Сюзанна Форстер
Приходи в полночь

Глава 1

Она явно была тут не одна. По облупившейся стене многоэтажной автостоянки метнулась тень, а звук осторожных шагов мог означать только одно: за Ли Раппапорт кто то идет. Она сунула руку в сумочку за ключами от машины, но отделение на «молнии», в котором она обычно держала большое латунное кольцо, оказалось пустым.

Щелчок металлического лезвия заставил ее остановиться.

Она в панике повернулась и увидела, как из мрака ближайшего бокса материализовался незнакомец – высокий, гибкий, угрожающего вида. Его солнцезащитные очки с зеркальными стеклами отражали свет, голова была покрыта красной банданой, а черные волосы, выбивавшиеся из под нее, вились, как змеи горгоны Медузы. И как только он двинулся к ней по изрытому выбоинами бетону с животным высокомерием человека, вообразившего себя богом этой подземной части испано язычного квартала, или баррио, Ли отчетливо поняла: он собирается ее изнасиловать.

Если бы она увидела его раньше, то, возможно, успела бы добежать до своей машины. Но она оставила автомобиль на верхнем этаже и теперь оказалась в лабиринте цементных стен, из которого, казалось, не было выхода.

Мысли Ли лихорадочно метались, когда противник замер футах в двадцати от нее. Сомневаться не приходилось – он не даст ей возможности убежать. Он знал: бежать ей некуда. Скорее всего, он получал извращенное наслаждение, продлевая мучительное ожидание жертвы. На нем были джинсы с большими прорехами, а красная бандана могла соответствовать цвету банды, но рубашка у него не была застегнута на все пуговицы, как у уличных хулиганов Лос Анджелеса. Рукава рабочей рубахи были закатаны выше локтя, сама она распахнута на груди, а под ней виднелась белая, в пятнах пота майка и янтарного цвета кожа. На запястье змеился серебряный браслет. Член банды или нет, но он был явно опасен.

Должно быть, Ли ошибочно свернула на Салерно стрит. Она заехала в этот гараж, думая спросить у кого нибудь дорогу, но ей не следовало покидать спасительное убежище своего автомобиля. Она согласилась оценить психическое состояние обвиняемого по делу об убийстве. Этого человека выпустили под залог в миллион долларов, и она никак не предполагала, что, пытаясь выполнить свою работу, окажется в лос анджелесских трущобах. Вообще то ее должен был сопровождать служащий из офиса прокурора, но он не пришел.

Незнакомец поднял зеркальные очки на макушку и двинулся к ней. Взглядом, горячим как уголь, он скользнул по ее телу, в глубине его глаз сверкнул огонек узнавания. Ли, защищаясь, подняла руки, попятилась. Он был слишком сильным, чтобы сражаться с ним, и убежать от него шансов у нее не было.

«Кричи!» – приказала себе Ли, ее нервы натянулись как струны, но крикнуть она не успела. Он набросился на нее прежде, чем она успела вдохнуть. С молниеносной скоростью обхватив ее, он зажал ей рот ладонью и прижал к цементной стене. Другая рука грубо прошлась по ее шее.

– Делай вид, что тебе это нравится, – хрипло прошептал он. – Или ты покойница.

Едкая боль страха стиснула горло Ли. Она попыталась оттолкнуть мужчину, но он плечом прижал ее к стене с такой силой, что вышиб все желание сопротивляться. Холодный цемент царапал сквозь одежду спину, оставляя ссадины на плечах. Горячие ладони клеймили ее кожу и не давали дышать.

В ушах у нее зазвенело. Все вокруг стало вращаться, она почувствовала, что у нее подкашиваются ноги, и судорожно вцепилась в его рубаху. И тогда, так же неожиданно, как напал, он ее отпустил. Она стала хватать ртом воздух, но не успела заговорить, не успела даже подумать о том, чтобы заговорить, как он встряхнул ее за плечи и повернул так, чтобы она могла увидеть двух бандитов, которые ее преследовали.

– Эта сука – моя! – предостерег он мужчин, голос его прозвучал негромко, с угрозой. Он запустил пальцы в светлые, стриженные под «пажа» волосы Ли, собрал их в горсть и притянул к себе.

Мужчины колебались, топчась на месте подобно шакалам. На лицах у обоих красовалась татуировка в виде знака отличия их шайки.

Насильник оборвал сдавленные протесты Ли, грубо прижав ее к своему плечу.

– Прикоснись ко мне, – выдохнул он ей в волосы. Ли инстинктивно положила руку ему на плечо.

– Не здесь. Прикоснись как женщина, которая хочет. – Он пнул ее ногой, и Ли, вздрогнув, уронила руку и провела по стальным мышцам его бедра. – На свете существует кое что и похуже, – прошептал он. – Например, смерть.

Шакалы стали приближаться.

Напавший на Ли мужчина выхватил из кожаных ножен на ремне джинсов клинок, похожий на кинжал. Блеск серебристой стали прорезал мрак. В воздухе запахло страхом и потом.

– Тут вам не показательные выступления, вы, ублюдки! – бросил он мужчинам. – Убирайтесь отсюда к черту!

Один из мужчин зашипел как змея. Но оба попятились, угрюмо отступая и бросая на Ли сердитые взгляды. Еще через мгновение они исчезли за той самой стеной, которая помешала ей убежать. Она услышала шипение гидравлического механизма выходящей на лестницу двери и осознала, насколько близка была к спасению. Если бы она продолжала идти, а не повернулась, сейчас она уже сидела бы в своей машине и ехала домой. Ли судорожно вздохнула. Ее так сильно трясло, что она почти съехала по стене на пол.

– Спасибо, – прошептала она, глядя на мужчину, пришедшего ей на помощь. Слова замерли у нее в горле. Его глаза были полны вожделения – красивые, пылающие. Его чувственное лицо было необыкновенно привлекательным.

– Исчезни, – мягко проговорил он.

Он хочет, чтобы она ушла? После того как рисковал ради нее своей жизнью? Ли покачнулась, все еще не совсем уверенно стоя на ногах. Ей казалось, она должна что то сделать, что то сказать. Но что? И чего она ждала. Что его тронет ее благодарность? Должно быть, она по наивности надеялась на какой то знак сочувствия. Да, если она чего то и ждала, то только не этого – не напряженной тишины и дьявольского огня в его глазах.

Смущенная, все еще скованная страхом, Ли неуверенно пошла прочь, а потом побежала к двери, звук механизма которой она слышала несколько мгновений назад. Затхлая лестница казалась пустой, когда она там очутилась. Ли рванулась вверх, на тот уровень, где оставила машину. Легкие горели, бедра ныли при каждом шаге, но она не остановилась, пока не заперлась в своей сверкающей белой «акуре».

* * *

Змея под красным соусом была слишком острой, маленький ультрамодный ресторанчик в Санта Монике – переполнен посетителями, кондиционер над головой Ли гнал ей за воротник влажные волны. И, что хуже всего, официант бесследно исчез как раз в тот момент, когда Ли понадобилась вода со льдом. Она подумала, что изо рта у нее вот вот вырвется пламя, и забрала у своего жениха запотевший стакан с пивом «Корона», чтобы залить огонь.

Глоток ледяной жидкости принес облегчение – и вызвал ухмылку Доусона Рида.

– Я же предупреждал, – поддразнил он, указывая на лежавшую на его тарелке, аппетитную, но совершенно бесформенную лепешку из пшеничной муки, сочившуюся овощной приправой. – Надо было заказать утку.

– Мне следовало заказать пиво, – возразила Ли, делая еще один глоток. Скользкий стакан чуть не вырвался у нее из рук, когда Доусон взялся за него, и она, повинуясь импульсу, сделала вид, что не отдает. – Ой, извини! – воскликнула она, когда пиво выплеснулось на его тонкие шерстяные брюки.

Доусон тихо пробормотал ругательство и схватил салфетку, чтобы промокнуть пятно. Наблюдая за ним, Ли размышляла, почему в присутствии жениха она всегда чувствует себя такой неловкой. Даже в такой невыигрышной ситуации, как сейчас, Доусон действовал абсолютно непринужденно, и она ему завидовала – он был одним из тех счастливых человеческих существ, что от природы наделены грацией. И тело его было создано для одежды от кутюр, и круглые, в черепаховой оправе очки идеально дополняли его лицо с четко очерченным квадратным подбородком. Без очков его лицо могло бы показаться слишком красивым. По счастью, Ли находила эффектных, хорошо одетых мужчин очень сексуальными. И Доусон явно относился к их числу.

– Ты обдумала мое предложение? – спросил он, обмакнув салфетку в стакан с водой и продолжив сражение с оскорбительным пятном.

– А я и не знала, что ты сделал мне предложение, – вполне искренне произнесла Ли.

Он поднял на нее глаза.

– Относительно суда над Монтерой по делу об убийстве.

– Ах это…

Ли уже объясняла, что не хочет иметь отношения к этому громкому делу. Обвиняемый был фотографом, и Доусон, видимо, считал, что она способна стать идеальным свидетелем обвинения, поскольку провела ряд успешных работ в области диагностической техники в Стэнфордском университете. Она не согласилась, но Доусон недаром был прокурором округа Лос Анджелеса. Для него отказ ответом не являлся, он был стимулом.

– У кого еще здесь есть такой опыт, Ли? – возразил он. Он явно стремился ее переубедить и делал это с удовольствием. – У тебя лицензия психолога со специализацией в арт терапии. Ты работала с самыми разными клиентами, включая осужденных по уголовным делам. Ты разработала метод тестирования, выявляющий скрытую агрессию. Мне не найти другого человека с таким послужным списком.

– Я могу перечислить тебе полдюжины имен, даже не заглядывая в справочник Американской ассоциации психологов, – заверила его Ли.

Метрдотель, немолодой мужчина со втянутыми в хвост седыми волосами и увешанный большим количеством индейских украшений, выбрал именно этот момент, чтобы поблизости от Ли и Доусона посадить другую пару. Они заняли соседний столик, где даже локти некуда было поставить. Доусон понизил голос и продолжал убеждать ее:

– А среди них есть женщины до тридцати лет, чьи работы привлекли внимание всего психологического сообщества? Есть ли среди них такие, что пишут книгу руководство о психологическом тестировании? Кроме того, я хочу, чтобы моим экспертом была именно женщина. Ведь Монтера избил женщину.

– Его обвиняют в том, что он убил свою подружку, – напомнила Ли. – А если ты забыл, то и меня чуть не избили вчера, когда я пыталась успеть на встречу с ним. Между прочим, твой помощник не сообразил, что студия Ника Монтеры находится в самом центре баррио.

– Одна из его студий. Еще одна у него в Коулдуотер Кэньоне. Это была наша ошибка, – галантно признал Доусон, воздержавшись от напоминания, что Ли предприняла эту поездку без сопровождения. – Я устрою так, что Монтера сам придет в твой офис.

Ли оставалась непреклонной:

– Я не согласна, Доусон. У меня нет опыта выступлений в качестве свидетеля эксперта, а то, что мы с тобой помолвлены, может подорвать ко мне доверие присяжных. – На самом деле Ли не была столь неопытна, как заявляла. Ее наставник Карл Джонсон, человек, вместе с которым она составила «Руководство по арт терапии Джонсона – Раппапорт», неоднократно пользовался их тестом, будучи свидетелем экспертом, и благодаря ему Ли отлично представляла себе весь процесс.

– Ты создательница уникальной диагностической техники. Этого достаточно для доверия. Ну же, Ли. – Доусон показал ей наполовину пустую бутылку пива: – Я даже отдам тебе остатки моей «Короны».

Ли посмотрела на только что расположившуюся рядом пару, брюнетку за сорок с пышным бюстом, на чей вкус в отношении одежды повлиял просмотр слишком большого числа фильмов с участием Джейн Расселл, и более молодого мужчину с бронзовым загаром и мускулистой шеей. Хотя ни один из них не смотрел на Ли, их явно заинтересовала небольшая драма по соседству.

– Доусон, ты меня не слушаешь, – едва слышно, но с нажимом упрекнула жениха Ли. – Я тебе уже сказала, что не хочу браться за это дело. Я сказала «нет», Доусон. Нет! Ты Должен считаться с этим.

– Я считаюсь, Ли. Ладно, если не хочешь тестировать его, я найду кого нибудь другого, одного из этих психиатров, кого в нашей конторе годами держат на подхвате.

Ли улыбнулась, довольная, но все еще оставаясь начеку. Она обожала Доусона, но недавно поняла, что у него очень много общего с ее матерью. Они оба люди, которые любят покомандовать и умеют навязать свою волю с таким искусством, что вы даже не замечаете, как вами «управляют». Они редко сдаются и почти всегда получают то, чего хотят. Несколько лет назад Ли с матерью достигли нелегкого перемирия, и ей не хотелось снова отвоевывать свою независимость. Поэтому, когда ее жених капитулировал, она почувствовала некоторое облегчение. Возможно, это значит, что ей не придется выходить замуж за свою мать.

Метрдотель появился снова и склонился над соседним столиком, чтобы принять заказ у новой пары. У Ли было искушение посоветовать им воздержаться от змеи под красным соусом. Но она беспокоилась напрасно.

– Утка по индейски для обоих, – сказал мужчина с бронзовым загаром. – И не забудьте овощи.

– У меня никогда не было никого, похожего на него. Секс был просто сверхъестественным.

Нахмурившись, Ли оторвалась от журнальной статьи, которую читала, крутя педали своего велосипеда тренажера. Работал телевизор, и потрясающая рыжеволосая женщина давала интервью в пятичасовых новостях. Ли отчаянно пыталась сосредоточиться на статье. Это было ключевое исследование для ее книги, анализ агрессивных фантазий подростков мальчиков, но книга не могла состязаться со сверхъестественным сексом. По видимому, рыжая пела дифирамбы своему бывшему другу.

Заинтригованная, Ли смахнула со лба влажные волосы и стала прислушиваться сквозь позвякивание и постукивание колес велосипеда.

– Разумеется, я не верю, что он кого то убил, – настаивала женщина. – Он во многом порочный мужчина – в хорошем смысле, если хотите знать мое мнение, а вы, конечно, хотите, иначе не стали бы со мной беседовать. Но он не убийца. Готова дать голову на отсечение.

Ли вытерла пот со лба. Она чувствовала, как в ней все замирает, появляется ощущение полного спокойствия, которое охватывало ее, когда просыпалось воображение. Она так много занималась созданием теста, ставившего науку выше субъективных мнений, что давно отказалась доверять голосу интуиции. Но что то вдруг заставило этот голос заговорить. И причиной была эта рыжеволосая женщина.

– Вы когда нибудь его боялись? – спросил журналист мужчина, поднося микрофон к блестящим, персикового цвета губам женщины.

– О, всегда! – Ее голубые глаза искрились смехом.

– Почему? Что он делал?

– Дар этого человека – от Бога. Если бы я от него не сбежала, то взорвалась бы от экстаза. – Она подмигнула, словно говоря, что все это было шуткой, и золотистые браслеты у нее на запястьях громко звякнули, когда она прятала бретельку черного бюстгальтера под пастельного цвета свитер. – Ну а если серьезно, – продолжала она, – он оказывал на меня самое невероятное воздействие. Иногда мне казалось, будто он меня гипнотизирует или что то в этом роде… подавляет мою волю, понимаете? Ну разве не глупость? Я безумно его любила, но мне пришлось его оставить. Я начала терять контроль над своей жизнью…

Переднее колесо велосипеда бешено крутилось, но Ли уже не касалась педалей. Листки бумаги выпали из ее рук и разлетелись по полу, когда на экране появилось изображение Ника Монтеры. Взгляд угольно черных глаз и совершенные линии лица невозможно было не узнать. Это был тот самый человек, который спас ее в гараже.

Прикоснись как женщина, которая хочет.

Ли все еще помнила потрясение от возбуждения, которое она испытала, погладив его по бедру. Она боялась за свою жизнь, но сексуальное желание, пусть и мимолетное, ни с чем нельзя было спутать. Она не знала, как еще это описать. Так, значит, это, думала она, глядя, как образ на экране меркнет, и есть Ник Монтера.

Глава 2

Алека Саттерфилда называли летучей мышью вампиром калифорнийских криминальных тяжб. Поговаривали, что он оценивает страх свидетеля по биению жилки у него на виске. И его партнеры по «Глак и Саттерфилд», престижной юридической фирме Сенчури Сити, свято верили, что он склоняется к горлу своих противников с меланхолической улыбкой и восхитительно обнаженными клыками. Его бледная кожа, изысканные черные, как соболий мех, волосы и склонность к черним водолазкам, вне всякого сомнения, столько же основательно подкрепляли его имидж, как и череда, фигурально выражаясь, обескровленных тел, которые он оставлял позади себя. Кроме того, было известно, что он не пьет ничего крепче замороженной русской водки, оттаявшей затем до состояния талого снега. И «Кровавой Мэри», разумеется.

Саттерфилд сделал себе имя, защищая известных преступников служащих – мерзавцев дилеров, международных финансистов и политиков ветеранов, – многие из которых работали, намеренно обманывая общественность. Его также знали и как любителя браться за непонятные дела, связанные с громкими убийствами.

В настоящий момент он был донельзя заворожен своим последним клиентом… мужчиной, который, несколько мгновений назад войдя в пентхаус Саттерфилда, отказался сесть и сейчас непринужденно, если не сказать небрежно, опирался на каминную полку зеленого итальянского мрамора, преспокойно засунув руки в карманы помятых шелковых брюк свободного покроя.

Ник Монтера был одним из самых потрясающих, самых убийственных персонажей, с которыми Алек Саттерфилд когда либо сталкивался за двадцать лет работы. Алек гордился тем, что мог быстро и точно определить психопатологии своих клиентов, но Монтера был чарующей загадкой. Судя по его досье, он вырос в пропитанном наркотиками испаноязычном квартале, когда ему было десять лет, потерял мать, а в семнадцать отсидел за решеткой за убийство.

И тем не менее Монтера справился со своим прошлым, стал фотографом художником и достиг высот известности на западном побережье. Программа стипендий для начальной школы позволила ему открыть классы фотографии, а пресса дала его карьере толчок, изобразив эдаким сексуальным волшебником. Репутация героя любовника, созданная прессой, базировалась на его запоминающихся интимных женских портретах. Казалось, объекты работ таяли перед магнетической силой его камеры. Скандальность, присущая работам Монтеры, быстро сделала его культовой фигурой в мире художественной фотографии.

Алек мысленно улыбнулся. Женщины. Они любили этого ужасного сукина сына. Мать Монтеры была англо американкой, возможно, французского происхождения, но темная чувственность черт Ника была унаследована вместе с латиноамериканской кровью его отца. Ник был красив угрюмой красотой актера, пользующегося популярностью у женщин, но даже с этими четко очерченными скулами и густыми черными волосами он не смог бы заработать себе на жизнь внешностью. В его глазах всегда угадывалась тревога. Эти глаза были холодны, отличались какой то особой арктической синевой и невозмутимостью. Как и сам Ник Монтера.

Сравнения с пламенем и льдом категорически не годились для описания этого человека, пришел к выводу Алек. Монтера был ледником с пульсирующим внутри огоньком тротила. Смертельная и, возможно, безупречная комбинация для совершения преступления, в котором его обвиняли, – предумышленное убийство одной из моделей. Убийца зашел настолько далеко, что придал телу красавицы модели ту позу, в которой Монтера как то ее сфотографировал.

Нет нужды говорить, что Алек чрезвычайно заинтересовался этим делом.

Он поднялся со стула и, обойдя письменный стол, присел на край столешницы.

– Вы по уши в гуано, скажем так, мистер Монтера, – произнес Саттерфилд, неторопливо складывая руки на груди.

Монтера отвлекся от разглядывания тканого ковра работы индейцев навахо.

– Поэтому я и нанял вас, мистер Саттерфилд. Чтобы вы меня выкопали. Одолжите лопату, если понадобится.

– Возможно, бульдозер был бы более кстати. У вас нет алиби.

– А у них нет свидетелей, – заметил Монтера. – Никто не видел, что я ее убил, не так ли?

– Но вообще то… кто то видел.

– Прошу прощения?

Держу пари, просишь. Алек был доволен. По крайней мере теперь он привлек внимание Монтеры. Его клиент пока не расстался с каминной полкой, но эти его глаза – ацетиленовые горелки – внезапно сделались обжигающе внимательными. Подождем, пока он услышит остальное, подумал Алек. Может, он даже достанет руки из карманов.

– По видимому, вам будет столь же интересно узнать об этом, как было и мне, мистер Монтера. Один из соседей, сидевший у себя на крыльце, утверждает, что видел, как вы входили в квартиру умершей женщины около шести пополудни в вечер убийства. Простите мое любопытство… – для пущего эффекта Алек понизил голос, – … но какого черта вы не сказали мне, что были в квартире Дженифер Тейрин в тот вечер?

Еле заметная улыбка Монтеры ничуть не растопила его ледяного взгляда.

– Но это же совершенно очевидно, разве нет? Я не хотел, чтобы вы – или кто бы то ни было – знали об этом.

Алеку Саттерфилду все труднее становилось сохранять свое легендарное хладнокровие. Он привык к уважению, если не к исключительной почтительности, со стороны своих клиентов. Они тонули, а он был их спасательным кругом. Это были простые, основанные на страхе отношения, которые он, вне всякого сомнения, предпочитал, но Монтера, похоже, не боялся.

В Калифорнии был снова введен смертный приговор, а это означало, что на карту поставлена жизнь его клиента. Однако Алек не мог вывести парня из себя. К этому моменту Монтера должен был бы клясться, что он не убивал Дженифер, и умолять Алека поверить ему. Саттерфилд знал, что этот фотограф умеет, когда хочет, включить свое обаяние. Алек видел этого человека с женщинами, видел, какой эффект он на них производит. Ник не делал ничего особенного, лишь чуть фокусировал взгляд своих опасных синих глаз, и речевые центры в женских мозгах, по всей видимости, отказывали.

– Мне прочитать вам лекцию о том, что надо доверять своему адвокату, мистер Монтера? – спросил Алек. Недовольство сделало резким его обычно вкрадчивый и тихий голос – Лекцию, в которой я сообщу, что вам надо рассказать мне все, что я не смогу представлять ваши интересы до тех пор, пока вы не расскажете мне все?

– Доверять вам, мистер Саттерфилд? – Монтера вытащил руку из кармана, в ней были банкноты. – Вот чему я доверяю. – Он поднял стодолларовую бумажку. – Мне уже доводилось проходить через уголовный суд, и я очень близко знаком с правосудием. Оно – очень дорогая шлюха, но, по счастью, сейчас я могу себе позволить оплатить ее услуги.

Монтера щелчком направил банкноту в сторону Алека.

– Думаю, мы оба понимаем, что это значит для вас, Саттерфилд.

Деньги приземлились на участок пола, блестевший между ними.

Алек почувствовал, как у него наливается теплом шея. Гнев? Он не мог припомнить, когда в последний раз по настоящему злился на клиента. Во всяком случае, это было давно. Люди его положения в основном обладали безупречными манерами.

– Умник… – прошипел он. – Чертов умник! Мне следовало бы вызвать охрану, чтобы она вышвырнула тебя отсюда.

Монтера пожал плечами:

– Так мог бы поступить я. Но не вы. Это очень значительное дело, даже для вас. И это именно та грязь, в которой вы любите копаться. Газетчики будут роиться вокруг этого суда. Налет уже начался, а вы в отличие от меня ничего так не любите, как оказаться в ослепляющем свете вспышек. Вы эксгибиционист, советник. Вы хотите известности. И славы.

Алек стряхнул невидимую пылинку с рукава своего пиджака от Армани и выверенным движением поправил манжеты.

– Вы заблуждаетесь, мистер Монтера. Печально заблуждаетесь. Я уже достаточно известен. И моей карьере не требуется поддержка в виде дурной славы, благодарю вас.

Боже, это же нелепость! Какой то фарс! Может, одежда Алека Саттерфилда и безупречна, но сердце у него скачет как бешеное. И что еще хуже, он понимал, что чуть ли не жеманится опровергая слова Монтеры, как девочка подросток, которая, разыгрывая недотрогу, набивает себе цену.

– Вас же это возбуждает, не так ли, Саттерфилд? – добавил Монтера, развивая свое преимущество. – Я слышу это по вашему голосу. Дело вас взвинчивает, неужели нет? Именно поэтому вы и не вышвырнете меня отсюда. Вы не можете. Потому что уже очень давно ничто не дарило вам таких ощущений. – Алек с горечью вздохнул. Это было правдой. Спасение грязных политиков больше не приносило ему таких ощущений. Возможно, и никогда не приносило. Периодически ему требовалось все перетряхнуть, балансируя на самой вершине скалы и заигрывая с желанием кинуться в бездну. Поэтому он не собирался выгонять Ника Монтеру. Но, видит Бог, следовало бы.

– А как же синяк на шее Дженифер Тейрин? – бросил он – Коронер говорит, что это отпечаток кольца, кольца со змеиной головой. Отпечаток настолько ясный, что виден даже язык этой твари.

Алек поймал себя на том, что пристально смотрит на браслет Монтеры. Это была удивительно красивая вещица. Серебряная рептилия лениво змеилась вокруг сильного запястья мужчины, хвост обвивал ее гладкую сверкающую голову.

– Где ваше кольцо, Монтера? В пару вашему браслету? В полицейском отчете говорится, что вы заявили, будто его украли.

– Его украли.

– Да, но когда? Как? Мне нужно больше информации, нужны подробности. Я не могу строить защиту на зыбучих песках.

– У меня нет никакой информации. Я обнаружил его пропажу как раз на той неделе, когда убили Дженифер. Точной даты я не помню, но на ночь я всегда оставляю свои вещи – часы, украшения, мелочь – на комоде под зеркалом. Когда я проснулся утром, кольца не было.

– Его украли до нападения на нее? Или после?

– До него… Может, дня за два.

Алек читал полицейский отчет. Монтера сказал арестовавшему его полисмену, что в тот вечер принял горячий душ, выпил пару бокалов вина и уснул на диване. Он ничего не видел, ничего не слышал.

– Больше ничего не пропало? – спросил Алек, начиная рассматривать разные возможности. – Только кольцо? Есть ли какая то вероятность, что вас подставили? Это чертовски шаткий вариант, но на данный момент он может оказаться единственным. У вас есть враги?

Монтера потер подбородок.

– А у кого их нет? Может, до безумия ревнивый муж? Мои фотографии весьма интимны. У меня были проблемы с мужьями некоторых моих моделей… даже с их приятелями.

– Вы с ними спали? Со своими моделями?

– Я сказал, что мои снимки интимны.

– Значит, вы с ними не спали? – Алек издал негромкий смешок. – Никто этому не поверит. Не с вашей репутацией.

– Вы говорите о моей репутации, – процедил Монтера. – Но не говорите обо мне.

Алек покрутил перстень печатку на мизинце, оставив его повернутым слегка вбок. В настоящий момент его клиент явно не играл ни в какие игры, но он, без сомнения, умел гениально манипулировать людьми, особенно женщинами. Если на Дженифер его чары не подействовали, он мог совершить что то экстраординарное. Возможно также, что он хотел только попугать ее, но ситуация вышла из под контроля.

– Вы так и не сказали мне, что же произошло в тот вечер, – поднял взгляд Алек. – Вы заявили, что несколько недель не встречались с Дженифер, но сосед видел, как вы входили к ней, а полиция нашла ваши отпечатки по всей квартире. Свежие отпечатки.

Монтера перешагнул через деньги, которые по прежнему лежали на полу, и приблизился к окну с видом на Сенчури Сити Яркое полуденное солнце создало серебристый ореол вокруг его головы и плеч, отбросив на лицо густую тень, когда он обернулся. Алек не был фотографом, но не мог не подумать о том, какой невероятный портрет можно было бы сейчас сделать.

– Она позвонила и попросила приехать, – объяснил Монтера – Когда я приехал, она пила. Мы поссорились, и я ушел.

– Из за чего поссорились?

– Из за наших отношений.

– Мне показалось, будто вы сказали, что у вас не было отношений.

– Их и не было. Это она хотела, чтобы были.

– О Боже! Разве вы не знаете, как это воспримут присяжные? Ссора любовников, переросшая в драку. Только обвинение вывернет все наизнанку. Преподнесет так, будто это она вас отвергла. И попытается доказать, что вы ее убили и оставили на ней свое «клеймо».

– Но все было иначе…

– Неужели? Заключение экспертов гласит, что кожа у нее под ногтями принадлежала вам. Волосы на ее одежде были ваши. Там остались следы борьбы…

– Она пыталась остановить меня, когда я уходил. Она была пьяна.

– Иисусе! Это дурно пахнет, Монтера. Воняет, даже лежа на льду. У вас нет алиби. Вас видели на месте преступления. Вы поссорились с женщиной, которую задушили. И на шее трупа нашли вашу отметину – змеиную голову, как на браслете.

Алек замолчал, давая Монтере время переварить плохие новости. В этот момент его клиент должен был официально поклясться, что он не убивал. Алек поставил на колени кое кого из власть имущих Америки – известных сенаторов, обвиняемых в получении взяток, богатых финансистов, обвиняемых в даче оных. Теперь пришла очередь Ника Монтеры. На колени, герой любовник. Клянись, что ты не прикончил эту глупую сучку!

Но герой любовник не заглотил приманку. Он и глазом не моргнул.

Алеку доставило бы ни с чем не сравнимое удовольствие увидеть унижение своего клиента, но он с невольным восхищением вынужден был признать, что Монтера не согнулся под его давлением. Сердце Алека снова сильно забилось, на этот раз настойчиво, почти яростно. Ему отказано в удовольствии заставить другого человека пресмыкаться перед ним, но втайне он был доволен. Страстное отрицание вины всегда убеждало его в отчаянном положении клиента. Вопросы вины и невиновности занимали его меньше всего, когда он брался за дело. Адвокаты помоложе мечтали о том, чтобы столкнуться с чем то новым, создать юридический прецедент. Они хотели стать героями. Алек же давно покончил с героикой. Пока у него была власть творить чудеса, ему хотелось играть роль творца – Бога или дьявола, не важно кого.

Он соскользнул с края стола и вернулся к своему креслу, давая понять, что их беседа окончена.

– Надеюсь, вы не возражаете против присутствия в нашей команде женщины? – произнес он, глядя в календарь, чтобы проверить расписание встреч. – Это поможет разбить иллюзию о войне полов.

Не говоря ни слова, Монтера вышел из сияющего облака, но его молчание словно таило в себе угрозу.

– Пока я на свободе, меня может защищать хоть марсианин. Однако это за ваши услуги я плачу целое состояние.

– Я буду к вашим услугам, как только понадоблюсь, – сказал Алек, жестом отметая сомнения клиента. – А пока нам надо добиться, чтобы в состав жюри присяжных включили как можно больше женщин. Чем больше, тем лучше, если это, конечно, не будут оголтелые феминистки.

– Если нам повезет, возможно, суд будет пикетироваться Национальной организацией женщин. – Алек вышел из себя:

– Как мне заставить вас понять, что это катастрофа, мой друг? Вам может грозить смертный приговор. И говоря о везении, вы представляете, насколько вам повезло, что вам оставлена свобода передвижения? При убийстве первой степени с отягчающими обстоятельствами под залог не выпускают. Если бы я не убедил судью сделать в вашем случае исключение, вы сидели бы сейчас за решеткой. Так что, мистер Монтера, если вы действительно хотите помочь, то хотя бы некоторое время не впутывайтесь в неприятности, надевайте в суд строгий синий костюм. И, Бога ради, сделайте свою прическу покороче! – Монтера вышел из тени.

– Не путайте себя со мной, Саттерфилд, – тихо предостерег он. – Судья сделал для меня исключение из за моей работы с детьми в баррио. Кроме того, в этой стране только один из четырех обвиняемых в убийстве бывает осужден, а те, кто отбывает тюремное заключение, в среднем менее чем через год выходят на свободу.

Алек изо всех сил уперся пальцами в столешницу и наклонился вперед.

– Откуда, черт возьми, вам это известно?

– Узнать это было несложно.

– Тогда, может, вам следует самому представлять себя и в суде?

– Если бы я мог, то сделал бы и это А пока, вместо того чтобы пытаться убедить меня, что меня поджарят, почему бы вам не начать отрабатывать свои деньги? Счет у нас три к одному. С такими шансами любой ловкий адвокат может спасти мою задницу – даже вы.

В звенящей тишине Алек смотрел, как его клиент поворачивается, чтобы уйти. Монтера дошел до двери, приоткрыл ее, затем остановился.

– Да, кстати, – сказал он, обернувшись. – Если вам интересно. Я этого не делал.

«Боже мой» – подумал Алек, когда дверь захлопнулась Его только что поимели, даже не поцеловав. И нежен Монтера не был.

Глава 3

Западная гильдия маринистов Художественного совета Лос Анджелеса давала свой ежегодный зимний карнавал – большой благотворительный аукцион, – который стал гвоздем сезона, и в этот умеренно теплый январский вечер большой бальный зал отеля «Ритц Карлтон» был переполнен сливками южного общества.

Мать Ли Раппапорт, женщина, чья небывалая способность убеждать вошла в легенду, уже несколько лет привлекала свою дочь к организации этого мероприятия. Кейт Раппапорт была тут оформителем, хозяйкой и координатором. В этот вечер, лавируя в толпе людей, облаченных в вечерние туалеты, и очаровывая своих гостей остроумием и эксцентричностью, Кейт, несомненно, была и королевой вечера.

В помещении было много женщин гораздо красивее, включая и саму Ли, но ни одна не умела привлечь внимание присутствующих так, как Кейт. Все поворачивались в ее сторону, и раздавался шепот восхищения, а если часть замечаний, отпущенных дамами, и сквозила завистью и намеренно акцентировала внимание на том, «как хорошо Кейт сохранилась в свои пятьдесят три», то мужчины проявляли откровенно эротический интерес независимо от возраста – ее и их.

Ли отметила, что оказалась в числе восхищавшихся, но в то же время испытывающих двойственные чувства женщин. Она стояла прижав к пылающей щеке прохладный хрусталь бокала с шампанским, и, наблюдая за матерью, удивлялась, как могла столь восхитительная Кейт произвести на свет ребенка с таким непохожим на ее собственный темпераментом. Ли обожала мать, как почти все, кто знакомился с ней поближе, но она давно распрощалась с надеждой на внимание мужчин, если рядом была Кейт. Пустые хлопоты.

В этот вечер Ли выглядела прекрасно: длинные золотистые волосы стянуты в довольно тугой узел на затылке, умеренный макияж, черное креповое платье от Энн Тейлор до колен подчеркнуто пестрым жакетом и черными замшевыми туфлями на высоких каблуках. Сам по себе наряд был потрясающий, но он проигрывал рядом с лиловым платьем Кейт от Оскара де ла Ренты.

Никто, пожалуй, не смог бы назвать Ли застенчивой Возможно, сдержанной. Задумчивой. Если она и была по своему настойчивой, то ее энергия скрывалась внутри. Ли была «глубоким прудом, чья вода залита лунным светом, гораздо более недоступным и загадочным, чем ее сверкающая мать», – во всяком случае, так утверждала колонка светской хроники одного из журналов. Кейт возразила против этого. «Неужели они действительно считают, что я не загадочная? – спросила она после прочтения этого пассажа за завтраком. – Как странно».

И вот, теперь Ли, несколько забавляясь, смотрела, как ее мать поймала Доусона Рида, совещавшегося с группой молодых адвокатов. Кейт заботливо поправила его галстук бабочку, а затем отправила за клюквенным соком с перье – ничего крепче она никогда не пила. Ли почти видела, как пульсировала кровь в висках Доусона, когда он извинялся перед своими протеже и пошел выполнять поручение Кейт. Никто во всем цивилизованном мире не посмел бы использовать Доусона Рида в качестве мальчика на побегушках, кроме матери Ли.

Это была одна из причин, по которой она любила Кейт.

И это была одна из основных причин, по которым Ли любила Доусона. Он не мог устоять перед ее матерью. Они с Кейт слишком схожи, чтобы быть совместимыми. По крайней мере они не могли объединиться и напуститься на Ли, заставляя ее стать более общительной. Они оба считали ее слишком замкнутой и слегка сдвинутой в том, что касалось ее работы.

– Кейт сегодня в наилучшей форме, – проворчал Доусон несколько мгновений спустя, присоединившись к Ли в задней части зала, где она тихо дожидалась, пока все рассядутся в предвкушении аукциона. Ли всегда была скорее наблюдателем жизни, чем ее участником. Пожалуй, только два дня назад… когда мужчина, которого она никогда раньше не видела, прижал ее к стене, грубо дал волю рукам и приказал вести себя так, будто ей это нравится, она впервые почувствовала, что действительно живет.

Ли озорно улыбнулась и протянула свой полный до краев бокал шампанского жениху:

– Что ты сделаешь, если я поправлю твой галстук и попрошу принести мне свежего шампанского?

Доусон покраснел, поняв, что скомпрометирован.

– Мне следовало это сделать, не так ли?

– Спешите! Иначе кто то другой купит эту обнаженную красавицу! – провозгласил с подиума знаменитый аукционист. – Или я повешу ее в мужской раздевалке у себя в теннисном клубе!

Аукцион начался, и мастер церемоний, знаменитый комический актер, читающий сводки погоды на местном телевидении, пытался соблазнить собравшихся ню рубенсовских форм.

– Она будет идеально смотреться рядом с моим плакатом рекламы пива, как вы считаете? – спросил он.

Не прошло и нескольких секунд, как гости стонали и покатывались от смеха над невежеством артиста в области искусства. Но торги, к большому облегчению Ли, пошли оживленно. И ее мать, и Доусон были активистами художественного совета, и Кейт много усилий приложила, планируя сбор средств. В нынешнем году это было непросто. Средства совета значительно урезали, и программа грантов для школ, выделяемых на неосновные предметы, оказалась под угрозой закрытия.

Большая часть лотов поступила от процветающих местных художников, но несколько видных коллекционеров, среди них и Доусон, пожертвовали ценные произведения из своих собраний, что сделало торги весьма бурными. Фривольный юмор комика поддерживал атмосферу веселья, и даже когда цены взлетали до шестизначных цифр, все выкрикивали свои ставки и яростно жаловались, когда проигрывали. В этом престижном месте никто не голосовал, поднимая руку или деликатно сигнализируя серебряными авторучками от Тиффани.

– Так, так… что тут у нас?

Ведущий поднял фотографию в тонах сепии – мужчина и женщина в поразительно эротичной позе. Оба персонажа были полностью одеты, но завораживающей эту фотографию делала именно поза моделей. Ладонь мужчины неторопливой, почти невыносимо чувственной лаской обвивала шею женщины, а бедром он раздвигал ей ноги.

– Это фотография Ника Монтеры, – объявил аукционист, подняв обрамленное произведение высоко над головой. – Подождите, пока не услышите название. Что я получу за «Приходи в полночь»?

Ли с удивлением повернулась к матери и Доусону. Она с трудом обрела голос:

– Как одна из работ Ника Монтеры оказалась на аукционе?

– Должно быть, ведущий пожелал пошутить, – сказал Доусон.

– Вовсе нет, – возразила Кейт. – В нынешнем году этот фотохудожник внес очень большой вклад в нашу программу грантов. Монтера добровольно вызвался учить детей из баррио фотографии и около месяца назад передал несколько фотографий нашему комитету. Поэтому я подумала, что раз уж он сейчас так знаменит…

– Знаменит? Мама, его обвиняют в убийстве одной из его моделей! В том, что он ее задушил. – Ли, поняв, что мужчина на фотографии напоминает самого Монтеру, похолодела.

– О… в самом деле? – Кейт рассмотрела фотографию, которую держал аукционист. – Боже мой!

– Давайте, ребята! – подбадривал распорядитель. – Начальная ставка – пять тысяч долларов, но эта фотография стоит в десять раз дороже. А к завтрашнему дню цена, возможно, поднимется еще выше.

– Пять пятьсот! – выкрикнул один.

– Шесть! – закричал другой.

Торги пошли серьезно, цена быстро росла. Покупатели словно обезумели, когда пробрались поближе, чтобы рассмотреть снимок. Но Ли ощущала и другое, подводное течение шока и недоумения, распространяющееся в толпе. Кое кто из присутствующих пребывал в ужасе от происходящего, и она чувствовала, что недовольство вот вот прорвется.

Кейт, видимо, тоже это поняла, так как направилась к подиуму.

– Прошу прощения! – крикнула она. – Это ошибка! – Ведущий неохотно передал Кейт микрофон, когда она поднялась на возвышение.

– Мне очень жаль, – объяснила она мелодичным голосом, дрожавшим от волнения, – но работа Монтеры была выставлена на продажу по ошибке. Она очень красива и, я уверена, должно быть, очень ценна, но политика нашей гильдии не позволяет наживаться на чьем либо несчастье, поэтому, если вы минутку подождете, мы перейдем к следующему лоту…

Пока мать Ли и аукционист пытались исправить положение, она обратила внимание на шепот гостей.

– Если эту фотографию примут в качестве вещественного доказательства, – пробормотал рядом с ней мужчина, – Монтеру поджарят живьем.

– Убийство первой степени, – согласился другой.

– Присяжным даже не придется долго размышлять, – предсказал, третий.

Аукционист повернул фотографию к стене, но образы словно огнем запечатлелись в мозгу Ли. Ей казалось, что она уже видела эту фотографию раньше, в более примитивной форме, возможно, во сне. Ее одолевали непрошеные эротические мысли после пугающего случая в детстве – столкновения с одним из молодых мужчин, протеже ее матери. Тогда у нее впервые появились сомнения в собственной сексуальной привлекательности. Но это было совсем другое ощущение, больше походившее на долго подавляемые темные фантазии, ищущие выражения.

– Может, и хорошо, что ты не оцениваешь состояние Монтеры, – сказал Доусон, беря ее за руку оберегающим жестом. – По мне, так он просто тошнотворен. – Он провел указательным пальцем вокруг ее указательного, как делал много раз за те три года, что они были вместе. Это был не просто жест симпатии. Он стал символом их солидарности. Их связи.

Но почему то сейчас вид их переплетенных пальцев поднял внутри Ли волну, близкую к панике. По какой то причине ей захотелось вырвать свою руку, но она не могла заставить себя сделать это.

– Я передумала, Доусон, – с мягкой решимостью произнесла она.

– Передумала? Насчет чего?

– Насчет Ника Монтеры. Я хочу взяться за это дело.

* * *

Ли не была готова к приходу Ника Монтеры. Она попросила свою помощницу назначить встречу с ним на это утро, и он должен был появиться через несколько минут, но она еще не получила его досье, запрошенное ею в офисе окружного прокурора. В своей оценке она не собиралась полностью опираться на полицейские отчеты, но чувствовала себя неуверенно, хотя бы не просмотрев имеющиеся о нем сведения. Ли планировала провести обстоятельную беседу и применить целую обойму тестов, включая проекционный тест Джонсона – Раппапорт.

Она не хотела, чтобы присяжные или сам Монтера нащупали какую то из ее слабых сторон. В этом смысле она намеревалась провести свою экспертизу по всем правилам. Если необходимо, она вооружится всей доступной ей методикой ведения бесед и всеми известными психиатрии диагностическими устройствами. Целью ее общения с клиентами было достичь отношений полного доверия и преодолеть отчужденность, но Монтера не искал ни ее совета, ни помощи. Этого искал штат Калифорния. Ее просили документально подтвердить выводы полиции.

Ли взглянула на часы, досадуя, что не смогла с большей пользой распорядиться свободным временем, появившимся из за опоздания Монтеры. Вне всякого сомнения, она волновалась из за того, что произошло при их предыдущей встрече. Он с огромным риском для себя оградил ее от домогательств двух хулиганов. Возможно, он даже спас ей жизнь. Ли следовало бы испытывать благодарность, а не смущение и желание оправдаться. Избыточная компенсация, подумала она. Ли старательно пыталась оправиться от первого раунда в схватке характеров, который он выиграл, не пошевелив и пальцем. «Вздохни поглубже, Ли, – приказала она себе. – Расслабься, как ты часто советуешь своим клиентам».

В ее расположенном на десятом этаже кабинете, перед окном, с выходящим на побережье Санта Моники, был устроен огромный террариум, где нашли приют две маленькие черепашки, Во время я своего последипломного курса, когда Ли занималась с детьми арт терапией, клиника, в которой она проходила практику использовала черепах, чтобы привлечь детей к совместным играм. Ли настолько привязалась к этим медлительным существам, что уговорила своего начальника отдать ей пару, когда клиника закрылась из за нехватки средств.

Теперь она встала из за стола и подошла к террариуму. Зиг, названный так в честь отца понятия «зависти к пенису», дремал в лучах солнца, льющихся в окно. Фрау Эмми, названная по имени одной из самых знаменитых пациенток Фрейда, блаженствовала в неглубокой ванночке. Ли провела пальцем по твердому, шероховатому панцирю Эмми и поймала себя на мысли что завидует природным доспехам черепахи. Но несмотря на кажущуюся защищенность, Эмми обладала роковой уязвимостью. У нее была только одна схема действий. Панцирь, на который она полагалась, был примитивной и негибкой стратегией. Если бы она столкнулась с умным хищником, который знал бы, как ее перевернуть, она стала бы совершенно беспомощной.

Черепаха моргнула и печально посмотрела на Ли, когда она протянула палец, чтобы погладить свою питомицу по голове. Голова моментально исчезла. Умница, подумала Ли.

Интерком издал несколько отрывистых звуков, что означало – Нэнси Мэхони, помощница Ли, испытывала неуверенность или нетерпение.

– Здесь мистер Монтера, – объявила Нэнси в своей типичной манере, словно ей не хватало воздуха.

Неуверенность, решила Ли. Она вернулась к столу и нажала кнопку внутренней связи:

– Досье из офиса окружного прокурора так и не прибыли?

– Еще нет. Позвонить им еще раз?

– Да, пожалуйста. И попроси мистера Монтеру войти. – Ли вздохнула и посмотрела на часы. Придется обойтись без досье. Очевидно, офис окружного прокурора снова ее подвел. Придется поговорить об этом с Доусоном.

Беседуя с клиентами, Ли редко сидела за столом, но сегодня собиралась остаться в своем кресле. Ей хотелось сидеть и чем нибудь заниматься, когда войдет Монтера… возможно, даже оказаться слишком занятой, чтобы заметить его появление.

Управляемая на расстоянии задвижка двери, щелкнув, отошла в сторону.

Пока дверь открывалась, Ли углубилась в материал, касающийся применения теста Джонсона – Раппапорт для оценки агрессивного поведения малолетних преступников. Выяснялось, что подростки, которые часто думали об агрессии, были менее склонны действовать под влиянием подобных импульсов.

– Интересно… – пробормотала она.

Ли ждала, что задвижка снова встанет на место, обозначив щелчком, что дверь закрылась, но характерного звука все не было. На столе лежал карандаш. Ли взяла его и сделала пару пометок в блокноте, затем подперла подбородок тупым концом карандаша, и все это как бы между прочим, задумчиво.

Тишина удивила ее. Почему он ничего не сказал? Вполне возможно, он узнал в ней женщину, которую спас, и удивился. Возможно также, он решил выждать, зная, что тот, кто заговорит первым, даст своему противнику огромную фору. Мужчина, обладающий столь явным инстинктом обольщения, должен знать о такого рода вещах, пусть даже и интуитивно.

В какую игру вы играете, мистер Монтера?

Она продолжила делать заметки, сильно нажимая на карандаш. Приглушенный звук уличного движения, доносившийся снизу, периодически усиливался гудками клаксонов и скрежетом тормозов.

Ли вздрогнула, когда на стол легла тень, упав на ее руку.

– Ой. – Она так быстро вскочила с кресла, что оно отлетело назад. – Что вы делаете?

Он был здесь – совсем рядом, – по ту сторону стола.

Его темные выразительные брови дрогнули, то ли с подозрением то ли от смущения – понять она не смогла. Ее сердце билось так неистово, что она с трудом соображала, но одно, осваиваясь с его молчаливым присутствием, она осознала: это был не ужасающий незнакомец из баррио, которого она встретила тогда. На этот раз при нем, вероятно, не было никакого оружия, и одежда на нем была самая обычная. Он казался высоким и потрясающе привлекательным, вот только горящий взгляд его проницательных глаз смущал. Ничего удивительного, что все женщины падают к его ногам. Ничего удивительного.

Несколько великоватое пальто спортивного покроя достало бы до пола у другого, не столь высокого человека. Оно было синевато серого цвета и едва ли не длиннее его синих джинсов. Черный свитер с V образным вырезом, надетый под пальто, открывал выступающие ключицы и волосы на груди, черные как сажа – словно неосвещенный уголок его сердца. Густые волосы были собраны в хвост на затылке.

– Ник Монтера? – Самый глупый вопрос, какой когда либо задавала Ли.

– А в чем дело? – поинтересовался он. – Ваша помощница сказала, что вы готовы.

– Все в порядке, просто я… не слышала, как вы вошли. Пожалуйста. – Она указала на ряд стульев с подголовниками перед столом. – Садитесь.

Он кивнул, но остался стоять. Ли прикоснулась пальцами к столу, поняв, что игра еще не кончилась. Он не собирался садиться, пока стоит она. Неужели только в этом дело? Он ждал, чтобы она первой сделала ход, это очень походило на то, как хищник терпеливо ждет, чтобы жертва побежала, ты бежишь – я преследую.

Она не сделает этой ошибки, решила Ли. Никогда.

Его взгляд стал более напряженным. Аи чувствовала, как воздух в помещении словно сгущается. Этот человек может взглядом поставить тебя на колени, поняла она.

– Значит, это доктор Раппапорт? – Он небрежно нарушил молчание, оглядывая ее кабинет. Помедлил, пока читал надпись на латунной табличке у нее на столе. – И мы с вами уже встречались, не так ли?

Ты прекрасно знаешь, что встречались, Монтера.

– Насколько я помню, вы велели мне исчезнуть. – Что то промелькнуло в его взгляде и пропало. Тень улыбки, возможно, или кратчайшее ощущение сексуальности, словно он вспомнил об интимности, которую навязал ей, чтобы отогнать нападавших.

– Вы не последовали моему совету, да?

Он имеет в виду сегодняшнюю встречу, поняла Ли, а не ту, первую. Но не успела она подобрать ответ, как Монтера уже придвинул стул и удобно на нем устроился.

– Спасибо. – Его губы искривились в иронической улыбке. – Я решил, что, пожалуй, сяду. Не знаю, как вы…

Он откинулся на стуле, несмотря на то что под шестью футами его роста решетчатое сооружение показалось собранным из спичек, и уставился на довольно узкий темно серый пиджак Ли, словно мог слышать биение ее сердца под нагрудным карманом.

Быстрым движением кисти Ли притянула свое кресло, села и открыла досье, подготовленное Нэнси. Технически она выиграла. Тогда почему же она чувствует себя так, будто проиграла?

– Обычно первое собеседование я поручаю своей помощнице, – объяснила она, и голос ее зазвенел. – Но в данном случае я подумала, что разумнее будет провести эту беседу самой.

– Мне это подходит, – сказал он. – Личное обслуживание… с улыбкой.

Ли не улыбнулась.

– Дата вашего рождения, мистер Монтера?

Ответы на вопросы подтвердили, что Нику Монтере тридцать семь лет, он уроженец Калифорнии и никогда не был женат или обручен. Ли не слишком удивилась, поскольку Доусон сказал ей, что Монтера вырос в восточном баррио Лос Анжелеса и в молодости отсидел в тюрьме. Тем не менее она ожидала хотя бы одной серьезной связи с кем то.

– Пол? – спросила она не задумываясь.

Он не ответил, вопрос повис в воздухе; Ли подняла глаза.

– Вы хорошо в этом поднаторели. – Насмешка сообщила его голосу приятную хрипотцу. Потом он осмотрел лицензии, дипломы и благодарности на стене рядом с ее столом. – Должно быть, вы учились много лет.

– Много, – мягко подтвердила она. – У меня это очень хорошо получается.

К этому моменту они уже осторожно улыбались друг другу, и Ли осознала, что буквально за несколько секунд он очень умело разоружил ее. Монтера так ловко разрядил напряженную ситуацию, что она не успела этого заметить. Его глаза были цвета искрящегося арктического лета, такой резкой и чистой голубизны, что сверкали и физически поражали своей красотой.

Внезапно Ли ощутила нечто, что и удивило и обеспокоило ее. Ей скорее понравился этот враг женщин, этот «опасный» преступник, который умел шутить и улыбаться. Его улыбка была покоряюще сексуальной. Ей захотелось увидеть ее снова. Почувствовать тепло его глаз. Ее очень потянуло к нему, очень. Это было интуитивное влечение, но от этого оно не стало менее прекрасным.

Она сверилась со своим рабочим блокнотом, чувствуя необычную легкость. Так вот как воздействует на женщин Монтеpa? Заставляет их отчаянно хотеть познакомиться с ним поближе? Его очарование обладало особым свойством, поняла она. Заставь их ждать, заставь терзаться, дай им ровно столько, чтобы им захотелось больше. Это был один из самых действенных приемов, известных в бихевиоризме. Она улыбнулась. Спросите любую белую мышь…

– Насколько я понимаю, в юности у вас были проблемы, – сказала она. – Вы какое то время провели в тюрьме. Хотите рассказать мне об этом?

На его лицо набежала тень, но Ли не поняла, что это было. Боль? Гнев?

– Рассказывать особо нечего, – ответил он. – Мне было семнадцать, но меня судили как взрослого и дали пять лет. Я отсидел три.

– Как умер тот человек? – Она знала подробности, но хотела услышать историю из его уст. Если Монтера будет лгать ей – или себе, – то основой для выводов станет правильно прочитанный язык его жестов и мимики.

– Быстро. Надеюсь, в мучениях.

Ли почувствовала, как по ее рукам пробежал холодок. Он хотел смерти этого человека. По крайней мере это было правдой.

– Это была самооборона, – объяснил он. – Но, к несчастью, присяжные с этим не согласились. На парне, который на меня напал, насчитали полдюжины ножевых ранений – многовато, по видимому.

– Но он действительно напал на вас?

– Он бросился на меня с ножом, – спокойно заметил Монтера. – Меня это жутко разозлило.

Ли была достаточно осторожна, чтобы не выдать своих чувств. Клиенты всегда наблюдают за психиатрами, высматривая сигналы, которые подсказывают им, безопасно или нет раскрыть свои самые темные тайны незнакомому человеку.

Некоторые из них испытывали психиатра совсем как дети, проверяющие родителей, пытаясь узнать, как много те им позволят, прежде чем остановят. В случае с Монтерой она поняла, что такое тестирование может оказаться опасным.

– Вы были очень молоды, – продолжала она. – Всего семнадцать лет. На что это было похоже… убить человека?

– Это была необходимость. Или он – или я.

Ли думала, что сумеет почувствовать сожаление, возможно, даже поймет, что за облачко затуманило до этого его лицо, но ее оптимизм оказался преждевременным. Он смотрел на нее, как могло показаться, без особого интереса, но глаза его посветлели, и взгляд их сделался жестким.

– Вы просто не поняли, доктор, – сказал он. – Вы думаете, что в такие моменты есть рациональный выбор? Убивать или не убивать? Это абсурд. В баррио нет выбора. Ты или успел, или умер.

Сейчас он ищет оправданий, решила Ли.

– У каждого есть выбор.

Его лицо потемнело, он дернулся.

– Какой бы у вас был выбор, если бы я тогда не подоспел? – Ее молчание подстегнуло его. – Ответьте мне, доктор. Что бы вы сделали, если б меня там не оказалось?

Ли выверенным движением отложила карандаш. Легкость, которую она чувствовала до этого, снова наполнила ее члены, это ощущение отвлекало ее. Увы, на этот раз она надавила слишком сильно и победы не одержала.

– Я бы их уговорила, – сказала она.

– Уговорили? – Раздался холодный, иронический смех. – Как вот сейчас со мной? У вас не было бы времени на разговоры. Эти мерзавцы набросились бы на вас, как звери.

– Так же, как вы? – Мгновение Ли не осознавала, что эти слова произнесла она. Вопрос прозвучал в ее мозгу как обвинение. – Мистер Монтера, – быстро сказала она, – я вполне оценила то, что вы сделали, но я работала с опасными клиентами. И я действительно знаю, как разрядить обстановку. Со мной ничего бы не случилось.

– В конторе или в больнице – может быть. Но не в баррио. Ни малейшего шанса.

Даже если бы его уверенность не спровоцировала ее, то последние пренебрежительные слова сделали это.

– Я работала в тюрьмах с осужденными убийцами! – горячо возразила она.

– В окружении могучих охранников? Какого черта вы не хотите признать, что находились в опасности?

– Я и не говорила, что не была в опасности! – Ли поразилась силе его голоса. Он злился, но что то крепко держало его в узде, поняла она. Исключительно крепко, словно внутри его был механизм с пружиной, отмеряющей силу. – Я сознаю, что могла пострадать…

– Вас могли изнасиловать, доктор. Или убить. – Колесики кресла Ли крякнули под ней. Этот звук получился до странности похожим на крик о помощи. Сердце ее сжалось, ей пришлось приложить значительное усилие, чтобы вздохнуть. Но она по прежнему оставалась психиатром, и ей показалось любопытным, что мужчина, обвиненный в убийстве одной женщины, выказывает такую заботу о безопасности другой. Но разумеется, обвиненный – это всего лишь условный термин, как не уставала она напоминать другим.

– Я пыталась поблагодарить вас тогда, – напомнила она. – Вы мне не позволили.

– Мне нужна была не благодарность… – Он замолчал, грубое слово застыло у него на языке.

– А чего же вы хотели? – спросила она.

– Ничего. Забудьте.

Но Ли была чуть ли не парализована внезапной яростью, промелькнувшей в его взгляде. Смысл этого взгляда был очевиден. Монтера с таким же успехом мог сказать: «Я хотел тебя, сука!» В тот день в гараже она видела его голодное желание и темную страсть. Она почувствовала, как эти чувства охватывает и ее. Монтера смотрел на нее с гневом, будто уже знал ее, словно желал и в то же время презирал ее. Но почему? Почему он так на нее смотрел?

Один из ее дипломов висел криво. Этот удивительный факт приковал ее внимание, когда она взглянула на стену, где демонстрировались ее карьерные и академические успехи. Просто ерунда – криво висящий диплом, – но по какой то причине ей понадобилось непременно его поправить. Ли резко встала и пошла это сделать.

Для нее эта стена символизировала почти все, чего она хотела достичь. Это была всего одна сторона жизни Ли, и, возможно, она придавала слишком большое значение этим вещам, но все эти документы были для нее источником большой гордости и радости.

Когда она потянулась к заключенному в бронзовую рамку сертификату, что то заставило ее помедлить и отступить назад. Мгновение спустя она услышала свист, скрип и глухой удар.

– А ах!

Отскочив назад, она вытаращила глаза на сверкающее лезвие ножа, вонзившегося в стену рядом с рамкой.

Она круто развернулась, ожидая, что Монтера бросится на нее.

– Вы ненормальный?! – воскликнула она. – Что вы делаете?!

Он неподвижно сидел в кресле, откинувшись, словно и не двигался вовсе, его поза была расслабленной, лицо ничего не выражало. Взгляд его говорил: подумаешь, велика важность, он каждый день бросает ножи, и это лишь способ немного отвлечься, небольшая практика по метанию в цель. Но если его внешний вид выражал пассивность, то к его голосу это не относилось.

– Вы ничего не знаете об опасности, – спокойно проговорил он. – И обо мне тоже.

Ли заставила себя сдвинуться с места. Она пошла к столу, но тут же застыла на месте, потому что он поднялся.

– Прошу вас! – выпалила она. – Оставайтесь на месте.

Застыв, она смотрела, как он приближается к ней, и содрогнулась, когда он остановился, чтобы рассмотреть ее. Его глаза скользнули по ней, затем он направился к тому месту в стене, куда воткнулся нож. Лезвие издало скрип, когда он вытащил его из стены, затем он сунул оружие в кожаные ножны, приклепанные к ремню джинсов.

– Расслабьтесь, – велел он ей. – Если бы я целился в вас, я бы в вас попал. Я только поставил точку, так сказать.

Расслабиться? Ли словно пережила землетрясение, причем едва пережила. Она трепетала всем своим существом и все еще была не в силах осознать, что произошло. Она с трудом держалась на ногах.

– Ну и как ощущения, доктор? – поинтересовался он. – Это показалось вам опасным? Был ли у вас выбор в данном случае?

Она ничего не ответила. Ничего. Она понятия не имела, в каком смысле он может вновь сорваться с цепи. И не собиралась рисковать, чтобы это выяснить. Еще один наглядный урок ей не требовался, премного благодарна. Надо было подумать, как удалить его из кабинета, но пока существовала более насущная проблема. Он сделал какое то движение у нее за спиной.

– Мне кое что любопытно, – сказал он. – Просто любопытно, доктор. Вы хоть посмотрели на тех двух бандитов, тогда, в гараже?

– Что вы хотите сказать?

– Вы видели блеск в их глазах? Похоть?

– Нет, я их не разглядела, – солгала она.

Он обходил ее, подбираясь с другой стороны, словно решая, что с ней делать – как, когда и где сделать эту блондинку – гринго своей дрожащей жертвой.

– Они вас хотели, – заверил Монтера, его речь замедлилась, усилился испанский акцент. – Они жутко вас хотели. Мы, латинос, имеем на вас, цыпочек, особые виды, разве вы не знали? Вы – мечта каждого подростка в баррио…

– Пожалуйста, прекратите. – Он горько усмехнулся:

– Но это правда, доктор. Вы – первое, о чем думает бедный сонный парень, когда просыпается утром. И последнее, о чем он думает, засыпая. Фантазии о вас съедают его живьем, доктор. Они заставляют его изводиться, потеть и удовлетворять себя.

Полы пальто качнулись, когда Монтера встал перед ней. Он оказался в полосе света, идущего от окна, и его тень упала на дальнюю стену, образовав огромный демонический силуэт. Ли молилась Богу, чтобы этот человек от нее отстал, но хищный блеск в его глазах сказал ей: он только начал терзать ее, он питается ее страхом, он всю жизнь ждал этого момента расплаты.

– Когда он фантазирует, доктор, когда этот одинокий уличный мальчишка заворачивается в свое разноцветное пончо и вызывает свои жалкие мечты обитателя баррио, он страстно желает дотронуться до вашей бледной кожи…

Пока Монтера говорил, Ли не смотрела на него и не двигалась. Она попыталась отключиться от его голоса, но не смогла. Его гнев питался презрением, но даже его пренебрежение обладало язвительностью и больно жалило. У Ли упало сердце, когда она поняла, что происходит. Вплоть до этого обвинения в убийстве Ник Монтера мог получить любую женщину, которую хотел. Но так было не всегда. Он говорил не о каждом ребенке из баррио, он говорил о себе, и в глубине души он ненавидел то, что олицетворяла собой Ли Раппапорт. Печально, но в то же время он хотел ее, вероятно, по той же самой причине, по какой ненавидел… поскольку вырос с убеждением, что не сможет этого получить.

– Он фантазирует о крепких белых грудях и розовых сосках, доктор. Он мечтает о том, как они смягчатся в его руках, сладостью отзовутся на его губах…

Ли внутренне напряглась, ей было больно. Он возобновил свой круговой обход, и она чувствовала на себе его взгляд. Она словно осязала его голос, бархатная хватка которого заставила ее почувствовать, насколько плотно ее пиджак облегает фигуру. Она почувствовала влагу между ногами, в ней нарастал жар.

– Вы золотая девочка, – сообщил он ей, – приз. Вы – все, чего он когда либо хотел. Но может ли он получить вас, а, доктор? Может?!

Последний вопрос подействовал на Ли, как удар хлыста, но она не посмела взглянуть на него. Она не вынесла бы отвращения в его глазах.

– Ребенок из баррио имел несчастье родиться не в том месте. Для людей из вашего мира он разве что объект жалости. Он достаточно хорош для благотворительности, подачки, но недостаточно хорош для…

Ли тряхнула головой, не в состоянии дольше выносить это.

– Прекратите, – взмолилась она. – Вернитесь на место и сядьте. Мы можем об этом поговорить…

Он снова встал перед ней, его пальто зловеще взметнулось, взгляд стал острым, как лезвие ножа.

– Поговорить о чем, милашка? О том, какую боль причиняют мечты? И как они вызывают желание причинить ответную боль?

Она покачала головой:

– Не знаю, о ком вы говорите, мистер Монтера, но это не я. Это не я! Я не та золотая девушка, которую вы описали, и я не заслуживаю такой отповеди!

Подняв голову, он какое то мгновение пристально смотрел на нее, взгляд его стал оценивающим и осторожным, но все еще был полон презрения. Он не хотел уступить ни на йоту, но, возможно, она немного удивила его, заставила подумать о ней по другому. Наконец он отступил, пропуская ее.

Ли бросилась к своему столу, едва сдерживая дрожь, и с облегчением опустилась в кресло. Колесики скрипнули, послав новый призыв о помощи. Собравшись с силами, она напряглась, прижав локти к бокам. Ей надо найти способ справиться с этим кошмаром. За помощью обратиться не к кому, никто не придет к ней на выручку. Ник Монтера ее не спасет.

– Пожалуйста, сядьте, – наконец произнесла она, обращаясь к нему. Это казалось единственным способом заставить его подумать, что она собирается продолжать беседу. Это даст ей немного времени, чтобы решить, что делать дальше.

Монтера посмотрел на нее через плечо и оторвался от того, что привлекло его внимание за окном.

– Без проблем, – с сарказмом проговорил он. – Можем поиграть по правилам, если вы этого хотите.

– В этом кабинете только один запрет, мистер Монтера. Никакого оружия. Пожалуйста, никогда больше не приносите сюда нож. Если ношение оружие не является нарушением условий вашего выхода под залог, то станет, и я не замедлю об этом сообщить кому следует.

Ли сложила руки на столе, в кабинете воцарилась тишина. Ли все еще дрожала всем телом, но начинала думать, что, может, и существует шанс восстановить контроль над ситуацией. Если Ник Монтера сделает так, как попросила она, если он сядет и будет вести себя подобающим образом, она посчитает возможным продолжить собеседование. Если же нет, то вызовет охрану и его вышвырнут отсюда. И Доусону придется подыскивать себе другого эксперта.

– Давайте продолжим, – предложила Ли.

Монтера пошел к ней, остановившись по пути, чтобы что то подобрать. Ли посмотрела на него настороженно, но с любопытством, когда он остановился перед ее столом.

Он посмотрел на ее записи, потом на нее.

– В какую игру ты играешь? – спросил он. Ли защитным жестом поднесла руку к горлу.

– О чем вы?

– Это написано в вашем блокноте. – Он указал на желтый блокнот, в котором она делала пометки, когда он пришел.

Она в смятении опустила глаза и увидела вопрос, который не помнила как написала. «В какую игру ты играешь, Монтера?» Она почувствовала, что ее застигли врасплох, и ее реакция последовала незамедлительно, спонтанно. Она поднялась, задыхаясь от холодной ярости.

– Вы собираетесь сесть, мистер Монтера? Или мне прервать беседу?

– Вы уронили вот это. – Он протянул ей автоматический карандаш.

Не веря своим глазам, Ли смотрела на стол. Как она могла его уронить? Она положила его на лист бумаги. Но теперь его на столе не было. Проклятый карандаш находился у него в руке!

– Видимо, да. – Ее пальцы задели его пальцы, когда она выхватила карандаш. – Спасибо.

– Не за что, – отозвался он, не отводя взгляда от карандаша. – У вас руки как лед, доктор. Интересно, почему?

– Негодяй, – прошептала она. – Хватит пытаться запугать меня!

Тогда он мрачно улыбнулся, словно она наконец сказала что то, чему можно было доверять.

Ли понимала, что сможет обрести почву под ногами, только держась за тот небольшой властный перевес, который ей удалось отстоять. Но он был крупнее ее, настолько крупнее, что жесткое заявление типа «убирайся с глаз долой» только подчеркнуло бы разницу в их весовых категориях. Она ощутила некую смехотворность своего сердитого взгляда, и эта неловкость только усилилась, когда она уловила выражение его лица. Он ни в малейшей степени не испугался разозленной женщины – психотерапевта. Разве что слегка позабавился.

– Я собирался сесть, – сказал он.

– Прошу вас, сделайте это.

Они внимательно посмотрели друг другу в глаза, и Ли ударилась ногой о ножку кресла. Она пыталась попятиться, поняла Ли. Их разделяло меньше фута, но и это расстояние показалось ей слишком маленьким. Ее все еще пронизывал страх, но теперь к нему добавилась злость, и это создавало напряженное, вибрирующее возбуждение, которое, казалось, мешало ей думать.

Она все еще потрясена, должно быть, так.

Чувства Ли предельно обострились. Она даже улавливала оттенки исходящих от него запахов – плотный хлопок его джемпера, хвойный мужской лосьон после бритья. А его глаза… Она только теперь поняла, что они ей напоминают. Они были того невообразимого оттенка голубого, который заставляет подумать о молнии за мгновение до ее вспышки.

– Что такое? – спросил он, изучая ее. – У вас выступила испарина.

Ли снова двинула ногой, но ножка кресла стала непреодолимым барьером. Потребовался бы домкрат, чтобы сдвинуть кресло. Она почувствовала, как металл впивается в лодыжку, причиняя ей сильную боль, но не могла пошевелиться.

Что то теплое прижалось к ее руке с внутренней стороны запястья. Она не нашла в себе силы поднять взгляд, но поняла, что это он. Он касался ее. Да. Он приложил пальцы к внутренней стороне ее запястья и легонько прижал чувствительный участок.

– У вас бешеный пульс, – сказал Монтера, наклонившись ближе и с любопытством разглядывая ее лицо. В глазах его промелькнула мягкая улыбка. Он посмотрел на ее рот, на влагу на нижней губе, оставленную движением ее розового языка. – Ну как, приятно, да? – спросил он.

Ли никогда так остро не чувствовала близость мужчины. Каждая клеточка ее кожи, каждый поднявшийся волосок на руках жаждали наслаждения. Если бы ощущения обладали звуком, то все ее тело запело бы. «Приятно? – подумала она. Горло у нее пересохло и сжалось, сердце ослабело. – Приятно? Чудесно!»

Глава 4

– Мистер Монтера, я на самом деле считаю, что вам следует… – Голос Ли сел, став низким.

– Я тоже считаю, что мне следует, – согласился он. Кончиками пальцев она сжала столешницу, когда Монтера посмотрел на нее. Даже вопроса не было – ей следует запретить ему делать что бы он там ни имел в виду, но, судя по всему, она была неспособна с этим справиться. Она была слишком захвачена моментом, чтобы реагировать, но в то же время была полностью околдована тем, что происходило, – и как психиатр, и как женщина. Она не понимала, почему так сильно откликается на его прикосновение, особенно после его выходки с ножом. Как ему удалось буквально за несколько мгновений превратить ее в сгусток оголенных нервных окончаний?

Ее страшно интересовало, как он соблазнял свои модели. Неужели пугал до полусмерти и пользовался их слабостью? Страх иногда вызывает другие виды возбуждения, например сексуальное. И все таки Ли представления не имела, как он это сделал. Она просто не хотела, чтобы он останавливался. Груди ее потяжелели от чувственных ощущений. Легкая ткань шелкового лифчика натянулась и давила на тело.

Боже, если она, психолог, настолько податлива, насколько же готова отозваться жаждущая, ничего не подозревающая женщина!

– Сядьте, мистер Монтера, – произнесла она, придав своему голосу решимость. – Немедленно.

Он улыбнулся уголком губ, темные волосы упали ему на лоб.

– Мне думалось, доктор, других запретов, кроме как на оружие, нет.

Выражение его лица сказало Ли, что он собирается испытать ее, как никто и никогда не испытывал ее раньше. И его глаза, такие странные и подвижные, теперь подернулись алмазной дымкой. Он демон, решила она. Один из приспешников Сатаны.

– Не надо, – на выдохе прошептала она, когда он наклонился было вперед.

Она откинулась назад, думая, что он попытается сделать что то уж совсем безумное, например, поцеловать ее. Но еще не восстановив самообладание, она поняла, что он просто согнулся, чтоб сесть на край ее стола.

– Как скажете, доктор, – сказал он. – Попросили меня сесть, я сижу.

– Я имела в виду – на свое место.

– В таком случае…

– Что вы делаете? – Ли не могла поверить своим глазам, когда он наклонился вперед и положил руку на узкое пространство стола между ее рукой и телом. Он как будто хотел ее обнять.

– Заимствую ваш карандаш. Против этого есть запрет?

– Да, – чуть не задохнувшись, ответила она. – Есть. Я только что его установила.

Если до этого ее пульс был бешеным, то теперь он просто зашкаливал. Ее разум вопил, уговаривая что то предпринять, но, как и раньше, она ничего не сделала, чтобы остановить Монтеру. Она лишь настороженно наблюдала, как он берет карандаш, лежавший у ее руки, затем блокнот и заключает написанный ею вопрос в круг. Это может оказаться просто великолепной возможностью понаблюдать за ним, сказала она себе.

Ей не было видно, что он рисует, но мягкие движения заинтриговали ее. Закончив, он сунул карандаш в нагрудный карман ее пиджака и бросил блокнот на стол. Ли взглянула на рисунок. Вокруг слов «В какую игру ты играешь, Монтера?» он нарисовал свернувшуюся кольцом змею. Первым впечатлением Ли было, что в рисунке заключается угроза, более того – непреодолимое зло, но она подавила желание проанализировать то, что видит. Она изучит этот образ потом.

– Игра – это жизнь, доктор. И мы оба в нее играем. – При звуке его голоса Ли подняла глаза, но не раньше, чем поняла, что нарисованная змея – точная копия браслета на его запястье. Она знала подробности убийства и то, что на шее мертвой женщины был обнаружен синяк – отпечаток змеиной головы. Чего она не понимала, так это почему Монтера стремится, чтобы его ассоциировали с этим символом. Браслет по прежнему у него на руке, но зачем? Был ли это вызов? Еще один способ пренебречь общественным мнением? Или Ник Монтера – член секретного общества, поклоняющегося злу?

Ли почти не сомневалась, что в порыве страсти он способен убить человека. Большинство людей способны в соответствующих условиях. Но обладал ли он достаточным хладнокровием, чтобы расположить тело жертвы точно в той позе, в которой он ее фотографировал? От этой мысли по спине Ли побежал холодок.

Когда, усевшись, она наконец посмотрела на него, ее раздирали противоречия. Здравый смысл советовал ей немедленно закончить беседу и отказаться от дела. Монтера опасный и непредсказуемый человек, казалось, испытывавший по отношению к ней враждебность, и тем не менее что то удерживало ее от действий по разумному сценарию. Любопытство, поняла она. Он возбудил в ней сильнейшее любопытство и даже больше. Он побудил ее к действию. Ей захотелось узнать, кто же та золотая девушка, обидевшая его, когда он был еще ребенком. Ей захотелось узнать о женщинах, которых он фотографировал, о змее, которую он носил. Но больше всего ей хотелось узнать, на самом ли деле он убийца.

– Вчера в новостях выступала одна женщина, – сказала Ли, полная решимости возобновить беседу. – Она рассказывала о ваших с ней отношениях. Она призналась, что они вышли за рамки позирования.

Он посмотрел в окно кабинета, на ярком свету черты его лица казались застывшими. Лицо Монтеры при взгляде на него сбоку напоминало ястребиные профили его испанских предков. Смягчали его облик только голубые глаза, осененные густыми темными ресницами.

Ли редко думала о мужчинах с точки зрения красоты, но с ним на это трудно было не обратить внимания. От него исходила угроза, он обладал зловещей грацией, заставлявшей рассматривать его и пытаться понять, что же такого в нем привлекательного.

– Пола Купер не имеет к этому делу никакого отношения, – сказал он.

– Может, и нет. Но она защищала вас. Мне бы хотелось узнать о ней побольше… о вас и о ней.

– Мне нечего сказать.

– Мистер Монтера, надо ли мне напоминать вам, что я работаю на окружного прокурора и что в ваших интересах вам стоит подумать о сотрудничестве?

Он коротко и резко рассмеялся:

– Неужели действительно имеет значение, какое я произвожу впечатление, доктор? Окружному прокурору нужен обвиняемый, и вам заплатили, чтобы вы помогли получить его. Ведь ваша работа состоит в том, чтобы представить меня похожим на убийцу?

– Мне платят за то, чтобы я провела оценку вашей личности. И я намерена сделать это со всей профессиональной бесстрастностью. Именно поэтому я проанализирую ваши рисунки и применю некоторые психологические тесты. Они позволят мне быть объективной… даже если я лично нахожу это трудным.

Теперь он притих, его спортивное пальто распахнулось, правая рука покоилась на затянутом в джинсовую ткань бедре.

– Никакой тест не скажет вам, кто я, доктор. Если хотите меня узнать, вам придется пойти туда, где я обитаю, войти в мой мир. Рискните.

По счастью, она могла не отвечать на его вызов.

– Сейчас вы в моем мире, – возразила Ли. – Так и должно быть. Ни у кого из нас нет свободы, которой мы могли бы желать в данной ситуации, но на это есть причины.

– Причины безопасности? – спросил он. – Вашей безопасности?

– Я работаю здесь, – уклончиво ответила она. – Здесь мои инструменты. Так же как ваши инструменты находятся в вашей студии.

– И какие же инструменты могут вам сказать, что человек способен на преднамеренное убийство? Есть ли инструмент, позволяющий открыть его сердце и заглянуть туда? Есть ли инструмент, проникающий в его мозг?

На это у Ли ответа не было. Она ничего не нашла в себе, кроме отрезвляющего удивления. Он поднял голову, словно ожидая ее слов, его глаза встретились с ее глазами, но она оказалась безоружна. Не существовало тестов, позволяющих заглянуть человеку в сердце. Она откинулась в кресле, сознавая, что он раскрыл, возможно, самый серьезный недостаток ее работы – абстрактную и безличную природу тестов, которые она собиралась ему предложить. Они сведут его личность к числам и процентам, и, что хуже всего, если результаты будут неверно оценены, на лбу его навсегда будет выжжено клеймо.

Монтера поднялся и резко бросил:

– Если бы я убил женщину, зачем бы я объявил об этом всему миру, придав ее телу именно ту позу, в которой я когда то ее фотографировал?

Еще долго после того, как ушел Ник Монтера, Ли раздумывала над этим вопросом. Ключа для ответа не было, и по какому то непонятному ощущению она была, пожалуй, рада этому. К своему удивлению, Ли поняла, что предпочитает думать, будто он этого не делал, хотя его агрессивное поведение должно было бы заставить ее думать по другому. Постепенно она нашла одну причину, которая могла бы дать толчок макиавеллиевским инстинктам социопата. Ник Монтера был фотографом, и цена его работ взлетела до астрономических цифр после того, как ему было предъявлено обвинение в убийстве. Сама природа преступления привлекла к его работам огромное внимание, и он, без сомнения, должен был стать очень богатым человеком по окончании процесса. Истинный социопат не стал бы уклоняться от такого отчаянного номера, особенно если был бы абсолютно уверен, что это сойдет ему с рук.

Зачем бы я объявил об этом всему миру?..

Отличный вопрос.

* * *

– Хорошо, детки, продолжайте работать дальше. Следующий папин класс затаив дыхание ждет своей встречи с мастером.

Бербанкская актерская мастерская взорвалась громким гулом, когда двадцать с лишним студентов всех возрастов, убеждений и цветов кожи зашевелились, убирая свои сценарии и спеша пойти на пробы, в танцевальный класс или какое то другое место, запланированное на остаток этого утра. Обладатель скрипучего голоса, их седеющий наставник Джил Чемберс, легендарный, игравший на Бродвее актер, был нынешним гуру новейшей в кажущейся бесконечной серии способов актерского перевоплощения, поразивших Голливуд со времен метода Станиславского.

Пола Купер закрыла сценарий, над которым работал класс, сунула бумаги в раскрытую сумку и скривилась, поняв, что придавила камамбер и крекеры, которыми собиралась перекусить вместо ленча.

– Глаз – шлюха, ухо – девственница! – крикнул Джил своим уходившим подопечным. – Пусть эти магнитофоны будут у вас постоянно включены. Поймайте своих матерей, братьев и любовников, когда они естественны, и принесите мне это в виде захватывающих диалогов.

– Глаз – шлюха? Что это значит, Пола?

Пола обернулась на приглушенный голос брюнетки, своей фигуристой соседки по классу, и улыбнулась. Джобет Тернер приехала сюда из глубинки и даже сейчас, спустя три года, не до конца понимала, что такое Голливуд. Пола всегда считала, что в этом и кроется секрет привлекательности ее подруги. Она еще могла удивляться.

– Это означает, что мы всё видели, Джо, – сказала она. – Видели и, вероятно, делали.

– А… понятно.

Джобет поправила лямку своей огромной холщовой сумки, висевшей на плече, и поднялась, готовая последовать за остальными студентами, выходившими из крохотного помещения на первом этаже репертуарного театра.

Несколько минут спустя обе женщины шагали по оживленной улице в ярком мареве. Чего ни одна из них не заметила, пока они шли и болтали, так это неприметного коричневого двухдверного седана, который медленно продвигался за ними и припарковался на первом же свободном месте.

– Разве это не противозаконно? – ни с того ни с сего спросила у Полы Джо.

– Что?

– Записывать людей без их ведома.

– Наверное, – согласилась Пола. – Но я это делаю все время. Это интересно. Дает тебе ощущение власти, особенно над парнями. – Она весело рассмеялась. – Все, что они говорят, может быть использовано против них.

– А! – вскрикнула Джо, поняв смысл слов подруги. – Это когда они, например, дают разные обещания в момент возбуждения?

Пола постучала по ее виску:

– В самую точку.

– Может, выпьем кофе? – спросила Джо. – Мой преподаватель отменил занятие, так что у меня образовалось три часа свободного времени. – Она усиленно пыталась избавиться от своего акцента жительницы Среднего Запада.

– Извини! – Пола вздохнула. – У меня встреча насчет съемок рекламы шампуня на яхте. – Она поправила золотые эполеты на темно синем кардигане, затем стащила берет такого же цвета, и ее блестящие рыжие волосы упали сверкающим каскадом. – Ну, что скажешь? Хороши?

– Боже, как же тебе повезло! – с завистью протянула Джо. – Роскошные волосы и реклама шампуня.

Запустив обе руки в густые пряди, Пола отвела их от лица.

– Мне повезло? Если бы у меня была твоя фигура, я без труда нашла бы работу.

Обе женщины понимали ценность физических данных в индустрии шоу бизнеса, помешанного на красоте. У Джобет была большая грудь, и она платила за свое обучение, работая на телевидении и в кино дублером тела. Пола была довольно удачливой моделью фотографов. Но обе они приближались к тридцати годам и уже чувствовали уколы извечного безразличия дельцов от кино к немолодым женщинам.

– Подвезешь меня до машины? – спросила Джо, когда они подошли к покрытому пылью красному «рэббиту» с откидывающимся верхом. – Мне пришлось запарковаться за милю отсюда.

– Хороший предлог, – подмигнув, заявила Пола. – Помоги мне опустить верх.

Опустив тяжелый виниловый верх, они кинули сумки на заднее сиденье и забрались в маленький автомобиль. Солнце светило им в глаза, головы были заняты будущим, и они не заметили, как коричневый седан тихонько влился в уличное движение и последовал за Полой до перекрестка, втиснувшись в полосу левого поворота почти сразу же после нее.

– Эй, это прекрасно, прекрасно… покажи мне свое роскошное тело и как следует потяниись. Так, продолжай. Хорошо… потянись для меня, малышка. Выгни спину, ноги вытяни до Китая. Вот та а ак, – сказал Ник и раскатисто засмеялся. – Вот так просто прекрасно!

Ник редко работал с цветной пленкой и никогда не делал фотографий, бьющих на эффект роскоши, но сегодня он устоять не смог. Мэрилин, периодически позировавшая ему, пребывала в редком для нее рабочем настроении. Стройная и чувственная, она подвигла его на композицию, невероятно простую, но в то же время позволяющую выявить чистоту линии и цвета, которая была такой же эффектной, как все, что он делал.

Из листа фанеры он вырезал подобие горного ландшафта, подсветил сзади, уложил ее перед ним в томной позе так, чтобы изгибы ее тела контрастировали с резкой линией гор. Проявлением изобретательности стало насыщенное сияние оранжевого заката – свет вольфрамовой лампы на раскрашенном заднике.

Теплый свет блестел на теле Мэрилин, создавая глубокие тени и подчеркивая женскую таинственность. Нагота редко вдохновляла Ника. Этой же модели недоставало тонкости, но сегодня удалось все. Лежавшая на боку Мэрилин была сфинксом, символом невозмутимости и загадочности. А теперь, лежа на спине и потягиваясь, она казалась очаровательной игрушкой.

Ник двигался вокруг нее, очарованный красотой ее стройного тела. Он любил, когда объект поначалу сопротивлялся ему, сдаваясь только тогда, когда он убеждал модель, что она необыкновенная, что она – основа его творческого видения. Остальное получалось само собой. С помощью ласковых уговоров он прорывал оборону, словно любовник, вовлекая в свою работу и ее, заставляя участвовать в воплощении замысла.

И наступал момент, когда она окончательно размякала, подчиняясь происходящему, подчиняясь камере, и это приносило ему огромное удовлетворение. Иногда он задавался вопросом: не это ли в первую очередь привлекало его в эту область – неотразимая власть фотографа над своими объектами, тонкое подчинение, навязываемое камерой?

Сейчас Мэрилин молча смотрела на него, в ее зеленых кошачьих глазах читалось любопытство, и Ник понял, что перестал снимать.

– Повернись, – попросил он ее; его голос упал до шепота. – Медленно, вот так, медленно. Покажи мне свою спину… ну же, покажи мне свою чудную спинку. Хорошо, хорошо, хорошо… еще немного… еще чуть чуть. Поворачивайся… еще. Снято!

Упав на колени, чтобы снять под другим углом, и повернув объектив, чтобы навести фокус, он быстро делал снимки, ловя ее на вздохе, запечатлевая ее, пока она позирует именно так, как ему нужно, – с выгнутой спиной и крестцом, почти упершимся ему в лицо.

– Боже, – проговорил он, – держи эту позу. Я хочу снять тебя вот так… именно так.

Но Мэрилин уже овладевало беспокойство. По ее грациозной спине пробежала нервная дрожь, а глаза заблестели, когда она заметила что то постороннее.

Ник быстро сменил скорость затвора, поняв, что времени у него осталось мало.

– Подожди, малышка, – попросил он, заговорив быстрее, когда она перевернулась на живот. – Замри вот так! – взмолился он. У него созрела идея для другого снимка, но было поздно.

Мэрилин уже сидела и щурилась, глядя куда то вдаль. Она отвлеклась, явно заинтересовавшись вспышкой света в углу студии.

– Замри! – крикнул Ник.

Но его объект потерял интерес к фривольным заботам людей и их взрослым игрушкам. Она кое что заметила – шерстистое четвероногое существо – и явно собиралась им поужинать. Если сможет его поймать.

Собравшись, как тугая пружина, Мэрилин спрыгнула с сиденья, устроенного Ником специально для нее, метнулась по полу студии, как маленькая дикая кошка из джунглей, и набросилась на мышь, пахнущую кошачьей мятой, которую он купил для нее в магазине для домашних животных, схватила за голову и энергично потрясла красную мягкую игрушку.

Ник засмеялся и положил камеру на алюминиевый треножник. Ему ловко удалось заставить ее подчиниться хотя бы на несколько минут, зная, какая она охотница. Кошку он обнаружил у себя в студии, как то раз придя туда. Он решил, что гостья забралась через окно, и судя по тому, что кошка позаимствовала его переполненную бельевую корзину, устроив в ней свою постель, похоже было, что она собирается здесь остаться.

Он никогда раньше не видел белых кошек, но скорее всего именно ее урчание – быстрое, задыхающееся и сексуальное, словно у нее была астма, – побудило его назвать ее Мэрилин. Сначала он честно пытался от нее избавиться. Поспрашивал по соседству, дал объявление в газету, но никто не откликнулся. И вот так Ник Монтера стал гордым владельцем белокурой секс бомбы с астмой в начальной стадии и дурным характером.

Пахучая мышь бежала по сверкающему деревянному полу, а Мэрилин прихлопывала ее лапой. Ник поймал мышь и поднял ее. Кошка сразу изготовилась для прыжка, произведя на Ника впечатление: уши прижаты, глаза отливают бронзой, хвост бешено мечется.

Нападение было неизбежно. И это заставило Ника вспомнить о положении, в котором оказался он сам. Мэрилин жаждала крови. Только вот в кошачьем царстве это убийством не считается. Это называется выживанием сильнейших. Законом джунглей. Но в мире Ника – человеческих джунглях – правят законы цивилизации и «высшего» общества, если судить по доктору Ли Раппапорт. Тут не проходило – ты убьешь или убьют тебя. Когда человека судили за убийство и признавали виновным, то у него забирали либо свободу, либо жизнь. В семнадцать лет у Ника уже отнимали его свободу.

Осталось только одно.

Он почувствовал, как что то тянет его за запястье, и понял, что Мэрилин зацепила мышь. Она вытащила ее у него из пальцев и теперь каталась по полу, вцепившись в игрушку зубами и когтями.

Ник очнулся и схватил камеру. Неловкими пальцами он стал наводить фокус и каким то образом нажал на вспышку. 35 миллиметровый «Кэнон» начал неистово вспыхивать, прежде чем он установил параметры на камере. Мэрилин прервала свое роскошное нападение и посмотрела на него с любопытством. «Чем там занят этот парень? – словно хотела спросить она. – Почему бы ему не обзавестись собственной мышкой?»

Ник положил камеру. Даже самый никудышный фотограф знает, когда момент упущен. Он присел на корточки рядом с одной из вольфрамовых ламп, которые использовал для имитации заката. Задник для Мэрилин занимал только угол студии. Все помещение было заставлено разнообразными зеркалами и отражающими поверхностями в форме призм – для будущих съемок, которые ему пришлось отложить из за обвинения в убийстве.

Он в первый раз держал в руках камеру после той ночи, когда полицейские забрали его и отвезли на допрос. В последнее время, если он не корпел над юридическими книгами, помогая подготовить свое дело, Ник сражался с мучительными головными болями, от которых страдал с самого детства, – обретавшейся по соседству банде не понравились его глаза гринго, за что он получил по голове и был оставлен умирать на улице. Хорошо бы вот так тихо исчезнуть сегодня. Никакой юридической зауми. Никакой помрачающей разум боли.

Он услышал мяуканье и посмотрел вниз.

Мэрилин перестала мучить мышку и гордо шествовала к нему, а из пасти у нее торчала половинка тела игрушки с длинным красным хвостом. Кошка подошла к нему и бросила мышь к его ногам в качестве подношения.

– Следи за своим поведением, – с притворной серьезностью предостерег ее Ник. – Ты можешь прослыть убийцей.

Глава 5

Осталось ли еще в холодильнике мятное мороженое?

Ли подняла взгляд от стола, пораженная этой внезапной мыслью. Она изучала рисунок Ника Монтеры в блокноте, когда ее как ударом молнии пронзило неодолимое желание поесть изысканного мороженого.

Было поздно, два часа ночи на часах на стене ее кабинета. Она не проголодалась, но внезапная потребность была столь настоятельной, что, по видимому, шла из подсознания. Видно, ей следовало отвлечься от губительного притяжения к рисунку Монтеры. Мятное мороженое было единственной слабостью, которой она поддавалась в эти дни. Обычно Ли уступала своему желанию, чтобы поднять дух, когда неважно себя чувствовала, но в настоящий момент она вряд ли нуждалась в подбадривании. Ее охватило непонятное, сильное и неотвязное чувство.

Ли не могла точно сказать, когда впервые ощутила это возбуждение. Вероятно, еще до того, как заставила себя вылезти из теплой постели, спуститься вниз по темной лестнице и уселась за этот стол. Она не могла уснуть из за поразительных образов, возникающих перед ней, поэтому решила прекратить сражение с подсознанием.

Она с опаской дотронулась пальцем до рисунка. Змея казалась такой живой, словно могла сойти с лежавшей перед ней страницы. В этом символе, догадалась Ли, заключена огромная энергия. Точно так же, как и в нарисовавшем его человеке. Ли не сомневалась, что Ник Монтера окажется самым интригующим объектом, который она когда либо анализировала.

Она прикрыла тонкими пальцами рот, подавляя зевок. Ее руки были холодны как лед. Это тоже нервы? Или просто еще один из приступов, какими она страдала в детстве? Она помнила, что иногда они бывали настолько жестокими, что ей приходилось долго сидеть перед обогревателем в своей комнате, чтобы согреться. А сейчас и ноги тоже были ледяными. Она давно сообразила, что, возможно, за этим стояло всего лишь плохое кровообращение, но часто задавалась вопросом: а не является ли это своеобразной реакцией на недостаток эмоционального тепла в ее жизни? Особенно это касалось ее отношений с матерью.

В самых фантастических мечтах в детстве Ли представляла себя пришелицей с другой планеты и боялась, что в ее жилах течет вовсе не горячая красная кровь обитателей Земли. Она сделала ошибку, поделившись своей тревогой с матерью. Кейт дала классический ответ: «А разве я тебе не говорила? Я взяла тебя у ящериц. Веди себя хорошо, а не то отдам назад».

Ли печально улыбнулась и стала массировать руки, надавливая на суставы пальцев и терпя нарастающую боль, пока ее плоть боролась, расставаясь с внутренним холодом. Сейчас она могла смеяться, но тогда ей было четыре года и она была слишком мала, чтобы оценить шутку матери.

Она заставила себя встать из за стола и походить. Деревянные полы тихо поскрипывали под босыми ногами, ее тень шевелилась перед лампой под зеленым, как в банке, абажуром. Раньше ее кабинет был спальней, но потом она увеличила окна, поставила сиденья у стен и превратила это помещение в солярий. Свет и тепло, наполнявшие комнату в течение дня, побудили ее перенести сюда письменный стол и работать здесь. Но уютная обстановка, которую она так любила при свете дня, ночью казалась несколько зловещей. Слишком много стекла, слишком все на виду.

И темнота. Чересчур много темноты.

Скрестив руки на груди, Ли сунула ладони в тепло подмышек. Надо было надеть толстый, ворсистый халат, но она так торопилась, что сбежала вниз в одной ночной рубашке.

Ее тень появлялась и исчезала в черной глубине оконных проемов, пока она мерила шагами комнату, размышляя, что значит змея для нарисовавшего ее человека. Ее справочники говорили, что эта рептилия была символом древним и примитивным, как и само это существо, и чаще всего ассоциировалась со злом. В райском саду змея стала воплощением Сатаны и инструментом соблазнения Евы.

Но в еще более древних религиях змея была символом обновления. Змея, сбрасывающая кожу и кусающая свой собственный хвост, олицетворяла постоянное возвращение всего на круги своя. Также она означала желание, охватывающее разум и тело, но не под давлением силы, а из стремления подчиниться. «Империализм души» – так один из справочников называл романтическую любовь, утверждая, что влюбленными движет их собственный порыв принести себя в жертву, чтобы доказать свою преданность.

Когда Ли остановилась, на нее повеяло знакомым запахом, словно было открыто окно и в комнату ворвался ветерок. Слабый аромат мяты насытил воздух, удивив ее. Ли обернулась, увидев свое отражение в темном оконном стекле. Позади Ли ярко горела лампа, и сквозь ночную рубашку просвечивали очертания ее тела. Мерцающий свет превращал ее в неземное и в то же время плотское существо – обнаженный ангел, защищенный собственной чистотой. Сияние превратило ее светлые волосы в подобие золотой ауры, и на какой то миг она позволила себе вспомнить произошедший с ней в детстве случай. Ли почти представила себе, как кто то стоит по другую сторону темного окна и разглядывает ее.

«Видел ли он то же самое?» – спросила она себя.

В висках у нее застучало, когда она впитала эротический вызов, который, казалось, исходил от ее же призрачного образа. Но тогда она была моложе, была такой юной…

Наконец Ли выбросила тот случай из головы, но не смогла отделаться от захватывающей дух сексуальности, исходившей от ее отражения. Она не уходила. Ли хотелось верить, что это иллюзия, но многие говорили ей, что она желанна. Доусон повторял это много раз, но она никогда не чувствовала себя желанной. Подростком она выглядела королевой школы, но ей всегда недоставало уверенности в себе. Она всегда считала, что причиной тому – ее сверхвластная мать, но возможно, один молодой человек в тот странный день нанес ей более глубокий удар, чем она сознавала…

Она продолжала смотреть на окна, загипнотизированная контрастом тьмы и света. Постепенно ее взгляд прошел сквозь сияющую фигуру в глубь январской ночи, лишенной призраков. Мысли крутились в ее голове, как сорванные ветром листья, как небольшой вихрь, который начал выстраиваться в узор. Ее мозг, похоже, всегда работал подобным образом, когда какая то идея начинала приобретать очертания. Осознание, рождающееся из хаоса. Но сейчас это было скорее озарение, а не план действий, и оно не имело никакого отношения к Ли Раппапорт и к ее мыслям о собственной привлекательности. Оно имело отношение к Нику Монтере.

Для Ли браслет змея оказался непреодолимо сексуальным, но возможно, для него он имел другое значение, более глубокое…

Ее отражение растворилось в потоке белого огня, когда она повернулась. На столе стоял телефон, отвечающий последнему слову техники. Ли направилась к нему, зная, что не сможет дождаться утра, чтобы дать делу ход. Если она не позаботится об этом сейчас, то не сможет уснуть. Она редко пользовалась микрофоном, но сейчас автоматически нажала нужную кнопку, а затем другую – на компьютеризированной панели, которая и набрала автоответчик в ее офисе. После двух звонков она услышала записанный голос своей помощницы.

– Нэнси… – Пальцы Ли выбивали стремительную дробь на пластмассовом корпусе телефона. – Если ты еще не назначила новую встречу с Ником Монтерой, сделай это, пожалуйста. Я бы хотела снова встретиться с ним в офисе как можно скорее. Спасибо. До завтра.

Она нажала на рычаг отбоя, затем перевернула блокнот рисунком вниз и пошла искать мятное мороженое.

В комнате для переговоров вот вот готова была взорваться бомба. Совещание Доусона Рида по выработке стратегии только что застопорилось. Одна половина его прокурорской команды, состоявшей из шести человек, сердито поглядывала на другую с намерением затеять смертоубийство за столом переговоров с гладкой ореховой столешницей. Другая половина нервозно теребила автоматические карандаши, одежду или что там оказалось под рукой, словно дожидаясь детонации.

Казалось, даже отопительная система помещения вот вот взорвется. Непрерывное шипение, доносившееся из вентиляционных отверстий в стене, напоминало звук, с каким пар вырывается из распираемой давлением пароварки.

Доусон встал из за стола и подошел к охладителю воды. Вытащил из держателя бумажную чашечку, наполнил ее и одним глотком выпил тепловатую воду, затем наполнил чашечку снова. Жажда его не мучила, и он терпеть не мог эти тонкие сосуды. Доусон едва сдерживался, чтобы не скомкать чашечку, но ему хотелось установить какую то дистанцию между собой и своей пришедшей в боевую готовность командой. Взглянуть на нее как бы со стороны.

Междоусобная война ничуть его не огорчала. Напротив. Она давала ему возможность понаблюдать за некоторыми из новеньких в условиях обстрела и увидеть, как они справятся с конфликтом. Он редко поручал молодежи громкие дела, но этот случай был уникальным и требовал от него большей гибкости. Поэтому он все утро терпеливо наблюдал их игру, дожидаясь, кто пробьется на вершину. В данном случае это была она. Его команда об этом еще не знала, но он уже решил, что хочет, чтобы это дело вела женщина. Вопрос состоял в том, которая из них.

Он набрал в рот воды, проглотил ее с гримасой отвращения и вернулся к столу.

– Защита, вероятно, потребует смены судебного округа на предварительных слушаниях, – сказал он, сминая чашку и швыряя ее в переполненную мусорную корзинку. – Они скажут, что Монтера не может ожидать справедливого суда в Лос Анджелесе. Это слишком очевидно. Ваше мнение? – спросил он, желая увидеть, кто заглотнет наживку.

Первым подскочил Мейнард Кейес, напористый молодой адвокат, только что окончивший Иельскую школу права.

– Они правы, – сказал он. – Монтера стал культовой фигурой. Дело настолько очевидно, что ему нигде не гарантирован справедливый суд, он может спокойно остаться и здесь.

Доусон не обратил внимания на фырканье других членов группы.

– Что, если защита предложит сделку? Мы готовы к соглашению о признании вины обвиняемым?

Он адресовал вопрос Кларе Санчес, высокой красивой девушке, питающей слабость к красным блейзерам и проработавшей в его конторе чуть больше года. Она еще не проявила достаточно смекалки в зале суда, чтобы полностью удовлетворить Доусона, но ему нравилась ее уверенность в себе. Ноги у нее тоже были неплохи.

– Почему нет? – холодно ответила она. – Убийство первой степени требует злого умысла и преднамеренности. Даже если Дженифер Тейрин сильно разозлила Монтеру, когда давала против него свидетельские показания, это было двадцать лет назад. Как вы докажете, что кто то мог таить злобу столь долго?

Зашуршали бумаги, и задвигались стулья, ясно указывая на несогласие, но первым заговорил Мейнард Кейес.

– Нам не надо этого доказывать, – возразил он. – Достаточно показать такую возможность. Монтера не сидел в засаде двадцать лет. Она снова появилась в его жизни, растравила старые раны и предоставила ему прекрасную возможность поквитаться с ней.

Низкое шипение сотрясло обогреватель.

Клара скрестила длинные ноги и откинулась на спинку стула.

– Вы полагаете, что до этого он не держал на нее зла? Не пойдет, Мейнард. Кроме того, зачем ставить наше дело под угрозу, забирая слишком высоко? Убийство по неосторожности или даже убийство второй степени – это пара пустяков, но какое жюри отправит тридцатисемилетнего рецидивиста на смерть?

– Он уже отсидел за убийство по неосторожности! – Мейнард начал горячиться, и Доусон разделял его чувства.

Аргументы Санчес были разумны, однако ее слова могли быть истолкованы и как сочувствие Монтере. Слишком плохо, подумал Доусон, представляя себе сценарий, по которому эта пылкая молодая женщина латиноамериканского происхождения, взвинченная этим преступлением против всех женщин, добивается торжества справедливости, даже если это будет означать осуждение одного из незадачливых представителей ее собственной нации, даже если это будет означать газовую камеру.

Она была бы великолепна, но, к сожалению, не выказала достаточно ярости. Доусон уже не в первый раз ставил для себя под вопрос ее жесткость. По его мнению, результативный обвинитель должен обладать этаким не знающим жалости тщеславием не для того, чтобы продвинуться по служебной лестнице, но для того, чтобы выиграть дело, а это, в конце концов, одно и то же. Обвинитель должен жаждать крови, но Доусон не находил достаточных признаков кровожадности в Кларе Санчес.

Он утешил себя тем, что в его команде она будет чертовски хорошей движущей силой. Надо признать, что это было символическое предоставление равных прав в его худшем виде, но он был готов к упрекам в политической некорректности, если это могло помочь выиграть дело. А ему надо было выиграть. Шел год выборов, и хороший процесс был жизненно необходим, если Доусон хотел избежать первичных выборов на альтернативной основе. Но что еще важнее, выигранное дело застраховало бы его от скелета в шкафу, находящегося там уже двадцать один год, скелета, который легко можно найти, если Доусон не будет предельно осторожным. Он был вовлечен в закулисную борьбу во время первого суда над Ником Монтерой, хотя почти никто не знал об этом. И он намеревался оставить всех в неведении.

– Может, Клара – поклонница Ника Монтеры? – предположила одна из женщин заместительниц.

В комнате послышались смешки. Санчес покраснела.

– Лично я нахожу его работы оскорбительными. Его модели кажутся жертвами – Спящими красавицами и Золушками, – дожидающимися освобождения. А эта фотография, где мужчина держит руки на горле женщины, как она называется? «Приходи в полночь»? Трудно определить, поцелуй это или какая то извращенная сексуальность. Одной этой работы достаточно, чтобы признать его виновным.

Голос Доусона прервал ее гневную тираду:

– Признать его виновным, мисс Санчес? Ника Монтеру видели входившим в дом жертвы в тот вечер, когда она погибла, у нас есть его отпечатки, у нас есть образцы волос и кожи, а у него нет чертова алиби. Мне мало признать этого мерзавца виновным. Я хочу пригвоздить его к кресту. Я рассчитываю на смертный приговор, не меньше. Вопросы есть?

Клара Санчес, казалось, испугалась, затем она вздохнула и покачала головой. Вопросов нет. Никаких.

Доусон искривил губы в улыбке. Если она не почувствовала жажды крови, то по крайней мере стала податливой. Это начало. К тому времени как он с ней закончит, она бросится на Монтеру с острым ножом.

* * *

– Черт возьми! Что са гаткую мусику ты слушаешь? И почему ты голый?

Ник Монтера вышел из задумчивости и поднял глаза на свою домработницу, которая стояла в проеме арки в мавританском стиле, ведущей на кухню, и с ужасом на него смотрела. Она застала его, когда он грезил днем, прислонившись к выложенной плиткой кухонной стойке, в одних трусах, с полотенцем на шее. Голым он не был, но для Марии Эстелы Инконсолаты Торрес трусы от Кляйна были настолько облегающими, что ее это шокировало.

Ник не удивился. Эстела, как она предпочитала, чтобы ее называли, была беженкой из Центральной Америки, и ее переполняла радость оттого, что последние несколько лет она жила в свободной стране. Эстела не понимала ни цинизма Ника, ни его увлеченности противоположным полом. Она истово придерживалась веры своих отцов, верила в сглаз и важность присутствия настоящего перца чили в соусе кирпично красного цвета, который всегда готовила. Неудивительно, что она не одобряла почти все, что делал Ник Монтера, и уже несколько лет.

– Женщины, женщины, всегда эти женщины! – сетовала она, глядя на его работы. – Почему ты не фотографируешь природу?

– Женщины и есть природа, – объяснял он.

Но она не смягчалась. Они никогда не обсуждали выдвинутые против него обвинения в убийстве, но он не удивился бы, узнав, что в глубине своего глубоко верующего сердца она убеждена, будто он разделался с несколькими из своих бывших моделей с первобытной жесткостью. И тем не менее неделю за неделей Эстела приходила, неизменная, как восход солнца, чтобы прибрать у него. От ее соуса глаза лезли на лоб, и она была его добрым гением. Но он не хотел бы увидеть ее в жюри присяжных на своем суде.

Кухня и столовая в его студии представляли собой одно открытое, просторное помещение, украшенное несколькими большими веерными пальмами и геранью с яркими красными цветами, мексиканской керамикой и испанскими сундуками с затейливой резьбой. В плетеной тростниковой мебели явно просматривалось мавританское и португальское влияние. Ник любил музыку, и в примыкающей к столовой кухне гостиной, или зале, как называла это помещение Эстела, современная стереосистема извергала симфонию Дворжака «Из Нового Света» достаточно громко, чтобы сравниться с агрессивными рекламными роликами. Ник хотел, чтобы звук окружал его со всех сторон.

Эстела зажала уши, подошла к механизму и стала рассматривать кнопки и переключатели с таким видом, словно имела дело с дьяволом.

– Матерь Божья, – пробормотала она по испански, найдя нужную кнопку и яростно на нее нажимая. Музыка оборвалась, и в студии воцарилась зловещая тишина, не считая удовлетворенного фырканья Эстелы. – И что это са мусика? – с подозрением спросила она, повернувшись к Нику. – Я думать, ты любишь джаз.

– Люблю, – подтвердил он. – Но у меня было настроение послушать что то другое.

Это была правда, за исключением одного. Когда Ник включил систему, он точно знал, что хотел услышать, и стал это искать. Он даже знал почему.

Эстела, казалось, пришла в недоумение от его меланхоличного настроения.

– Так… ты хочешь стоять вот так? – Она схватила со своего лотка для рабочего инвентаря метелку из перьев для сметания пыли и уперла руки в пышные бока. – И как я буду убирать, когда ты в таком виде? Когда твоя волосатая задница торчит наружу! – Ник оглядел себя, ища подтверждения ее словам. Он увидел волосатые икры и бедра, его живот и грудь были тоже щедро снабжены темной растительностью, но задница у него не торчала, а если даже и так, то, насколько он помнил, никаких волос на ней не было.

Эстела не ответила на его ухмылку.

– Ладно, только ради вас, сеньора, – проговорил он. – Только ради вас я удалю свою волосатую задницу с ваших глаз.

– Хорошо! – пропыхтела она. – Очень хорошо. И куда ты пойдешь?

– Я собираюсь запереться в темной комнате и погоревать там какое то время, а потом, может, напечатаю несколько фотографий.

Она закатила темные выразительные глаза:

– Аи, фотографии женщин, бьюсь об заклад!

– Совершенно верно.

Ник уже был на полпути из кухни, но успел сдернуть полотенце с шеи и швырнуть его на один из плетеных стульев у бара. Самое меньшее, что он мог сделать, – это позволить Эстеле обозреть свою задницу во всей ее девственной чистоте.

Ее выстраданный стон заставил его улыбнуться. Инконсолата – «безутешная». Правильно ее назвали.

В вестибюле своего дома студии он устроил небольшой демонстрационный зал с белыми стенами, мебелью красного дерева и куполообразным стеклянным потолком. Далее простиралось рабочее помещение – изобиловавшая закутками комната была уставлена сложным фотооборудованием, которое он использовал, работая в основном над рекламой, тут же находились два помещения для переодевания, темная комната, внутренний дворик с естественным освещением и сад терраса для съемок на улице.

Его работы были представлены в галереях, но он понял, что для бизнеса ему не помешает место в рабочей студии, где клиенты смогут увидеть его снимки. Не то чтобы в настоящий момент у дверей собралась очередь, но он слышал, что галереи бойко распродавали его фотографии с тех пор, как разнеслась новость об убийстве. Ничто так не оживляет интерес, как скандал. Только одно превосходило скандал – смерть автора. Это гарантировало немедленную славу. Даже для Дженифер…

Ник мгновение помедлил, рассматривая то место на стене, где висела ее фотография. Детективы из отдела по расследованию убийств конфисковали ее, но Нику не нужна была фотография, чтобы оживить в памяти образ этой женщины. Красавица Дженифер, безумно, отчаянно несчастная Дженифер. Ее безжизненные глаза смотрели с экранов телевизоров и с первых страниц главных газет на протяжении дней, недель. Она всегда говорила, что когда нибудь мир встанет и признает ее. Теперь он вставал.

Ник пожалел, что не захватил полотенце. В студии стоял ледяной холод, а шея у него была влажной от пота. Эстела любила выключать обогреватель, когда работала, и он сам старался поддерживать в этом помещении прохладу, если только ему не предстояла работа с моделью. Гусиная кожа казалась извинительной, когда ты вырос в покосившейся хибаре в Восточном Лос Анджелесе, с разбитыми окнами вместо кондиционера. По счастью, в одной из комнат для переодевания он держал хлопчатобумажный спортивный костюм на тот случай, если между сеансами фотосъемок удастся втиснуть тренировку.

Брюки и обрезанная черная футболка висели на крючке за дверью этой комнаты. «Si esta vibora te pica, no hay remedio en la botica». Натягивая мягкую хлопчатобумажную ткань, Ник повторил инструкцию на футболке. Она предостерегала от неосторожного обращения с огнем, но он предпочитал дословный перевод: «Если укусит эта змея, лекарства в аптеке ты не найдешь».

С тех пор как в средствах массовой информации разразилась эта буря, он редко позволял себе думать о Дженифер. Существовала граница между страстью и одержимостью, и Дженифер неоднократно ее переходила. Если Ник и сожалел о ее смерти, то в основном потому, что стал ее причиной. Жизнь моделей не так легка, как кажется, все они отравлены ядом самолюбования, но Дженифер – особый случай. Она была одержима идеей пострадать за любовь, может, даже умереть ради нее. Она искала статуса жертвы, стремилась к нему. Она была и святой, и блудницей, идеальной и безнадежно испорченной, и в конце концов она заставила его презирать ее. Боже, он, конечно же, сожалел о ее смерти… но он не собирался отправляться из за этого в газовую камеру.

В темной комнате было темно, как в исповедальне.

Ник закрыл за собой дверь, и чернильная тьма озарилась пунцовым светом, когда он включил красную лампу. Несколько минут спустя он уже смотрел, как материализуется в проявочном растворе лицо его последнего объекта. Женщина, обретавшая у него на глазах очертания, резко отличалась от Дженифер. Физически она была очень на нее похожа – обе были стройными, среднего роста, – но цвет волос у них был разный. Медовые волосы этой женщины были забраны в хвост, в ушах висели тонкие золотые серьги в виде колец. Хотя она была миловидной, внимание привлекал ее задумчивый профиль.

Она несла на себе хрупкий отпечаток эмоционального ущерба, а он находил это неотразимым в женщинах. Еще она была одинока. Это было ясно по тому, как она бросила свой велосипед, чтобы посмотреть в витрину расположенного на побережье зоомагазина. За стеклом резвились котята, но один из них – серо белый, с большими глазами – сидел в стороне от остальных и казался одиноким и испуганным. Женщина на мгновение прислонилась лбом к стеклу, сочувствуя ему всей душой. Маленький неудачник покорил ее сердце, понял Ник, и, без сомнения, однажды разобьет его.

Он занялся следующим снимком – женщина уезжала на велосипеде прочь от магазина, одна, без котенка…

Когда он закончил, в темной комнате висела и сушилась дюжина снимков. Обычно он пользовался глянцевателем, но все же больше любил старомодные методы домашней темной комнаты, когда он проявлял пленку, отснятую по личным мотивам. Это напоминало ему о том волшебстве, которое он ощущал ребенком, когда смотрел на пойманные им на пленку мгновения жизни. Удары сердца – так он называл их тогда. На последней фотографии женщина стояла на длинном пирсе, вглядываясь в горизонт, рожок с мороженым таял в ее руке. Он поймал один удар сердца. Ее сердца.

Когда Ник вышел из темной комнаты и вернулся на кухню, там царили сладковато едкие ароматы чили и лука. Огромный чугунный котел булькал на самой большой конфорке газовой плиты. Ник приподнял крышку и с наслаждением вдохнул запах. Эстела решила побаловать его одним из своих знаменитых рагу по сальвадорски. Как видно, его голая задница показалась ей несколько костлявой.

Он глянул через плечо, чтобы убедиться, что его не застигнут на месте преступления, окунул палец в горячую густую смесь и облизал. Матерь Божья! Он сделает предложение этой женщине в ту же минуту, как она вернется на кухню. Пряное кушанье воспламенило язык, а желудок принялся усиленно вырабатывать соки. Он слышал где то рядом сердитое гудение пылесоса, но к счастью для христианских добродетелей Эстелы, самой ее поблизости не было. По всей видимости, она отправилась освобождать другие помещения студии от его мрачного присутствия.

Мигающий красный огонек на телефоне с автоответчиком сообщил ему, что кто то звонил, пока он был в темной комнате. Эстела не слышала звонка из за шума пылесоса или просто не захотела ответить, как часто бывало. Она никогда не одобряла его «женщин».

Короткий горловой крик привлек внимание Ника.

Мэрилин вспрыгнула на стойку и потерлась о Ника, пока он перематывал пленку. Он рассеянно почесал кошку, но она настойчиво прижималась к его ладони, требуя к себе полного внимания.

Первое сообщение поступило от задыхающейся особы:

– Мистер Монтера? Это Нэнси из офиса доктора Раппапорт. Доктор снова хотела бы с вами встретиться. Не могли бы вы как можно скорее перезвонить в ее офис?

Ник оставил Мэрилин, чтобы еще раз прослушать это сообщение, и теперь кошка громко выражала неудовольствие. Он ждал этого звонка. Он знал, что большинство обвиняемых в убийстве неохотно соглашаются на встречи с экспертом стороны обвинения, особенно с таким, который способен проникнуть в их психику и выпустить на свет их демонов. Однако он хотел видеться с доктором Раппапорт столько, сколько возможно. Его не заботила батарея ее тестов и необыкновенная диагностическая техника, потому что он знал, что в конце концов убедит ее в своей невиновности, что бы ни показали тесты. Все, что ему было нужно, – это время и возможность. Ему всегда требовалось только это.

Мэрилин снова издала сексуальный горловой звук и уперлась головой в изгиб его плеча, потом выгнулась, прижавшись к его груди, и наконец повернулась так, что хвост ее прошелся по его лицу. Ник улыбнулся, подхватил извивающуюся кошку на руки и держал ее нежно, но крепко, зарываясь пальцами в густую белую шерсть ее загривка.

– Распутница, – тихо пробормотал он.

И так как она откликнулась на его ласки, он погладил ее бархатные ушки и почесал под подбородком кончиками пальцев.

Мэрилин была в хорошем расположении духа – большая редкость.

«Теперь ты моя, – подумал Ник и тихо засмеялся. – Моя целиком».

Он всегда завидовал животным, которые отдаются удовольствиям, не боясь показаться слабыми. Где то на эволюционной лестнице люди утратили эту способность, но взгляд вошедшей в транс Мэрилин подтверждал его эротическое главенство. Она принадлежала ему, готовая подчиниться его желаниям, покорная рабыня наслаждений, которые он ей подарит. Ник почувствовал, что по спине у него пробежала точно такая же волна удовольствия. Очевидно, он не утратил своей характерной черты. Была еще одна особа женского пола, загипнотизированная чувственностью змеи… беспомощная перед лицом кольцевого заклинания этой рептилии.

Он по опыту знал, что женщины всегда откликаются на правильно подобранную стимуляцию. Нужно только немного терпения, чтобы отыскать, что заводит их. Слишком часто мужчины считают, что их жены и возлюбленные чувствуют то же, что они, и разделяют их потребности. Они не дают себе труда найти то, чего ей не хватает, о чем она мечтает, чего боится.

Ник угадывал, чего им не хватает. Он понимал, чего они боятся.

Он уже давно понял, что женщины рождены отдавать. Они контролируют свой мир с помощью актов выкармливания и поддержки. Их пугал пассивный акт принятия, впускания в себя. Они понимали, насколько рискованно открыть себя для удовольствий, довериться мужчине. Открыв мужчине себя, они теряли все. Но если ты убеждал их, что в твоих руках они в безопасности, что ты хочешь только того, что потерял сам – способности чувствовать, смеяться, плакать, – они сразу ободрялись. И как только женщина приучалась испытывать таким образом удовольствие с мужчиной – и сексуальное, и эмоциональное, – она попадала на крючок. Она просто хотела еще, еще и еще.

Он отнял руку от горла Мэрилин и смотрел, как широко раскрылись ее глаза, услышал низкий, утробный, жаждущий вопль. Ли Раппапорт нечего было бояться… нечего, кроме себя самой. Он знал, что ей нравилось. Он знал, чего ей не хватает.

Глава 6

Обычно, когда Ли хотела узнать о сексуальной жизни клиента, она просто задавала вопросы. Но почему то сегодня это казалось немыслимым. Ник Монтера был широко известен как «сексуальный волшебник», но если она вынудит его оправдываться, он, вероятно, сочтет нужным защищать эту легенду или отрицать ее. В любом случае правды она не узнает…

Деликатное покашливание вернуло ее к действительности и заставило вздрогнуть. Ли резко убрала ладонь от лица, осознав, что теребила маленькое золотое колечко, украшавшее ее ухо.

Она поглаживала сережку, когда нервничала или задумывалась.

Это действовало на нее успокаивающе.

– Что у нас сегодня, док? – тихо спросил Монтера. – Мне предстоит разглядывать большие и противные чернильные пятна? Или вы обреете мне голову и прикрепите электроды? Я принес палку – держать во рту, чтобы не откусить язык.

Ли заметила мрачную, но ослепительную улыбку своего клиента и его великолепную нескладность – только так она могла описать манеру Ника Монтеры устраивать свое длинное тело на стуле в ее кабинете. Одну руку он забросил за спинку, а другой рассеянно теребил пальто. Его вытянутые вперед ноги слегка разошлись в довольно провокационной манере, в зависимости от местоположения наблюдателя.

Местоположение Ли великолепно для этого подходило.

Возможно, он этого и хотел.

Она заставила свой взгляд подняться повыше. Теперь его улыбка, отметила она, являла собой шедевр хрупкости. Ли улыбнулась бы в ответ, если б не его глаза. Они, казалось, в этой шутке не участвовали. Они были такой же ледяной синевы, что и его кашемировый джемпер с V образным вырезом.

Густые черные волосы. Длиннющие ноги. И дьявольская ухмылка. Он был фантастически сексуальным подозреваемым в убийстве. И почти забывался тот факт, что он склонен был носить при себе оружие.

– Вы не являетесь кандидатом на шоковую терапию, – сообщила ему Ли. – Вы слишком дерзкий.

– Дерзкий… хорошее слово. Я бы предпочел… красивый, высокомерный, сногсшибательный.

– Знаю. – Она придвинула к себе блокнот и взяла карандаш. – Если мы покончили со сбором предварительной информации – а я искренне надеюсь, что это так, – почему бы вам не рассказать мне о себе?

Откинув голову, он рассматривал ее из под ресниц, оказавшихся почти такими же черными и густыми, как у нее.

– Хорошо, есть одна страшная тайна, доктор. Я фотограф и должен разбираться в цвете. Серый – не ваш цвет.

Ли тронула рукав своего сизо серого кардигана, который надела с такой же шелковой блузкой и свободными брюками. Она никогда не считала себя рабыней моды, но именно в это утро она вдумчиво подбирала цвета наряда, включая замшевые туфельки с перепонкой, обычно никогда не заботясь о своем внешнем виде до такой степени.

– А что не так? – спросила она.

– Вам нужен цвет поярче. Голубой подошел бы больше. Он по контрасту выявил бы цвет вашего лица и поймал бы блики ваших глаз.

– Поймал блики глаз?

Ли чувствовала давление на чувствительную точку рядом с переносицей, на которую слишком сильно нажимали ее очки в роговой оправе. Прикосновением указательного пальца она их поправила. Очки были нужны Ли только для чтения, но она забыла их снять.

– Источники света, отражающиеся в глазах объекта, – продолжал он. – Фотографы, умеющие рассмотреть красоту своих объектов, сосредоточены на них. Разумеется, было бы лучше, если б я мог видеть ваши глаза, – добавил он.

Она поглубже уселась в кресле, сложила на груди руки и одарила его уничтожающим взглядом:

– Мистер Монтера, когда мне понадобится консультация по части гардероба, я отправлюсь в «Нордстром», благодарю.

– И там несколько неудовлетворенных продавщиц оденут вас в пиджаки и брюки мужского покроя. Вы этого хотите? Походить на мужчину?

– Чего я хочу, так это чтобы вы покончили с ментальной мастурбацией и ответили на мой вопрос!

Он слегка откачнулся назад, словно необыкновенно наслаждаясь их небольшим разногласием.

– Не получается, док.

– Что не получается?

– Это жесткое заявление. Вы слишком стараетесь, а вам это все равно не идет. Ваша сила в мягкости. Вы – женщина.

То, как поплыл при последних словах его голос, вызвало у Ли желание смотреть в любую сторону, только не на него. Внутри ее что то свернулось и развернулось, словно приливное течение. Она уже потянулась, чтобы снять очки, но вовремя опомнилась. Минутку. Минутку! Она не станет из за него менять свое поведение. И это не имеет отношения к ее полу. Она профессионал и намерена вести себя соответственно.

«Что ж, попробуем еще раз, – подумала она. – Если он не ответит на этот чертов вопрос сразу, я немедленно прекращу беседу и отправлю его собирать вещи».

– Как вы занялись фотографией? – спросила она.

Он мгновение смотрел на нее, словно свыкаясь с мыслью, что не сможет взять это столкновение под свой контроль. Вероятно, это ощущение оказалось для него внове, подумала Ли. Он не был клиентом, поэтому сопереживание не являлось целью беседы, но ей было интересно, смогла бы она достичь с ним согласия, если бы цель была такой. Несмотря на свою небрежность, он был очень властным человеком. А она была слишком настороже, чтобы уступить свои позиции.

– Причиной стала женщина, – отозвался он.

– Прошу прощения?

– Это случилось из за женщины.

Ли почему то не удивилась. В голове у нее возник образ красивой женщины, сидящей на подоконнике. На ней не было ничего, кроме мужского пальто, которое она небрежно запахнула на груди, но выставила перед камерой длинные обнаженные ноги. Она как будто куда то вглядывалась, если бы ее глаза не были завязаны поясом от пальто, а шея не изогнута под изысканным, почти болезненным углом. Это была фотография Дженифер Тейрин, живой и мертвой.

– Это была женщина, которую вы захотели сфотографировать? – спросила Ли.

– Напротив. Она хотела, чтобы я фотографировал.

– Ваша мать?

Ник Монтера замер, словно ему нанесли удар. Даже прекратил поглаживать спинку стула. Но он тут же рассмеялся, отгоняя наваждение.

– Нет, – сказал он, – моя учительница, в четвертом классе. Она подала заявку на грант в Художественный совет. Нас обеспечили фотокамерами, местный фотограф коротко объяснил нам, как ими пользоваться, а затем почтенная миссис Трини Мальдонадо выпустила нас – тридцать десятилеток, – вооруженных и очень опасных.

– Что вы снимали?

– Лачуги, на заднем дворе которых сушилось белье и перед которыми высились груды мусора. Шелудивых собак, спящих рядом с пьяными, чтобы было потеплее, и наркоманов, умерших в переулках. Я никогда не осознавал, какое уродство окружало меня, пока не взглянул на него сквозь видоискатель. В Сан Районе не было ничего хорошего – совсем никакой красоты, – и даже красная и розовая герань, которую пыталась выращивать в нашем бетонном дворике моя мать, была покрыта черной сажей.

– И что вы чувствовали?

Он посмотрел на нее так, словно в жизни не встречал никого глупее.

– Как вы думаете, что я мог чувствовать? Я презирал это место. Отец пил. Мать плакала. Типичная сцена для баррио, за исключением того, что Фейт Монтера была англо американкой. Моя мать так никогда и не вписалась в эту жизнь. Я тоже – ее сын полукровка.

– Это уродство стало стимулом, заставившим вас выбраться из баррио?

И снова этот взгляд. Ты что, действительно дура, женщина?

Он выпрямился на стуле, потом подался вперед, разглядывая ее, будто установить контакт с таким бесконечно наивным человеком стало для него своеобразным вызовом.

– Никому не нужен стимул, чтобы захотеть выбраться оттуда. Я не мог выбраться. Мне было десять лет.

– Что вы сделали?

– То же, что и все. Я болтался там, ожидая какого нибудь случая. В конце концов я сблизился кое с кем из других отверженных, скорее ради защиты, чем из за дружбы. Никому мы были не нужны, поэтому создали свою банду, «Буревестники». Нашим символом стала змея с перьями, один из ацтекских богов.

– Вы забросили фотографию?

– На время. Но потом я нашел объект для съемок, который не мог уничтожить даже баррио.

Женщины, подумала она.

– Свет, – сказал он. Он глянул в окно, где в отдалении сияло полуденное марево. – Я открыл для себя свет. Свет солнца, свет лампы, пламя костра. Я поймал свет в глазах беззубого старика и лунный свет, отражающийся от проржавевшего хромированного бампера брошенного автомобиля на Серано стрит. Я сфотографировал капли воды после ливня, в которых играло солнце.

Его голос смягчился, но что то прорывалось наружу, что то очень острое. Почему ей показалось, что это страсть? Или тоска? Потребность в чем то. Внезапно Ли напряглась, чтобы не пропустить ни одного слова.

– Я бы хотела посмотреть какие нибудь из тех фотографий, – услышала она свой голос.

Но ее замечание не смогло пробиться сквозь его воспоминания.

– В комнате моей матери была лампа, – продолжал он. – С белым абажуром, отделанным рюшем. Он был порван, а края рюша пожелтели. Я думаю, эта лампа была с ней с самого ее детства. Раз или два я застал ее, когда она нежилась в свете этой лампы, о чем то мечтая. Тогда она была такой красивой…

Если вы хотите что то узнать о мужчине, спросите о его матери.

Ли научилась этому не в колледже. Это была одна из поговорок ее матери. Кейт Раппапорт была неглупой женщиной.

Она с удивлением подняла глаза, поняв: что то изменилось. Монтера стоял у единственного в комнате окна, но она не слышала, как он поднялся. Она заставила себя оставаться на месте и наблюдать за ним из безопасного убежища за своим столом. Он расстроился? Или открыл ей больше, чем хотел? Все ее профессиональные инстинкты были начеку, предостерегая от личного любопытства. Он раскрылся добровольно, и если она станет задавать слишком много вопросов, он может опять закрыться.

– Я не фотографировал только один вид света. – Он колебался, в его тоне звучали нотки исповеди.

– Какой же?

– Утренний свет, – после долгой паузы ответил он. – Восход солнца. Смешно, да? Я даже не мог посмотреть на восход без чувства… не знаю, как его назвать… без боли в сердце, наверное. Что то было в этом мягком розовом сиянии, в том, как оно обещало, что все будет хорошо. Может, даже лучше, чем хорошо, – совершенно, как в мечтах.

– Мечтать нужно. Детям это нужно… – Он покачал головой:

– В Сан Рамоне мечты не сбывались. Ночные кошмары – может быть. Рассвет означал новый день пресмыкания перед «мужчиной» и выпрашивания денег на карманные расходы. Мы развлекались, наблюдая, как в переулках колются наркоманы. Если нам хотелось ощущений поострее, мы осмеливались выходить на улицы и увертывались от пуль бандитов. Я бодрствовал всю ночь, чтобы целый день спать, поэтому мне никогда не приходилось видеть, как всходит солнце.

Хотя Ли едва различила, как поднялись его плечи, она поняла, что он вздохнул, и ощутила боль.

– А как же школа? – спросила она. – Вам же надо было подниматься, чтобы идти в школу?

Ей хотелось, чтобы беседа не прерывалась. Она даже повторила вопрос, но он не ответил.

Поддавшись мощному импульсу, она поднялась. Сняла очки и положила их на стол, затем подошла к нему. Он стоял к ней спиной, и его неподвижность слегка напугала ее. Или, может, ее встревожили его крепкие шея и плечи. Рост у нее был пять футов четыре дюйма. Он же был выше шести футов, а его вес, должно быть, превышал ее вес раза в два. Он представлял бы угрозу даже для психиатра мужчины. Теперь он словно ушел в себя, как в тот момент, когда она упомянула его мать.

– Ник? – Называла ли она его по имени раньше? Когда он не ответил, она дотронулась до него. Она ощутила кончик каждого своего пальца, коснувшегося его свитера. Кашемир был мягким, но чуть покалывал кожу, а бледно голубая шерсть, нагретая теплом его тела, вызывала у Ли другие ощущения. Его волосы были черными и блестящими и казались мягкими как шелк. Она уловила запах чего то мятного и знакомого. Одеколон? Аромат отвлек ее, напомнив о странном эротическом инциденте, когда она была девочкой.

Ли рассеянно отметила какой то низкий, глухой звук. Не успела она определить, что это, как Ник развернулся и темный взрыв движений обрушился на ее руки, заставив ее потерять равновесие. Ноги у нее подогнулись, но мозг не смог отреагировать на происходящее достаточно быстро и определить, что происходит. У нее закружилась голова, и она уже больше ни о чем не могла думать, как только о том, чтобы не упасть, потому что не контролировала себя. Она как будто летела с лестницы вниз.

Ее словно подхватил ураган. Что бы ни происходило, ее разум не мог этого постичь, и остановить это она не могла.

Ее колени мягко ударились о ковер, и она застонала. Мир бешено вращался, затягивая Ли в какую то черную воронку, и затем все внезапно прекратилось. Кошмар рассеялся. Она сидела на полу в – своем кабинете и цеплялась за свитер Ника Монтеры.

– Прекратите! – крикнула она.

Он крепко держал ее за запястья. Сила его воздействия на нее была столь велика, что она не могла найти никаких слов и только молча дрожала. У нее в запасе не осталось ни мужества, ни спокойствия. И сил бороться с ним у нее не было.

– Мне не нравится, когда ко мне прикасаются, – грубо прошептал он дрожащим от ярости голосом. – Таким образом.

Силой только своих рук он удерживал ее на коленях. Глаза его сверкали, а дыхание точно так же источало угрозу, как и в тот день, когда он спас ее. Ли чувствовала, как эта угроза просачивается в ее тело через его руки, отзывается в ее плоти, в ее разуме. Она вздрогнула, но на мгновение была покорена ее безумной, призывной мощью и полностью захвачена происходящим.

В насилии таилась своего рода поэзия, поняла Ли, своеобразная красота. Оно отзывалось в ней сладостным, неотразимым влечением. Пробуждением самого темного и самого волнующего природного инстинкта. Монтера заставил ее вспомнить то, что она почувствовала в тот день, когда он спас ее, – восторг освобождения, не похожий ни на одно известное ей до того чувство… или с тех пор. Спасший ее мужчина мог с такой же легкостью и убить ее. Этот мужчина тоже. Они оба были противниками.

– Вы делаете мне больно… – с трудом выдавила Ли. Глаза его блеснули победным блеском узнавания, потом он ругнулся, словно только что понял, что она вовсе не является новым и незнакомым демоном. Всмотревшись в ее лицо, он, казалось, понял, где находится и что случилось. Он взглянул на ее сгорбленные плечи, на собственные стиснутые на ее запястьях пальцы, словно не веря своим глазам. С болью, медленно разжал руки.

Ли опустилась на пол, лишенная сил. Боже милосердный, что же случилось? Она просто к нему прикоснулась, а он поставил ее на колени? Именно это он и сделал?

– Никогда не подходите к мужчине вот так, – сказал он. – Никогда!

Она покачала головой, отказываясь посмотреть на него:

– Я едва до вас дотронулась.

– Вы неслышно подошли ко мне сзади. А мне показалось, что вы работали с осужденными. Я думал, вы были в тюрьме.

Ли взорвалась гневом и страхом:

– Бога ради, тут же не тюрьма!

Выступившие слезы огнем жгли глаза. Она не могла сморгнуть их. На одном запястье уже начали проступать синяки. Она погладила руку и тихо ругнулась.

– Боже… – Он не отводя глаз смотрел на то, что натворил; выражение его лица резко изменилось. Казалось, он хочет снова прийти ей на помощь. Однако он вновь стал ей выговаривать: – Что вы хотели сделать? Как вы могли так рисковать?

Ли не поняла, почему он разошелся. Она вообще едва понимала смысл его вопросов.

– Откуда я знала, что это так рискованно? – Наступила тишина, прерываемая только шумом транспорта внизу на улице. Он заставил Ли вспомнить, что, помимо кошмара, в котором она оказалась, существует нормальный мир.

– Как вы себя чувствуете? – наконец спросил Ник. Поскольку он мог побояться помочь ей, она сделала попытку подняться, но потеряла равновесие.

– Ой! – вырвалось у нее, когда она всем телом упала на болевшую руку. Ли прижала саднящее запястье к груди. Устремленные на Ника глаза были полны слез.

Во взгляде его ярко синих глаз отразилась боль. Он сжал кулаки и судорожно вздохнул.

Ли не знала, что с ним происходит. Казалось, внутри у него схлестнулись два порыва, он будто не мог понять – хочет он помочь ей или причинить боль. Она его не боялась, но взгляд его синих глаз вызвал у нее сочувствие. На мгновение что то заставило его раскрыться, разгладило маску.

А потом, так же неожиданно, все кончилось.

Он откинул со лба волосы и, сделав один глубокий вздох, восстановил самообладание. Он снова был Ником Монтерой, холодным и осторожным мужчиной, отвечающим за свою судьбу, какой бы злой она ни была.

Ли должна была спросить себя, не вообразила ли она себе все остальное, не шок ли заставил ее увидеть в его лице – и в его характере – что то иное, что она хотела там видеть. Но не могла же она выдумать стиснутые зубы и вспыхнувшие глаза. Они были такими синими, что было больно смотреть.

– Что происходит? – спросила она. Ей хотелось, чтобы он объяснился, но он, видимо, не понял ее.

Он отступил, давая ей место. Ли почти не видела возможности сохранить профессиональное достоинство, но каким то образом ей удалось подняться на ноги, не причинив себе боли, привести в порядок одежду и вернуться за стол. Когда она посмотрела на него, он стоял на прежнем месте.

– Вы хорошо себя чувствуете? – повторил он вопрос. Но теперь его голос звучал натянуто, сдержанно.

– Прошу вас уйти, – сказала она.

Это казалось единственным решением. Ник Монтера, вне всякого сомнения, обладал некими деструктивными импульсами, а она была слишком растерянна, чтобы сообразить, как ему помочь. В тот момент, когда он на нее набросился, она потеряла всякую надежду справиться с ситуацией как профессионал… и кроме того, у нее были все права прервать встречу, даже если бы она знала, что делать. Она не являлась его психиатром. Ее наняли в качестве свидетеля обвинения.

– Если я причинил вам боль… – При этих словах он глубоко вздохнул.

– Нет, ничего страшного… просто уйдите.

Он не стал предпринимать новых попыток извиниться. Возможно, он, как и она, понял, что сказать им обоим было нечего. Когда она подняла глаза, он повернулся, но не раньше, чем она успела заметить в его светло синих глазах искорку сожаления.

Глядя, как он идет по кабинету, Ли ощутила ужасную печаль. Грациозной и при этом будоражащей походкой он дошел до двери и открыл ее. Когда он удалился, Ли потрогала болевшее запястье. «Что ты наделал, Ник Монтера? – думала она. – Я знаю о тебе немногим больше, чем раньше, за исключением того, что ты способен на насильственные действия… и мне придется об этом сообщить».

Возможно, ему не слишком долго осталось волноваться из за восходов солнца, подумала она. Утро в тюрьме, как правило, розовым не бывает, а ее свидетельские показания, без сомнения, помогут отправить его туда. Она положила ледяные ладони на стол и наклонила голову. Она промерзла до костей.

Глава 7

Ли не осознавала, что трогает себя, пока визг шин по асфальту не вывел ее из задумчивости. Качнувшись вперед над ремнем безопасности, она осознала две вещи… ее жених остановился перед кооперативным домом на Манхэттен Бич, где она жила, и смотрел на нее с выражением, которое говорило: «Что то тут не так?» Доусон убрал руки с руля и вопросительно наклонил голову.

– В чем дело? – поинтересовалась Ли.

– Ты что то там потеряла?

Он взглядом указал на ее пальцы, скользнувшие за вырез черной крепдешиновой блузки.

– Где?

Она проследила за его взглядом и густо покраснела. Доктора Ли Раппапорт застали с поличным за очень аутоэротичным занятием, которое так любят анализировать психологи. Она рассеянно поглаживала мягкую округлость, выступавшую из розовой чашечки бюстгальтера. Ли смутно припомнила, что это началось как какое то покалывание и она почувствовала потребность узнать, что это, но, видимо, не остановилась, когда покалывание прекратилось.

– Ах это? – спросила она, как будто это ничего не значило.

Это и не значило ничего, обычный акт самостимуляции. Если бы в такое положение попал кто то из ее клиентов, она попросила бы этого человека рассказать правду. Не объясняйте, не защищайтесь, не оправдывайтесь, советовала она. Признайте, что чувствуете себя немного глупо. Поделитесь своими чувствами с более знающим человеком. Это укрепит доверительную связь.

Поэтому Ли была весьма заинтригована, поймав себя на беззастенчивом вранье.

– Руки замерзли, – сказала она Доусону. – Ты же знаешь меня, я все время мерзну.

Она убрала руку из за выреза блузки и начала массировать разгоряченные пальцы, словно отморозила их.

– Давай согрею.

– Очень мило с твоей стороны, Доусон, правда. Но у меня был длинный тяжелый день.

Днем они присутствовали на важном матче по поло, деньги на проведение которого дала Национальная лига благотворительности, а вечер посвятили сбору средств, и, несмотря на список впечатляющих гостей, казалось, это мероприятие никогда не кончится. Честно говоря, Ли уже начала немного уставать от светских обязанностей, в которые окунулась, став невестой Доусона. Она всегда участвовала в делах Художественного совета из за своей матери, но желание Доусона быть переизбранным на пост окружного прокурора, казалось, возвело их на вершину социальной лестницы южного общества.

– Я не говорил тебе, что мне очень понравился твой наряд? – спросил Доусон. Он принялся поигрывать с подолом ее облегающей черной юбки – присобирал его пальцами, разыгрывая подглядывание.

– Да, большое спасибо…

Ли смотрела, как ее нога обнажается все больше и больше. Втайне она была довольна, что в черных шелковых чулках ее икра выглядит стройной. Колено тоже смотрелось неплохо. Ей стало интересно, возбуждает ли это зрелище Доусона, потому что на нее оно оказало очень интересное воздействие. Мышцы бедер приятно напряглись, а внизу живота словно запорхали бабочки.

Она издала какой то непонятный звук, когда пальцы Доусона коснулись ее ноги, игриво поглаживая чувствительный изгиб колена и пробираясь выше по бедру. Он широко улыбнулся и продолжил свои действия, как если бы она его поощрила. Но она имела в виду совсем не это. Ли хотела запротестовать, но почему то вышло похоже на приглушенный вскрик удовольствия.

– Доусон, нам надо попрощаться, как ты считаешь?.. Доусон, что ты делаешь?

– Всего лишь пытаюсь помочь тебе решить проблемы с кровообращением.

– Боюсь, кровообращение у меня уже не улучшится.

– А мне кажется, мы можем немного поправить дело. – Круговыми движениями, легкими как пушинка, он принялся поглаживать ее бедро. Ощущения оказались восхитительно стимулирующими, и, к растерянности Ли, ее тело невольно ответило. По ягодицам пробежала дрожь, они сжались. Нервы напряглись в ожидании.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.