Сюзанна Форстер
Непорочность

Пролог

Выход в Интернет 97/04/ 1109:04

от кого: 75024.527@CYВERSERE.COM@INEГ01 #1

Кому: 206724.291 @GENESIS.GEIS.COM

Обратный адрес: 75024.527@CYBERSERVE.COM

Предмет: ЗАДАНИЕ НА СЕГОДНЯ.

Вам надлежит прибыть по адресу: Мелроуз, дом 6723, точно в три часа пополудни. Этого клиента нельзя заставлять ждать.

Он ожидает роскошную брюнетку с красным модным рюкзачком и гроздью вишен. Вы знаете, что следует делать. Действуйте.

У него только один пунктик. Непорочность. Доставайте свою католическую школьную форму. И молитесь.

Весельчак;)

Трепеща от радости, Блю Браденбург прочла это электронное послание на экране монитора своего компьютера. У нее получилось! Она добилась, чего хотела, вот только одно тревожит – неизвестный голос на автоответчике.

Последнее время она действовала слишком опрометчиво, кажется, кто-то понял, что она замышляет.

Если эта встреча состоится, то вполне может стать последней.

На мониторе замигала заставка, Блю достала записную книжку и зашуршала страницами в поисках нужного имени. Необходимо найти кого-нибудь, кто бы мог подменить ее. Найти совершенно невинное создание, которое не смогло бы отказать ей.

Хвала Господу, она знает такую женщину.

Глава 1

Мэри Фрэнсис Мерфи чиста, словно мыло «Слоновая кость».

В маленьком пыльном пустынном городишке под названием Суитуотер, что в Калифорнии уже не смогли бы вспомнить, кто первым заговорил о драгоценной Мэри Фрэнсис неодобрительно и рассказал о ней в высшей степени удивительные вещи, от которых глаза на лоб полезли, но, если уж быть честным до конца, нельзя не признать, что все сказанное – истинная правда. Да есть хорошие девочки-ирландки, достойные католички, и есть Мэри Фрэнсис, наполнившая новым смыслом слово «святая», именно поэтому слухам о ее вызывающем поведении никто не поверил.

Испорченные юные леди не надевают белые хлопчатобумажные трусики под ночную рубашку, когда ложаться спать, не прочищают ниточкой зубы после еды, не оплачивают ежемесячно счета. И уж точно не вступают в орден Святой Гертруды по достижении совершеннолетия, то есть в двадцать один год, с единственной мечтой – стать Христовой невестой.

Знать Мэри Фрэнсис означало одобрять ее. «Самая прилежная ученица, – объявил во всеуслышание директор, вручая ей в день окончания школы свиток из плотной глянцевой бумаги с оценками. – И, если позволительно будет так сказать, совершенная маленькая леди».

Алые тесемки диплома взметнулись, как бретельки стриптизерши, но все, кто присутствовал на выпускном празднике в то знойное июньское утро, согласились с директором, кивая и улыбаясь. Многие из еще котирующихся городских холостяков были вынуждены откровенно признать, что она слишком хороша для них. А те, кто уже успел обзавестись семьями, ставили ее в пример своим не всегда образцовым дочерям, в то время как их жены восхищались связанными крючком свитерами Мэри Фрэнсис и теплыми, в тон им, носками, от которых веяло стариной и уютом. И все это, когда их собственные дочери уменьшали носики и увеличивали грудь. А еще секс. Да-да, этим они тоже занимались. Но только не Мэри Фрэнсис. Она не пользовалась даже тампаксами.

Скорее всего именно поэтому пару лет спустя весть о том, что ее исключили из ордена Святой Гертруды за грешные помыслы, слова и дела, прозвучала подобно грому среди ясного неба. Как поговаривали, «за смертные грехи, совершенные по доброй воле».

В городке не знали, что и подумать. Если уж Мэри Фрэнсис не создана для того, чтобы стать, образцом смирения и непорочности и принять жизнь, полную лишений, то кто же? Родным ее пришлось уехать. Обыватели были изумлены и шокированы. Никто из членов ордена не спешил посвятить их в случившееся, но упорно ходили слухи, что ее застали молящейся о сексе, причем все равно с кем. А вскоре в монастырской лечебнице произошло нечто совсем уж из ряда вон выходящее.

«Я знаю, это мое призвание, – слышали, как шептала Мэри Фрэнсис во время молитвы в то утро, ставшее для нее последним в ордене. – Или монашество, или вечный огонь в аду. Я приняла свою судьбу, но, Боже, не дай мне умереть, не познав блаженства совокупления с мужчиной. Быть может, садовник потеряет голову и лишит меня девственности в сарае, где хранит свои инструменты. Вообще-то тот, другой, немного моложе, да и ноги у него постройнее. Я видела их обоих в шортах».

Поговаривали, она завязала четки узлом, поняв, что готова совершить сделку с дьяволом и обменять свою бессмертную душу на определенную часть мужского тела.

«Боже, мне все равно! – молила она. – Пошли, кого хочешь, можешь даже брата Тимоти, хотя я не уверена, что у него есть нужный мне орган. Только не дай мне умереть девственницей».

К несчастью, брат Тимоти услышал эти мольбы и оскорбился. Далее молва гласила, что будто бы Мэри Фрэнсис утверждала: ее грех не больше греха Святого Августина, просившего Господа послать ему дар воздержания, но не сию минуту. Тем не менее уже к вечерней молитве она стала притчей во языцех, первой из своей семьи подвергшись такому позору. В городе только о ней и говорили, однако сама Мэри Фрэнсис держалась так, будто ничего не случилось. Нет, конечно, были и слезы, и раскаяние, и нахлынувшее чувство вины, но в глубине души она испытывала лишь облегчение и, если бы не проклятие семьи Мерфи, была бы даже счастлива.

Уже две сотни лет, с того времени, как род Мерфи занялся – без особого размаха, впрочем, – торговлей постельным бельем в графстве Керри, считалось, что самая юная представительница семейства в каждом поколении обязана вступить в монашеский орден. Поговаривали, что судьба тех, кто не сделал этого, складывалась весьма трагично. Жизнь их внезапно обрывалась в самом расцвете лет – двух убила молния, кого-то задавило грудой свалившихся кирпичей, другую сбил огромный автофургон для перевозки мебели. Все они были младшими дочерьми и, по семейному преданию, с легкостью могли бы избежать безвременной кончины, став монахинями.

Сколько помнила себя Мэри Фрэнсис, она все время жила с мыслью о неизбежности скорого конца. И дело вовсе не в осознании самого факта, что ей предстояло умереть. В конце концов это случается с каждым, но не каждый знает точно, где, когда и как умрет. Она знала.

Четыре младшие дочери в четырех поколениях. Настал черед Мэри Фрэнсис.

* * *

Одни церкви знамениты своей архитектурой и богатством убранства, другие – заупокойной мрачностью. Церковь Заступницы Всех Страждущих, расположенная в самом глухом и сыром месте Санта-Аны, славилась плачущей статуей Святой Екатерины, покровительницы больных и немощных, а еще – своими истовыми верующими. То ли из страха, то ли из почтения, но даже местные банды уже давно объявили квартал вокруг церкви зоной, свободной от боевых действий, где верующие могут свободно собираться у ног Святой Екатерины и дожидаться очередного чуда в виде слез.

В это субботнее утро, как обычно, вокруг плачущей статуи собралась толпа верующих, и никто не обратил внимания на то, как из-за угла вынырнуло желтое такси и резко затормозило у входа в церковь. Из машины вышла стройная блондинка, явно чем-то обеспокоенная. Она порылась в сумочке, достала несколько купюр и даже не заметила, с каким изумлением посмотрел на нее водитель, когда деньги шелестя полетели на сиденье.

Эмоции таксиста волновали Блю Бранденбург меньше всего. Она думала только о спасении собственной жизни. Помочь ей теперь мог только один человек, да и то при условии, что удастся его разыскать. В последние несколько дней она ни в чем не была уверена, как не была уверена сейчас, что приехала туда, куда нужно.

Она быстро поднималась по лестнице мимо столпившихся у входа бормочущих молитвы прихожан. Босоножки на высокой платформе громко стучали по ступеням. В обрезанных джинсах, коротком облегающем джемпере и без косметики она казалась себе маленькой испуганной серой птичкой. Ее профессия требовала, более экзотического оперения – соблазнительного вечернего платья, шелка, блесток, изысканных духов. И, конечно, элегантных туфель на высоких тонких каблуках. Мужчины обожают туфли на шпильках.

Блю влетела в церковь и в нерешительности остановилась, растерявшись от обступившего ее сумрака, однако запах ладана и трепещущие на сквозняке огоньки свечей подсказали ей направление. Белые каллы, обрамлявшие алтарь изящным ожерельем, наверное, остались еще с пасхальной мессы неделю назад.

Неподалеку кто-то страстно молился. Этот приглушенный звук привлек внимание Блю, и она направилась туда, где, преклонив колени, молилась молодая женщина в темной одежде.

Блю сразу узнала ее и ужаснулась: – Мэри Фрэнсис, ты все-таки стала монахиней?

Женщина подняла на нее широко раскрытые, настороженные глаза, но тревога тотчас растаяла.

Они были знакомы еще по монастырской школе, хотя никогда не были близкими подругами. Скорее наоборот: устремления развели их весьма далеко. Мэри Фрэнсис, казалось, ни о чем, кроме монашества, и не мечтала, а бедняжка Аманда Бранденбург, по прозвищу Блю, то есть «Голубая» (чему «виной» происхождение – состоятельная семья, предки голубых кровей), старалась любыми способами вызвать недовольство монахинь и добиться своего исключения.

Блю очень дружила с Брайаной, старшей сестрой Мэри Фрэнсис.

Мэри Фрэнсис не разделяла их увлечения мальчиками, да и мальчики тоже не проявляли к ней особого интереса, так как хорошенькой она не слыла. Когда спустя несколько лет Мэри Фрэнсис приняли в орден Святой Гертруды послушницей, все сочли, что это ее судьба – стать безупречной монахиней.

Блю не видела Мэри Фрэнсис с восьмого класса, и, глядя на нее сейчас, засомневалась в правоте тех, кто так думал. Было нечто волнующее, какая-то тайна в отрешенном взгляде молодой женщины и, несомненно, в душе-тоже. Но и это еще не все. Лицо ее, в котором проступало что-то мальчишеское, теперь приковывало к себе какой-то необычной, особенной прелестью. Веснушки покрывали его, будто кружево, а глаза, не тронутые косметикой, казались огромными. Гладко зачесанные темные волосы странным образом придавали ей необыкновенно чувственный вид. «Господи, неужели мне повезло, неужели я нашла подходящую кандидатуру?! Мэри Фрэнсис выглядит как барышня, которой не терпится попасть в хорошую переделку, только не знает, как этого добиться. Грех уже кипит в ее зеленых глазах, как чайник на плите», – с иронией думала Блю.

Двери церкви с шумом распахнулись, Блю бросила тревожный взгляд через плечо. Убедившись, что это просто прихожанин, а не тот, кто выслеживает ее и желает ее смерти, она облегченно вздохнула. Тот еще не нашел ее.

К счастью, Мэри Фрэнсис не заметила ее тревоги. Поднявшись с колен, она оправила юбку, и Блю разглядела, что одета она в обычное платье, а не в темное монашеское одеяние, как показалось сначала.

– Ты ушла из монастыря? – спросила Блю. – Или это платье послушницы?

Мэри Фрэнсис дотронулась до изящного золотого медальона на шее, бережно сжав его большим и указательным пальцами. Блю выжидательно смотрела на Мэри Фрэнсис, в то время как та унеслась куда-то мыслями так же неожиданно, как это случалось с ней в детстве. Эта привычка Мэри Фрэнсис ускользать в тайный мир своих мечтаний всегда бесила Блю. Она совершенно терялась, не понимая, как это человек может отгораживаться, когда она, Блю, так старается овладеть его вниманием! А Мэри Фрэнсис была способна на это в любой обстановке и в любом окружении.

– В монастыре нас готовили к усмирению плоти чтобы освободить дух, – проговорила Мэри Фрэнсис, будто оправдываясь, и призналась, что так и не поняла смысла этой фразы. – Меня исключили из ордена несколько месяцев назад, еще до того, как я успела принять обет.

Блю изумилась. Она представить себе не могла, что же такое умудрилась натворить исполнительная и послушная Мэри Фрэнсис, чтобы ее исключили! Но выяснять не стала. Мэри Фрэнсис рассказала, что теперь по протекции какой-то знакомой работает в доме приходского священника.

– Еще в монастыре я начала учиться на медицинскую сестру, – поделилась она. – Обязательно надо доучиться. Такая полезная профессия.

«Но она тебе не нравится», – заподозрила Блю. Она не знала, как реагировать на странное признание бывшей одноклассницы, но времени на размышления не оставалось. Ей нужно было спешить. Она не сомневалась, что принесенная ею новость ужаснет Мэри Фрэнсис, но именно этого Блю и добивалась.

– Мне нужна твоя помощь, – сказала Блю. – У меня неприятности. Серьезные. – Убедившись, что Мэри Фрэнсис внимательно ее слушает, Блю объяснила, что проникла в банк данных Западного отделения службы светского сопровождения, чтобы расследовать смерть подруги. – Моя подруга Селеста… – Блю настороженно огляделась, притянула поближе к себе Мэри Фрэнсис и перешла на шепот: – Это ненастоящее имя, поскольку агентство предпочитает, чтобы сопровождающие оставались анонимными. Я знала ее под именем Селесты. Так вот, ее сбила машина, а водитель скрылся с места происшествия. Это произошло полгода назад. Только я не верю, что это был несчастный случай. Убеждена: это – дело рук одного из клиентов агентства, Кальдерона. Уэбба Кальдерона.

Мэри Фрэнсис вздрогнула и уставилась на Блю. Кровь отхлынула от ее лица.

– Ты с ним знакома? – спросила Блю.

– Нет, – резко ответила Мэри Фрэнсис, – совершенно незнакома. – Она опять сжала медальон, словно пыталась успокоиться. – Видела один раз по телевизору в каком-то шоу. Никогда не забуду, как он смотрел в камеру. Такие странные серебристые глаза. Мне стало страшно, даже снится иногда…

Блю поняла, что их шепот начинает привлекать внимание. Пожилая женщина в черной накидке оторвалась от молитвы и бросила на них осуждающий взгляд.

– Его имя было связано со скандалами среди перекупщиков предметов искусства, – добавила Мэри Фрэнсис.

– Верно. – Блю подтолкнула ее к двери ризницы, небольшой комнаты, где хранилось облачение священника.

– У него престижные галереи по всему миру. Может, ты слышала о скандале в семействе Фезерстоунов? Близнецы Лейк и Лили унаследовали семейную империю розничной торговли. Их коллекция тянет на несколько миллионов, а они крали, что под руку попадется. Как ты думаешь, кто поставлял им нужные вещи и был их личным дилером? А эта скульптура Родена кто продал ее сыну южноамериканского диктатора в прошлом месяце? Все это дело рук Кальдерона.

Темные глаза Мэри Фрэнсис засветились любопытством.

– Я смотрела сюжет о Фезерстоунах, – призналась она, голос ее звучал как на исповеди. – Не помню только, в какой программе. Может, «Джеральдо»?

Блю на секунду представила, какие передачи могут интересовать Мэри Фрэнсис, и решила не углубляться в тему. – Я проникла в банк данных агентства и проверила досье на Кальдерона, – пояснила она. – Там есть зашифрованные ссылки на его незаконные сделки. Я в этом почти уверена. Однако он очень осторожен и ни разу ни на чем не попался.

Мэри Фрэнсис опять принялась поглаживать медальон, ее тонкие пальцы переплелись с цепочкой. Была в этом жесте такая неосознанная чувственность, что Блю невольно замолчала, не в силах оторвать взгляд от девушки. Блю не признавала сексуальных отклонений, но призналась себе, что этот жест возбуждает. Не заметить, как эротично движутся тонкие пальцы Мэри Фрэнсис, медленно накручивая золотую цепочку, было просто невозможно. Эротичность сквозила во всем, что делала Мэри Фрэнсис, однако сама она этого не осознавала. Она походила на сирену в рубище.

Блю помнила этот медальон еще со школьных времен. Он передавался в семье Мерфи по наследству. Однажды она принялась дразнить Мэри Фрэнсис, упомянув о проклятии, от которого медальон якобы уберегает, и тогда Мэри Фрэнсис безжалостно наступила ей на ногу. Сейчас она уже выросла и была достаточно воспитанна, чтобы не наступать на ноги, но играла с безделушкой, как с игрушкой из секс-шопа.

– Кальдерон пользовался услугами агентства, о котором ты говоришь? – спросила Мэри Фрэнсис.

Блю встряхнула головой, будто отбрасывая отвлекающие ее мысли.

– В ту ночь, когда Селеста погибла, у нее была назначена встреча с ним. Она позвонила мне. Это был странный звонок. Сказала, что собирается уйти из агентства, что ей пытаются навредить, но больше она ничего сказать не может. Идти на встречу ей, похоже, не хотелось. Я уверена: она боялась Кальдерона.

– Ты думаешь, это он организовал убийство? А зачем ему это было нужно?

Блю посмотрела на дверь ризницы.

– Я нашла дневник Селесты. Она заносила всю информацию в крошечный компьютер для связи с агентством, который сопровождающие носят в своих сумочках. Записи очень подробные, обо всех ее сексуальных связях. Так вот с одним клиентом у нее был сильно извращенный секс. Имени она не называет, но я уверена: это Кальдерон. – больше Блю говорить не хотелось, хотя она могла бы рассказать еще много чего. – Я не знаю, почему она умерла, однако думаю, что была очень близка к разгадке, поскольку теперь угрожают мне.

– На тебя покушались?

– Еще нет, пока только грозят по телефону. Проникли в квартиру, постоянно следят, – она опять посмотрела на дверь. – Чего мне стоило добраться сюда! Даже такси меняла, чтобы избавиться от «хвоста».

– А в полиции ты была?

– Сразу же после ее гибели, но у них, судя по всему, работы хватает. Сказали: отказываются расследовать обстоятельства смерти очередной проститутки, тем более что выглядело все совершенно естественно.

От гнева и страха у Блю перехватило горло, но она продолжала рассказывать. Она пошла на рискованный шаг: раздобыла информацию о Кальдероне. Для этого Блю сначала проникла в банк данных агентства, а потом отправилась в галерею Кальдерона на Беверли – Хиллз. Там она притворилась, что ей стало дурно. Когда ее отвели в офис, чтобы оказать помощь, она выкрала ежедневник Кальдерона, но добилась только того, что в туже ночь к ней в дом залезли и забрали ежедневник назад. С тех пор в квартире постоянно раздаются анонимные звонки с угрозами: или она прекратит расследование, или ее убьют.

– Думаю, агентство – просто прикрытие. – У Блю пересохло во рту от ужаса, когда она высказала свое подозрение вслух. – Оно обслуживает исключительно первых лиц в стране и крупных бизнесменов. Хорошо известно в высших сферах, но, мне кажется, это еще далеко не все. По-моему, это – настоящая сеть промышленного шпионажа и операций на черном рынке. Если я права, они занимаются контрабандой всего на свете – от картин и антиквариата до секретной информации и прототипов микрочипов.

Мэри Фрэнсис поднесла медальон к губам. Ее жест был таким же привычным, как крестное знамение.

– Но чем же я могу помочь тебе? – проговорила она.

– Ты единственная, кто теперь может помочь мне, – объяснила Блю, понимая, что не в состоянии больше скрывать самую важную часть рассказа. – Селеста, убитая девушка из службы сопровождения, это твоя сестра Брайана.

Горячее желтое солнце согревало скромное жилище священника, проникая внутрь через распахнутую дверь. Сквозь проем виднелась улица, удалявшаяся в сторону холмов Сан-Джоакино. Ряд плакучих ив прикрывал несколько зданий, расположенных рядом с церковью. Их ветви преображали поток света в изумрудные волны, а крошечное помещение – в аквариум. Внутри этого аквариума, отвернувшись от женщины, принесшей страшное известие, застыла Мэри Фрэнсис.

– Брайана? – изумленно пробормотала она. – Умерла?

Сначала она не поверила услышанному, затем растерялась, охваченная чувством вины. Девушка и сейчас еще не могла взять это в толк. Она покинула церковь, чтобы прийти в себя и разобраться в хаосе нахлынувших мыслей. Ей хотелось остаться одной. Она прямо сказала об этом Блю, но та все же последовала за ней.

– Мне очень жаль, – твердила Блю, пытаясь объяснить, почему ей пришлось вот так, внезапно, без подготовки, обрушить на Мэри Фрэнсис известие о смерти сестры, но Мэри Фрэнсис уже не слушала ее. Она старалась постичь невозможное. Никто не сообщил родным о смерти Брайаны, и Мэри Фрэнсис теперь могла только предположить, что это вызвано окончательным разрывом ее сестры с семьей много лет назад. В детстве они с Брайаной люто враждовали, были и еще причины, не позволявшие Мэри Фрэнсис оплакивать сестру, как следовало бы, но и отнестись спокойно к свершившемуся она тоже не могла. Брайана была самой дерзкой в монастырской школе; казалось, с ней никогда ничего не случится.

В тот день, когда Мэри Фрэнсис объявила семье, что собирается уйти в монастырь, ее сестра заявила, что хочет стать девушкой по вызову. Это прозвучало как гром среди ясного неба, затмив новость Мэри Фрэнсис.

– Мне нужна твоя помощь, – твердила тем временем Блю, и голос ее звучал все настойчивее. – Ты должна помочь мне найти убийцу.

Но Мэри Фрэнсис была глуха к ее мольбе. Всю жизнь она училась подавлять свои чувства – и все же вечно чувствовала себя уязвленной. Брайана – красивая. Брайана – уверенная в себе. Брайана всегда затмевала всех вокруг себя. Брайана шокировала и возмущала обывательскую мораль, порой даже ужасала. Если Мэри Фрэнсис подавляла свои земные чувства и желания, то Брайана культивировала их.

Брайана была дерзкой, Мэри Фрэнсис – трусихой. Но Брайаны больше нет!

Мэри Фрэнсис вздрогнула от охватившего ее несказанного ужаса. Дело не только в уязвленном самолюбии.

Она глубоко завидовала той популярности, которой пользовалась сестра. Она часто мечтала стать такой же, но иногда желала Брайане смерти. Прости, Господи, но это правда.

– Я не могу помочь тебе, – прошептала она. Блю коснулась ее руки.

– Мэри Фрэнсис, я не верю этому. Мне больше, не к кому пойти. Хотя бы выслушай, как я собираюсь отыскать его…

– Нет, не могу.

Откуда-то издалека доносился навязчивый звон колокола, но Мэри Фрэнсис не могла разобрать откуда. Улица была забита машинами, воздух посинел от выхлопных газов. Стоял невообразимый шум. То и дело «стреляли» выхлопные трубы, моторы машин «чихали», водители нещадно крыли друг друга матом.

Блю схватила ее за руку и повернула к себе.

– Выслушай же меня, черт побери! Ведь твою сестру убили!

Мэри Фрэнсис снова вздрогнула. Пальцы Блю больно впивались ей в руку, а взгляд серо-голубых глаз, который и так никогда не был теплым, сейчас сделался твердым и холодным, заставляя вспомнить блеск алмазов.

– Кальдерон постоянно пользуется услугами агентства, – заговорила Блю, – но не потому, что ищет женского общества. Голову даю на отсечение, он использует ничего не подозревающих девушек для организации контрабанды. Теперь он собирается устроить вечеринку для одного из своих клиентов – Алехандро Кордеса, сына южноамериканского диктатора, я уже упоминала его. Кордес в очередной раз приехал скупать произведения искусства, и я через агентство предложила себя на роль хозяйки этой вечеринки. – Она издала болезненный вздох. Мне идти туда небезопасно… Вот здесь ты и можешь мне помочь. Ты должна занять мое место, стать мной. Сначала будет интервью. Кальдерон обязательно лично проверяет всех новеньких, но я тебя подготовлю.

– Занять твое место? Разве это возможно?

– Никто не знает сопровождающих в лицо. Все указания мы получаем через Интернет. Тебе надо только воспользоваться моим паролем и номером личной карточки, чтобы связаться с ними. Им и в голову не придет, что они имеют дело не со мной, а перед Кальдероном ты можешь изображать кого угодно.

Мэри Фрэнсис освободила руку от цепких пальцев Блю и подошла к двери. Машины все так же заполняли улицу, но теперь она не слышала их шума, Все звуки сделались какими-то приглушенными, будто доносились издалека, подобно колокольному звону. А может, нет ничего страшного в том, что Брайана продолжает определять ее жизнь и после смерти?.. Похоже, ей никогда не удастся избавиться от влияния сестры.

– Ты рискуешь жизнью, чтобы найти убийцу Брайаны, – обратилась она к Блю. – Зачем тебе это?

– Причин множество. Твоя сестра была моей подругой, я в долгу перед ней. А теперь у меня и выбора нет, поскольку они охотятся за мной. Но я хочу опередить их, нанести удар первой.

Мари Фрэнсис покачала головой, бесконечная грусть охватила ее.

– Я ничем не могу тебе помочь.

– Господи, Мэри Фрэнсис, – изумленно прошептала Блю. – Я знаю, ты не любила ее, но…

Глаза Мэри Фрэнсис наполнились слезами. Вереницы машин на улице и далекие темные холмы вдали стали расплывчатыми. Изумрудные ветви ив слились с синим горизонтом. Мари Фрэнсис была не в силах сдержать слезы.

– Да, я не любила ее… – Она повернулась к Блю, голос ее звучал резко. – Я ненавидела ее, потому что хотела стать ею!

Блю молчала. Изумление быстро сменилось радостным облегчением.

– Ну так… вот он – твой шанс.

Глава 2

– Как?! Никаких чулок в сеточку? И кожаной мини юбки тоже не будет? Я разочарована. Я-то была уверена, что оденусь с шиком, как настоящая проститутка.

Неожиданная улыбка Мэри Фрэнсис была иронична и пикантна, под стать ее словам. Ее отражение в овальном зеркале напоминало камею. Лицо выражало одновременно любопытство и недоверие, она подтрунивала сама над собой.

– Я еще не закончила, – успокоила ее Блю, вынимая шпильки и заколки из волос Мэри Фрэнсис, чтобы распустить их. – Если уж Джулию Робертс смогли вывести из «Долины теней» в царстве проституток, то тебя спокойно можно ввести туда. Верь мне, сестра. Это – «красотка» наоборот, а я – твой гид в мире девушек по вызову.

Мэри Фрэнсис сморщила носик, будто почувствовала неприятный запах и собиралась чихнуть.

– Здесь требуется больше, чем вера, сообщила она Блю. – Небеса разверзнутся, моря разойдутся, и…

– Деревья загорятся, – подхватила Блю с серьезным видом. – Не забудь горящие деревья.

Она посмотрела на реакцию Мэри Фрэнсис, но до той юмор не дошел. Блю подозревала, что это случается довольно часто. Черная блузка с вырезом лодочкой соскользнула с плеча Мэри Фрэнсис, обнажив черную бретельку комбинации. Мэри Фрэнс мгновенно поправила съехавшую блузку, сложила руки на коленях и вздохнула, удовлетворенная тем, что внесла свою лепту в мировой порядок, пусть и совсем крошечную.

Блю, хоть убейте, не понимала, как женщина может быть такой отрешенно-мечтательной, витающей, где-то в облаках и одновременно такой чувственной. Совсем как героиня диснеевского мультика. У нее это получалось естественно, как дыхание. Глаза, таинственные, как лесная чаща, отключались на минуту и тут же пронзали вас, будто луч света.

Через мгновение взгляд этих глаз встретился с отражением в зеркале, и предавшаяся было размышлениям Мэри Фрэнсис сразу же вспомнила, что она не в садах ордена Святой Гертруды.

– Как тебе нравится такая мысль? – спросила она. – Можно вырвать женщину из монастыря, но нельзя вырвать монастырь из души женщины.

Блю с упавшим сердцем подумала, что ее новая подруга никогда еще не была так права, но ни за что не призналась бы в этом, даже если бы перед ней вдруг появился сам Брэд Питт и предложил себя в награду за искренность. Ну… разве что если бы он опять отпустил длинные волосы и с головы до ног упаковался в кожу. Впрочем, это ерунда!

– Страну, – уточнила Блю. – Нельзя вырвать из души женщины страну – хотя это тоже неверно. Можно. Женщина, если захочет, может стать проституткой. Так сказала Камилла Палья.

Блю обошла вокруг Мэри Фрэнсис, сидевшей на старом деревянном табурете перед зеркалом. Она бы не удивилась, узнай, что Мэри Фрэнсис читала расхожие размышления Пальи о любви, сексе и феминизме, опубликованные в девяностые годы. Не сказать, чтобы Блю была близка современная попсовая философия, но она уважала критицизм и иконоборчество в широком смысле этого слова, а если речь шла о борьбе с предрассудками, то могла извинить и высокопарность слога, Всего этого у Пальи было в избытке.

А еще ей нравились решительные женщины. К счастью, похоже, с этим у Мэри Фрэнсис все будет в порядке. Она удивила Блю в тот день, когда с готовностью согласилась на интервью с Кальдероном вместо нее. Блю подозревала, что Мэри Фрэнсис движет чувство вины по отношению к сестре, но все обстояло не так просто. При одном упоминании имени Уэбба Кальдерона она обмирала. Если он пока еще и не овладел ее помыслами безраздельно, то это дело времени, желает она этого или нет.

В тот день, когда они наконец договорились обменяться ролями, Блю отправилась к Мэри Фрэнсис домой. Мэри Фрэнсис занимала крошечную квартиру – клетушку в нескольких кварталах от церкви. Блю сразу же вытолкала ее в ванную, поставила перед зеркалом и вознесла благодарственную молитву косметической фирме «Макс Фактор».

Кажется, молитва дошла по назначению.

Блю едва тронула ее лицо косметикой, а результат оказался потрясающим. Кожа Мэри Фрэнсис напоминала тончайший фарфор. Добавьте к этому великолепные скулы и, конечно, глаза. Эти глаза приковывали к себе и изумляли. Неужели это экзотическое создание и в самом деле так чопорно, как кажется? Даже Блю хотелось узнать ответ. Оставалось только придать сносный вид волосам, тогда она почти добьется цели. Цвет волос Мэри Фрэнсис не поддавался описанию. Их каштановый отблеск напоминал Блю о виноградниках Бургундии. Но когда она сказала об этом Мэри Фрэнсис, та лишь пренебрежительно покачала головой:

– Они же не светлые. Мужчины любят блондинок, разве не так? По-моему, это у них на генетическом уровне.

– Только не Кальдерон, – заверила ее Блю. – Он заказал длинные темные волосы и невинность. Это твой портрет, малышка. Если бы пошла я, пришлось бы надеть парик и заклеить рот.

Длинные темные волосы и невинность.

Рука Мэри Фрэнсис взлетела к горлу, Блю, пристально посмотрела на нее. Мэри Фрэнсис смутилась собственной горячности и постаралась мигом выбросить все мысли об Уэббе Кальдероне из головы. Что касается цвета ее волос, ей самой он напоминал цвет клюквенного желе, которое в монастыре готовила сестра Мэри Маргарита на Рождество. Мэри Фрэнсис совершенно не понимала, как этот цвет может нравиться, не важно кому – мужчине, женщине или какой-нибудь твари, особенно на голове. Вот у Брайаны были действительно роскошные светлые волосы, чем-то напоминающие клубничное мороженое, да и выглядели они очень сексуально. Наверное, от одного прикосновения к ним мужчинам казалось, что они падают в бочку с медом и тонут в ней.

Мэри Фрэнсис подумала, что ее старшая сестра, вероятно, была идеальной сопровождающей. В семье Мерфи девочек с самого рождения готовили трезво глядеть на жизнь. Воспитавший их отец жестко делил всех женщин на две категории – мадонны и проститутки но, в сущности, никакой разницы между этими категориями не было.

Их мать, Абигайль, возведенная мужем в ранг святой, несомненно, выполнила свое женское предназначение, родив ему одну за другой двух дочерей. Но потом подхватила воспаление легких и скоропостижно скончалась. «Хорошая была жена, – со слезами на глазах и болью в сердце сокрушался он еще много лет после ее кончины. – Праведница».

Мэри Фрэнсис от рождения была предназначена роль мадонны, и, значит, у Брайаны не было иного выхода, чтобы не остаться в тени младшей сестры. Так что все объяснялось довольно просто, только вот теперь Брайаны не было, и в семейном «штатном расписании» Мэри Фрэнсис предстояло занять вакантное место проститутки.

Возможно, даже и к лучшему, что Майкл Бенжамин Мэрфи умер. Он крепко спал в своей рыбацкой лодке и не заметил, что она протекает и тонет, утверждал егерь. По крайней мере он уже никогда не узнает, что обе дочери осквернили его представление о порядочной женщине. Так утешала себя Мэри Фрэнсис. Потребность отца признавать только крайности – добро и зло, хорошо и плохо, – несомненно, помешала бы ему понять, что именно желание порадовать отца и заслужить его любовь определило их жизнь, Он, вероятно, заявил бы, что это проделки дьявола.

– Расскажи мне об агентстве, на которое работала Брайана, – Мэри Фрэнсис внимательно наблюдала за тем, как Блю вынимает последние заколки и волосы свободно рассыпаются по плечам.

– Оно называется «Вишенки»…

– «Вишенки»?

Блю, казалось, не удивило любопытство, прозвучавшее в голосе девушки. Взяв с полочки щетку для волос, она объяснила:

– У некоторых сопровождающих на внутренней стороне лодыжки даже сделана татуировка в виде грозди вишен. Понятия не имею, кто в агентстве решает, кому делать татуировку, и что эти вишни означают. У Брайаны была такая татуировка, у меня ее нет, но зато мне повезло в другом – я попала в их косметический салон. Это был настоящий праздник плоти.

– Праздник плоти? – На сей раз Мэри Фрэнсис чуть не свалилась с табуретки.

– Нет-нет, совсем не то, что ты думаешь. Но что они делают с твоим телом! Выходишь оттуда и вся светишься, даже поверить трудно.

– Словно заново рождаешься?

– Хочешь верь, хочешь нет, но именно так. Само место похоже на греческий храм; а уж как с тобой носятся – нет, это надо видеть своими глазами. Там такая красота, так просторно – настоящая сказка!

– Просторно? Сказка? – Мэри Фрэнсис украдкой оглядела свое жилище и улыбнулась.

Обстановка в ее маленькой двухкомнатной квартирке была давно вышедшей из моды и дряхлой; в крошечной ванной с потрескавшейся фаянсовой раковиной вечно протекали резные медные краны. Однако когда Мэри Фрэнсис снимала эту квартиру, она меньше всего думала о красоте. Просто ничего другого не могла себе позволить. Бывшие монастырские послушницы занимают далеко не самое высокое место в мирской табели о рангах.

– Должна сказать, требования в агентстве не уступают монастырским по строгости, – Блю старательно расчесывала волосы Мэри Фрэнсис. – Что касается культуры и этикета – здесь они настоящие фанаты.

Не дай Бог, чтобы их высокопоставленные клиенты попали в неловкое положение! Девушкам из сопровождения не разрешается принимать подарки, употреблять алкоголь и наркотики, носить на работе слишком вызывающую одежду.

Мэри Фрэнсис поежилась – щетка царапнула кожу. Либо Блю значительно сильнее, чем можно подумать, глядя на ее гибкую угловатую фигурку, либо очень взволнована.

– Мы говорим о службе сопровождения, я правильно понимаю?

– Да, только о такой ты еще не слыхала. – Блю рассмеялась. – Здесь не поощряют шпильки и накладной бюст, недопустима даже броская бижутерия, а уж браслет на ноге воспринимается как оскорбление вкуса.

От незажженных свечек в жестянках, разрисованных осенними листьями, нежно потянуло корицей.

Такие дарственные свечи своими руками делали монахини Святой Гертруды, чтобы поддержать орден но Мэри Фрэнсис пришло в голову добавлять в них ароматизаторы. Она обожала запах корицы и всегда носила пакетик у себя в сумочке.

– Да, в монастыре выпадали и хорошие деньки!.. – ностальгически вздохнула Мэри Фрэнсис. – Однажды, в праздник Всех Святых, мы так основательно приложились к вину из одуванчиков, что матушка показала нам свою коллекцию фаллосов, которую она собирала по всему свету, когда работала в миссиях. Трудно представить, чтобы она подняла шум из-за ножного браслета.

Уж, во всяком случае, такой, какой был, когда матушка обнаружила, что Мэри Фрэнсис и еще несколько послушниц «позаимствовали» один из этих фаллосов – самца бизона, – эбонитово-черный, огромный и окаменевший.

Блю продолжала рассказывать об агентстве, и тут Мэри Фрэнсис внезапно осенило: Блю и не подозревает, что она до сих пор ни разу не спала с мужчиной, но желание просветить подругу у нее не возникло. Мэри Фрэнсис еще и сама не до конца понимала почему, но ей уже хотелось согласиться на авантюру, которую предложила Блю. Лгать себе не имело смысла – она с нетерпением предвкушала перемены в собственной судьбе, остальное отошло на второй план. И потом, по словам Блю, она вовсе не была обречена на секс в определенное, заранее назначенное время, предполагалось взаимное желание клиента и сопровождающей его девушки. Если девушка соглашалась на секс, оплата ее услуг резко возрастала. Мэри Фрэнсис была уверена, что ввязывается в эту историю не ради денег, и надеялась, что сумеет избежать того, о чем так горячо молилась в ордене Святой Гертруды.

Мэри Фрэнсис вдруг заметила, что приглушенный звук капающего крана задает ее мыслям жесткий ритм, будто запуская обратный отсчет времени в ожидании неведомого. Возможно, самой жизни. Она могла бы протянуть руку и потуже завернуть кран, но это уже ничего не меняло.

– Расскажи мне лучше о дневнике Брайаны, предложила она. – Где ты его нашла? Что в нем было?

– Тебя интересуют подробности? – Блю, казалось, испугалась.

– Ну да, подробности. Вряд ли Кальдерон нанимал девушек стирать себе белье. Думаю, будет неплохо, если я узнаю, что мне предстоит.

За деловым тоном явственно слышалось сжигавшее ее любопытство. Иначе и быть не могло: ведь она собиралась сдаться силам зла. Но дело не только в этом. Если ее впечатление от живого, во плоти Кальдерона будет хотя бы отдаленно напоминать то, которое он произвел на нее с телеэкрана, тогда ее ждут приключения, какие и не снились. А ведь Мэри Фрэнсис всегда обладала богатым воображением.

Внезапно помрачнев, Блю положила на место щетку, вынула из своей косметички электрические щипцы для завивки волос и принялась ловко, прядь за прядью, накручивать волосы Мэри Фрэнсис, рассказывая ей бесчисленные истории о запретных удовольствиях любви.

– Кальдерон – плохой человек. – Она оторвалась от своего занятия и заговорщически посмотрела на отражение Мэри Фрэнсис в зеркале. – Ты видела его глаза. Они раздевают женщину с тои же легкостью, с какой острый нож снимает шкурку с яблока. У него серые глаза, а должны быть желтые. Он – дьявол, поверь мне.

Да, она видела его глаза. Когда Кальдерон вошел в зал суда, атмосфера мгновенно изменилась. Он словно разгневанный полубог, принес с собой дождь. Первое впечатление Мэри Фрэнсис – она повстречала белокурого бессмертного обитателя римского Пантеона. Теперь она понимала: что несколько переборщила. Но он буквально излучал надменность и властность. И еще холодность. Даже сейчас она кожей ощущала холод. Полярный лед. Телеоператор показал Кальдерона крупным планом, и облик его навсегда запечатлелся в памяти Мэри Фрэнсис. Казалось, он уставился прямо на нее. Мраморно-серые глаза не смотрели на вас, – они буравили насквозь. Мэри Фрэнсис показалось тогда, что ее пронзили острые сосульки. Холодная, жестокая красота. Эти расхожие слова никогда еще не были так точны. Хотя у него был большой чувственный рот, в лице Кальдерона никто бы не отыскал ни малейшего намека на мягкость. Об острые скулы, казалось, можно порезаться.

Тогда она буквально приросла к месту, как прикованная. Даже заморгала, пытаясь убедиться, что глаза ее не обманывают. Перед ней был человек, который, уж точно, никому не добавлял уверенности в себе. С Уэббом Кальдероном невозможно чувствовать себя в безопасности. Никогда, ни на секунду… Но Мэри Фрэнсис итак слишком долго была в безопасности.

– А Брайана бывала с ним? – спросила она.

– Если верить ее дневнику – много раз. Похоже, он сводил ее с ума. Она встречалась с ним до той самой ночи, когда ее убили, но последние записи в электронном дневнике сделаны за много месяцев до гибели. Мне кажется, их стерли – она сама или кто-то другой.

Капель из крана звучала очень мелодично.

– Он сводил ее с ума? – Мэри Фрэнсис заметила, что произнесла эти слова так мягко и тихо, будто пыталась приуменьшить свое удивление.

Блю только равнодушно пожала плечами.

– Она что-то говорила о возбуждающих средствах, любовных эликсирах, об эрогенных зонах, о которых раньше и не подозревала. Где-то на стопе, насколько я помню. Были еще всякие извращения – повязки на глазах, порка, от которой она кричала в экстазе.

– Порка? Да что ты!..

Блю усмехнулась и подмигнула.

– Повезло тебе! Жаль, меня там не будет.

Но Мэри Фрэнсис не могла постигнуть услышанное.

– Неужели он действительно, по-настоящему…

– Гм – м-м, он пользовался восточной тростью, сплетенной из тонких веток и шелка, и, видимо, делал это весьма искусно. Она говорила, что никогда не испытывала подобного наслаждения, что в глазах ее стояли слезы радости.

– Господи… – Хотя, зная Брайану, не стоило удивляться, Мэри Фрэнсис совершенно растерялась. Странные ощущения нахлынули на нее, голова шла кругом, и не только от удивления. Мэри Фрэнсис чувствовала: Блю недоговаривает. – Ты ведь не все рассказала, верно? Раз уж начала – договаривай, Блю, – потребовала она.

– Ну, девушки, которые его сопровождали, клянутся, что он не из плоти и крови, – продолжила Блю. – Говорят, что для него не существует ни боли, ни наслаждения.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Мэри Фрэнсис, задержав руку Блю.

– Одна девушка рассказывала, что у него есть талисман-рубиновый крестик, который принадлежал его матери. С неровными краями и острыми концами. Так вот, однажды в припадке холодной ярости он сжал его в руке. Это ее слова: «в припадке холодной, немой ярости». Когда он разжал пальцы, она увидела порезы на ладони, в точности повторяющие очертание креста.

Обычный человек ни за что бы не выдержал – вся рука была изрезана. А ему хоть бы что, и ни капли крови не появилось. Она клялась, что говорит истинную правду.

Капель теперь звучала, как волны, накатывающие на скалы. Мэри Фрэнсис сложила на коленях руки. То был жест, принятый в монастыре для выражения почтения. Но сейчас она пыталась скрыть, насколько взволнована.

– Ты поверила ей? – спросила она.

– А зачем ей лгать? – Блю взяла щетку и принялась расчесывать густые накрученные пряди волос. – Она утверждает, Кальдерон не испытывает удовольствия даже от секса. Последнее время он не пользуется для этого даже услугами девушек из сопровождения, хотя ходят упорные слухи о его невероятных возможностях.

«Боль и удовольствие», – мысленно повторяла Мэри Фрэнсис, пока Блю колдовала над ее волосами. Мэри Фрэнсис наблюдала за своим преображением, и глаза ее темнели от изумления, но думала она вовсе не о незнакомке, смотревшей на нее из зеркала. Ей открылся глубинный смысл поведения Уэбба Кальдерона, хотя сам он об этом смысле, возможно, и не догадывался. Она изучала жизнеописания святых и знала об их нечеловеческой способности терпеть боль и лишения. Они черпали силы в божественных источниках. Мэри Фрэнсис не знала, где, источник силы Кальдерона, но крест на его ладони казался ей пугающе символичным.

– Я просмотрела его досье… – говорила тем временем Блю.

Мэри Фрэнсис с большим трудом заставила себя прислушаться к ее рассказу, живописавшему жизнь, исполненную крайностей, богатства и потворства, которая сменилась страшными лишениями. Родители Кальдерона развелись еще до его рождения. Отчим состоял на дипломатической службе. Уэббу исполнилось всего девять лет, когда его семья оказалась в гуще военного переворота в одной из стран Центральной Америки. Его отчима, мать и младшую сестру зверски пытали, а потом убили на глазах у Уэбба, дожидавшегося своей очереди. Его пощадили – любовнице президента приглянулся белокурый стройный мальчик, и она решила сделать его своим личным посыльным.

Когда президент понял, в какой плоскости лежат интересы его любовницы, он тут же упрятал мальчика за решетку, где его пытали самыми варварскими способами, в том числе водой и электрическим током. Этот ужас длился три года, пока партизаны не взорвали каменный каземат. Мальчик, почти превратившийся в зомби, бежал. Когда Кальдерон обрел свободу, он был уже живым мертвецом.

Мэри Фрэнсис не могла скрыть, насколько история Кальдерона тронула ее чуткую душу. Но Блю спустила ее с небес на землю.

– Это совершенно безжалостный человек, – напомнила она. – Он не испытывал ни малейшего сочувствия к Брайане.

Однако, несмотря на предупреждение, Мэри Фрэнсис ощутила дыхание судьбы у себя над головой. Она от рождения верила в собственное предназначение, но всегда считала, что исполнит его прилежной работой, а никак не детективными расследованиями. Сейчас уже совершенно ясно, что жизнь затворницы не по ней. Однако она до сих пор так и не решилась окончательно вырваться на волю. Поменяв монастырь на церковь, снова вернулась в надежное убежище, в то время как сердце жаждало оказаться в гуще жизни, с ее страстями и опасностями.

Мэри Фрэнсис прикоснулась к золотой цепочке на шее. Цветущая роза, окруженная снежными сугробами, изображенная на медальоне, была символом Риты Каскерийской, покровительницы всех преодолевающих неимоверные трудности. Роза, цветущая зимой.

Медальон передавался в семействе Мерфи из поколения в поколение. Считалось, что он оберегает младшую дочь до поступления в монастырь. Мэри Фрэнсис и сама не знала, верит она в это или нет, но носила медальон не снимая со дня первого причастия, когда получила его в подарок.

– Это придется снять, – сказала Блю.

– Нет! – Мэри Фрэнсис зажала медальон в кулаке. – Почему?

– Милая, у девушек для сопровождения нет святых покровителей.

Мэри Фрэнсис дрожащими пальцами сняла медальон и аккуратно положила на полочку. Она привыкла к нему за долгие годы, он стал ее талисманом, хранил от бед, хотя сестра Фулгенция, старшая над послушницами, неодобрительно относилась к подобным вещам. Мэри Фрэнсис боялась, что теперь ей изменит удача.

«Правда, никакой особой удачи-то и не было», – с грустной усмешкой подумала она.

– Дай я сама, – наконец сказала Мэри Фрэнсис. Она взяла щетку из рук Блю, ощущая, как удобно и плотно легла в ее ладонь изогнутая деревянная ручка. Встряхнув головой, отбросила волосы назад и принялась энергично расчесывать, с удовольствием ощущая движение щетки в разметавшихся локонах. Мэри Фрэнсис так и не решила для себя, делает ли она шаг навстречу свободе или совершает полнейшее безрассудство. Хотя все же больше это походит на освобождение и, кажется, должно было получиться.

Стремление разгадать тайну смерти сестры захватило ее. Ей захотелось узнать о Кальдероне все. Кто он? Что сделал? Но прежде чем войти в его мир, необходимо успешно пройти интервью. Она должна превратиться в женщину, перед которой ему не устоять.

Блю совершенно четко представляла, как должна выглядеть эта женщина. Это был совершенно определенный образ. Она рылась в одежде Мэри Фрэнсис и отбрасывала одну вещь за другой в поисках чего-нибудь подходящего. По всей квартире у Мэри Фрэнсис были разложены вышитые подушечки и салфеточки, связанные крючком. Все это придавало комнатам несколько мещанский уют. Гардероб Мэри Фрэнсис оказался весьма скудным и мрачным, в основном в коричневых и черных тонах с обязательным серым жакетом.

Блю уже почти отчаялась, как вдруг наткнулась на длинное шелковое платье кремового цвета, украшенное кружевами. Такие платья носили в шестидесятые.

Торопливо раздеваясь, оставляя при этом на себе куда больше, чем снимала, Мэри Фрэнсис объясняла Блю, откуда у нее это платье. Одну из прихожанок их церкви жених покинул в день свадьбы. В ярости женщина сорвала с себя платье и убежала из церкви, оставив его в проходе на полу. За платьем никто так и не пришел. Мэри Фрэнсис оно страшно понравилось, она почистила его и принесла домой, но случая покрасоваться так и не представилось.

– Я разделась, – объявила, наконец, Мэри Фрэнсис, аккуратно повесив юбку и блузку на спинку стула. Ее черная комбинация, казалось, была сшита из армейского брезента. Многие женщины одевались на работу куда легче. – Помолимся, – выдохнула она.

Через мгновение, уже без комбинации, Мэри Фрэнсис надела платье. С первого взгляда было понятно, что сидит оно великолепно. Блю уверенно поправила вырез так, чтобы стало видно соблазнительную ложбинку между грудей, затем дополнила наряд соломенной шляпой с обвисшими полями и огромной красной розой, которая придала Мэри Фрэнсис вид свеженькой, невероятно привлекательной дебютантки.

Блю увлекалась дизайном, любила работать с тканью. Связи семьи открыли перед ней двери в мир профессионалов, ее последняя официальная должность-помощница хранителя в музее. Это место нашла для нее мать. Блю была не прочь поучиться дизайну серьезно, в колледже, если бы ей помогли материально. Но вместо этого услышала: «Кто этим занимается серьезно, дорогая?» И тому подобные туманные отговорки.

– Ну как? – спросила Мэри Фрэнсис, разглядывая себя в большом зеркале.

В ней нет ни грана приземленной сексуальности, светского лоска и холодной утонченности женщин, работающих на агентство, с облегчением поняла Блю. Она нашла именно то, что требовалось, – притягательность невинности. Мэри Фрэнсис не прибегала к обычным женским уловкам, но в ее темных, обрамленных густыми ресницами глазах было море любопытства и просыпающейся естественной чувственности. «Если она пустит в ход хотя бы толику этой неосознанной энергии, с ней нельзя будет не считаться», – подумала Блю и отступила на пару шагов, чтобы оценить свою работу.

Внезапно услышав за спиной негромкий восхищенный свист, Блю обернулась и увидела перед собой одно из самых сексуальных мужчин в своей жизни. На нем были рваные джинсы и заляпанная краской белая футболка с закатанными рукавами. Выглядел он так, будто только что завершил тяжелую работу. Блю почувствовала, что заинтригована. В ее жизни были мужчины, состоятельные и утонченные, иногда нувориши, иногда богатые наследники, были и те, кого ей приходилось сопровождать за время работы в агентстве. Этот мужчина не походил ни на одного из них. Она почувствовала, что в душе он был таким же авантюристом и бунтовщиком, как она.

– Кто это? – шепотом спросила Блю.

– Его зовут Рик Карузо. Он не в твоем вкусе, – предупредила Мэри Фрэнсис.

Этого было более чем достаточно, чтобы Блю попалась на крючок. Ее предупреждают, потому что он во вкусе Мэри Фрэнсис? Но то, как они поздоровались и как Мэри Фрэнсис пригласила его в комнату, подсказало Блю, что между ними ничего нет, они просто друзья.

– Не в моем вкусе, – с улыбкой пробармотала Блю.

Вынужденная скрываться с тех пор, как залезли к ней в квартиру, она собиралась пожить какое-то время у Мэри Фрэнсис, но если при этом ее соседом вдруг окажется Рик Карузо, похоже, время, проведенное здесь, окажется не таким уж и скучным, как она опасалась.

Глава 3

Дом шестьдесят семь двадцать три по улице Мелроуз оказался крошечным и пыльным, втиснутым между бутиком и булочной на менее престижном конце известной улицы. На свинцовом стекле, вставленном в резную дубовую дверь, красовалась надпись «Антикварный магазин», и, судя по объявлению, прикрепленному к стеклу изнутри, магазин не работал, хотя не было еще и трех часов дня.

Мэри Фрэнсис притормозила у кромки тротуара и наклонилась к окну с пассажирской стороны, чтобы проверить, туда ли она приехала. Кальдерон торговал произведениями искусства, это его магазин. Вполне возможно, что и офис тоже здесь, но полуденное солнце так слепило глаза, что разобрать имя владельца было совершенно не возможно. Она выключила зажигание, и, прежде чем мотор заглох, старенький, дребезжащий «Фольксваген» вздрогнул всем корпусом. Она не так давно купила эту машину у молодой латиноамериканки, скрывавшейся в церкви от какой-то банды. Все говорили, что Мэри Фрэнсис совершает большую ошибку, но ее устраивала цена и понравился цвет. Желтый, как одуванчик.

На потертом сиденье лежал красный кожаный рюкзачок, выдаваемый девушкам из агентства, – ручной работы, из мягчайшей кожи. Дорогой и соблазнительный, он казался совершенно инородным в этой старой развалюхе. Мэри Фрэнсис боялась, что точно так же он будет выглядеть в ее руках. Даже в самых смелых мечтах она не способна была представить себя женщиной, облаченной в одежду из красной кожи, хотя вполне могла представить себя, например, в мужском пальто, с золотым браслетом от Тиффани на лодыжке… Впрочем, вот, пожалуй, и все.

Рюкзачок принадлежал Брайане. В нем находились пейджер, сотовый телефон и мини-компьютер – комплект, обычно выдаваемый девушке из сопровождения для связи с агентством. Блю подробно рассказала ей и об остальном содержимом, без которого, по ее словам, не обходилась ни одна девушка по вызову. С неизбежными секс-игрушками соседствовала аптечка первой помощи: нитроглицерин – для сердечников, впавших в депрессию – прозак – пилюли с возбуждающим средством, передозировка которых могла привести к летальному исходу. К сожалению, Мэри Фрэнсис ничего не знала о китайских травах, поскольку их изучение не входило в курс подготовки медсестер.

Зеркало заднего вида громко заскрипело, когда она поворачивала его, чтобы посмотреть, как выглядит в огромной шляпе. Просто удивительно, что могут сделать шляпа из золотистой соломки, красная бархатная роза и тщательно уложенные темные волосы! Ее широко распахнутые глаза блестели, как у испуганного ребенка. Мэри Фрэнсис ни за что бы не призналась в этом, но ей очень понравился образ, который та создала, – женщины, сошедшей с портрета Сарджента.

Мэри Фрэнсис всегда предпочитала мрачные цвета. Грязно-серое и коричневое монастырское одеяние никогда не угнетало ее в отличие от других новичков, возможно, потому, что, вступая в орден, она почти не сомневалась в своем призвании. Конечно, были мгновения слабости, особенно когда Брайана попыталась страстно убедить ее «не жертвовать своей жизнью». Или когда тетя Селеста, сестра их матери, чье имя, собственно, и позаимствовала Брайана, однажды отвела Мэри Фрэнсис в сторону, чтобы, выразить обеспокоенность ее выбором.

Но почти все остальные были убеждены, что она приняла правильное решение, и в подтверждение ссылались на ее кроткий, тихий нрав. Никому из них, да и ей самой не пришло в голову, что это может быть как свойствами характера, так и следствием депрессии, что согласие выполнить волю отца и желание уйти в монастырь вовсе не одно и то же. Да и отец дал ясно понять, что речь идет не просто о дочернем послушании, – об ответственности перед родом, ибо это не только ее личный выбор, но и высочайшая проверка силы духа всей семьи, самая святая семейная традиция, и все другие пути для Мэри Фрэнсис закрыты.

Никто, кроме Брайаны, не говорил, что она жертвует собой. И Мэри Фрэнсис оставалось только сложить все свои романтические мечты в долгий ящик, задвинуть его подальше в кладовку, закрыть дверь на засов и запереть на замок. Собственно говоря, так она и поступила, загнав все желания плоти именно в такой «ящик» у себя в душе, но в конце концов они разрушили все запоры и вырвались наружу.

Мэри Фрэнсис дотронулась до цветка на шляпе и поджала губы. Эта одежда, этот трепет в груди… Казалось, сняты запреты на жизнь, ей возвращено право на желания и чувства. Она жаждала их, но и боялась. Оказалось, быть живой – небезопасно.

Она вышла из машины и неуверенно направилась к двери. (Рюкзачок так и остался лежать на сиденье.) На бронзовой табличке был указан точный адрес магазина, она не ошиблась. Однако непохоже было, что внутри ее кто-то ждал. Если бы Мэри Фрэнсис не относилась с таким подозрением ко всему, что не подсоединяется вилкой со шнуром к розетке, она бы, конечно, позвонила Блю по сотовому телефону. Но несколько лет уединенной монастырской жизни не способствовали адаптации к бурному развитию средств связи, а Блю лишь успела показать, как пользоваться электронной почтой, чтобы быстро передать и получить сообщение.

Мэри Фрэнсис постучала по стеклу и попробовала было заглянуть внутрь, но тут же отпрянула, не успев ничего рассмотреть, так как дверь неожиданно распахнулась.

– Извините, – торопливо произнесла она, – я думала, магазин закрыт.

– Закрыт. – Сквозь толстые, захватанные стекла очков в роговой оправе на нее смотрел долговязый молодой человек. Больше всего ему подошла бы роль учителя математики, ну уж на антиквара он никак не походил. – Вас ожидают, – заверил он.

Мэри Фрэнсис вошла. Он запер за ней дверь и повел через магазин, освещаемый старинными лампами от Тиффани с инкрустацией из драгоценных камней, венецианскими хрустальными светильниками и настенными бра в стиле рококо. Лавировать между изящной старинной мебелью и произведениями искусства было не просто, но Мэри Фрэнсис старалась не отставать от молодого человека, который кошачьей походкой стремительно вел ее куда-то в глубь дома.

Здесь царила атмосфера викторианской гостиной конца прошлого века. В старинном буфете поблескивали хрустальные графины с крепкими напитками, предназначенными, вероятно, для угощения выгодных клиентов. Воздух был пропитан ароматом персикового ликера и пряностей. Отовсюду доносилось негромкое тиканье множества часов. Взгляд Мэри Фрэнсис задержался на позеленевших корабельных часах, стоявших на каминной полке из каррарского мрамора.

– Как здесь красиво! – проговорила она, представляя, как сидит на обтянутом парчой диване и пьет чай с бутербродами.

Он едва заметно кивнул в ответ и указал на стоявший у дальней стены огромный шкаф из грецкого ореха, панели которого были покрыты резными фигурками ангелочков с крылышками и херувимов.

– Сюда, пожалуйста.

Когда молодой человек распахнул перед ней створки, Мэри Фрэнсис увидела, что внутри шкаф совершенно пуст – ни полок, ни ящиков, ни перекладины для вешалок – и настолько просторный, что в него можно было войти. Молодой человек так и поступил, и тут же задняя панель скользнула в сторону, открыв лестницу, уходившую вниз – в темноту.

Мэри Фрэнсис увидела, как ее провожатый исчез в этой темноте, и в нерешительности замерла. Молодой человек позвал ее. Шкаф негромко скрипнул под ее весом, когда она шагнула внутрь и с опаской заглянула в проем. Крошечные светильники, расположенные с двух сторон, тускло освещали ступени, подобно тому, как освещаются проходы между рядами в кинотеатрах.

Червячок тревоги шевельнулся у нее в душе. На какой-то миг она застыла, понимая, что вот-вот пересечет границу в царство неизведанного. Вспомнилось чистилище Святого Патрика, там было место, где дьявол похищал вас, если вы засыпали. Спуститься по этим ступеням означало отдать себя во власть Кальдерона.

«А может, все не так мрачно, как кажется? – успокоила себя Мэри Фрэнсис. – Если его офис расположен этажом ниже, то необычный антураж всего-навсего удачная попытка усилить атмосферу старины».

Молодой человек наблюдал, как она спускается. Лицо его было серьезно. Ей хотелось воспротивиться его воле, на худой конец узнать, куда он ее ведет. Это было бы вполне разумно. Любая другая женщина на ее месте так бы и поступила. Любая другая – но не она. То ли характер Мэри Фрэнсис, то ли монастырская выучка не позволяли ей сделать этого. Ее учили спасительным добродетелям – покорности, послушанию, целомудрию, терпимости, – и она хорошо усвоила урок. И потом, здесь считают, что она – девушка из агентства, то есть особа, уверенная в себе.

Мэри Фрэнсис ступила на лестницу, размышляя, не разрушила ли ее нерешительность образ порочной женщины, за которую она себя выдавала.

Молодой человек улыбнулся.

Вдоль всего коридора выстроились кабинки, напоминающие тесные примерочные в магазине одежды. Мэри Фрэнсис была крайне удивлена, когда, остановившись у последней кабинки, молодой человек попросил разрешения сфотографировать ее:

– Он захочет увидеть вас такой.

Озадаченная Мэри Фрэнсис не успела и рта раскрыть, чтобы спросить, что все это значит, как ее уже ослепила вспышка. От неожиданности она дернулась и ударилась о стену. Первая мысль, мелькнувшая у нее в голове, и несказанно испугавшая, была: «Не съехала ли шляпа?» Когда глаза вновь обрели способность видеть, она обнаружила, что ее сопровождающий распахнул перед ней дверь одной из кабинок.

– Я подожду здесь, – проговорил он, подбадривая ее улыбкой, от которой Мэри Фрэнсис стало не по себе.

– Вам придется переодеться в боди и кимоно. Вы найдете их в кабинке.

Это было уж слишком. Дольше молчать Мэри Фрэнсис не собиралась.

– Не понимаю, – заговорила она, – зачем вы меня фотографируете? И почему я должна переодеваться?

– Простите, разве в агентстве вас не предупредили? – Похоже, его совсем не раздражала необходимость объяснять. – Мистер Кальдерон сейчас в Париже. Он проведет интервью с вами через Интернет, в своей личной «виртуальной» гостиной.

Тревога ушла. Мэри Фрэнсис показалось, что тело ее сделалось невесомым. Она не верила своим ушам. Виртуальная реальность – это некая игра, в которую играют со шлемом Дарта Вейдера на голове, расстреливая космических пиратов, – всегда считала она. Беседовать через океан, сидя в собственной гостиной. Даже если бы она точно знала, что такое возможно, никогда бы не подумала, что это случится с ней самой. Хотя работа в церкви могла бы подготовить к этому, там был компьютер, пожертвованный кем-то из прихожан, и Мэри Фрэнсис научилась пользоваться им, чтобы вести бухгалтерию.

«Зачем я это делаю?» – так и крутилось у нее на языке, пока она снимала шляпу и, преодолевая застенчивость, раздевалась. Она осталась нагой, совершенно нагой. Единственное, что не позволяло ей чувствовать себя отчаянно беззащитной, – осознание цели. По официальной версии, с Брайаной произошел несчастный случай. Блю уже была в полиции. Теперь в опасности жизнь Блю. Значит, только она, Мэри Фрэнсис, способна распутать историю гибели Брайаны. Больше некому.

Но это только внешняя сторона дела, существовала же и другая, глубоко личная. Ей было совершенно необходимо разобраться в своих непростых отношениях с сестрой, разгадать загадку ее жизни и смерти. Но даже это было не главным. Впервые в жизни она делала что-то для себя. Жизнь позвала, и Мэри Фрэнсис откликнулась. Стоило рискнуть, пока она окончательно не закисла. Обстоятельства рождения уготовили ей роль жертвенного агнца. Если уж не удастся обмануть судьбу, то можно хотя бы самой выбрать место жертвоприношения.

Минуту спустя, надев серебристое, с металлическим блеском боди, обтянувшее ее тело словно перчатка, и, накинув короткое кимоно из черного шелка, она вошла в круглую комнату, окрашенную в ярко-голубой и белый, – словно воспарила в небесах под облаками. «Не слишком-то похоже на антикварный магазин, подумала Мэри Фрэнсис. – Скорее антураж из двадцать первого века». Ее вывели на середину комнаты, видимо, к компьютерному терминалу. Специальный пульт был оборудован множеством датчиков, опутавших его проводами, словно паутиной, маленькой видеокамерой и шлемом.

Все увиденное озадачило Мэри Фрэнсис. Она задумалась: почему Блю не предупредила ее об этом? Она удобно устроилась в светлом эргономическом кресле и внимательно выслушала инструкции оператора, пока тот подключал и налаживал оборудование, как будто готовил ее к космическому старту. Он даже закрепил ей руки и ноги тонкими кожаными ремешками, предупредив: одно резкое движение – и датчики могут отсоединиться, и тогда оборвется обратная связь, которую они призваны обеспечить.

– Я подключу несколько приборов, чтобы отслеживать ваши физические и эмоциональные реакции, – объяснял оператор. – В шлем, который вы наденете, встроены датчики. Они будут следить за движением ваших глаз. От вас ничего не требуется: расслабьтесь и следите за происходящим. Вам не придется ни говорить, ни печатать, ни касаться ручек контроля. За вас все сделают, понятно?

Мэри Фрэнсис кивнула, и он начал быстро прикреплять датчики к ее ладоням, лбу, основанию шеи. Она почти не волновалась, если не считать легкого трепета в груди. Но задумываться о его причинах было некогда.

Мэри Фрэнсис вглядывалась в кромешную темноту шлема, с нетерпением ожидая встречи. Чернота казалась бездонной, она убаюкивала и навевала сон, пока вдруг не блеснул свет и экран перед глазами не засветился, подобно рассвету. И вот уже вокруг нее небесная синева. Оператор предупредил, что она увидит трехмерный пейзаж, но представшее взору было настолько реально, что казалось: протяни руку – и дотронешься до облаков. Она будто парила на дельтаплане. Внизу проносились изумрудно-зеленые острова, горные озера.

Мэри Фрэнсис даже успела увидеть свое отражение в зеркальной водной глади, но мгновение спустя полет закончился, и она очутилась на земле. Точнее – на вершине утеса. Но в этом месте она не была никогда.

Она расположилась в белоснежном шезлонге у самых ее ног сверкала голубизной вода бассейна, а где-то далеко внизу сияло море, похожее на Эгейское.

От красоты захватывало дух, но Мэри Фрэнсис осознавала, что в шезлонге сидит не она, а ее виртуальная копия. Сама же она только наблюдала за происходившим на экране. Ощущение совершенно невероятное. Ее копия выглядела так, будто Мэри Фрэнсис сняли видиокамерой и теперь прокручивали пленку. Даже веснушки на носу были видны.

Она все еще пыталась понять, где находится, когда на противоположной стороне бассейна показался мужчина. Солнце высвечивало его силуэт, но черты лица разобрать было невозможно. Когда же мужчина приблизился к ней, Мэри Фрэнсис поняла, что лица просто нет. ЭТО был некий отрицательным образ, всего лишь виртуальная тень, хотя и ярко освещенная солнцем.

Сердце у нее упало от страха. Дрожь, била ее так, что казалось, черное кимоно, вмиг сделавшееся холодным и влажным, треплет ветер. Мэри Фрэнсис всегда умела точно распознать человека, со временем эта способность развилась у нее почти в телепатию. Удивительно, но Мэри Фрэнсис безошибочно чувствовала дыхание зла. Ее охватывало напряжение, до головы было больно даже дотронуться, сердце замирало. Как сейчас.

Когда он заговорил, Мэри Фрэнсис удивилась: в один миг лопнула окружавшая ее тишина, и стали слышны и шум бьющихся о скалы волн, и крики чаек вдали.

– Как я вижу, вы проделываете это впервые, – начал незнакомец с едва уловимом усмешкой. – Кимоно… Встаньте и снимите его.

Эргономическое кресло протестующе скрипнуло, хотя она даже не шелохнулась. Не будь Мэри Фрэнсис плотно пристегнута к креслу, она все равно не смогла бы пошевелиться, – она просто окаменела от изумления. Самое невероятное заключалось в том, что ее компьютерная копия без всяких колебаний тут же поднялась с шезлонга и принялась развязывать тесемки кимоно.

Наблюдая за ней, Мэри Фрэнсис чувствовала, будто раздваивается, а в душе у нее началась настоящая война. В числе того немногого, что она знала о виртуальной реальности, ей было известно: пользователь контролирует виртуальные образы посредством дистанционного управления, но здесь все было иначе. Она попыталась помешать своему двойнику раздеться, но чем больше дергалась, тем крепче держали ее ремни. Они удерживали ее, словно ремень безопасности, который затянулся от толчка.

– Так ты – непосвященная… Вот кого мне прислали на этот раз…

Она едва слышала его, хотя голос звучал отовсюду, отражался многократным эхом, отзывался ударами в голове. Что-то контролировало образ на экране. Не его ли голос?

– Кто ты, непосвященная?.. Раскрой мне свои секреты…

Мэри Фрэнсис не могла пошевелить рукой, а ощущение было такое, будто она повторяет все движения своей копии. Каждой мышцей и каждой косточкой она чувствовала, что стоит, но это было обманчивое ощущение. Ее ноги были плотно прижаты к ложементу кресла, но она ощутила свежий морской ветер на своей коже и с возмущением увидела, как с ее двойника спадает кимоно и повисает на вытянутой руке.

Под кимоно на ней ничего не было.

Ничто на свете не могло бы смутить Мэри Фрэнсис больше, чем вот так видеть себя со стороны. А это была действительно она. Тело ее светилось, как в лунном свете. Веснушки усеяли ее грудь, словно золотые блестки. Она не знала, как объяснить происходящее, но скорее всего облегающий тело костюм и шлем на голове посылали о ней в компьютер информацию. Но сейчас ее не волновало, как это получается. Никогда прежде она не представала перед мужчиной даже в нижнем белье, не то что обнаженной.

– …свои самые темные тайны… то, в чем ты не признаешься никому, даже себе.

Кожа ее покрылась мурашками, тело напряглось. И, словно этого было недостаточно, заработала обратная связь. Подлинные ощущения Мэри Фрэнсис передавались на экран ее виртуальному изображению. У ее копии свело живот, а соски отвердели и резко выдались вперед на обдуваемой ветром груди. Она едва заметно поежилась.

– Не можешь понять, нравится тебе или нет? – мужчина рассмеялся. – Не волнуйся, решать будешь не ты. Значение имеет только одно: нравится ли мне.

Мэри Фрэнсис поняла, что шок имеет вкус. И гнев тоже. Этот вкус был резко кислым и острым, незнакомым прежде. Ее не удивило, что ему нравится вгонять в смущение людей. Она прочла это в его глазах, еще когда увидела по телевизору. Женщины ее прежней профессии должны были уметь прощать грех, находить в других добродетели и положительные качества. Чутье подсказывало Мэри Фрэнсис: перед ней хищник, цель которого ошеломить жертву, чтобы насытиться ее испугом и гневом. Ей вдруг пришло в голову, что ему будет совершенно безразлично, если женщина захочет вырваться из его объятий. А может, это даже развлечет его.

Мэри Фрэнсис уже не сомневалась, что обезличенное зло, представшее перед ней, и есть Уэбб Кальдерон. Она не видела его лица, но чувствовала на себе холодный, изучающий взгляд и знала, что чутье не обманывает ее. Он действует по собственным моральным законам, не совпадающим с общепринятыми. Он мнит себя богом, созидая собственный мир и безжалостно разрушая все вокруг. Он считает, что вправе заносить хлыст и определять наказание, сколь бы извращенной такая логика ни казалась. Она ощутила всю глубину его презрения к людям, несомненно, объяснявшегося трагедией, которую он пережил в детстве. Его подвергли страшным пыткам. У него на глазах расправились со всей его семьей, предварительно надругавшись над матерью и сестрой.

Только святой смог бы почувствовать сострадание к Уэббу Кальдерону, и все же Мэри Фрэнсис понимала, что в сострадании – ее единственная надежда. Она знала силу прощения. Оно – из числа семи благодатей милосердия, и, как это ни парадоксально на первый взгляд, если она сумеет найти в себе сочувствие к нему, прощение защитит ее.

Еще с тех времен, когда она изучала религию, ей было известно учение, которое гласило, что единственный путь победить зло – сделать так, чтобы оно встретило на своем пути жаждущего помочь живого человека. «И когда этот человек примет на себя зло, пропустит его, словно копье, через свое сердце, – говорил автор, – зло потеряет свою силу и не сможет больше наносить вред».

Она верила, что это так. Открыв свое сердце любви и состраданию, она сумеет остановить нацеленное на нее копье. Но Мэри Фрэнсис не находила в своем сердце прощения. Гнев жег ей душу, от гнева кровь ее кипела, как молоко для рисового пудинга у сестры Фулгенции. Это было приятное ощущение, но здесь-то и таилась опасность.

– По-настоящему женщину можно рассмотреть только тогда, когда она движется, – сказал Кальдерон. Подойди к краю скалы.

Неровная походка выдавала волнение женщины на экране, но она беспрекословно подчинилась приказу и, неуверенно ступая, направилась к пропасти. Мэри Фрэнсис почувствовала, что тоже движется: свежий ветер обдувал ее обнаженное тело. Ветер нес возбуждающий запах диких орхидей. Казалось, она купается в ванне с ароматическими маслами.

Женщина на экране подошла к самому краю обрыва и, опустив голову, медленно повернулась. Щеки ее стали пунцовыми от смущения, она едва дышала, а темные волосы чувственно спадали ей на плечи, придавая сходство с нимфой, только что появившейся из морских глубин. Казалось, с ней что-то произошло, пока она стояла на краю пропасти: странное, непонятное, быть может, даже приятное преображение, от которого трепетала каждая клеточка ее тела.

Мэри Фрэнсис была не в состоянии оторвать взгляд от женщины на экране, хотя ей было невыносимо трудно наблюдать, как та медленно подняла руки, будто в мольбе. Кимоно тянулось за ней темным шлейфом. Женщина протянула руки навстречу неземному блаженству. Глаза ее были закрыты, тело дрожало.

Нет, поняла Мэри Фрэнсис, это не мольба. Это освобождение, желанное освобождение. Она отдает себя.

Чувство унижения оттого, что ее заставили переступить через собственную гордость, ужаснуло Мэри Френсис, вызвало отвращение. Она была потрясена. Обманывать себя бесполезно. Такая одержимость, такая готовность отказаться от собственного «я» возможны только в религиозном экстазе. Чистота помыслов придавала им сверхчеловеческую мощь. В данном случае страсть питало нечто иное – плотское вожделение.

Ей слышалось пение – такое громкое, будто хор ангелов пытался перекрыть хор демонов. «Гнев, – сказала она себе, – опасен. Он может разрушить». Стоило поддаться ему, и он, как зверь, пробудился в ее душе. Она ощущала на языке его вкус, еще немного – и он сжег бы ее.

– Скинь это. – Ветерок тихонько вздохнул, когда Кальдерон приблизился к ней. – Я хочу, чтобы ты осталась совершенно голой, чтобы ничего на тебе не было.

Мэри Фрэнсис почувствовала, как безвольно опустились руки. Кимоно соскользнуло на землю к ее ногам. Она – попыталась прикрыть свою наготу руками, но ремни держали крепко. «Подними кимоно! – хотелось крикнуть Мэри Фрэнсис своей копии. – Прикройся! Не сдавайся!»

Она обмерла, осознав, что в ней тоже происходит какая-то перемена. Она полностью отождествляла себя с девушкой на экране, словно чувства той были ее собственными. ОНИ и были ее собственными. Никакой другой женщины не существовало. Именно ее изучал Кальдерон. Она слилась со своей копией.

Послушниц прилежно обучали искусству подавления плотских желании, но сейчас от всей этой науки толку было мало. Бесконечные часы внутреннего самосозерцания и молитв, великое молчание, рабская приверженность выработанным веками правилам – все было забыто. Она открылась навстречу опасным чувствам. Гнев зажег пламя возбуждения, страх сменился лихорадочным ожиданием.

Всю жизнь она подавляла свои чувства, но сейчас ощутила их силу и отдалась им. Только так можно было избавиться от этой ужасной дрожи. Наверное, поэтому ее копия и сдалась: она знала.

Он подошел ближе. Мэри Фрэнсис чувствовала его присутствие так же верно, как если бы датчики передавали ей информацию от него. Ветер нежно обдувал ее тело, был волнующе приятен, обволакивал, как аромат орхидей. Она явственно ощущала его весомость и тепло. Он был так чувствен и нетороплив, словно совращал. Или это Кальдерон касался ее? «Быть может, мужское прикосновение вызывает такие ощущения?»

– Что вы делаете? – попыталась выяснить Мэри Фрэнсис. – Подождите! Прекратите! Вы не имеете права…

– Не имею права дотрагиваться до тебя? Я же собираюсь купить тебя, непосвященная. Если это случится, я смогу делать с твоим телом, что только моя душа пожелает. Касаться, ласкать и…

Она отпрянула в ужасе.

Яркая вспышка – и темнота. Он уходил в таком возбуждении, что она поняла: он разозлился. Кальдерон отошел к противоположному концу бассейна.

– И потом, – продолжал он, – я не думал делать того, что ты требовала прекратить. Я даже не дотронулся до тебя. Все, что ты ощутила, – плод твоего воображения. Ты породила обратную связь и почувствовала прикосновение лишь только потому, что сама жаждала этого… и скорее всего хотела, чтобы именно я прикоснулся к тебе.

Так думал Кальдерон, но сама Мэри Фрэнсис ничего не понимала. Она закрыла глаза в надежде укрыться в безопасной глубине сознания, но звук его низкого голоса проникал сквозь любые преграды, возводимые ею.

– У каждой девушки из агентства своя специализация, – проговорил он. – Даже у непосвященных. Никак не могу представить, на чем специализируешься ты.

Мэри Фрэнсис почувствовала, как ремни впились в запястья. До этого мгновения она не понимала, насколько символичен вид пристегнутых рук. Обманчивое бессилие порождало обратную связь, усыплявшую бдительность зла, и обеспечивало невидимую защиту. Кальдерон лишил ее возможности защищаться, но, может быть, именно сейчас у нее появился шанс. Блю предупреждала, что он может спросить о ее специализации, и они выбрали наиболее подходящую для Мэри Фрэнсис.

– «Золотые иглы» экстаза… – Она замолчала, ожидая, какое впечатление произвели ее слова. – Я могу доставить вам неведомое по силе удовольствие. Могу погасить боль.

– А ты способна причинить боль? – спросил он. – Это – настоящий дар.

Причинить боль – дар? Она не поняла, что он имеет в виду, но от его смеха у нее сжалось горло. Смех был резкий, грубый. Это был первый проблеск его уязвимости, первый проблеск человеческого в нем. Она ухватилась за эту соломинку, радуясь, что прошла медицинскую подготовку.

– Я по образованию медсестра, – сказала она. – «Золотые иглы» – одна из разновидностей акупунктуры, Стимулирует нервные окончания. Человек начинает чувствовать все гораздо острее.

– И оргазм тоже?

– Ну… да… и возбуждение.

Мэри Фрэнсис вдруг почувствовала всю несуразность своего положения – она, никогда не занимавшаяся даже обычным сексом, обсуждает технику секса экзотического, стоя совершенно обнаженной на краю пропасти и отвечая на расспросы фантома, прообраз которого в действительности находится в Париже. Мэри Фрэнсис хотелось рассмеяться. В реальной жизни с ней никогда не происходило ничего и близко похожего.

Получив возможность держать положение под контролем, она с облегчением заговорила на знакомую тему. Поскольку Кальдерон не спешил охладить ее пыл, она продолжала рассказывать об эффективности иглоукалывания. Она замялась только раз, когда увидела, как в углу экрана появился ее снимок. Этот снимок сделал сопровождавший ее молодой человек еще до того, как она переоделась.

Большая шляпа с поникшими полями почти полностью закрывала темные волосы, но испуганные зеленые глаза и россыпь веснушек на носу оставались видны. «Ему понравится, – подумала Мэри Фрэнсис. – С непорочностью Белоснежки не поспорит никто». Бледная кожа была почти прозрачной, а насыщенным красным цветом розы прекрасно подчеркивал ее нежность и изысканный кремовый цвет платья.

Внезапно поведение фантома резко изменилось, его настроение портилось с пугающем быстротой. Интерес сменился злостью, даже больше, чем злостью. Она почувствовала, что его обуревает первобытная, звериная ярость. Она выкристаллизовалась в нем, способная вырваться на свободу и разорвать Мэри Фрэнсис на части.

– Почему ты оделась, как она? – требовательно спросил он.

– Как кто?

Она подумала, что он говорит о Брайане, но ее сестра никогда бы не оделась так даже на спор. Она одевалась кричаще, ультрамодно. Это была одна из причин, по котором Мэри Фрэнсис не понимала, что привлекло Кальдерона в сестре или ее в нем. Если Кальдерон и впрямь предпочитает непорочность, вряд ли бы он выбрал Брайану.

– Кто ты?

По экрану заметались тени, скрывая его, но голос звучал все так же угрожающе громко, казалось, он доносится со всех сторон одновременно. У Мэри Фрэнсис было такое чувство, будто ее сейчас аннигилируют.

– Монашка, – услышала она собственный шепот, но так до конца и не поняла, сумела ли выговорить это слово и поверил ли он ей. – Я должна была стать монахиней, но запятнала себя грехом.

Внезапно все изображения на экране закружились в вихре, сжимаясь в одну крошечную черную точку. Экран с шумом погас, оставив после себя ощущение пустоты, которое только усиливало звенящий хаос в ее голове. Что произошло?

Он прервал интервью.

Мэри Фрэнсис обмякла в кресле. Облегчение затмило все остальные ощущения, даже осознание того, что она возможно, не прошла интервью. Ремешки расстегнули, она подняла руки и сняла шлем, потом быстро освободила ноги. Когда, наконец, Мэри Фрэнсис окончательно пришла в себя и поднялась с кресла, она поняла, что оператор уже ушел и в комнате, кроме нее, никого нет. Оставалось одно – найти отсюда выход.

Глава 4

В Париже давно наступила полночь. В офисе было темно и холодно, словно в могиле. Единственным источником света в огромной восьмиугольной комнате был включенный экран монитора, стоявшего на рабочем столе из стекла и металла, а единственным источником тепла было его собственное дыхание. Так ему нравилось. Он любил холод и тьму. В его распоряжении было все, что только может пожелать человек, стоило лишь пошевелить пальцем, но удобства ровным счетом ничего для него не значили. Он жил, будто шел по лезвию ножа, только так он еще что-то чувствовал. То, что причиняло другим неудобство и даже боль, всего лишь приводило его в возбуждение.

Сегодня вечером он испытал возбуждение.

Она дурачила его. А может, не она, а кто-то другой. Он понял это, как только увидел на экране ее фотографию. Обнаженная, она была просто очередной дорогой проституткой из агентства, но в кружевном платье, с огромной алой розой, под тяжестью которой опускались широкие поля ее соломенной шляпы, казалась созданием фантазии художника конца прошлого века, сошедшим с полотна Кассатта или Годара.

«Да, она вполне могла быть девушкой с той картины», – признал он.

Не вставая со стула, он повернулся. Колесики устроили настоящий кошачий концерт на полу из красного мрамора. Этот мрамор привезли из Африки, чтобы усилить атмосферу итальянского постмодернизма в его офисе, Помещение, выдержанное в черном и золотом тонах, если верить международной прессе, выглядело так же шикарно, как и его пятиэтажная галерея, но обстановка в стиле декаданса давно потеряла свою привлекательность в глазах Уэбба. Теперь она казалась ему совершенно безвкусной, особенно в соседстве с романтическим портретом, висевшим на стене над его столом.

Картина называлась «Румянец». Уэбб понял, почему, как только увидел ее. Девушка целовала собственное отражение в зеркале, стекло затуманилось от ее губ, мягких и припухших от желания. Пальцы девушки ласкали резную раму, словно это были мужские плечи, а ее полуприкрытые веки говорили Уэббу, что она жаждет посвящения в тайны жизни, тайны души и тела. Она грезила о поцелуе выдуманного любовника, человека, еще не прикоснувшегося к ней.

Уэбб с грустью сознавал, что, как только мечты ее сбудутся, она потеряет непорочность. Воображаемый образ был чист и совершенен. Таким ее любовник не будет. Он удовлетворит потребность плоти, но не потребность мечтательной души. Ее сердечные порывы чисты, как капли росы на листе. Они отражают солнечный блеск лишь на мгновение, перед тем как это же солнце уничтожит их.

Уэбб помнил, что именно так он подумал в то мгновение, когда впервые увидел портрет. Он запомнил это, потому что знал о разрушении всё. Разрушение было делом его жизни.

На жертвеннике позади его стола в небольшой серебряной шкатулке лежал старинный рубиновый крестик. Крестик передавался в семье по наследству. Мать успела отдать его сыну незадолго до смерти. Уэбб взял крестик в руку, внимательно разглядывая острые края и вновь отмечая какую-то жестокую его красоту. Что за капризы больного воображения заставляют людей причинять страдание тем, кого они любят? Почему они стремятся расправиться с непорочностью, вместо того чтобы защитить ее? Он не понимал, хоть убейте. Но и сам был таким. Жажда разрушения рвалась из него наружу. Рядом с Кальдероном непорочности грозила опасность. Но именно непорочность притягивала его – притягивала неодолимо, возможно, потому, что собственной лишился в самом начале жизни при слишком трагических обстоятельствах.

Шелк рубашки обжег кожу, как лед, когда он убирал крестик в шкатулку. Однако боли он не почувствовал.

Боль существовала лишь в памяти. Но самым ярким воспоминанием было утро, когда портрет кисти Годара прибыл в галерею на Беверли-Хиллз. Кальдерон часто задумывался о человеке, который вызвал в девушке на картине такую истому, пробудил такое желание. Он почувствовал, как задергался нерв у него на лице, когда он на мгновение забыл о своей бесстрастности и представил прикосновение ее трепетных губ, сладкий вкус непорочности. Ничего более похожего на чувства он уже давно не испытывал.

Оригинал портрета был выставлен в галерее за пуленепробиваемым стеклом, но он заказал репродукции для двух офисов, где чаще всего бывал, – парижского и миланского. Сразу же неизбежно поползли слухи, что он неравнодушен к портрету. Так оно и было. А еще он был неравнодушен к холоду. И к темноте. Мало что в этом мире могло расшевелить его, давало возможность испытать хоть какие-то ощущения. И если уж он встречал такое, то не выпускал из рук.

Кальдерон услышал, как негромко заурчал принтер. Вернувшись к столу, он отыскал устройство для дистанционного управления компьютером и включил свет в помещении. При желании он мог, не выходя из офиса, следить и за охраной галереи. Все делалось через компьютер. Управлять делами, используя новейшие технологии, стало намного проще и не так рискованно, но именно поэтому – гораздо скучнее. Он любил рисковать, любил тщательно обдумывать свои ходы, но не любил ошибаться. По счастью, это случалось редко.

Из лазерного принтера медленно выползла цветная копия фотографии девушки. Усевшись на стул рядом, он взглядом проследил, как распечатка упала на поддон. Первое, что он заметил, – глаза у девушки были зеленые. Ничего особенного, если не считать контраста с почти прозрачной кожей. Зеленые глаза, обрамленные туманным кружевом длинных ресниц, придавали ей какой-то неземной вид, производя неизгладимое впечатление и заставляя отвести взгляд.

Не сказать, что он испытал желание заглянуть в эти глаза, но ему понравилось чувство, которое вызвала в нем девушка. Казалось, ему делают массаж изнутри. За дар нечувствительности пришлось заплатить дорогую цену – он не ощущал не только плохое, но и хорошее. Он не был способен испытать ощущения, которые она могла бы пробудить в нем.

Кальдерон пришел к выводу, что она не красавица. Отнюдь не красавица. Она обладала вневременной внешностью. Подобно Мадонне Рафаэля. Ее лицо не было лицом проститутки, но ведь и о Марии Магдалине тоже этого не скажешь, и тем не менее, прежде чем стать избранной, она занималась древнейшей профессией.

Он взял снимок в руки, жалея, что уже поздно и нельзя рассмотреть его при дневном свете. Галерея, демонстрационный зал и хранилище занимали три верхних этажа пятиэтажного здания «Эмпайр Билдинг», а офис Кальдерона располагался в каменной средневековой башне, примыкавшей к демонстрационному залу. Тусклый уличный свет попадал в помещение через окно, выходившее на улицу Георга V. В этот поздний час на улице было тихо и пустынно. Месяц наполнял комнату серебристым сиянием, но его не хватало, чтобы хорошо рассмотреть снимок.

Он заметил свое отражение в окне, словно глядел в зеркало. Густые волны темно-золотых волос зачесаны назад, но на висках и шее непослушно выбиваются выгоревшие от солнца завитки. Они бы могли смягчить облик любого другого человека, но только не Уэбба, с его стальными чертами лица и погасшими серыми глазами. Кальдерон был раздражен, и он знал, что это из-за девушки. Она что-то затронула в нем, вызвала, голод, который он не испытывал так остро уже много лет. Кальдерон ощутил нечто большее, чем извращенный порыв, нечто очень похожее на боль. Разумеется, он немедленно затребует всю информацию о ней. Он хочет знать, кто она, почему одета именно так, что задумала? Но его интерес к ней простирался дальше, гораздо дальше.

Зеленые глаза пристально смотрели на него с фотографии. Он понял, что эта девушка не проститутка, даже из тех, что изображают непорочность. Ее ясное, открытое лицо не было омрачено подозрением, в нем не было ничего устало-настороженного. Как не было и хорошо знакомого Кальдерону выражения скрытой враждебности ко всему мужскому. Она еще ничего не испытала. Ее еще никто не пробовал. Она еще не вкусила порок, подобно другим… или ему.

Именно поэтому он и не мог оторвать от нее взгляд.

– Боже правый, – пробормотал Кальдерон и в душе улыбнулся своей догадке, хотя на лице эта улыбка так и не появилась, – если ее пытаются использовать, чтобы добраться до меня, лучший выбор трудно придумать…

Глава 5

Судя по всему, Блю Бранденбург и сама не заметила, как потеряла внутренний голос, присущий женщинам. Если у вас есть такой голос, он всегда предупредит, что вы вступаете на опасную территорию, где правят мужчины и секс: «Здесь что-то не так. Дважды подумай, прежде чем сделать это».

Если он есть.

Возможно, у Блю его никогда и не было. У нее возникало немало проблем из-за мужчин, начиная с того дня, когда мать обвинила ее в попытке соблазнить родного отца. В наказание она была отдана в монастырскую школу. Откуда Блю было знать, что мать больна и патологически ревнует мужа к десятилетней дочери. С отцом у Блю были очень теплые отношения. Она так и не поняла, почему отец, которого она обожала, как никого другого, и которому поклонялась, как Богу, не воспротивился этому, позволил жене кричать, топать ногами и обзывать Блю, будто та была гулящей девкой, с которой он путался. И даже не взглянул ни разу на своего единственного ребенка.

Да, у Блю не было спасительного внутреннего голоса. В ней звучал только голос матери, Кей Бранденбург, называвшей ее «грязной шлюхой, которая жаждет переспать с собственным отцом», Мать твердила эти слова вновь и вновь, будто перебирая бусины четок, читая молитву и выплевывая ее слова, словно пули.

Может, и к лучшему, что сегодня она не слышала даже этот голос – голос своей матери. Единственное, что она слышала, занимаясь на тренажере в крошечной квартирке Мэри Фрэнсис, был отчаянный вопль ее нервной системы, требовавшей большого количества белого сахара и горького шоколада и не менее трех чашек неразбавленного итальянского эспрессо. Она жаждала охлажденного «мокко супремо», и эта жажда не уступала по силе потребности наркомана в героине.

– Дерьмо! – Ругательство, полюбившееся еще с монастырских дней, вырвалось у нее, когда она увидела свое бледное отражение в кривом зеркале трюмо. Она была похожа на уличную бродяжку. Медальон Мэри Фрэнсис лежал на темной поверхности туалетного столика, будто предлагая себя, но мысли Блю были заняты исключительно собственной запущенной внешностью. Ей требуется макияж. Без него она напоминает разогретую вчерашнюю картошку – бледное, помятое, непривлекательное лицо в обрамлении растрепанных светло-каштановых волос.

Кто бы сейчас поверил, что мужчины готовы были платить тысячи долларов, лишь бы заполучить ее в агентстве. Иногда она и сама поражалась этому, хотя всю жизнь только и слышала, что обладает порочной красотой соблазнительницы, о которую, как волны о скалы, разбиваются мужские сердца. Сначала эту мысль вбивала ей в голову родная мать, а потом монахини в монастырской школе.

Уперев руки в бедра, она всматривалась в бездонное зеркало Мэри Фрэнсис, пока не закружилась голова, но ей необходимо было знать, что говорит зеркало. Ведь оно принадлежало бывшей монахине и, значит, не должно врать.

Она признала, что у женщины, глядевшей на нее из зеркала, неплохие скулы, надо только немного подчеркнуть их, искусно наложив румяна. Да и глаза ничего, только невеселые. С искорками, которые, однако, не мешают заглянуть в бездонные серо-голубые колодцы. Мужчины теряли дар речи, когда она «рисовала» свои глаза – наносила устойчивую тушь на ресницы. Да и светло-каштановые волосы, если их немного взбить и уложить, были мощным оружием.

– Соберись, Бранденбург, – приказала она себе. – Встряхнись, пойди-ка прогуляйся, выпей кофе.

Может, разобьешь по пути хоть одно мужское сердце.

Двадцать минут спустя Блю уже выглядела ультрамодно в обрезанных джинсах и коротеньком топе, который ей удалось отыскать в гардеробе Мэри Фрэнсис, использовавшей топ в качестве нижнего белья, Блю была готова к походу.

Стоя посреди комнаты, она раздумывала, не оставить ли записку Мэри Фрэнсис, уехавшей на интервью с Кальдероном чуть больше часа назад. Столько занимает одна дорога из Санта-Аны до Лос-Анджелеса.

На всякий случай Блю все же нацарапала записку на доске для записей у телефона на кухне. Перед отъездом она показала Мэри Фрэнсис, как связаться с агентством через компьютер и принять сообщение по электронной почте. А еще они сообщили в агентство, что Блю (то бишь Мэри Фрэнсис) выезжает на интервью. В записке Блю напомнила Мэри Фрэнсис, что о своем возвращении домой та должна сразу же сообщить в агентство, иначе там могут заподозрить что-то неладное.

Пока Блю запирала дверь ключом, оставленным ей Мэри Фрэнсис, и спускалась со второго этажа по скрипучей, шаткой лестнице, она испытывала какое-то неведомое доселе чувство. Грязные стены, обветшалое здание, спартанская жизнь Мэри Фрэнсис… «Эта девушка живет просто в трущобах», – подумала Блю и почему-то обвинила в этом себя. Да, ее мучила совесть.

Она провела пальцем по перилам, прислушиваясь, как прогибаются под ней прогнившие деревянные ступеньки. Блю рассказала Мэри Фрэнсис далеко не все, опасаясь, что та испугается. Но теперь она догадалась, что это маловероятно, что отговорить Мэри Фрэнсис от интервью было бы гораздо труднее, чем подбить на него. Но волновалась она вовсе не из-за интервью. Ее беспокоила предстоящая вечеринка. Если Мэри Фрэнсис разоблачат, она окажется угрозой для Кальдерона и помехой для остальных. Ее жизнь будет в опасности, спрятаться от которой невозможно.

«Расскажу все как есть, когда она вернется, решила Блю, выходя на улицу. И услышала, как защелкнулся замок у нее за спиной. – Расскажу все. Все до конца».

Ее босоножки громко простучали по ступеням крыльца. Еще два дня делать будет нечего, придется просто жить жизнью Мэри Фрэнсис. Как ни странно, Блю расценивала эти обстоятельства скорее как свободу, нежели как заточение, но нет смысла подвергать себя опасности без необходимости. Приманкой стала Мэри Фрэнсис, но кто-то же ведь залез в квартиру Блю – с единственной целью: вернуть ежедневник Кальдерона. Человек этот знал Блю и, возможно, уже разыскивает ее.

Она осмотрелась и подумала, что Мэри Фрэнсис живет в городе-призраке. Вековая пыль покрывала автомобили, стоявшие на безлюдной улице. В почти пустом стриптиз зале на противоположной стороне были выбиты все стекла. Она миновала пончиковую и магазин, торгующий видеокассетами с порнофильмами. Судя по всему, торговля шла неплохо, что лишний раз подтверждало справедливость закона о взаимосвязи спроса и предложения вечером накануне выходных.

Главная улица растянулась на несколько кварталов к северу. Выбрав дорогу, по которой они с Мэри Фрэнсис шли из церкви, Блю сосредоточилась на деталях своего плана.

Кальдерон устраивает вечеринку в субботу вечером, но обычно девушки из сопровождения остаются на воскресенье. Даст Бог, все пройдет гладко, и в понедельник утром Мэри Фрэнсис вернется на работу, отыскав свидетельство причастности Кальдерона к убийству своей сестры.

Блю объяснила ей, что искать, – кулон доколумбовой эпохи из голубого нефрита. После того как Брайанна выкрала его из портфеля, который должна была передать Кальдерону в тот вечер, кулон исчез из ее квартиры. А впрочем, Бог знает, может, отыщется и что-то совсем неожиданное, способное подсказать мотив убийства.

Блю еще не решила, что будет делать по возвращении Мэри Фрэнсис, но одно знала точно – ни в агентство, ни в музей она уже не вернется. К своей работе в музее Блю никогда не относилась серьезно. Попала она туда исключительно благодаря связям матери. Тогда она сидела без работы и была весьма признательна матери, но теперь, на двадцать седьмом году жизни, вдруг поняла, что, если и дальше позволит ей принимать решения за себя, всю оставшуюся жизнь потратит на то, чтобы оправдать ее ожидания.

Отец Блю погиб несколько лет назад при трагических обстоятельствах. Она не разрешала себе вспоминать об этом, хотя знала, что рискует никогда не избавиться от чувства вины и растерянности. Возможно, отец бы тоже не одобрил то, что она задумала. Но Блю, наконец, осознала, что пришла в этот мир не за тем, чтобы кто-то – пусть даже ее мать, Кей Бранденбург – получил, возможность одобрять или не одобрять ее поступки и чувствовать свое превосходство. Блю почувствовала себя свободной, ушла из музея и принялась расследовать обстоятельства гибели Брайаны. Положение, в которое она попала, не радовало, но никогда еще Блю не ощущала такого прилива жизненных сил, такай причастности к происходящему.

Блю шла по тротуару, наслаждаясь ласковым прикосновением заходящего солнца к своим волосам. Кто-то присвистнул и грязно выругался ей вслед, но она не оглянулась, лишь ускорила шаг. Она миновала два автомобиля, явно угнанных, с которых поснимали все, что можно, прошла Мимо подростков, слонявшихся здесь без дела целыми днями и куривших отнюдь не «Кэмел».

Район, куда она попала, был небезопасен.

Блю заметила эта, когда они с Мэри Фрэнсис возвращались из церкви, но ей как-то не пришла в голову, что здесь совершенно невозможно найти безопасный уголок, где можно было бы спокойно выпить кофе.

Только теперь она поняла свою наивность. В этом квартале специализировались на веществах куда более сильных, чем кофе. Группка мужчин пристроилась за ней на расстоянии нескольких десятков ярдов, ухмыляясь, подначивая друг друга и отпуская грязные шуточки. Блю не была уверена, что они преследуют ее, но рисковать не стала. Поиски кофеина закончились, она отправилась на поиски церкви Заступницы Всех Страждущих, зная, что та находится где-то по близости. Осмотревшись вокруг, Блю увидела невдалеке от себя церковный шпиль. Он возвышался над светящейся неоновой рекламой работающего круглосуточно ресторанчика. Белоснежный шпиль четко вырисовывался на фоне темных холмов вдали, славно маяк для заблудших душ.

Когда мгновение спустя она завернула за угол и увидела церковь в нескольких кварталах от себя, у нее вырвался вздох облегчения. Наперерез потоку автомашин она метнулась на противоположную сторону. Улица тотчас заполнилась визгом тормозов, ревом клаксонов и руганью водителей, спешащих домой. Прихожан у статуи Святой Екатерины уже не было. У ног ее валялись несколько роз и лавровый венок.

Блю расстроилась, глядя на эти скудные дары, на уже подходя к дверям церкви, отмела все сантименты как полнейшую чепуху. Господи, ну почему люди бывают такими доверчивыми? Когда они, наконец, поймут, что счастье зависит только от них самих? Что нельзя ожидать чуда, принеся цветок статуе?

Большой тощий рыжий кот устроился в кустах у входа, приводя себя в порядок. Судя по всему, хорошая кормежка ему бы не помешала. Ничего съедобного у нее с собой не было, на она нагнулась и почесала ему за ухом. Кот громко замурлыкал и потерся об ее ногу.

– Сейчас вернусь, принесу тебе поесть, – пообещала она.

Внутри церкви было спокойно и тихо. Суета пятничного вечера осталась снаружи. Стрельчатые окна по обе, стороны от нефа еще светились розовым светом, но внутри церкви было уже сумрачно, горели свечи. Сумрак успокаивал. Блю почувствовала его целительную силу и задумалась, почему в детстве служба наводила на нее страх, угнетала. Ничего не изменилось – изменилась она сама. Реальность была страшнее привидений и призраков, и это совершенно меняло дело.

Несколько Прихожан сидели на скамейках, устремив взоры на позолоченное распятие позади алтаря, и тихонько молились. Еще несколько человек молились, стоя на коленях. Стараясь не помешать им, Блю осторожно Прошла к нему, одержимая одним желанием поскорее найти то место в церкви, где прихожане устраивают собрания и играют в бинго. Там всегда есть кофе.

Дверь вела в маленькое, миссионерского вида здание, где располагалась контора и жил священник. Здесь же находилась и небольшая комната для собраний прихожан. По пути Блю заглянула в Офис. В нем никого не было. Голоса доносились из комнаты для встреч, в конце коридора. Именно туда она и направилась.

Заглянув в комнату, она увидела Рика Карузо – в обрезанных джинсах и заляпанной краской рабочей блузе. Он разговаривал с плачущей девочкой подростком. Блю ничего не знала О Рике, кроме того, что он друг Мэри Фрэнсис. Это наводило на мысль, что он как-то связан с церковью. Похоже, в комнате делали ремонт. Блю подумала, что Рик скорее всего занимается этим на общественных началах. Это произвело на нее благоприятное впечатление. Ему было лет тридцать пять, у большинства Мужчин в его возрасте хватает других забот, а этот возится с подростками и добровольно тратит время на ремонт в церкви.

Блю не слышала, а чем они говорят, но, судя по всему, разговор близился к концу. Девочка поднялась со стула и одернула ярко-розовый кардиган, спускавшиеся на пестрые леггинсы.

Спасибо, падре, – проговорила она дрожавшим от почтения голосом.

В улыбке Рика сквозила нежность:

Приходи в любое время, Джина. Если что-нибудь случится, сразу позвони. Я поговорю с твоей матерью. Договорились?

Девочка кивнула и вприпрыжку направилась к выходу; лицо ее озаряла счастливая улыбка. Заметив Блю, она затормозила настолько резко, что на полу остались следы от теннисных туфель.

– Кто это?

Девочка подозрительно уставилась на Блю, патом обернулась к Рику, готовая прийти ему на помощь чтобы справиться с этой незваной посетительницей.

– Все в порядке, Джина. Я знаю эту леди.

Его заверения, кажется, не очень убедили девочку.

Она молча, с расстроенным видом вышла из комнаты.

Неторопливо, будто оценивая положение, Рик пересек комнату и подошел к Блю. Робкая улыбка осветила открытое мальчишеское лицо, в синих глазах читалось любопытство. Сердце у Блю заколотилось. Ей вспомнилась, как в детстве она прыгала через веревочку. Первое впечатление не обманула ее. Он выглядел именно так – мужественно и сексуально, как, ей показалось во время их короткой встречи в то утро У Мэри Фрэнсис.

Уверенная, что его корабль обязательно потерпит крушение, Блю улыбнулась Рику своей самой ослепительной улыбкой, означавшей: «Парень, тебе крупно повезло».

– А Что, все достигшие половой зрелости юные особы называют тебя «падре»? Весьма пикантно. И стильно.

Но что-то в выражении лица Рика смутило ее. Он улыбался, но глаза его оставались серьезными, почти печальными. Засунув руки в карманы и ссутулив плечи, Рик внимательно изучал Блю, ее короткий, обтягивающий топ, блестящие волосы, – Приготовься к большой неожиданности, Аманда, – спокойно произнес он. – Некоторые из них даже называют меня «святой отец». Я священник.

– Священник? – не сдержала удивления Блю.

Господи, ей нужен спасательный круг! Теперь она уже не сомневалась, что все закончится кораблекрушением.

Неизвестно только, чей корабль пойдет ко дну.

* * *

Мэри Фрэнсис заметила записку Блю, как только вошла в квартиру. Дом, в котором она жила, «Каса Риалто», построили в пятидесятые годы, когда в моде были двухэтажные дома с несколькими небольшими квартирами под общей крышей, со стеклянными раздвижными дверями и единой кухней-гостиной, а еще открытые кинотеатры и уличные кегли.

Она занимала квартиру на втором этаже над общей кладовой. Расположение не самое лучшее, но благодаря этому она экономила пятьдесят долларов на квартирной плате. В духе архитектурной традиции гостиную и кухню разделяла белая стойка для еды поэтому Мэри Фрэнсис сразу увидела телефон и рядом с ним записку Блю.

Однако она не бросилась тотчас читать ее. Прежде всего надо было надеть медальон. Иначе разверзнутся небеса. Мэри Фрэнсис не хотелось отдаваться во власть, суеверий, но ничего не поделаешь: у нее было ощущение, что она искушает судьбу. Возможно, даже слишком долго. Медальон вселял в нее уверенность, она чувствовала себя в безопасности. Больше никто и ничто не заставит ее снять талисман. Она невольно задумалась над, тем, как прошло бы интервью с Кальдероном, если бы медальон был на ней. Уж во всяком случае, она бы не чувствовала себя такой беззащитной.

Красный рюкзачок шлепнулся на подушку в кресло-качалку; соломенная шляпа полетела, на стойку для еды, а сама Мэри Фрэнсис решительно направилась, в спальню.

Старинное золото ярко блеснуло на туалетном столике, Мэри Фрэнсис схватила медальон и привычным движением застегнула замочек. Почувствовав цепочку на шее, а медальон на груди, она тут же успокоилась.

Переодеваясь, она одновременно читала записку Блю. Мэри Фрэнсис застегнула пуговицу и молнию на джинсах и только потом сняла через голову кружевное платье. Белый мягкий джемпер уже обтягивал ее талию, оставалось только просунуть руки в рукава. В монастыре она никогда не раздевалась до конца, Когда монахиня раздевалась, на ней было намного больше одежды, чем в любое другое время:

Парадокс, который до сих пор вызывал у Мэри Фрэнсис улыбку.

А вот с Блю было не до смеха. Удивительно, как она не побоялась Выйти из дома? Впрочем, беспокойная натура Блю была притчей во язы цех еще в школе. Она всегда была любопытна, как кошка, и, подобно кошке, всегда приземлялась на лапки. В записке Мэри Фрэнсис встревожило последнее предложение Блю велела ей Связаться с агентством сразу же по возвращении.

Неужели Блю считает, что Мэри Фрэнсис справится с этим? Блю ведь только очень кратко объяснила ей, как пользоваться мини-компьютером. Мэри Фрэнсис хорошо запомнила объяснение, но все же предпочла бы, чтобы Блю была рядом, хотя бы для моральной поддержки.

Мэри Фрэнсис подошла к окну в гостиной в надежде увидеть возвращавшуюся с прогулки Блю.

Ясно, что Уэбб Кальдерон не был в восторге оттого, как прошло интервью. Мэри Фрэнсис опасалась, что он может обратиться в агентство с целью побольше узнать о ней и тогда доберется до Блю. Больше всего ее тревожило вырвавшееся помимо воли слово «монашка». Блю была проституткой, но послушницей никогда.

«Куда она подевалась?» В животе у Мэри Фрэнсис громко заурчало, пока она вглядывалась в темноту за окном. На завтрак она выпила только чашку горячего кофе с уже начавшей черстветь булочкой с отрубями и больше ничего за весь день не съела. Но сейчас она была настолько взвинчена, что не могла заставить себя поесть или чем-то заняться, только переводила взгляд с циферблата своих стареньких часов на окно и обратно: «Где же Блю?»

Вообще то ей и самой не терпелось связаться с агентством И узнать, как прошло интервью с Кальдероном, но она боялась, что не сумеет ответить, если ее анонимный связной в агентстве начнет задавать вопросы, на которые у нее нет ответов. Тот, с кем она имела дело первый раз, подписывался псевдонимом «Весельчак» И добавлял к нему точку с запятой, прикрытые справа скобкой. Мэри Фрэнсис не понимала эту подпись, пока Блю не подсказала ей посмотреть сбоку. Тогда она наконец разглядела улыбку и подмигивающий глаз.

Но через несколько минут нетерпение одержало верх.

Сколько еще можно ждать? В записке сказано, что она должна связаться с агентством сразу же после возвращения. К счастью, у нее уже был небольшой опыт работы на компьютере в церкви. Отец Рик показал ей основное, но дальше его любимой игры она не продвинулась.

Мэри Фрэнсис решила действовать самостоятельно. Она достала из рюкзака мини-компьютер и сотовый телефон и расположилась за кухонным столом. После нескольких попыток ей удалось найти доступ в почтовый ящик Блю. Там ее уже дожидались несколько посланий с требованием немедленно сообщить, где она находится, и отметиться. Каждое последующее послание звучало все строже однако, прочитав последнее, Мэри Фрэнсис буквально прилипла к стулу. Она не верила своим глазам.

от кого: 75024.527@CYВERSERVE.COM@INEТ01#1

Кому: 206724.291 @GENESIS.GEIS.COM

Обратный адрес: 75024.527@CYBERSERVE.COM

Предмет: ВАШЕ БУДУЩЕЕ

Очевидно, вы произвели очень благоприятное впечатление на клиента. Уэбб Кальдерон настаивает, чтобы прислали именно вас. Считаем целесообразным освежить в вашей памяти протокол агентства. Немедленно отправляйтесь в салон красоты, где вас приведут в порядок. Оттуда вас лимузином доставят на гасиенду Кальдерона в Санта-Барбаре. Прием запланирован на завтра, но Кальдерон хочет, чтобы вы приехали сегодня.

Хотите совет? Если справитесь с этим делом, вы войдете в историю.

Весельчак;)

Глава 6

– Если эта противная кошка доберется до моих яиц Я заору так, что будет слышно в Монголии!

Блю едва не поперхнулась кофе. Она дернулась, и обжигающая темная жидкость плеснула ей на пальцы.

– Черт! – выругалась она и, со стуком опустив тяжелую фарфоровую чашку на стол, засунула обожженный палец в рот и схватила салфетку.

Отцу Рику Карузо стало ужасно неловко. Блю могла бы принять эти слова на свой счет, если бы не решила, что у него под желтой ветровкой сидит тот самый рыжий кот, которого она увидела у входа в церковь. Блю все-таки удалось уговорить священника выпить с ней чашку кофе, а кот по-прежнему сидел у входа в церковь, надеждой глядя на них голодными глазами. На кухне у отца Карузо не нашлось ничего подходящего, и он согласился взять кота с собой. Сейчас они сидели в «Рио-Гранде», том самом ресторанчике, который Блю заметила неподалеку от церкви, и дожидались двойной порции жареной, рыбы.

Рик С любопытством наблюдал, как Блю управляется с обожженной рукой. Улыбка погасла на его лице, и Рик деловито добавил:

– Вопреки распространенному мнению, мы не проверяем у входа, кот это или кошка.

* * *

На этот раз Блю проявила завидную выдержку.. Она закончила облизывать пострадавшие пальцы и опустила руку.

– В этом я не сомневаюсь, – отозвалась она, уверенная, что они все еще говорят о яйцах. Его яйцах.

Извините меня, но я просто не привыкла говорить о мужских гениталиях со Священниками.

– Если ты считаешь это недостатком, можно, по говорить о моем главном мужском достоинстве.

Блю покраснела. Она могла бы поспорить, что даже портовый грузчик никогда бы не сумел так смутить ее, не говоря уже о священнике. Не то чтобы его манера вести разговор ей не нравилась, совсем наоборот. Она обожала, когда ее сбивали с толку; смущали, а этот парень мыслил весьма неординарно. Она сморщила носик, улыбаясь, и опять покраснела. Одному Богу известно, на что еще способен отец Карузо, но Блю горела желанием выяснить это до конца.

– Мне ужасно хочется узнать все о вашем основном достоинстве, – заверила она, – но, может быть, сначала поговорим о том, как вы стали священником?

Мне почему-то кажется, что это интересно.

Она и вправду так думала. Горбинка у него На переносице наводила на мысль, что нос ему перебили, неровный шрам на скуле скорее всего остался от удара ножом.

Она подозревала, что Рик заработал эти отметины в жестокой переделке, но они нисколько не умаляли его неотразимой привлекательности.

Темно-кофейные волосы отливали медью, их мягкий блеск оттенял белизну кожи, а широкие скулы придавали худому обветренному лицу мальчишескую привлекательность глаза у Рика были голубые, какого-то удивительного цвета – так светятся языки очень горячего пламени. Глаза пронзительные – и грустные. «Они способны прожечь сердце девушки насквозь», – подумала Блю.

– Это длинная история, – отозвался он. Думаю, кошке будет неинтересно.

Но Блю не сдавалась. Сказать, что она умирала от любопытства, значило ничего не сказать. Она и подумать не могла, что решение быть священником он принял добровольно. Хоть убейте, невозможно понять, как такой привлекательный мужчина мог отказаться от плотских радостей. Его никак не отнесешь к тихому, созерцательному типу мужчин, и, кажется, он вовсе не горит желанием стать образцовым примером для язычников.

Да и спасение бездомных кошек его мало радует. В данный момент все его внимание было приковано той сумасшедшей возне, которую устроил кот под его ветровкой. Из-под буграми вздувавшейся то тут, то там ветровки слышалось остервенелое мяуканье. Гримаса отчаяния на лице Рика вызвала у Блю сочувственную улыбку: – Либо Кардинал Фэнг влюблен, либо просится на воздух. Он там не задохнется? – Блю предлагала назвать кота Беби Хью, но Рик настоял на кличке Кардинал Фэнг. Какая-то логика в этом была, если учесть его постоянное место обитания. Очередная попытка вырваться из-под ветровки стала ответом на вопрос Блю: Кардиналу Фэнгу нужен не воздух, ему нужна свобода. Или яйца Рика. – Давайте его мне. – Блю показала, что Рик должен передать ей кота под столом. Я задобрю его сливками, пока мы ждем рыбу. Официантка ничего не увидит.

Наблюдая за мучениями Рика, Блю подумала, что освобождение разъяренного кота чем-то напоминает спасение перепуганного грешника. Священник встретил достойного противника. Блю быстро огляделась по сторонам, не привлекают ли они чье-либо внимание. Посчастью, в этот час в ресторане почти никого не было:

Двое мужчин, устроившись за стойкой бара, о чем-то возбужденно говорили по-испански, между делом поглощая пончики, макая их в чашку с кофе; расположившаяся в противоположном конце зала парочка беседовала не менее страстно, но слов не было слышно. На яростные вопли Кардинала Фэнга никто не обращал ни малейшего внимания.

– Ну же, давайте, – не отставала Блю. Уверена, здесь наверняка есть кошка.

Рик мрачно посмотрел на Блю.

– Показать шрамы?

Короткая молитва о помощи сотворила чудо. Рик закрыл глаза, пробормотал пламенную мольбу, и разъяренный рыжий кот, мгновенно успокоившись, позволил извлечь себя наружу и незаметно передать в руки Блю.

Кот; довольно урча, жадно лакал сливки с блюдечка из-под кофе, и Блю решила побаловать себя тоже. «Горячий и сладкий, как я сама», – подумала Блю, разрывая пакетик и высыпая сахар в кофе. Сегодня вечером ей хотелось выпить черного кофе без затеи, простого, как обстановка в этом ресторане. «И как мужчина напротив, – добавила она мысленно. – Ему-то уж точно не нужен показушный мокко. Этот сначала съест кофейную гущу».

* * *

– Итак, – начала она дружелюбно, – вы, как я поняла, работаете с подростками?

Он опять бросил на нее мрачный взгляд. Это должно было предостеречь ее, однако Блю не вняла предупреждению. «Не В настроении», – подумала она, понимая, что возможно, только что решила свою печальную судьбу. Она обожала мужчин, которые держались на расстоянии, не подпускали к себе, которых было нелегко взнуздать. Таких, с которыми можно справиться не иначе, как сыпанув перца в глаза. Была у нее такая слабость, одна из многих.

* * *

– Так вы не работаете с подростками? – не сдавалась Блю. – Или не любите работать с ними?

Он взял чашку в ладони и поднес к губам, но пить не стал. Медленно поднял на Блю глаза – так медленно будто наводил орудие на цель.

– Нет, я люблю работу с подростками, – ответил он словно выпуская снаряды по цели. – Ты это хотела услышать? В этом вся моя жизнь.

Он посмотрел на группу ребят за окном, на проносившиеся автомобили и с нескрываемым сарказмом спросил: Кому нужно это хулиганье, это отребье, которое, не моргнув глазом, продырявит тебя насквозь? Нет, мальчишкам, живущим в этом районе, нужен не я, им нужна скорая помощь. Перед ними открыты только два пути. Либо убивать, распространяя наркотики, либо умереть, принимая их. Некоторым удается жить, совмещая и то, и другое.

Что-то в его взгляде подсказало ей, что лучше промолчать. Он разозлился, но злость была вызвана собственным бессилием. Это тронуло ее так глубоко, что она удивилась. Он пришел в церковь ради этих ребят, страстно желая помочь им, но не знает как.

Блю положила кота себе на колени и начала рассеянно поглаживать.

– Простите меня, я не думала, что это так серьезно, но должен же быть какой-нибудь выход! Можно ведь как-то…

– Помочь? Он по-прежнему не отрывал глаз от окна. Чувствовалось, что ему очень больно видеть то что происходит на улице. – Для них существуют Только оружие, наркотики и «Фантасмагория». Что я могу всему этому противопоставить? Даже если бы удалое получить деньги под программу работы с подростками думаете, она бы их заинтересовала? Они бы просто хохотали до упаду.

* * *

«Фантасмагория»?

– Это видеоигра. В ней только смерть и разрушение. – Он улыбнулся улыбкой висельника. Я сам часто играю в нее – неплохо получается. Задумался.

Блю воспользовалась паузой, чтобы повнимательнее рассмотреть его, и сидела, разглядывая его, пока он вдруг не сделал то же самое. Он бросил беглый взгляд, а потом посмотрел на нее так же откровенно, как обычно рассматривали ее мужчины. Его глаза скользили по ней, изучая, казалось, каждую клеточку – светлые волосы, небесно-голубые глаза, грудь, свободно колыхавшуюся под дразняще тесным топом при каждом движении. Он видел все, что можно было увидеть на поверхности. Но, кто знает, быть может, он сумел так же пристально разглядеть ее душу?

Странное ощущение, напоминающее дрожь, возникло у нее внутри. Блю заметила, что прижала к себе кота очень крепко, хотелось укачать его, будто младенца. Она почувствовала, как начинает таять ее сердце.

– Ты хорошо знаешь Мэри Фрэнсис? – внезапно спросил он.

– Что?

– Мэри Фрэнсис не светская женщина, – произнес он, весьма ловко переведя разговор на другую тему – Ты давно дружишь с ней?

«Да мы и не дружим вовсе», – подумала Блю, но вслух признаваться не стала. Видимо, Рик Карузо опекает Мэри Фрэнсис, поэтому нельзя допустить, чтобы он помешал ее планам. Ревность зашевелилась в ней маленькими, острыми ростками. На ее защиту такой белый рыцарь не бросится. Мужчины никогда не испытывали желания защитить ее. Единственное исключение – отец. Но отец непростительно разочаровал ее. И больше она никого в свою душу не впускала, однако, как круглая дура, по-прежнему жаждала встретить защитника, который оградил бы ее от превратностей жизни и дал приют в своем сердце.

– Мы знаем друг друга школы. – Казалось кроме кота, ее больше ничто не интересует, а кот буквально опьянел от удовольствия – Столько внимания ему давно не перепадало.

– Странно, она никогда не говорила о тебе…

– Вообще-то я больше дружила с ее сестрой.

Она решила, что он проглотит это, поскольку так оно и было. Когда Рик заглянул утром к Мэри Фрэнсис, он представила его Блю как старого друга своей семьи, которого знает с детских лет, когда он еще торговал по выходным запчастями к автомобилям в магазине ее отца.

Тогда они очень спешили и не успели познакомиться поближе. Блю вовремя остановила Мэри Фрэнсис: чугь не проболталась Рику о смерти сестры. Блю торопливо объяснила, что тетя Мэри Фрэнсис, Селеста, заболела и ей нужна помощь племянницы. Сообщение о смерти Брайаны вызвало бы массу опасных вопросов.

Предупредив Рика, что, пока Мэри Фрэнсис не будет она поживет в ее квартире, Блю решила, что лучше отвлечь его от опасной темы, и, достав подушечку иголками, предложила починить ему одежду. Теперь она поняла, почему он дал деру.

– Меня уже тогда интересовали мужчины, озорно добавила она, ожидая неизбежных вопросов, что с Селестой? Как долго пробудет у нее Мэри Фрэнсис? Знает ли Брайана? Любой друг семьи обязательно задал бы первые два вопроса. Но Блю очень надеялась, что Рика заденет ее замечание о мужчинах. Уже тогда интересовали мужчины? Такую прелестную девушку? Вы шутите!

Но он молчал. Он просто смотрел на нее, а в глазах его читались куда более серьезные вопросы. Наконец Блю почувствовала, что хочет во всем ему сознаться, что Рик поможет выбраться из ада, в который она попала. Способен ли он спасти ее? А главное, от чего, собственно, ее надо спасать?

– Вы выросли в этом городке? – спросила она. Надо любой ценой отвлечь его, усыпить возникшие подозрения. Она ожидала утвердительный ответ и уже хотела было выразить свое соболезнование по этому поводу, но Рик покачал головой.

– Суитуотер – первый город, который попался мне в пути на восток, а все, что было до него, – уже история. Я ничем не отличался от здешних уличных мальчишек. В семнадцать уже был панком и успел отсидеть срок. Надо было сматываться, только я недалеко ушел. Куда уйдешь без денег! Мне повезло: Бен Мерфи как раз искал продавца запчастей. Это он посоветовал мне поступить в семинарию.

Что ж, неплохое начало разговора, но тут появилась официантка и все испортила. Сухопарая, старообразная, непрерывно жующая жвачку, с дежурной улыбкой на лице, она поставила на стол тарелку с рыбой и, подняв кофейник С ярко-зеленым ободком, спросила:

– Еще кофе?

– Мне. И покрепче. – Блю пододвинула чашку и вздохнула, наблюдая, как кофе заполняет ее. Еще немного, и ее нервы успокоятся. Еще чуть-чуть кофеина и сахара, И она почувствует себя прекрасно.

Рик от второй порции отказался. Однако Официантка улыбнулась и все равно налила ему кофе. «Откуда тебе знать, что для тебя полезно казалось говорила она. – Ты просто парень, Да еще и священник к тому же».

– Надеюсь, вам понравится рыбка, произнесла она, лукаво усмехаясь.

Блю посмотрела на отца Рика Карузо. Они улыбнулись друг другу – Блю в жизни не видела более грустной и обаятельной улыбки, чем у Рика. Сердце ее сжалось, и она совершенно ясно поняла опасность влюбиться грозит не только Кардиналу Фэнгу.

* * *

Обычный лифт не поднимался на Двадцатый этаж вызывающе роскошного «Претт-Андерсон Билдинг». Попасть туда можно было только на специальном лифте и только в сопровождении охранника, знавшего код замка. Говорили, что салон красоты, расположенный на этом этаже, обслуживает только самую избранную публику начиная с таких кинодив, как Деми Мур и Шерон Стоун и кончая знаменитыми женщинами-адвокатами, а также жен Миллионеров, глав иностранных Государств и королей. Самые невероятные слухи ходили об уникальных услугах, которые оказывали только здесь. Если верить слухам, экзотические процедуры древней восточной медицины сочетались здесь с достижениями биохимии следующего тысячелетия. Здесь пользовались травяными настоями, от которых лишние граммы таяли как снег, а благодаря электроиглоукалыванию отпадала всякая необходимость в пластических операциях. Даже самые обычные процедуры – такие, как массаж и обертывание, – в этом салоне были намного действеннее. И уж совсем невероятное: утверждали, что молодость женщины и детородный период можно продлевать сколь угодно долго при помощи чудодейственных снадобий, о которых в Управлении по контролю за лекарственными препаратами и слыхом не слыхивали, и что определенные гомеопатические средства усиливают сексуальное влечение.

IIоговаривали даже о малоизученных процедурах – вживлении электродов, позволяющих испытывать удовольствие самыми различными способами, включая и стимуляцию нервных каналов. Вопрос об официальном признании таких процедур не заострялся, потому что влиятельных клиентов не волновало, одобрены они или нет. Официальные же власти смотрели на деятельность салона сквозь пальцы, потому что или сами пользовались его услугами, или посылали туда своих жен. А охрана такова, что и муха не пролетит.

Мэри Фрэнсис в число избранных не входила. До этого дня она никогда не слышала о салоне. Для нее «Претт-Андерсон Билдинг» был просто роскошным зданием В Сенчури-сити, одном из наиболее престижных районов Лос-Анджелеса, где проводили время самые красивые и влиятельные горожане, занимаясь тем, чем такие люди обычно занимаются. Мэри Фрэнсис ничего не знала о тайнах богатых мира сего.

И вот теперь это должно было измениться.

Охранник, высокий гибкий азиат в обмундировании защитного цвета, ни разу не взг-лянул на нее, пока они поднимались наверх в огромной, сияющей зеркалами и позолотой кабине лифта. Взгляд его был устремлен в пол, что напомнило Мэри Фрэнсис о монастырской практике, – Послушниц заставляли все время опускать глаза. Только вид охранника с опущенными глазами был не покорно-кроткий, а скорее зловещий. Мэри Фрэнсис интуитивно чувствовала, что мимо его внимания не прошла ни одна мелочь, не говоря уже о ее возбужденном состоянии.

Если бы ей пришлось составлять устный портрет оперативника, она описала бы этого охранника.

– Молчаливый, мрачный, источающий смерть. Одно неверное движение, и она застынет навсегда. Он не будет выяснять, что да почему. Огромная ручища в одно мгновение сожмет ей горло, и шея хрустнет, как зубочистка.

«Успокойся, Мэри, – сказала она себе. Ты просто слишком много смотришь телевизор». Мэри Фрэнсис не раз задумывалась, не может ли постоянный просмотр якобы «прямых» полицейских шоу вызвать параноидальные фантазии. Она пристрастилась к этим передачам после монастыря. Впрочем, она прекрасно понимала, что ее тревожные предчувствия имеют иную почву. Интуиция настолько обострилась после долгих часов медитации и созерцания, что Мэри Фрэнсис безоговорочно ей доверяла. Вот и сейчас она чувствовала опасность. Она понимала, что еще никогда не встречалась с такой опасностью, даже в своем воображении.

Лифт замедлил ход и остановился настолько плавно, что Мэри Фрэнсис даже не сразу поняла, что они уже приехали. Когда охранник набрал нужную комбинацию цифр и двери открылись, любопытство пересилило страх. Получив послание из агентства, она отыскала адрес салона в электронной записной книжке, принадлежавшей либо Блю, либо Брайане, и оказалась перед непростым выбором: следовать или нет полученным указаниям.

«Немедленно отправляйтесь в салон красоты, где вас „приведут в порядок“, – гласило послание. Если справитесь с этим делом, вы войдете в историю».

Дожидаясь Блю, она постаралась вспомнить, что та рассказывала ей о салоне. Она упомянула о нем случайно, но даже из того немногого, что Мэри Фрэнсис запомнила, она поняла, что к маникюру и педикюру онемеет отдаленное отношение. Здесь обслуживали девушек из агентства сопровождения. Не исключено, что салон связан с мафией.

Двери бесшумно распахнулись, подобно занавесу бродвейского театра, открывая взору коринфские колонны светло-зеленого мрамора и прохладные синиебассейны. Прямо напротив дверей лифта находилось IIриемное помещение в форме полумесяца, отделенное алебастровой балюстрадой и изящными кентийскими пальмами. Окружающая обстановка напоминала декорации к фильму «Греческий магнат», основанному на жизнеописании Онассиса.

– Добро пожаловать на остров фантазий! – приветствовал ее звучный мужской ГОЛОС. Низкий смех рассыпался вокруг, подобно барабанной дроби.

… Непорочность.

Однако Мэри Фрэнсис еще не была готова выйти из лифта. Выглянув из дверей, Она осмотрелась и увдела человека, которому, очевидно, принадлежал голос.

Вот это был МУЖЧИНА! Высокий и мускулистый, черный как смоль, он был одет в белоснежный, развевающийся балахон. Его длинные блестящие волосы были собраны в хвост, змееподобными прядями спускавшийся по спине. Одну из лодыжек обвивала золотая цепь. Она сверкала и переливалась на фоне черной кожи. – Проходи, проходи, – пригласил он. Я жду тебя.

Выбора у Мэри Фрэнсис не было. Охранник встал прямо у нее за спиной, словно выталкивая из кабины.

Как только она ступила в море зеленого мрамора, двери лифта с легким шумом закрылись.

– Меня зовут Африка, – проворковал черный человек низким и грудным, как у виолончели, голосом. – Твой преданный косметолог.

Темные глаза его осматривали тем временем Мэри Фрэнсис подобно глазам любовника, впитывая каждую ее черточку. Но это был отстраненный взгляд профессионала. Волосы, веснушки, проступающая грудь… – ничто не укрылось от в.

– Что ж, посмотрим, что у нас есть, сказал он, подходя. – Ага, совсем неплохо, весьма многообещающе…

Мэри Фрэнсис растерянно стояла, не зная, что делать. Казалось, ему доставляет огромное удовольствие играть изящно вытянутой темной рукой с ее волосами, то убирая их с лица, то заправляя за уши, поглаживать кончиками пальцев кожу. Она чувствовала себя дорогим товаром, который осматривает таможенник, – осторожно, но всегда подозрительно, ожидая подвоха.

– Кожа хорошая, – мягко проговорил он, – то, что нужно, почти прозрачная. А теперь посмотрим грудь. Это очень важно, думаю, ты понимаешь…

Она изумленно опустила глаза и обнаружила, что кардиган уже расстегнут, и великан внимательно изучает ее обнаженную грудь.

– Гм-м-м, да, очень даже неплохо, – проговорил он И прикрыл одну грудь ладонью. Прикосновение было легким, едва ощутимым. Мэри Фрэнсис даже подумала, уж не померещилось ли ей все это? Незнакомый мужчина ласкает ее обнаженную грудь в холле у лифта? Она почувствовала странную дрожь внутри, а тело, казалось, обещало, что это только начало. Еще чуть-чуть, и она погрузится в мир тайных страстей и прихотей, которые развращают богатых. Она, женщина, у которой жизненного опыта не больше, чем у девочки-подростка. Если не меньше! Мэри Фрэнсис попыталась что-то сказать, но тщетно.

– Ты станешь еще красивее, – говорил тем временем черный великан. – Мужчины будут испытывать боль от желания только взглянуть на тебя, поверь мне. Ты будешь возбуждать их одним своим видом, а слабейшие из них даже, замочат свое белье, бедняги! – Он опять заразительно рассмеялся, делая ей знак следовать за ним. – Входи, входи! Войди и познай СБОЮ силу, моя прекрасная ирландская роза. Ты ведь ирландка, я угадал? Стань женщиной, которой тебе предназначено быть от рождения. Ты родилась для соблазна и удовольствий, подобно библейской Еве.

Мэри Фрэнсис повиновалась. Ей ничего не оставалось, как последовать за неотразимым голосом своего Дудочника, подобно ребятишкам Хемлина, последовавшим за своим. Ноги с трудом слушались ее, сердце взволнованно трепетало в ожидании обещанного.

Глава 7

Африка сдержал свое обещание. Мэри Фрэнсис подвергли множеству экзотических процедур. Обойдя вниманием лишь область таза. Совершенно не понятно, как это персонал салона допустил подобное упущение. Больше, кажется они не упустили ничего. Даже ноздри вычистили и простимулировали.

Сам салон являл собой современную версию открытой колоннады греческого дворца, изысканно простой, без каких-либо архитектурных излишеств. Повсюду стояли отполированные скамьи, виднелись эллинские фризы. Для начала Африка отвел ее в корейские бани. В огромном, выложенном кафельной плиткой помещении, с небольшим бассейном, и, наполненными кипятком, ее встретили несколько кореянок, не говоривших по-английски, за исключением отдельных слов: «нога, рука, сядьте, встаньте».

Мэри Фрэнсис постаралась не выдать удивления, когда кореянки окружили ее и принялись раздевать. Она настроилась заранее, что придется раздеться, но то, что ее будут раздевать коллективно, было несколько неожиданно. «Хорошо еще, что женщины, – успокоила она себя, пока чужие пальцы искали, находили, расстегивали и снимали, – а не сам Африка». Вот тогда бы ее сила духа подверглась настоящему испытанию..

Наконец с нее сняли все, кроме медальона, расстаться с которым она наотрез отказалась, и, погрузив в теплую ванну отмокать, дали выпить янтарного цвета напиток, по вкусу напоминавший смесь меда, апельсинов, шиповникового чая и амброзии. Если она правильно поняла, женщина, подавшая напиток, назвала его «Ангельская вода».

Вскоре ее вынули из ванны, уложили на мраморную скамью и окатили из ведра теплой водой, а потом принялись тереть мочалками с душистым мылом. Затем последовали массаж, мытье волос травяными шампунями, огуречная маска для лица и, наконец, облаченную в белоснежный махровый халат, Мэри Фрэнсис передали Африке.

– Выпей это, – велел он, протягивая маленький пакетик с пилюлями и устраивая ее на каком-то ложе, напоминающем суперсовременное зубоврачебное кресло. У этого необычного кресла было множество подвижных деталей, в том числе и удобные ложементы для рук и ног.

Небольшая комната, куда он привел ее, освещалась встроенными светильниками. Потолок был выложен черной зеркальной плиткой. Звук плещущейся воды и мелодичный перезвон колокольчиков навели Мэри Фрэнсис на мысль, что где-то поблизости есть фонтан.

Она отхлебнула «Ангельской воды» из хрустального бокала, поданного Африкой, но продолжала с подозрением рассматривать пилюли.

– Что это?

– Лучшее, что может дать природа, – заверил он. – Пищевые добавки для кожи, волос, внутренних органов, даже органов чувств. Когда я закончу, ты будешь светиться, как светлячок. Тебя будут хотеть все. Даже женщины и дети.

– Дети? – Мэри Фрэнсис надеялась, что он не имел в виду…

Он улыбнулся и коснулся ее руки.

– Выпей пилюли.

Но у Мэри Фрэнсис перехватило горло. Она все еще не могла полностью отдаться на волю этого невероятного, фантастического случая. Хотя какой-то защитный механизм отодвинул тревогу и опасения. Она объясняла свое, спокойствие тем, что У нее нет другого выбора, и верой в необходимость того, что С ней делают. ЧТО ж, все это очень похоже на религию. Но спокойствие ее было внешним, тело все еще сопротивлялось чужой воле, несмотря на расслабляющее действие ванны и массажа.

Проглотив пилюли, она удобно улеглась в кресле, и Африка склонился над ней. Обтянутое кожей кресло было божественно мягким: Казалось, она лежит на чьей-то огромной теплой ладони. Но расслабиться до конца Мэри Фрэнсис все еще не могла, особенно когда он стал медленно раскрывать на ней махровый халат.

– А сейчас мы высвободим твое чувственное начало. Освободим нимфу, которая прячется в этом теплом, эротичном коконе… – ворковал он.

Не спеша приоткрывая ей ноги, медленно поднимался вверх и, дойдя до бедер, деликатно остановился. Африка не стал развязывать кушак, перетягивающий халат на талии, оставив верхнюю часть туловища закрытой. Его огромные руки и длинные пальцы были черны и шелковисты, как панбархат, а пряный запах, исходивший от него, отдавал имбирем, одной из ее любимых специй.

Мэри Фрэнсис подумала, что женщины его, похоже, не привлекают, но так и не решила, радует это ее или огорчает. Он был так дотошно внимателен, что она поняла: он обожает в женщинах все и Гордится тем, что знает, как пробудить их спящую чувственность. Ситуация была столь необычной, а воображение Мэри Фрэнсис разыгралось настолько, что она была уже не в состоянии справиться С любопытством, – ей хотелось знать, возбуждает ли его так же, как ее, все, что он делает с ней.

Определить это из-за его свободного балахона было трудно, возможно, именно поэтому он так и одевался. Ей еще никогда не приходилось бывать в обществе сексуально возбужденных мужчин, но, несмотря на монастырское прошлое, совсем уж наивной она не была. Мэри Фрэнсис не раз видела обнаженных мужчин в больнице, где проходила практику. Она видела, как выглядит пенис взрослого мужчины, и в теории знала, для чего он предназначен.

А потом Африка с помощью кресла раздвинул ей ноги.

«Что он делает?!» Мэри Фрэнсис с трудом подавила желание вскочить, почувствовав, как ноги, помимо ее воли, раздвигаются, и обнажаются самые интимные уголки ее тела. Господи, да что же это происходит? Увидев, что Африка расположился на табурете у нее в ногах, она с ужасом поняла, что он рассматривает ее там, где не видел еще ни один мужчина.

Колокольчики зазвенели громче, вода уже не плескалась, а гремела, как водопад… Белоснежные зубы Африки сверкнули в улыбке; в черных, как оникс, глазах блеснули искорки, успокаивая и словно говоря: «Не волнуйся, я делаю это каждый день, и женщины не придают этой процедуре никакого значения, как, впрочем, и Я».

– Расслабься, – произнес он тихо. – Неужели никто никогда не ласкал тебе стопы?.

Мэри Фрэнсис испугалась, что задохнется, когда он уверенно взял ее стопу в свою огромную шелковистую руку.

Она уже поняла, что он очень нежный мужчина, но и очень властный, а то, что он полностью владеет положением и знает древние таинства делало его необычайно обольстительным. Мэри Фрэнсис чувствовала, что воля ее начинает подтаивать по краям. Да и что толку противиться? Только выдашь свое полнейшее невежество.

– Тебе, удобно? – поинтересовался он.

Она задумалась на мгновение и затем негромко сказала:

– Да.

– Отлично, – отозвался он, массируя ей подошву большими пальцами. Сначала прикосновения были медленными и легкими, но постепенно давление нарастало. Пальцы Африки творили чудеса. Их движения напоминали Мэри Фрэнсис медленное, ритмичное движение весел, опускающихся в воду и толкающих лодку вперед.

Напряжение уходило…

Она почувствовала, что вздыхает. Вздыхает всем телом. Вздыхает даже ее воля. Расслабься… успокойся… перестань сопротивляться.

– Ты будешь испытывать то же самое везде, пообещал он, усыпляя ее чувства своим вкрадчивым голосом. – В подошве семь тысяч нервных окончаний. Воздействуя на них, я способен коснуться тебя везде: и снаружи, и изнутри. Нервные окончания повсюду и ждут только одного – чтобы их оживили.

Он усмехнулся тихо и озорно будто восхищаясь собственными пальцами.

К тому времени, как мы закончим, ты потеряешь голову от удовольствия. Совершенно расслабишься и раскрепостишься. Любые следы боли или напряжения обозначат преграды и покажут нам, где необходимо сосредоточить усилия. Но даже это будет ощущаться на подсознательном уровне… доверься мне.

Он уже почти шептал. Теперь Африка взялся за дело серьезно. Большим пальцем он обработал ей внутренний изгиб, стопы, наполнив область живота восхитительными ощущениями. Потом размял внешний изгиб, и от этого наслаждение разлилось по всему телу Мэри Фрэнсис. Подобно шелкопрядам, пальцы его щекотали и дразнили, заползая в каждую складочку и углубление.

Потрясающе! Просто потрясающе! Казалось, она вот-вот отключится. Время от времени Мэри Фрэнсис порывалась воспротивиться этому сказочно-сладостному подчинению. В монастыре запрещалось обнажать даже подмышки. Вся ее предшествующая жизнь была посвящена овладению мастерством укрощения плоти. В монастыре она подчинялась требованиям, которые были ей не по нутру, безжалостно укрощая порывы плоти, порой даже не понимая, как это ей удается. Как бы несуразно это ни звучало сейчас, она знала, что если сумеет призвать на помощь опыт духовного сопротивления, то справится с… пыткой.

– Действие адреналина, – проговорил Африка, слегка надавливая на подушечки под пальцами ног и массируя нежную кожу между пальцами. – Ты чувствуешь?

– Да… вырвался У нее тихий стон.

– Наслаждение или боль?

– Не знаю.

– Гм… отлично. Значит – и то, и другое, – он громко рассмеялся, едва ощутимо коснулся губами ее стопы и встал сбоку. – Твое тело очень отзывчиво, намного отзывчивее, чем у большинства девушек из агентства. Они слишком быстро отключаются. Для них эта процедура стала работой. Обидно, ведь это – искусство. Доставлять радость – искусство. Не забывай.

Она посмотрела на него, уверенная, что не забудет никогда, даже если захочет.

– Можешь перевернуться, – разрешил он. Понимающая улыбка на его лице смутила ее. – Думала, закончили? Только потому, что твое тело тихонько начало петь? Когда мы действительно закончим, ты вся превратишься в один сладкоголосый неземной хор, ангельский хор.

Его сравнение удивило Мэри Фрэнсис, задуматься над ним она не успела: Африка развязал кушак, распахнул халат до конца и поднял ее на руках. Халат соскользнул на кресло. Ловким движением сильных рук он перевернул ее на живот. Сделал это так быстро, что Мэри Фрэнсис не сразу сообразила, что произошло.

Африка осторожно вытянул из-под нее халат, и она лежала теперь совершенно нагая.

Мэри Фрэнсис испытала настоящее потрясение, больше похожее на радостный трепет, чем на страх. Эмоции ее притупились, но тело чутко отзывалось на каждое прикосновение. Случилось ли это из-за расслабляющих ванн, «Ангельской воды», пилюль, которые заставил проглотить ее Африка, из-за массажа или из-за всего вместе, Мэри Фрэнсис не знала. Слишком редко к ней прикасались чужие руки за последние годы, а уж так интимно – никогда. Похоже, она за один вечер наверстает упущенное.

– Еще один массаж – и хор запоет, – негромко проговорил Африка. – Японцы называют его «проливной дождь». Я воспользуюсь тонкими побегами бамбука. Очень взбодрит, обещаю. Поначалу может немного пощипывать, но твои нервы привыкнут почти мгновенно, и ты испытаешь острое наслаждение. Закрой глаза!..

Она повиновалась, смирившись со своей беспомощностыо. Мэри Фрэнсис удивилась, как мало тронул ее намек, что будет больно. В монастыре она выработала у себя терпимость к физическому страданию, однако настолько беззащитной она оказалась впервые. Сонливость, которую она испытывала, навела ее на мысль, что принятые пилюли оказывали легкое снотворное действие. Не потому ли ей так безразлично все, что должно произойти? Но даже эта мысль растворилась мгновенно и бесследно.

– Вдохни, – велел он, – а потом медленно выдохни, освободи легкие.

Когда Мэри Фрэнсис выдохнула весь воздух, он начал легко похлестывать ее бамбуковыми прутиками.

Сознание зафиксировало шум, который они издавали, прежде чем тело ощутило покалывание. Но когда тонкие узкие листья бамбука коснулись ее кожи, она от неожиданности вскрикнула.

– Ай-й-йl – вырвалось У нее. Ощущение было такое, словно сотня крошечных тончайших иголок впилась ей в плечи. Не сказать, чтобы больно, но весьма чувствительно. Она очнулась.

Он исхлестал ей всю спину, возбуждая каждую клеточку, потом спустился на нежные ягодицы, бедра, подмышечные впадины. Каждое нервное окончание запело в ответ, И когда он дошел до подошв, наслаждение стало почти невыносимым. Казалось, кто-то щекотал ей подошвы. Ничто не могло возбудить ее больше.

К тому времени, когда Африка закончил, все ее тело, от головы до ног, трепетало. Не в силах даже пошевелиться, она только тихо постанывала. Негромкий смех Африки, слившийся с журчание воды и звоном колокольчиков, звучал, как обещанный хор. Острота, с которой ее тело отозвалось на «проливной дождь», напомнил ей, каково это – отдаться без остатка. Сосредоточившись на духовной жизни, Мэри Фрэнсис считала ее смыслом собственного существования: но теперь страсть, не имевшая отношения к религии, зажгла ее изнутри. Она была уже не в состоянии погасить этот огонь, погрузившись в мир плотских ощущений.

– Все? – выдохнула она с мольбой, когда Африка опустил ветки бамбука. И испугалась: вдруг он решит, что она ждет не дождется, когда прекратится «проливной дождь»! На самом же деле все наоборот: тело ее отзывалось на него радостно.

– Не открывай пока глаза, – предупредил он. – Сейчас я переверну тебя и закончу процедуру.

Он поднял ее и перевернул, устраивая поудобнее.

Девушка почувствовала, как на глаза ей опустился прохладный компресс. Потом Африка поднял ее руку и начал обеими ладонями втирать в кожу какую-то мазь. Натертые места начали приятно гореть.

– М-м-м, – простонала она.

– Нравится?

Уставившись в черноту опущенных век, она поняла, что улыбается. Казалось, тепло проникает до самых костей. Ощущение становилось все острее, кожу по-настоящему жгло.

– Слишком горячо, – пробормотала она, с трудом ворочая языком.

Голос негра доносился откуда-то издалека, напоминая шум горной реки.

– Это всего лишь яд, дорогая. Твоя кожа впитывает его, и, как только он впитается, жжение исчезнет.

– Яд?

– Да, разве я не сказал тебе? От него твоя кожа станет еще белее. Не останется ни одной веснушки, ни единого пятнышка. Ты станешь совершенством.

– Не надо, мне нравятся мои… – она хотела сказать, что любит свои веснушки, но это была неправда.

Мэри Фрэнсис всегда мечтала избавиться от них. Особенно от тех, что на груди и на переносице. Но Африка все говорил и говорил, и невозможно было его прервать.

Впрочем, она уже была не в силах вымолвить ни единого слова. Голос Африки доносился откудо-то издалека.

– Вспомни, женщины всегда использовали мышьяк, чтобы приобрести томный, хрупкий вид? Только мой яд наружного применения. От него меньше вреда печени.

Она попыталась помешать ему. Ей казалось, она поднимается, но на самом деле даже не шелохнулась.

Негр отпустил ее руку и принялся натирать плечи там, где веснушки рассыпались, словно маргаритки в траве. Ладони опускались все ниже и ниже, приближаясь к упругим холмикам грудей.

Мэри Фрэнсис замотала головой, пытаясь остановить его. Жжение стало почти невыносимым. Она чувствовала, что вот-вот потеряет сознание. Глаза ее оставались закрытыми, но в голове мелькнула картинка: лежащая в медицинском кресле обнаженная женщина, чье тело отражается в зеркальных плитках потолка, и огромный ухмыляющийся негр, склонившийся над ней. Женщина пытается встать, но ей что-то мешает. Ее руки и ноги намертво пристегнуты к креслу.

– Нет! Не надо! Пожалуйста, не надо!

Она выкрикивает эти слова, но ни единого звука не вырывается из ее горла, язык не повинуется ей. Слова отдаются эхом в голове.

Не было сил говорить, открыть глаза, даже проглотить слюну. Сознание медленно уплывало; казалось, ее·сковывает паралич. Яд! Он отравил ее! Она умрет, так и не начав жить

Глава 8

Оружием служителей церкви была вера. Рик Карузо носил револьвер. Он не расставался со своим «смит-вессоном» З8-го калибра со времен кровавых разборок юности. Револьвер не раз спасал ему жизнь, придавал уверенности, делал неуязвимым. Он упивался властью, которую давало оружие, хотя за это мнимое могущество многие заплатили слишком высокую цену. Револьвер унес уже не одну невинную жизнь. Теперь он был для Рика не Столько средством защиты, сколько символом трагедии. Именно память о трагедии сделала его священником. Он не мог стать никем другим.

Но сегодня вечером Рик радовался, что револьвер все еще при нем. От Ларедо до Карсона не горел ни один фонарь, не исключено – назревала очередная разборка между местными бандами. Квартал будто вымер – тоже плохой знак. Казалось, тишина была наэлектризована и насыщена отрицательными зарядами. Надвигалась буря. Небеса вот-вот грозили разверзнуться и обрушить на землю всю свою ярость, но Рик Карузо упрямо шагал в изрыгающую божественный огонь пасть.

Он взглянул вверх, подумав о возможном божественном вмешательстве, и поймал себя на том, что одновременно прижал руку к груди, где в специальном внутреннем кармане ветровки всегда носил оружие. Револьвер был на месте. «Еще один кризис веры, – подумал он. – Сколько их уже было за те десять лет, что прошли с окончания семинарии? Слишком много! А теперь еще и она».

* * *

Он проводил Блю Бранденбург и ее приблудного кота от ресторана до квартиры Мэри Фрэнсис, а как же иначе? Но дойдя до подъезда, она пригласила его войти.

– Могу угостить только какао, – с сожалением проговорила Блю. – Понятия не имею, где Мэри Фрэнсис хранит выпивку.

Рику жизни так не хотелось какао, как тогда, хотя вообще он его терпеть не мог. Но он отказался, пообещав, что выпьет какао как-нибудь в другой раз, и мысленно поздравил себя с невероятной находчивостью. С этого мгновения единственной его целью было добраться до церкви В целости и сохранности, но в мыслях он все время возвращался к Блю.

Рядом с ней добра не жди. Это бы увидел даже канатоходец, шагающий под куполом цирка с завязанными глазами. Что-то она недорассказала ему о Мэри Фрэнсис. А может и о себе. Слишком часто, пока они шли, Блю оглядывалась, будто опасаясь слежки. И это не ускользнуло от внимания Рика. Внезапное появление Блю в жизни Рика Карузо не могло не настораживать, и к тому же он был не в состоянии выбросить ее из головы…

– Эй, гринго!

Этот окрик сделал то, с чем не справился Рик.

Мысли о Блю Бранденбург мгновенно вылетели у него из головы. Небольшая группа подростков шагала ем навстречу. В сгущавшихся сумерках еще можно было разглядеть ухмылки на их лицах. Подростков было человек шесть, и, наверное, вооружены до зубов, разыгрывают «Фантасмагорию» в жизни… Точно так же, как сам он двадцать лет назад.

– Что ты здесь потерял? – требовательно спросил один из них. – Это территория «Дьявола». Ты с ним что-нибудь не поделил?

Парнишке, обратившемуся к нему, было лет четырнадцать, остальные выглядели старше. Одет он был в штаны цвета хаки с пузырями на коленях, слишком большие для него, и рубашку из джинсовой ткани. Голова обрита наголо, за исключением широкой полоски, тянувшейся ото лба до самой шеи, где она заканчивалась жиденьким хвостиком. Его идиотская масленая улыбка вызывала не меньшую тревогу, чем метнувшаяся к поясу под рубашку рука. Сейчас он вынет оружие. Вопрос только – какое?

– Да нет, все в порядке, – спокойно ответил Рик.

– Ага! Так ты ищешь кайф? – Они дружно заржали, когда главный вынул из бесчисленных складок своего одеяния целлофановый пакетик с белым порошком. – Кайфа захотелось?

Героин! Они уверены, что он ищет наркотики. Рик молча смотрел на них. Встретившись взглядом с главарем Рик не спеша засунул руку под ветровку. – Прекрасно понимая, что сейчас произойдет. Ухмылки подростков тут же исчезли с лиц. Пальцы его еще не успели нащупать то, что он собирался достать, а шесть стволов уже нацелились ему в лицо. Вот и ответ на вопрос, какое у них оружие. Щелкнули шесть предохранителей, столько же пуль в него и всадят.

* * *

– Ты что здесь потерял, гринго? – Проревел один из них. – Уж не свои ли яйца?

– Отстрелить их! – заорал другой. – Убить ублюдка!

Они распалялись все больше, обрушивая на Рика яростные вопли и злобное шипение. Он нарушил границу, вторгся на чужую территорию, да еще, похоже, ничуть не боится их, не выказывает ни малейшего уважение к силе.

Рик почувствовал тяжелые удары сердца под рукой, прижатой к груди. Странно, что он все еще стоит, хотя должен был бы уже умереть. Шесть раз. Так сейчас и случится. Значит, вот как закончится его жизнь?.. А что, если это испытание ниспослано ему свыше? И Господь Бог все еще там, наверху? Хотя сам падре Карузо уже давно не чувствовал Его присутствия на небесах.

– Брось его, гринго! Слышишь, брось револьвер!

Хриплая угроза взорвалась у него в голове. Неизбежная гибель под шквалом пуль принудила бы к отступлению любого, но только не Рика Карузо: он был сделан из особого теста. Он и сам не всегда понимал, что им движет. Но что он сейчас знал точно, так это то, что сердце его остановилось, спина похолодела, а рука, потянувшаяся во внутренний карман за оружием, не дрогнула.

Он знал, что делает, и подстегивало его желание увидеть, как ярость сменится на лицах «дьяволят» изумлением. В тот миг, когда он, наконец нашел и вытащи из кармана то, что искал, Рик испытывал истинное удовлетворение. Они же не верили собственным глазам.

Черный воротничок священника. Рик вытащил его спокойным, отработанным движением фокусника, надел на шею и заправил под рубашку.

Замерев, подростки ошарашен но уставились на него. – Вот сука, он же священник! – прошептал один из них.

«А иначе вас бы уже не было в живых», – промелькнуло в голове Рика, но вслух он ничего не сказал. Он только кивнул в сторону пакетика с героином и спокойно произнес:

– Спасибо, не балуюсь.

И, вежливо откланявшись, решительно пересек улицу. – Да он просто сумасшедший! – услышал Рик позади.

Рик размышлял над этими словами по дороге в церковь. Точно, он сумасшедший. Только сумасшедший способен пытаться проломить головой стену, желая помочь таким, как они, помочь тем, кто не хочет принять его помощи, сломать систему, из-за которой он попал сюда, в эту забытую Богом дыру, где правит беспредел.

Еще в годы учебы в семинарии тамошние служители культа распознали в нем «белую ворону», и с тех пор состязание в могуществе не прекращалось. Так же; как и простые смертные, служители культа не свободны от человеческих слабостей и зачастую не прочь лягнуть друг-друга. Поначалу Рик возглавлял приход вместе с еще одним священником, тихим стариком отцом Патриком, но около года назад тот заболел, а замену не прислали.

Рику пришлось взвалить на себя все заботы по приходу. Его попытки наладить перспективную образовательную программу в помощь приходским ребятишкам не встретили понимания у руководства. Ее сочли неуместной, хотя большинство прихожан Рика прозябали в беспросветной нищете.

Приходская детвора обожала видеоигры, и Рик не сомневался, что этот интерес может перерасти в интерес к компьютерам, к непрерывно разрастающемуся киберпространству с его информационными сокровищами, сумей только он раздобыть средства для оборудования компьютерных классов. Молодежь не имела работы из-за проблем в школе и с законом. Это толкало их на новые преступления, и порочный круг замыкался. Навыки работы в Интернете были пропуском на рынок хорошо оплачиваемых специалистов. Рик мог бы дать им будущее. Будь у него средства.

Но вместо них он получал наставления терпеть и молиться.

Черт, разумеется, он молился, и с каждым его «аминь» на Землю падали новые трупы. Рик уже начал подумывать, а не обратиться ли к менее праведным источникам средств. У него был выход на большие деньги, но пока еще он не хотел воспользоваться им Рик уже и так заключил столько сделок с совестью, что хватит всю оставшуюся жизнь.

Ночь была слишком теплой. Ощутив вкус пота на губах, Рик снял ветровку и перекинул ее через плеч Ноздри уловили запах жареного мяса с луком – настолько аппетитный, что у него потекли слюнки. «Хорошо, что хотя бы этой слабости не запрещается потакать, – он грустно усмехнулся. – Уж лучше гамбургер с жареной картошкой, чем Блю».

Мгновение спустя Рик уже входил в ресторанчик Он посмотрел на столик, за которым совсем недавно он сидели с Блю, и решил, что Блю – искушение, ниспосланное свыше. Зал был полон. За их столиком расположилась молодая пара с двумя малышами, которые играли с водой, налитой в стаканы, брызгая на все поблизости.

Рик направился к стойке, кивая тем, кто здоровался с ним.

Блю вселила в него волнение, но и это еще не все. Она олицетворяла собой хаос, который до времени таится в укромном уголке души. Но однажды с неизбежностью придется испытать на себе его разрушительную силу. И если по неопытности шагнуть ему навстречу, он не оставит камня на камне от душевного порядка.

* * *

– С возвращением, Ирландка!..

Она узнала этот низкий обольстительный голос. По-прежнему, не умолкая, щебетали птицы, звенели колокольчики, журчала вода в фонтане. Мэри Фрэнсис с радостью отозвалась на эти звуки, но они не заглушали тупую барабанную дробь, ритм которой она уже не могла не замечать.

Больно.. Очень больно! Резкая, жгучая боль в левой ноге, внизу… на внутренней стороне лодыжки. Ощущение такое, будто колют иголками, жалят. Пчелы, целый рой свирепых пчел. Надо встать, но нет сил даже открыть глаза.

Стон застрял У нее в горле, обжигая.

– Ну-ну, все нормально, – успокоил звучный голос.

Она все же сумела открыть глаза, но тут же зажмурилась. Ее растерянному взору предстали обнаженные совокупляющиеся нимфы и сатиры. Мэри Фрэнсис была потрясена, рассматривая фрески под потолком.

Если это только не игра воображения, совокуплялись они способами, не описанными даже в «Камасутре».

– Где я? – пробормотала Мэри Фрэнсис, пытаясь сосредоточиться, но перед глазами расплывалось темное пятно, мешая оглядеться.

– Пора идти, Ирландка.

Кто такая «Ирландка», почему он так зовет ее? Она смутно видела его лицо, но имя великана неожиданно всплыло в сознании. Его зовут так же, как континент, черный континент. Африка. Все постепенно возвращалось… Салон, расслабляющие ванны, ядовитая мазь…

Значит, мазь все-таки не убила ее, дошло до Мэри Фрэнсис. Она жива, жива и дышит!..

– Нога! – произнесла она, прикидывая, хватит ли сил сесть. Когда же она все-таки попыталась принять сидячее положение, боль в ноге резко усилилась, словно она обожглась о крапиву. – Больно.

А как же иначе? – рассмеялся Африка – тебе же сделали татуировку, детка.

Мэри Фрэнсис так и не поняла, о чем он говорит, пока Африка не помог ей сесть и не продемонстрировал гроздь вишен на внутренней стороне ее левой лодыжки они казались такими красными и сочными, будто их только что сорвали.

– Зачем это? – Слабый голос выдал ужас, который зарождался у нее внутри. Неужели это и правда татуировка? Мэри Фрэнсис сомневалась, что хочет услышать ответ.

– Это твоя визитная карточка – Пояснил негр. – Всем девушкам из агентства делают такую от метку. Без нее тебя не допустят ни к работе с Кальдероном, ни к какой другой работе в агентстве. Это твой опознавательный знак.

– Визитная карточка? – Она дотронулась До пунцового пятна на ноге и вновь почувствовала жгучую боль. – Татуировка?

– В общем, да. Делается почти так же, но лазером, Господь Всемогущий! Она хотела было спросить, насколько долговечна эта татуировка, когда поняла, что в комнате они не одни. Мужчина в форме застыл за спиной Африки, уставившись взглядом в никуда Мэри, Фрэнсис узнала военную выправку. – твой Водитель, – объяснил Африка, показывая рукой на человека в форме. Тот едва заметно кивнул в ответ.

Мэри Фрэнсис, наконец, поняла, что они уже не в массажной, а в гроте по одном из стен которого сбегал искусственный водопад. С вулканических черных скальных пород свисали плети изумрудных папоротников; легкий туман висел над неглубоким бассейном, в котором плавали ярко-красные рыбки.

На бамбуковом серванте выстроились в длинный ряд хрустальные графины с винами. Их окружали тарелочки с крекерами, сырами, паштетами, муссами и свежими фруктами. «Полночный ужин?» – удивилась девушка, наблюдая, как Африка с наслаждением надкусил сочное яблоко.

– Пора на выход! – весело напомнил негр. Постарались на славу, теперь дело за тобой. Ну-ка – положив яблоко, он взял Мэри Фрэнсис за руку, – посмотри на себя. Неплохо, правда?

Мэри Фрэнсис ухватилась за его крепкую руку в поисках опоры. Ноги коснулись пола, и через мгновение она уже разглядывла в зеркале прелестнейшее создание.

Волосы обрамляли лицо, как черные шелковые рюши. Сквозь тончайший газ платья просвечивало кружевное боди того же цвета, обтягивающее тело, словно перчатка. Насыщенный, теплый цвет платья выгодно подчеркивал изумрудную зелень глаз. Она выглядела, чертовски сексуально и обольстительно.

Мэри Фрэнсис привычно коснулась пальцами медальона, но тут же забыла о нем, изумленная нежностью собственной кожи. Верхние пуговицы на платье были расстегнуты, приоткрывая глубокое декольте боди и золотую россыпь на груди.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.