежать ему по праву наследования. Но теперь он спрашивал себя, удовольствуется ли он этим, или же ему захочется чего-то большего.

Глава 9

Нью-Йорк

Ресторан в Манхэттене был залит мягким, приглушенным светом. В его затененных уголках сидели романтические парочки, словно скрываясь от всего окружающего мира. Блюда здесь подавались строго континентальные, очень изящно украшенные, но простые. Мебель и посуда были черными, скатерти – безупречно белыми, а приборы – позолоченными. Каждый стол украшала одинокая элегантная белая лилия – резкое пятно, не нарушавшее, однако, общей гармонии. Украшенный безделушками из желтой латуни, литографиями и оригинальными светильниками зал напоминал бар 20-х годов, в котором незаконно торговали спиртным.

В узкой нише в стороне от общего зала сидела холеная брюнетка. Она была одна и явно скучала. Словно компенсируя отсутствие спутника, она поглаживала своими длинными пальцами тонкие стенки бокала с шампанским, как будто это была игрушка для взрослых.

В черных туфлях на высокой шпильке, мини-юбке и пиджаке, напоминавшем смокинг, она вполне могла сойти за топ-модель. Три нитки белого жемчуга украшали изящную шею, а в петлицу был вставлен бутон розы. Это была Иезавель 90-х, одетая по всем канонам современности, достаточно надменная, чтобы при одном взгляде на нее у любого мужчины потекли слюнки. И она прекрасно это знала – лучше, чем все окружающие. Она считала, что нет мужчины, который не клюнет на такую сексуальную штучку. У всех, кого она встречала на своем пути, уровень тестостерона подскакивал, как уровень нефти в скважине на западе Техаса.

И сейчас она стреляла глазками направо и налево. Ее внимание явно привлекал джентльмен лет пятидесяти, который сидел за столиком в противоположном углу ниши. Он был занят тем, что намазывал икру на хлеб, что вызывало сомнения в его гормональном уровне, поскольку женщина в черном сверлила его глазами с момента его появления. Если он случайно смотрел в ее сторону, она немедленно начинала кокетничать с ним, но он, казалось, не замечал ее ленивых, искушающих улыбок, подрагивающих ступней и непрестанно движущихся пальцев. Некоторые мужчины не реагируют на утонченность, напомнила она себе. Настало время взорвать его безмятежность.

В самом дальнем углу ниши сидели юноша и девушка, целиком поглощенные друг другом. Больше в этой части ресторана никого не было. Брюнетка задумалась. Конечно, было бы заманчиво устроить какую-нибудь проделку, но, хоть она и обожала скандалы, рисковать все-таки не хотела. Ей вовсе не улыбалось быть выставленной из ресторана за недостойное поведение, особенно учитывая то, чего она ждала от этого вечера возрождения своей увядающей карьеры.

Но тут ее осенило. Разве есть на свете мужчина, который устоит перед коленопреклоненной женщиной?

Проделав некоторые манипуляции с крупной серьгой из черного янтаря, брюнетка взяла сумочку и встала из-за стола, как будто собираясь пойти в туалет. Проходя мимо столика немолодого джентльмена, она махнула головой, и сережка упала на пол. Женщина встала на колени, чтобы поднять ее, огляделась, не видит ли ее кто, и нырнула под свисающую до пола скатерть.

Довольная своей проделкой, она расположилась между ног джентльмена и достала из кармана жакета коробочку со швейными принадлежностями. Ей казалось, что его широко разведенные бедра и хорошо сшитые брюки словно бы зовут ее мягким шепотом: «Иди к папочке, детка».

Дуглас Астербаум, президент одной из крупнейших брокерских контор Уолл-стрит, как раз положил полную чайную ложку сверкающей черной белужьей икры на поджаренный хлеб, собираясь увенчать свое произведение сметаной и мелко нарезанным луком, а потом отправить все это великолепие прямо в рот. Но в этот момент он понял, что что-то не так, и остался сидеть с открытым ртом.

Бутерброд с икрой, лишенный его внимания, застыл на полпути ко рту, а его обладатель переключился на другую часть своего тела. Шелк брюк шелестел вокруг ног так, как будто под столом вдруг поднялся ветер. Ощущение было потрясающим – словно что-то мягко скользнуло ему в брюки, подобравшись прямо к…

Его длинное лицо патриция с резкими чертами исказилось от недоумения. В течение нескольких последующих секунд глаза его все расширялись и расширялись. Движения вокруг его ног становились все более и более интенсивными. Если бы они прекратились хотя бы на минуту, он легко убедил бы себя в том, что это ему померещилось. Но кто-то ласкал его нежными прикосновениями прохладных, как шелк, перьев, и ласки эти были необычны, хотя и очень приятны. Мистер Астербаум был не из тех, кто потакает своим чувствам (если дело не касалось еды), но он никогда не испытывал ничего более захватывающего. Когда перья достигли места соединения его ног, его нервы натянулись, ягодицы напряглись, а мысли спутались в предвкушении того, что должно было произойти. В конце концов джентльмен издал слабый стон, и в этот же момент бутерброд выпал у него из рук.

Придя через некоторое время в себя, он приподнял скатерть и уставился в темноту. Его приветствовала лукавая улыбка сидевшей между его ног красавицы, которая немедленно оторвалась от своего милого, хотя и несколько неожиданного занятия.

– Привет, – радостно сказала она. – Меня зовут Шелби Флад, я визажист-консультант, который пытается встретиться с вами аж с Рождества, если вы помните. Если вы согласны подождать еще минутку, я закончу измерять внутренний шов на ваших брюках. – С этими словами она вытянула свой ярко-розовый сантиметр из его штанины. – …Да, в шаге великовато.

Астербаум смотрел на нее в немом изумлении. Как ни странно, единственный вопрос, который вертелся у него в голове, – это видел он ее раньше или нет. Он гордился своей способностью запоминать имена и лица, которые каждый день проходили перед ним нескончаемой чередой. Но эта женщина не подпадала ни под какие стандарты. Она была совершенно вне контекста. Если бы она посетила его офис или подошла к его столику в «Арене», как поступало большинство из тех, кому что-то от него было нужно, у него возникли бы обычные в таких случаях ассоциации и визуальные подсказки. Но нет – эта совершенно незнакомая ему женщина сидела между его раздвинутыми ногами, приблизив свое прекрасное лицо к его…

Она медленно пробежалась пальцами по молнии на его брюках и, поиграв немного с язычком застежки, потянула его вниз. Ее нежные пальцы мягко постукивали по обитателю этого сокровенного места, заставляя хозяина трепетать от удовольствия.

– Бог ты мой, – проворковала она, – вы очаровательны. Я боюсь, что нам нужно побольше места.

У нее были пухлые влажные губы, беспокойные глаза цвета бирюзы, а ее ногти – длинные и красные – в конце концов показались ему знакомыми.

– Шелби Флад, вы говорите? – хриплым голосом спросил он. – Разумеется, я вас помню.

– Я так и думала. – С ослепительной улыбкой она вернулась к более насущной проблеме – его разбухшей ширинке. Через мгновение Астербаум опустил скатерть. Поджаренный хлеб и икра были немедленно забыты – он смотрел на противоположную стену с выражением рассеянного удовольствия на лице.

Шелби Флад любила смотреть, как спят фантастически удачливые мужчины. Их уязвимость в эти моменты заставляла ее чувствовать себя всесильной. Ощущение силы – своей и чужой – было необходимо Шелби как хлеб. Она знала по собственному опыту, что те мужчины, которые добиваются наибольшего успеха, никогда не дают послабления своим мозгам. Они всегда на страже, всегда бдительны, всегда стремятся извлечь максимум выгоды из своего положения, не давая спуску врагам. В коридорах власти царствовала паранойя, и сильнейшие ревниво защищали свои позиции. Но когда эти сильнейшие спали, они были беспомощны, как младенцы. Бессознательное состояние уравнивает всех, думала Шелби. Именно в это время всесильных мужчин никто не охранял. И именно в это время они ей хотя бы немного нравились.

Иногда, повинуясь странному капризу, она воображала себя принцессой тьмы, одним из крылатых суккубов[10], которые нападают на мужчин во сне и соблазняют их, высасывая все жизненные соки. Ей нравилось считать себя сексуальной волшебницей. Ей нравилось думать, что она высосала из Дугласа Астербаума все, что можно.

Теперь, свернувшись в роскошном кресле, напротив огромной кровати на водном матрасе, на которой покоился Астербаум, она наблюдала за тем, как у него ритмично раздуваются ноздри. Отдых воина, саркастически подумала она. Надо дать ему побольше времени на восстановление сил до следующей битвы. Она сделает это с удовольствием – особенно учитывая то, чего она ждет от него.

Стены спальни на самом верхнем этаже небоскреба были стеклянными, и за ними была видна фиолетово-алая линия небосвода. Над городом занимался рассвет. Солнце, подобно хлысту, разрушало остатки ночи своими насыщенными, кровоточащими лучами. Шелби любила утренний Манхэттен, особенно с такой высоты. Вопреки возражениям Астербаума, она настояла на том, чтобы переночевать в «Манхэттен Тауэрс». У нее было предчувствие, что эта гостиница принесет ей счастье, хотя ему она об этом не сказала. Может быть, именно сегодня она станет богатой.

Линия горизонта с каждой минутой становилась все ярче, а зрелище рассвета над Нью-Йорком – все более захватывающим. Небоскребы серебряными ножами вонзались в голубое утреннее небо. Когда Шелби наконец повернулась к своему новому знакомому, выяснилось, что он смотрит на нее, потягиваясь. Шелби выбросила вверх одну ногу, вытянула пальцы к потолку, а потом осторожно положила голую пятку на самый край кровати.

– Доброе утро, мой тигренок, – промурлыкала она. – Как тебе моя экипировка?

Кокетливо выгнув спину, она потянулась, чтобы во всей красе показать ему свою наготу, в том числе и родинку в форме сердца, украшавшую ее ключицу. Из одежды на ней был только мужской шелковый галстук, завязанный безупречным узлом на шее.

Его глаза скользнули по ее голой ноге к черному гнездышку между бедрами. Подчиняясь его голодному взгляду и сознавая, как на него это подействует, она чуть-чуть приоткрыла ноги. Сейчас ей совершенно не хотелось давать ему больше. От этого мужчины ей нужна была власть – вся власть, которую только возможно от него получить. Пока она не осуществит этот план, он должен постоянно быть твердолобым, как горный козел.

– Знаешь, я так голодна! – тихо произнесла Шелби. – Давай закажем завтрак.

Он откинул простыни с изображением леопардов, чтобы показать ей, как он голоден.

– Это потом, – промурлыкала она. Через несколько минут они уже сидели на террасе и завтракали. Расторопные официанты подали пышный золотистый омлет, корзиночки с масляным кремом и крепкий черный кофе. Шелби продолжала свой сеанс обольщения. Она специально почти не запахнула гостиничный махровый халат, так что стоило ей наклониться, как его полы распахивались, открывая любопытному взору ее восхитительную грудь. Но она продавала не тело. Это была всего лишь наживка. Ее тайной целью было вылепить нового Дугласа Астербаума. У нее были свои представления о будущей славе, которые в значительной степени включали в себя настоящее Астербаума.

Ее кожаная сумочка лежала рядом с ней на стуле. Шелби достала оттуда образцы тканей и папку с фотографиями ее ухоженных клиентов. Среди них не было таких знаменитостей, как ее нынешний визави, но она и проделала весь этот путь для того, чтобы поймать на крючок крупную рыбу.

– Я раздела тебя, Дуг, – сказала она, наклоняясь, чтобы дотронуться до его колена под столом. – Теперь позволь мне тебя одеть. Я могу показать тебе, как изменить твой облик. Мне лучше других известно, на что реагируют женщины – на деньги, власть, надменность.

Он разрушил всю эту радужную картину через десять секунд, посмотрев на Шелби снисходительно.

– Никто не зовет меня Дуг, – сказал он, беря в руки утренний выпуск «Уолл-стрит Джорнал» и с хрустом листая страницы в поисках биржевых сводок.

– Но ведь после… – Это была первая промашка Шелби – она терпеть не могла неуверенности в собственном голосе. В душе возникли страх, разочарованность и боль поражения. Больше всего на свете Шелби ненавидела, когда ее игнорировали. Каждая новая страница, которую переворачивали его пальцы, еще больше усиливала ее благородный гнев. Она поймала себя на желании вырвать проклятую газету у него из рук.

– Конечно… Дуглас, о нет, мистер Астербаум. – Издав серебристый звук, слишком саркастический, чтобы его можно было назвать смехом, она засунула руку внутрь его халата, желая достичь той части тела, которая с такой готовностью отвечала на ее манипуляции.

– Я могу сделать тебя неотразимым, Дуглас, – настоящим богом.

– Мне принадлежит Уолл-стрит, – сообщил он, отгибая край газеты, чтобы посмотреть на нее поверх своих очков. – Я уже стал богом.

Потрясенная этим облеченным в столь непринужденную форму отказом, Шелби убрала руку. Дуглас Астербаум оказался последним мерзавцем, подумала она. Он использовал ее! Оказывается, он и не намеревался предоставлять ей право участия в его делах. Он даже не позволил ей рассказать, как именно она хочет улучшить его имидж. Вот скотина! В бессознательном состоянии он ей нравился гораздо больше.

Глядя на газету, которой человек, владевший Уолд-стрит, очень эффективно прикрывался от своей ночной подруги, Шелби еще больше распалялась. Но через несколько минут ей надоело мечтать о том, как она его кастрирует, и она постепенно смирилась со сложившейся ситуацией. Итак, эта рыбка уплыла, но это не страшно. Океан большой, и наживки у нее предостаточно. Но, как только ее ум заработал в поисках нового приключения, она вдруг увидела потрясающий заголовок, и ее бирюзовые глаза хищно сузились. Статья называлась «Имущество финансового магната от журналистики стоит миллионы».

Пробежав глазами первый абзац, Шелби пробормотала: «Саймон Уорнек умер?». Ее пухлые губы сложились в рассеянную улыбку – как у Мадонны. Пожалуй, Шелби Флад пришла пора наведаться домой.

Глава 10

Адвокатская контора «Стрэтгон, Стрэттон, Штайнер и Пирс» целиком занимала пятнадцатый этаж здания Банка Америки в финансовом квартале центра Сан-Франциско. Эта старинная и авторитетная фирма контролировала все юридические аспекты жизни семьи Уорнеков на протяжении по меньшей мере четырех поколений. Когда почтенный Джилберт Стрэттон III в шестьдесят четыре года заболел аневризмом легких и удалился на заслуженный отдых в семейное поместье в округе Мэрии, бразды правления принял его сын и наследник дела и имени Джилберт IV, нисколько не нарушив спокойное течение потока удач. Подобно Уорнекам, Стрэттоны были профессиональной династией. Из поколения в поколение отец передавал дело сыну, обеспечивая продолжение традиции и законный доступ к власти.

Но что касается Уорнеков, то, если верить слухам, все это должно было измениться. На сегодня было назначено чтение последней воли и завещания Саймона Уорнека, и впервые за сто лет дела семейной империи могли быть переданы постороннему человеку – женщине, в которой не было ни капли крови Уорнеков, несмотря на то что она носила эту фамилию.

Все эти соображения занимали ум Люка Уорнека, когда он вдохнул затхлый воздух обитого красным деревом офиса Джилберта Стрэттона IV и уселся напротив своей приемной матери и Мэтта Сэндаски.

Приемная мать. У Люка перехватило дыхание, когда он посмотрел на Джесси. Смертельно бледная и неприветливая, она даже не потрудилась взглянуть на него, когда он вошел. Но это не удержало Люка от того, чтобы подметить каждую деталь ее облика. Без макияжа, с зачесанной в обычный пучок львиной гривой волос, она напоминала христианскую мученицу во время нашествия гуннов.

Черный костюм с узкой юбкой слишком сильно подчеркивал ее бледность, но, несмотря на это, ей удавалось выглядеть удивительно сексуальной. По крайней мере, для Люка. Он с трудом отвел взгляд от ее длинных изящных ног в шелковистых чулках. Эти ноги были слишком большим искушением. Сведенные вместе, они вызывали мысль о том, против чего на первый взгляд протестовали – о сексе.

Джесси было бы неприятно узнать, что ему в голову приходят исключительно мужские фантазии, страстные и эротичные. Ее строгая манера держаться только возбуждала его еще больше. Люку с трудом удавалось убедить себя в том, что эта ледяная особа и та озорная девчонка, с которой он дружил в детстве, – одно и то же лицо. Однако все эти мысли не мешали ему страстно желать того спора, который грозил разразиться через несколько минут. Возможно, это подстегивало его еще больше.

– «Я, Саймон Уорнек, находясь в здравом уме и твердой памяти, объявляю свое окончательное волеизъявление…»

Джил Стрэттон начал читать документ. Люк заставил себя переключить внимание на завещание поражаясь собственному бесстрастию. Слушая, как громко оглашают последнюю волю Саймона, он не чувствовал ничего, за исключением презрения к извращенным идеям этого человека. Но даже это ощущение сегодня было притуплено.

Возможно, полное равнодушие со стороны единственного сына было самой подходящей судьбой для покойного Саймона. Это лишало его власти. Много лет назад возмездие стало смыслом жизни для Люка, но сейчас он чувствовал себя удивительно опустошенным, как будто в последние несколько дней произошел какой-то загадочный катарсис. Что случилось с тем черным гневом, который он приберегал для собственного отца? Неужели мщение потеряло для него свою привлекательность? Или он просто перенес свою враждебность на Джесси?

– «Я передаю и завещаю Джесси Флад-Уорнек…»

Люк поднял глаза и нимало не удивился тому, что Джесси даже не шелохнулась и сидела спокойная, как манекен. Ее самообладание было настолько полным, что ему показалось, будто она даже не дышала, пока Стрэттон читал первый пункт завещания Саймона.

– «…моей жене и верному соратнику, которая однажды рисковала своей жизнью только для того, чтобы спасти мою, и которая неоднократно проявила себя как человек великой смелости и еще большего великодушия, которая в течение всего нашего брака охраняла мое физическое здоровье и благополучие…»

Со странным спокойствием Люк слушал, как Джесси передавалось все, что по праву рождения должно было принадлежать ему. Саймон не просто назначил ее душеприказчицей – он завещал ей все недвижимое имущество – «Эхо», прибрежную виллу в Малибу и городской дом викторианской эпохи в Пасифик Хайте. Кроме того, Джесси получила львиную долю личной собственности Саймона и его бизнес, включая самый крупный бриллиант в его короне – контрольный пакет акций в «Уорнек Комьюникейшенс». Словом, вдова получила все – кроме, разве что, луны с неба.

Затаив дыхание, Люк дослушал эту часть завещания до конца. Мышцы его груди так напряглись, что одна мысль о том, чтобы вздохнуть, причиняла ему боль. Но ни ярости, ни зависти он не чувствовал. Только любопытство – жгучее, почти не поддающееся контролю разума любопытство. Как же ей это удалось? Каким образом она завоевала любовь и доверие мужчины, который в принципе не был способен на эти чувства? Это был парадокс, величайшая загадка из всех, какие жизнь когда-либо ставила перед Люком.

В прочих пунктах говорилось об открытом на имя Мелиссы счете, доступ к которому она получит в день своего двадцатипятилетия, и о солидном пакете акций, завещанном Мэтту Сэндаски – «моему лучшему другу, доверенному лицу и самому способному подчиненному».

Люк откинулся на спинку стула, сложив руки. От внезапного напряжения, которое потребовалось для того, чтобы восстановить контроль над собой, у него свело челюсти. Зависти к Джесси, на которую свалилась такое неожиданное богатство, он не испытывал; весь его гнев был направлен на человека, который занял его место в завещании отца. Никакой личной неприязни к Мэтту Сэндаски у Люка не было, он просто хотел стереть его с лица земли только за то, что он вообще на ней появился.

Сам Сэндаски казался более чем удовлетворенным щедростью Саймона, Он повернулся к Джесси и пожал ей руку. Люк заметил в этом жесте что-то собственническое. Было ясно, что он рассчитывает не только на деловые отношения со вдовой Саймона и даже не только на дружбу. Этот человек подготавливал почву. Люк всегда был уверен в том, что в мужчине самой, природой заложен нюх на соперников, словно издававших невидимые импульсы. Как бы иначе выжил человеческий род? Сэндаски поставил перед собой грандиозную цель. А почему бы и нет? Он хотел приобрести не просто жену – он хотел приобрести империю.

Люк решил, что, покинув этот музей, отправится в бар и хорошенько надерется. Мэри Гринблатт все утро посылала на его «ноутбук» факсы, касающиеся сделки с «Рэнкомом». Современная техника позволяла ему общаться со своей главной помощницей на расстоянии, но даже Мэри, которая никогда никого не ждала, сегодня подождет Люка Уорнека. Он не напивался с той ночи, когда убили Хэнка Флада, но сейчас ему представился хороший повод.

– «И, наконец, Лукас Саймон Уорнек…», – вдруг провозгласил Стрэтгон.

Люк взглянул на адвоката с внезапной настороженностью. Он и не думал, что в завещании будет посвященный ему пункт, особенно после того, как Джил пытался отсоветовать ему присутствовать.

– «…мой единственный сын и единственный находящийся в живых кровный родственник, которого я перестал считать своим сыном и лишил наследства больше десяти лет назад и который, очевидно, решил, что его единственной целью в жизни является противоречить мне и разочаровывать меня. Лукасу я оставляю только мое сожаление о том, что мы с ним находились в такой вражде, и акварельный портрет его – матери Фрэнсис Ситон Уорнек, который висел над камином в гостиной „Эха“. В отличие от меня, она была способна терпеть его физические и нравственные недостатки».

Услышав это, Люк испытал приступ боли, смешанной с яростью. Нравственные недостатки?

Приятно было слышать это от человека, который снял портрет Фрэнсис Уорнек со стены больше двадцати лет назад только потому, что она умерла не так, как, по его представлениям, должны умирать добропорядочные женщины. Люк не раз спрашивал себя, до какого же состояния нужно было довести его мать, чтобы та перепутала дозу своих таблеток.

Ничего, кроме отвращения, эти донесшиеся из-за гробовой доски слова у Люка вызвать не могли. Он встал, и все присутствовавшие немедленно повернулись к нему. Джесси мгновенно очнулась, настороженно глядя на него, а Сэндаски выпрямился, словно приготовившись к прыжку. Даже Стрэттон вышел из своего транса и перестал монотонно бубнить. Было ясно, что все они ожидают от него какого-то взрыва, может быть, даже угрозы оспорить завещание. Однако у Люка на уме было нечто гораздо более интересное, но он не собирался обнародовать свои планы здесь и сейчас.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Slik – гладкий, блестящий, ломай, быстрый (англ.); 

Вернуться

2

Да ты что, детка! (итал.). 

Вернуться

3

Понятно? (итал.). 

Вернуться

4

Да, да, конечно. (Итал.). 

Вернуться

5

Святая луна, святая звезда, сделай так, чтобы у меня выросла грудь. (итал.). 

Вернуться

6

Великолепно, (итал.). 

Вернуться

7

Название города Хаф Мун Бэй буквально означает «залив полумесяца». – Прим. пер. 

Вернуться

8

Слава Богу! (итал.) 

Вернуться

9

Наглый, дерзкий, (итал.). 

Вернуться

10

Суккуб – демон в образе женщины, который совокупляется с мужчиной во сне. – Прим. пер. 

Вернуться