Руслан Белов
Клуб маньяков

Никогда не определишь, кто сошел с ума – ты или окружающие.

Арнольд Анциферов (из разговора с Джеком).

Если окружающие кажутся тебе сумасшедшими, значит, ты сошел с ума…

Арнольд Анциферов (из разговора с Шариком).

Часть первая. Было или не было?

Глава 1. Теща пахнет валерьянкой.

В ту ночь я спал в мезонине. C вечера почувствовал себя неважно и, решив, что заболел опасным в том году гриппом, изолировался от жены и дочери. Пол-литра глинтвейна с красным перцем, да тещина микстура сделали свое дело, и утром я был как огурчик. Хотя из-за приступов кашля и головной боли спал урывками.

Разбудил меня засов калитки. По будням он всегда клацает в семь тридцать – приходит Светлана Анатольевна.

Светлана Анатольевна – моя теща. Ей 53. Она – химик. Год назад пошла под сокращение, чтобы сидеть с внучкой.

В прихожей я столкнулся с уходившим тестем Юрием Борисовичем. Он иногда привозит Светлану Анатольевну.

Мы поздоровались, и Юрий Борисович наметанным взглядом определил, что я всю ночь напролет лечился народным способом. В глазах его сверкнула зависть: ему не удавалось пить как мне, то есть в меру, и поэтому он испытывал постоянный антиалкогольный прессинг со стороны жены.

Наташа – моя дочь – еще спала, и теща сидела на кухне, уткнувшись в зачитанный томик Марининой.

Поздоровавшись, я умылся и сел завтракать. Придвинув ко мне тарелку с гречневой кашей, Светлана Анатольевна посетовала, что Вера (так зовут мою жену) забыла зонтик, а к середине дня обещали дождь. Затем, помолчав, сказала, что пора красить крышу, а то проржавеет; не дождавшись ответа, помрачнела и попросила набрать в огороде зелени.

Победив гречневую кашу, я взял ведро с горючим мусором, пошел в сад, разжег костер, направился к зеленной грядке и на щавельной делянке увидел скомканный носовой платочек Веры.

Он был в крови.

Ошеломленный, я оглянулся, и, увидев калитку, соединявшую наш двор с двором бабы Фроси, замер.

Калитка была приоткрыта. На ее косяке виднелись бурые пятна крови.

Как только они, эти пятна, вошли в мое сознание и по хозяйски расположились в нем, мир стал другим.

Все стало другим. Все выцвело и поплыло. Голубое небо, распускающиеся яблони, грядка клубники, на которую я бессильно опустился…

Привел меня в чувство холод апрельской земли. Я встал, лунатиком подошел, к платку, поднял.

Да, это носовой платочек Веры, вчера при мне она вытирала им Наташе нос.

Воровато оглянувшись, я спрятал страшную находку в кулак, вернулся к горевшему еще мусорному костру и бросил в огонь.

Платок сгорел дотла в секунду. Постояв над кострищем, я пошел к бабе Фросе.

Пошел, как на танк. Как на дзот, в котором таится смерть. Не моя, личная, а смерть того, что я люблю.

Евфросинья Федоровна, крепкая неугомонная старушка лет семидесяти пяти, жила с престарелым мужем Петром Васильевичем в сорок четвертого года основания бревенчатом доме с многочисленными разновременными пристройками и приделами, превратившими его в непроходимый для чужака лабиринт. Год назад Петр Васильевич впал в маразм и чувствовал себя полным сил шестилетним мальчуганом. Однажды этот «мальчуган», бывший ракетостроитель, едва не взорвал свое родовое гнездо, пытаясь зажечь газовую плиту с помощью самодельных кремня и кресала, и баба Фрося отчаянно с ним «воевала». Дом был заставлен довоенной мебелью, в нем пахло мышами, обветшавшими тряпками и прелой древесиной. Мне всегда хотелось уйти из него скорее, уйти от безысходности угасания, заполнявшей его лабиринты сверху донизу.

Дверь в дом была открыта. Я вошел и, поплутав, оказался в спальне.

Обнаженные супруги лежали на широкой железной кровати, привязанные узловатой медной проволокой к никелированным спинкам.

Рты их были заклеены скотчем.

В разверстом чреве бабы Фроси виднелась гречневая крупа.

На ней лежали съежившиеся половые органы ее мужа. Они выглядели как нечто мясное на гречневом гарнире.

Под кроватью лежал пресс для чеснока. Им убийца размозжил пальцы жертв.

Глаза мои обезумели. Они членили то, что ум отказывался воспринимать как единый кадр жизни.

Они выхватывали из него седые жиденькие волосы бабы Фроси.

Артритные узловатые руки Петра Васильевича, схваченные проволокой.

Пресс на полу. Лежавший в лужице тусклой старческой крови.

Разверстый живот.

Ноги мои стали ватными. Я не осел только потому, что мне показалось, что Петр Васильевич, лежавший у стенки, шевельнулся.

Преодолев слабость, я склонился над ним, и увидел нечто такое, что заставило мое сердце бешено заколотиться.

На подушке под ухом старика лежала сережка Веры…

Золотые сережки с александритами я подарил ей на первый наш Новый год. Вере еще пришлось прокалывать в ушах дырочки. До сих пор помню, как она радовалась этому ритуалу посвящения в женщины. И как завидовала ей Светлана Анатольевна, у которой дырочек не было.

Одеревеневшими пальцами я взял сережку, поднес ее к глазам…

Да, это сережка Веры.

Эта сережка Веры воедино связала мою нежную, ласковую кошечку, которую я люблю всем своим сердцем, с истерзанными трупами несчастных стариков…

Мог ли я хоть на секунду поверить в эту связь? Конечно, нет!

Но эта сережка? Этот окровавленный платок на грядке щавеля? А эта бессмысленная в человеческом чреве гречневая крупа?

На первый взгляд бессмысленная. Не далее как вчера, я сказал Вере, что вторую неделю подряд мы едим гречку с мясной подливой. Просто так сказал. Констатировал, можно сказать, факт. Просто констатировал, потому что если мне хочется съесть чего-нибудь вкусненького, я засучиваю рукава и делаю пиццу, пельмени, жарю блины или затеваю пироги. А что? Самому приятно… Творчество, как никак, и самовыражение.

А тут эта гречка в разверстом человеческом чреве… И органы к ней. Поймите: конечно, чужие половые органы – это чужие половые органы. Но покажите любому мужчине отхваченные ножом половые органы, и он увидит в них свои собственные.

«А что если это намек? – думал я, тупо уставясь во чрево бабы Фроси. – «Будишь нудить и намекать на убогость меню, останешься без своих драгоценностей»?

Нет, в это невозможно поверить. Почему невозможно? Только сумасшедший мог убить беспомощных стариков. Конечно, это намек сумасшедшего… И какой доходчивый…

Что же делать?

Как что? Жена – это жена. Это женщина от Бога. Надо посмотреть не оставила ли она еще каких-нибудь следов и улик… А потом бежать домой, и звонить в милицию.

Звонить в милицию? Девятьсот девяносто девять шансов из тысячи, что убийства повесят на меня.

Не позвоню – все равно повесят…

И пусть повесят… Не Вере же сидеть… Мать все-таки. И дочка без нее не сможет…

Надо звонить».

– Ты на работу не опоздаешь? – спросила теща с укоризной, когда я сам не свой вернулся в дом с пучком зелени в одной руке и сережкой в другой. – Уже девятый час.

Я не ответил, сунул ей в руки сережку и позвонил в милицию. Послушав, меня, Светлана Анатольевна побледнела, схватила Наташу за руку и увела в дальнюю комнату. Вернулась спустя минуту, – взбудораженная, лицо в пятнах, глаза влажные, – и спросила с трудом выговаривая слова:

– Что… теперь… Что теперь будет?

– Похоже, Светлана Анатольевна, мы с вами скоро надолго расстанемся… Если не навсегда, – ответил я и, взяв с аптечной полки картонную коробку с лекарствами, протянул теще.

Скоро вся квартира пахла валерьянкой.

Глава 2. В камере. – Могла или не могла? – Женихи и кровавые мальчики.

В КПЗ я просидел двое суток.

В одиночке.

Милицейские начальники, наверное, решили, что я особо опасный… Или тесть похлопотал. У него связи. И с начальниками, и с их бедой.

Как я и предполагал, убийства бабы Фроси и Петра Васильевича приписали мне. Произошли они примерно в четыре тридцать – пять тридцать утра. Никаких отпечатков пальцев найдено не было. Ни на спинках кровати, ни на прессе для чеснока. Никого из соседей бабы Фроси в ту ночь дома не ночевал. Кроме нас с Верой. Значит, убил я, решил следователь. Не Вера же? Хрупкая двадцати шестилетняя женщина с малым ребенком на руках?

У меня было достаточно времени обдумать случившееся. Обдумать и определиться. Прежде всего, я задался вопросом: могла ли Вера вообще убить? И если могла, то по какой причине?

Моя Вера… Сероглазая, худенькая, на полста килограммов, несколько выше среднего роста.

Моя Вера… Она такая разная.

Она даже выглядит по-разному. В анфас и профиль. На солнце и без него.

В помещении у нее нежное личико, выразительные глаза, чувственные губы. Взгляд смиренно-ласковый, умный. Кошечка, лапушка, да и только. Или львушка, как она себя называет… Я часто любуюсь ею. Вливаюсь в ее глаза всем существом. Вливаюсь и думаю, какая же она красавица! Как мне повезло!

А под небом она другая. Неуверенная походка. Взгляд нерешительный, виноватый. Совсем другая женщина…

Совсем другая? Может быть, это двойственность внешности, то есть формы, свойственна и ее натуре, то есть содержанию?

Да, свойственна. Львицы, рожденные в год Собаки, двойственны по определению.

Одна Вера – интеллигентная, боящаяся мышей и насекомых, со всеми ласковая и предупредительная. А другая холодная и неумолимая. Одна любящая, а другая…

Нет, надо все вспомнить… Если она так безжалостно убила стариков – значит, убивала и раньше. Надо все вспомнить и проанализировать… Вспомнить…

Мы познакомились в институте. Она появилась в первый весенний день. Милая, отзывчивая, юная. Сразу всем понравилась. Особенно мне. Я оживился, стал скоморошествовать. Сговорился с Сашей Свитневым розыгрыша ради «выпить» в обед по стакану не разведенного спирта. Так и сделали: налили втайне воды в пустую бутылку из-под популярного тогда “Рояля”, выпили, крякнули, потеплели взором.

Вера озадачилась.

– Тебе налить? – спросил Свитнев, делая вид, что усмотрел на лице новой сотрудницы не озадаченность, а обиду.

– Нет, нет! Я не пью совсем. Может быть, чаю?

Свитнев вскочил (все было нами оговорено) подошел к шкафчику, покопался и, обратив к Вере растерянное лицо, сказал:

– Нет, однако, заварки, кончилась…

– Эн зэ, что ли заварить? – спросил я.

– Давай! – решительно махнул он рукой.

И я, набрав в цветочных горшках горсточку нифелей[1], бережно высыпал ее в чисто вымытый фарфоровый чайник…

Вера прижилась в нашей компании. Через некоторое время, после определенного периода колебаний (мне почти на двадцать лет больше), я оказался у нее на даче. Лишь только мы вошли в дом, я, чтобы преодолеть смущение бросился на кухню жарить в духовке нафаршированные сыром индюшьи ноги. До сих пор помню, как обиженно, чуть не плача, она сказала: «Я думала, ты на меня набросишься, обнимать-целовать станешь, а ты за ноги взялся…»

А потом пошло-поехало. Сначала привык. Потом влюбился и переехал к ней в Подмосковье (она жила в предместьях Королева). Через месяц после переезда предложил рожать.

И узнал, что родить она не может. Плод не прикрепляется к детскому месту. И что вообще с родами у нее связаны неприятные воспоминания. В больнице после выкидыша ума едва не лишилась. Пошла в туалет и на подоконнике увидела две белые эмалированные ванночки, в которых лежали извлеченные плоды. В крови. И, кажется, живые.

* * *

Не знаю, почему они это делают. Оставляют умирать в туалете под окном. Представляете картинку? Подоконник, ванночки с закругленными краями… И в них выскребленные человечки.

Наверно, это гуманность такая. Наша, доморощенная. Бросать живьем в бак для отходов – это же зверство. А тут можно доброе дело сделать – увидит окровавленный трупик безответственная женщина и передумает делать аборт…

* * *

Честно говоря, я не поверил Вере. Не могли младенцы лежать в ванночках. Не могли, потому что всякий знает, что из них производят весьма ценные лекарства для престарелых. И вряд ли кому пришло бы в голову портить дорогостоящее сырье на туалетных подоконниках. Но, как говорится, за что купил, за то и продаю. Вера, по крайней мере, божилась, что видела эти ванночки своими собственными глазами.

Но меня этим не проймешь. И кровавыми мальчиками, и слабым детским местом. Я сказал ей, что сам рожу ребенка. Нашего ребенка. Моего ребенка. И принялся за дело. Мать подключил с ее знакомой профессоршей из института гинекологии и акушерства. Сам каждый день дух поднимал. Особенно после посещений этого института. Она из него вся дрожащая приезжала. Пугали ее там. «У вас очень тяжелый случай» и тому подобное.

Но все обошлось. Даже палку перегнули. В институте, конечно. Детское место не отошло после родов. Но это уже мелочи.

За нервный срыв в больнице мой смятенный ум и зацепился. Любимый человек бросил Веру, в результате она выкинула, потом эти младенцы перевели ее в психиатрическое отделение. А что если именно после кровавых мальчиков в ванночках у нее помутилось сознание? Она – ведь не я. Не раз видевший в шахтах в лепешку раздавленных проходчиков. Тем более у нее болезнь с детства, Светлана Анатольевна рассказывала. Амок своеобразный. Когда ее достают, она шалеет и убегает, куда глаза глядят.

Так могла у нее крыша поехать? Могла она ополчиться на человечество? Сознательно – нет. Хоть у нее и красный диплом МГУ, а в Бога она верит. Не в какого-то неведомого, как большинство продвинутых интеллигентов, а в того самого, библейского. И в хождение по водам верит, и в кормление манной небесной, и в непорочное зачатие.

Так что человеконенавистнические мотивы тут, скорее всего, не причем. А вот какая-то особенная форма шизофрении – это да…

В нашем поселке полно шизофреников. Хоть пруд пруди. По улице трое в открытую ходят, вернее уже двое – Арнольда-собачника убили месяц назад. В ходе операции по завладению его обшарпанной квартирой на Пролетарской улице.

Этот Арнольд (Анциферов у него фамилия) человек был вредный по-особому, на людей внимания не обращал, а только на бездомных собак. Подбирал их повсюду и домой приводил на ужин. А вредным я его называю, потому что частенько, почти каждый день, с Джеком нашим схватывался. Становился на четвереньки и облаивал его из-за забора до хрипоты. Джек, страшная на вид ирландская овчарка, после таких поединков полдня в себя в подполье приходил. Он впечатлительный и очень добрый. И совсем не переносит запаха наскоро приготовленного рагу из захудалых рыночных дворняжек, Арнольд этим духом насквозь был пропитан.

А от второго шизофреника меня до сих пор бросает в озноб. Как только вспомню. Это меня бросает, меня, у которого в геологоразведочной партии работали полста человек, в общей сложности отсидевших триста лет за убийства, изнасилования и разбои.

Этот второй по счету поселковый шизик, ходит по нашей улочке взад-вперед. Каждый день как нанятый ходит. Деловой, в синей чистенькой олимпийке, в шапочке с беленьким помпончиком. Крепенький, собранный такой. Ходит целый день, и ручной эспандер остервенело жмет. Раз сто в минуту. И взгляд у него такой решительный исподлобья – насквозь прожигает своей красноречивостью; сразу видно, что думает он одну, но пламенную мысль: «Вот накачаюсь, и убью всех на фиг. Всех, кто встретится на пути. И тебя с дочкой тоже».

Опасаясь за Наташу, я как-то в милицию позвонил. Позвонил и донес. И услышал голос со смешком:

– Да, знаем такого. Да, записной сумасшедший. Выпустили до зимы. Врачи уверяют, что более-менее тихий. Если заметите, что буянит, звоните, приедем.

Вот так вот. «Как увидите его с окровавленным топором, звоните, приедем». Это в переводе с милицейского.

А третий сумасшедший? Вернее третья? Какая-то непрямая родственница Светланы Анатольевны? Как-то сидел с Наташей дома, вдруг вижу в окно: во дворе чужой ходит. Калитку, значит, открыл, зашел и ходит по двору, ищет что-то. Я выскочил, смотрю – женщина простая в платке и сапожках резиновых. Подходит ко мне, вся внутренне напряженная, глаза неподвижные, и говорит монотонным голосом:

– Я знаю, у вас девочка маленькая есть, Наташей зовут, дайте ее мне на день-другой.

У меня сердце остановилось, слова не мог сказать, да что слово сказать – дышать разучился. А она просьбу свою аргументирует:

– Я – душевнобольная, и врач мне сказал, что от общения с детьми у меня может наступить улучшение состояния. Ну так дадите на время?

Кое-как ее выпроводил, отдышался и устроил Светлане Анатольевне скандал по телефону. Чтобы, значит, родственников лучше подбирала.

Вот такие вот у нас в поселке сумасшедшие… На любой вкус.

Нет, Вера на них не похожа. Не шизофреник она. Собак не ест, и эспандера у нее точно нет. А может, эпилептичка? Очень даже может быть. Ведь бегает, куда глаза глядят…

Эпилепсия, надо сказать, это интересная и весьма распространенная в народе вещь. Какой она только не бывает! Это не только пена изо рта. У первой моей жены Ксении (Вера у меня четвертая) внизу схватывало. Страдала часами. Пошла в больницу и врач ей сказал, что это эпилепсия. Фамилию его даже помню – Ходун. Она с ним чуть не расплевалась. Хотя брат у нее был самый настоящий эпилептик. Чуть меня не сгубил. Мчались по алтайской степи на мотоцикле с коляской, он за рулем. Класс! По малину, кажется. Нет, по смородину. В околки. И на полном ходу его затрясло. Да так, что с мотоцикла свалился. Он свалился, а я еду! Километров семьдесят на спидометре! Недолго, конечно, ехал. Слава богу, обошлось. Удачно приземлился. Прямо в куст смородины. Отряхнулся, на ссадины поплевав, подошел к шурину, а он сидит на траве, и туфель пытается на голову надеть. Вместо кепки. Долго одевал. Пока не очувствовался.

А у Веры, возможно, другая форма. Нож хватает и вперед, куда глаза глядят! Помашет им направо налево, потом вернется в дом, поправит одеяло дочери и опять в теплую еще постельку.

Может быть такое? Может… Этот ее любовник… Не первый, не Афанасий… Афанасий, как мне одна Верина подружка шепнула, неожиданно собрал чемоданы и в Канаду улетел, оставив свою любовницу беременной на втором месяце. Это каким подлым надо быть (или испуганным?), чтобы так поступить?

Погуляла она, дай бог, да-с… Ну, не так, как я, но погуляла.

А тот, который непосредственно передо мной был, Константином его звали (это его ребеночек в белой эмалированной ванночке, видимо, лежал), умер при невыясненных обстоятельствах.

Нашли его по месту жительства. В холостяцкой квартире. Сердце в ванне остановилось. Это у здорового двадцатипятилетнего парня. Точно Вериных рук дело. Отравила. У нее лекарствами два холодильника забито. На кухне и на маленькой веранде. И еще две большие картонные коробки в настенном шкафчике с красным крестом и полумесяцем. Любит она лечиться, ничего не скажешь. И все про фармакопею знает. Что можно, что нельзя, что надо жевать, а что сразу глотать.

Все знает… Мне врач один из скорой помощи как-то говорил, что если дать человеку одновременно два совершенно безобидных лекарства, кажется, от сердца и от давления – то он отправится на тот свет вполне естественным путем.

Но любовников травить вполне простительно. Почему не отравить сукиного кота, который пенки слизывает, а жениться не хочет? Это понятно… А вот беззащитных пенсионеров на тот свет с мучениями отправлять – это ни в одни ворота не лезет. Явный прогресс болезни…

Прогресс… Прогресс… Погоди, погоди. Еще до того времени, как мы целоваться начали, Вера поскользнулась на гололеде и упала. Ударилась головой и копчиком. И с тех пор чудеса-то и начались. На дачу меня затащила. Замуж вышла… Разве психически нормальная женщина с радужным будущим пошла бы за меня, старого дурака с многочисленными умственными вывихами? С моим категорическим императивом и одной зубной щеткой в личном имуществе? Вряд ли… Особенно москвичка с красным дипломом МГУ и хорошими шансами на зарплату в пять тысяч не нашими деньгами.

…Вот попался! Знал бы, соломку под попочку ее подстелил. Под копчик. Хотя чего жалеть? Если бы она не хрястнулась, Наташа бы не родилась… Моя ненаглядная девочка. Да, дела… С одной стороны Наташа, мое продолжение, моя радость, моя доченька ненаглядная, а с другой – Вера…

А может, я придумываю? Ну, конечно, придумываю. И эту тюрьму придумал… И сережку придумал. И платок окровавленный…

Надо будет все проверить. Поспрашивать ее друзей. Особенно тех, с которыми она шуры-муры разводила. Если этот парень, то есть Константин, на ее счету, то ни о какой эпилепсии говорить не приходится. Хотя нет… Бабу Фросю с ее мужем мог убить либо эпилептик, либо шизофреник. Никаких мотивов для здорового человека… Пресс для чеснока, гречка с органами… Безвкусно-то как… Пошло. Механистично. Кризис жанра, как говориться. Или дегенерация.

Поспрашивать ее друзей… Ты, братец Чернов, крутой оптимист, совсем забыл, где находишься. И что как минимум десять лет тебе придется зону усиленного режима топтать. И «пайку хавать». Так что интерес у тебя праздный… Через десять лет Вера будет уже десять лет как замужем… А Наташа? Моя бедная доченька? Пройдет время и она поймет, кто у нее мать… Поймет и осудит? Или станет соучастницей? Дочки-матери – они спинами склеены. Нет! Не станет. Наташа – моя дочка. Все говорят, что в ней нет ничего от Веры. Вся в меня. Вылитая.

А может, Светлане Анатольевне все рассказать? Если, конечно, удастся отсюда выбраться. Вряд ли выберусь. На свидание придется звать. Тещу на свидание… Тещу.

…С тещей у меня поначалу складывались весьма неплохие отношения (по крайней мере, на мой взгляд). Светлана Анатольевна, молодая еще, неглупая женщина, в течение трех последних лет сидит с Наташей, в дождь и стужу прибегая в наш поселок из соседнего Королева ровно в 7-30. Вдобавок она стирает тонкие вещи дочери и постельное белье (остальное стираю я), готовит и убирается. Если бы мы оба не были Рыбами, да еще разнесенными до упора к Овну (я) и Водолею (она), то, несомненно, стали бы друзьями…

Хотя вряд ли бы стали. Очень уж мы разные люди. Во всем отличаемся. Например, отношением к Богу. В семье, из которой я вышел, в Него не верят, но Он, я думаю, на нас не в обиде. А теща с мужем и дочерью верят… Но их вера… Я бы не хотел, чтобы в меня так верили. Я вот, не верю, но Он для меня субъективно существует. Я часто думаю о Нем, говорю с Ним и о Нем. Он не то, чтобы моя совесть, Он – это то, к чему я стремлюсь всей душой. Справедливость, мудрость, всепрощение, надежда. А Светлана Анатольевна, Юрий Борисович, Вера? Они верят в Бога, но боятся его. И потому стремятся не к нему, а к земным благам, спокойствию, к комнатной температуре. И Наташу этому учат. Наверное, это правильно.

Еще, ворочаясь на нарах, я вспоминал стариков-соседей. Бабу Фросю с Петром Васильевичем. Видел воочию, как все было. Видел их, спящими под теплой периной, спящими спина к спине. Видел, как баба Фрося, лежавшая с краю, проснулась от странного звука и увидела на пороге Веру… Увидела, испугалась, вскочила со словами:

– Веруня, милая, что-нибудь случилось? С дочкой что-нибудь? С Женей?

– Нет, баба Фрося, с ними все хорошо… Со мной вот плохо. Можно я с вами посижу?

Странный огонь играет в глазах Веры… Холодный огонь. И эта спрятанная за спину рука… Баба Фрося почувствовала неладное. Она, крепкая, привычная к физическому труду, наверное, справилась бы с хрупкой и нескладной Верой. Но что она могла сделать с облачком газа, вырвавшимся из черного баллончика?

Я видел все это, лишь только закрывал глаза. Это и то, что случилось потом. И как-то после очередного «просмотра», уже в третьем часу ночи, я взмолился:

– О, Господи, почему Ты позволяешь совершать такое? Почему Ты ее не накажешь? Она же убивает людей, убивает и живет при этом в свое удовольствие! Конфеты шоколадные кушает, туфельки модные покупает. Журнальчики мелованные про совершенство внешнее и внутреннее и читает… Девочку мою воспитывает…

– Почему не накажу? Я всех накажу… Всех.

– А это точно она сделала?

– Обижаешь. Я тебе не осведомитель.

– Если бы Ты был осведомителем, бабу Фросю не убили бы…

– Борзеешь (Он всегда разговаривает со мной на моем интеллектуальном уровне и с использованием моего лексикона).

– На моем месте оборзеешь… Места себе найти не могу. Кем дочка вырастет с такой матерью?

– Кем? Нормальным человеком вырастет… Ну, не нормальным, а таким, как все.

– Нет, все-таки я Тебя не пойму… Зачем ты создал маньяков? Гитлера? Менгеле? Чикатило? Веру?

– Я придумал маньяков, как, впрочем, и многое другое, чтобы человек узнал себя во всех своих проявлениях, узнал и попытался измениться…

– Ну и редиска же Ты!

– Ага! Я такой. Потому что по-другому с вами нельзя… Без овчарок, шакалов, а также кровососов, вы глупеете и останавливаетесь.

* * *

…К середине второго дня заключения, я довел себя до тихого помешательства. Я искренне радовался, что сижу в одиночке, радовался, что сижу в тюрьме: она со всем своим антуражем все более и более представлялась мне не учреждением, ограничивающим свободу, а надежной крепостью.

«Как здорово, что меня посадили! – думал я, любуясь зарешеченным окошком. – Что бы я делал на свободе? Нет… Лучше быть здесь, в несвободе, чем там, в безумном мире жить с ней, жить и думать, что делать и как спасти себя и дочь… О, Господи, поклон Тебе низкий! Как Ты милостив, что спрятал меня в этой уютной отдельной камере со здоровым трехразовым питанием! Сделай, пожалуйста, так, чтобы я навсегда в ней остался!»

И Господь, как всегда, прислушался к моей просьбе с точностью до наоборот. С Его помощью следователь нашел человека, страдавшего бессонницей. Этот человек, прогуливаясь, видел, как я ночью курил в окно мезонина. Примерно в четыре пятьдесят и пять десять. Приняв его показания к сведению и убедившись, что и сам свидетель не мог быть убийцей, блюстители правопорядка оперативно выискали свихнувшегося бомжа, который после допроса с пристрастием признался, что убил стариков просто так.

Глава 3. Завтра черед Коростылевых. – Анаконда превращается в червячка. – Хрупкие девушки с крепкими зубами.

Юрий Борисович (он принял меня из рук блюстителей правопорядка) сказал, что бомж, которого взяли вместо меня, скорее всего, невиновен. В ночь убийства бабы Фроси и ее мужа он спал в железнодорожной лесополосе рядом с нашим домом. Спал всю ночь. И несколько человек, возвращавшихся домой с вечерней смены, его видели.

Юрий Борисович – высокий, красивый горбоносый мужчина с улыбчивыми чувственными губами, – знает все. В свое время он занимался конструированием солнечных батарей для космических кораблей и станций. Из Байконура не вылезал месяцами. Потом его сократили – начал пить. Вера мне рассказывала, что он давно не живет с матерью. Вернее живет, но в другой комнате.

Тесть мой – неплохой человек. Телец. А все Тельцы, которых я знал и знаю, особенно мужчины, напоминают мне сосредоточенных на себе породистых быков. Им почти все до лампочки. Они всецело заняты собой и собственным пищеварением. Они умны, хорошо знают свое дело и жуют его весьма обстоятельно. Без спешки и методически.

Отношение Юрия Борисовича ко мне простое. Он всегда помнит, что я пришел в его семью с одним чемоданом, но в то же время уважает за руки, которые у меня растут, откуда надо. Я же почитаю его за уверенность в себе, мастеровитость и практический ум – он прекрасно знает все, что связано с бытом и вообще с житьем-бытьем. Знает, что добавить в краску для потолков, как лучше клеить обои, когда покупать лук на зиму с кем водиться и от кого держаться подальше. Вот если бы еще не учил меня жить…

Приехав из ОВД в поселок, мы покурили в саду и сели обедать. За обедом выпили бутылочку холодной водочки (теща была рада моему освобождению и возражать не стала). Расправившись с ней, пошли в сад покурить и добавить – в сарае, в старой рассохшейся бочке нами заранее была спрятана бутылка перцовой настойки и старинный, обклеенный папье-маше, семидесяти пятиграммовый стаканчик.

– Ты скажи мне, но только по честному, – с добродушной улыбкой протягивая закусочную карамельку, молвил Юрий Борисович в первый наш заход, – это случайно не ты соседей зарезал?

В зобу дыханье сперло, и мне захотелось рассказать ему о сережке, и об окровавленном платке. Но я сдержался.

Мне иногда удается поступать благоразумно. Вернее, иногда удается смолчать. Ну, сказал бы ему, что не я, а дочь его над стариками немощными измывалась. Животы им вспарывала, гречку засыпала. И пальцы артритные чесночным прессом раздавливала. И что из этого вышло бы? Ничего хорошего. Загнал бы мужика в угол, и все дела. А когда человек в углу, от него всего ожидать можно. Нет, лучше отшутиться.

И, прогнав уже разместившиеся в соответствующих нейронах слова, я подмигнул и начал ерничать:

– Ага, я зарезал. Между четвертым и пятым стаканами глинтвейна. А завтра поутру пойду Коростылевых разделывать (Коростылевы – это наши соседи через переулок). Пойдете со мной? Есть одна нехилая хирургическая идейка. Обещаю незабываемые ощущения.

– Да, нет, завтра не могу, – понимающе улыбнулся тесть. – Завтра утром мне машину на ремонт ставить надо, а после обеда Светлана Анатольевна просила обои в прихожей переклеить. Да и тебе не советую торопиться. В маньяческом деле пауза значит не меньше, чем в театре. Да и полковник знакомый мне шепнул, что наш район приказано усиленно патрулировать. А вообще со Коростылевыми ты это здорово придумал. Надо же, новый водопровод не под своим, а под нашим забором проложили! Теперь мы не сможем расширить свой участок…

Через полчасика мы с тестем сходили еще за одной бутылкой перцовой настойки, так что к приходу Веры с работы я был спокоен как сытая анаконда. Но как только глаза встретились с внимательными глазами жены, сытая анаконда превратилась в дождевого червячка. В дождевого червячка, подозревающего, что его собираются наживить на крючок.

Я стоял, не зная, что говорить, а она смотрела… Догадался, не догадался? Знает, не знает? Чтобы не видеть ее изучающих глаз, я импульсивно приблизился и обнял их обладательницу. Как только привычное тепло вошло в тело, губы мои сами потянулись к ее губам.

Через полчаса тесть с тещей ушли домой, а мы с Верой, отправив Наташу играть во двор, сели ужинать. Ели гречку с мясной подливой. Банка с гречкой ближе других на кухонной полочке стоит, вот Светлана Анатольевна и берет ее раз за разом.

Я нахваливал, нахваливал, даже добавки попросил. Ничего, вкусно, если о чем-нибудь другом думать. Другой был бы рад, что гречкой кормят. Полезный продукт. Калорийный и вкусный. Но мне ненавистный – однажды, будучи полевым геологом, я целый мешок этой крупы скушал. Под снегом на высокогорной разведке месяц с лишним сидел, а из продуктов только гречка была, да два ящика кильки в томатном соусе. Напоследок даже мышей на ужин ловить начал, до того меню опротивело. А мышки – ничего, вот только много их нужно на голодный желудок…

Так вот, сижу я, мякишем тарелку старательно чищу, а Вера спрашивает, вся лапушка такая, глаз не отведешь, так и хочется руку под халатик запустить:

– Что-то ты не в себе, милый… В тюрьме, что ли, плохо было?

Я поперхнулся.

– Да нет, хорошо было… – ответил, вытря выступившие слезы. – Я ведь в одиночке сидел. Просто перед глазами все время Бабу Фросю вижу.

– Умоляю, милый, не надо об этом, – сморщилась Вера. – Ты же знаешь…

Я знал, что Вера не переваривает не только фильмы ужасов, но и вообще фильмов и книг, в которых много крови, убийств и трупов. И, виновато улыбнувшись, проговорил:

– Я сережку твою нашел…

– Знаю, мама говорила.

– И знаешь где?

Вера, как ни в чем не бывало, продолжала есть.

– Где?

– На грядке…

– Со щавелем?

– Да…

– Понятно… Я вчера вечером его для Наташи собирала. А она сзади стояла, обнимала и в ухо целовала. Вот, наверное, сережка и снялась…

* * *

В десять вечера Вера легла укладывать Наташу. А я улегся смотреть телевизор.

Показывали, конечно, фильм ужасов. Очень красивые хрупкие девушки с впечатляющими белыми клыками пили кровь. У всех подряд. У высохших стариков, пухленьких детей, неверных любовников и полицейских с бляхами шерифов.

Пили, отирали кружевными платочками губки и, поправив разноцветные короткие платьица с глубокими вырезами, как ни в чем не бывало, возвращались к размеренной американской жизни. То есть мчались по широким автострадам на красных спортивных машинах, ели толстенные гамбургеры с обезжиренными котлетками, пили кока-колу нулевой калорийности, влюблялись в шварценнегеров и голосовали то за демократов, то за республиканцев. В промежутках между этими приятными занятиями сожалели до чрезвычайности о своей пагубной негуманистической страсти и жертвовали деньги на спасение белых носорогов от доморощенных азиатских колдунов и фармакологов.

Я смотрел эту безвкусную, но актуальную для меня белиберду с немалым интересом. Из спальни раздавался сонный голос Веры, наизусть читавшей Полине Корнея Чуковского:

– Словно галку, словно галку он мочалку замочил…

Конечно, скорее всего, Вера пробормотала не «замочил», а «проглотил», но разве мочалке от этого легче?

…Героиня ужастика – ее звали Милки Фергюссон – затащила возлюбленного на отдаленное свое ранчо, располагавшееся в живописном уголке желтого от солнца Техаса. Так же, как когда-то Вера затащила меня в заснеженное свое родовое гнездо. Ну, почти также, потому что мы с ней приехали на ранчо на электричке с порезанными сидениями, а не на белоснежном спортивном «Феррари».

Пораженный аналогией, я представил супругу в качестве отпетой упырши. Вот, она нависла надо мной, безмятежно спящим, пеньюар распахнут, груди вздымаются, глаза пылают, страстный рот приоткрыт, белоснежные клыки тянуться к моей обнаженной шее, к шее, на которой испуганно бьется голубая жилка…

«Свят, свят, свят! Как же я теперь с ней в постель лягу?» – обеспокоился я. К счастью, на экране в это время пошла буйная любовная сцена среди тропических цветов и мраморных статуэток на греко-римские темы, и мне удалось отвлечься от холодящих кровь картинок воображения. Героиня фильма Милки Фергюссон (о! какие у нее были выразительные глаза!), удержавшись от сильнейшего желания немедленно перекусить сонную артерию героя, направила всю свою упырскую энергию в сексуальное русло.

Вот это была любовь! Не было никаких сомнений, что Милки Фергюссон, в конце концов, вопьется своими белыми зубками в мускулистую шею партнера, но как она старалась, чтобы этот неожиданно-печальный финал оказался для него менее весомым, чем десятиминутное обладание ею!

«Черт побери, – думал я, наблюдая, как умело распалившаяся упырша раскручивает извивающуюся от удовольствия жертву, – а ведь в этом что-то есть! Секс с маньячкой! Это вам не «туда, сюда, обратно, тебе и мне приятно», это что-то! Любовь на грани жизни и смерти! Ведь если Вера – своеобразная эпилептичка, то в любом момент ей может захотеться посмотреть, какого цвета у меня кровь! Вот это класс! Страх смерти и страсть! Страсть и любовь на лезвии бритвы! Такого мне еще не доводилось испытывать!»

Воодушевившись этими мыслями, я вслушался в голос жены, и сердце у меня упало: не было никаких сомнений, что она засыпает.

Вот так вот всегда. Укладывает Наташку и засыпает. И мне обламывается!

Я рассердился, принялся давить на кнопки пульта, пока не увидел, как двое молодых людей занимаются любовью у трупа только что убитого им человека.

Это было нечто талантливое. Представьте:

Крупный план. Ручка ножа символом эрекции возвышается над опавшей грудью трупа. Труп, конечно же, в ковбойке, джинсах и остроносых сапожках за пятьсот долларов штука.

Камера отъезжает. Из раны на черный, размягчившийся от жаркого дня асфальт вытекают ленивые ручейки пурпурной крови.

Камера уходит вверх. Молодые люди, забыв обо всем на свете, беснуются в объятиях друг друга…

Пока шла реклама, я представлял, как мы с Верой в унисон кончаем на полу, рядом с кроватью, на которой холодеют тела Евфросиньи Федоровны и Петра Васильевича.

Представил, кровь ударила в голову (нет, все-таки в каждом из нас сидит бессовестный и подлый маньяк), вскочил, подошел к двери спальной, приоткрыл ее и увидел, что Вера спит. Наташа, борясь со сном, что-то сама себе бормочет. Кажется, «Ищут прохожие, ищет милиция». А моя бесценная маньячка спит безмятежным сном. И ее маленькая влажная штучка, прячущаяся между стройными ножками, на сегодня для меня заказана.

Вот судьба!

Я вернулся к дивану, донельзя расстроенный, залег, заложив руки за голову, и уставился в телевизор.

– Это так здорово! – шептала только-только кончившая героиня довольному жизнью герою. – Я теперь не смогу иначе трахаться! Я чувствовала, как жизнь этого бедняги по капельке впитывается в мое тело. Впитывается, чтобы в последнем земном порыве отдаться тебе, отдаться, чтобы запомнить весь мир, отдаться в страстном желании невозможного возрождения…

– Я это всегда чувствую… – степенно ответил герой, закуривая «Мальборо-лайт». – Или примерно это. Впитывается, впитывается, а потом жахнет в небеса как ракета средней дальности!

– Когда мы встретимся снова, Карлито? – прильнула героиня к груди героя.

– Присмотри кого-нибудь. На асфальте мне не очень нравится. Жалко твою круглую попочку. И лопатки, пробебли, отбила.

– Немножко. Поехали к моей подружке Карменсите? Прямо сейчас? Она одна… У нее квартира жутко уютная и пиво в холодильнике. И виски всегда есть.

– А она ничего?

– У нее красивое тело…

– Она согласиться втроем?

– Да… Ты убьешь ее в постели. Карменсита – чистюля. Представляешь, белые шелковые простыни, пахнущие лавандой, она – мертвенно бледная, и мы с тобой в крови…

– Липкой, остро пахнущей, влекущей… – закатил глаза Карлито, забыв о сигарете. – Я слизываю ее с твоей груди.

– Ой, я сейчас кончу.

Героиня, закатив глаза и распластавшись по асфальту, принялась разминать свои силиконовые груди. Таз ее страстно заколебался.

– А поесть у нее найдется? – поинтересовался герой, умело помогая девушке указательным пальцем. – Я проголодался как волк.

– По дороге… купим. Она… худеет. А-а-а!!!

Карлито одобрительно похлопал девушку по бедру:

– А ты заводная… Ну, так что, поедем?

– Поедем… – прошептала заводная. – Сейчас… Только приду в себя.

Рука ее змейкой потянулась к паху Карлито.

– В машине придешь… – сказал он, решительно поднимаясь.

* * *

Наташа перестала рассказывать себе Маршака. Заснула. Теперь Вера точно не выйдет. «Вот жизнь!» – тяжело вздохнул я, изучая третий год не беленый потолок. На экран смотреть не хотелось.

Сексуальные оригиналы сели в открытую машину и уехали. Судя по звукам, они целовались на ходу.

«Наверняка бедро ей лапает… Внутреннюю поверхность. А ребром ладони втирается в половую щель, – подумал я и, взглянув на экран, горько усмехнулся: – Точно!»

И вновь вперился в потолок и задумался о беспросветной человеческой природе:

«О господи! Что это такое люди!? Я же очень так относился к бабе Фросе. Сидел с Васильевичем, когда ее со сломанной ногой в больницу увезли. Осенью отдавал ей морковную мелочь и излишки свеклы. Она дарила цветы и опавшие груши… Так тепло разговаривали… И испытал эрекцию, слабую, но эрекцию, представив себя с Верой у ее смертного одра. Трахающимися. И как после этого я могу винить свою бедную жену?

…Могу. Я всего лишь в мыслях представил гадостный грех, а она его совершает. Трахается у трупов убитых ею людей? Ну, не трахается, я что-нибудь другое. Мастурбирует, например. Все маньяки сдвинуты на сексуальной почве. На страхах и тому подобное. Вон, Светлана Анатольевна. Вечно насупленная. Ни разу при мне мужа не поцеловала. А на свадебных фотографиях? Как-то раз я ими любовался. Юрий Борисович довольный, как ясно солнышко, а она как будто аршин проглотила. Не иначе у нее что-то с половой психологией. И дочке все передала по наследству…

Дикий визг разорвал тишину. Импульсивно посмотрев на экран, я увидел, как любительница соитий в обществе кровоточащих трупов корчится на белых шелковых простынях. Глаза вытаращены, из горла торчит серебряный нож для фруктов. Из раны фонтаном бьет венозная кровь. Пена розовая изо рта. А рядом ее возлюбленный. Карлито. Как машина для забивания свай.

Плюх, плюх, плюх.

А под ним подруга убиенной. Карменсита. Довольная, как будто только что открыла закон всемирного тяготения. Возбужденная, счастливая дикая улыбка, лицо под струи крови подставляет… И тоже плюх, плюх, плюх.

Вот голливудчане! Умеют же! Спасибо им. За визг. Который Веру разбудил. Повздыхав на кровати, она поднялась, приоткрыла дверь, личико выставила и сказала недовольно:

– Не выключишь эту гадость, не выйду.

Выключил, конечно. Что было потом! Тигрицей на меня накинулась. И я на уши встал. Такой раж на меня нашел. Нет, не грубый, грубости Вера не терпит. Она любит прелюдии с ля-ля и обходительность.

А я – самец, что уж скрывать. Все эти трали-вали… «Ах, какая ты любимая!», «Я вне ума от тебя», «С каждой секундой я люблю тебя все больше и больше»… Это все надоедает. Не будешь же все это по три-четыре раза в неделю повторять? Сто шестьдесят раз в год? А придумать что-нибудь новенькое с годами становиться все труднее и труднее. Да и зачем это нужно? Мне нравится ее худенькое нескладное тело, мне нравиться целовать ее носик, шею и все остальное, вплоть до внутренних губ и малюсенького клитора, мне нравиться бить ее телом, мне нравится кончать в ней и потом видеть, как из влагалища вытекает сперма.

И она знает это. Как и то, что я ни о какой другой женщине и не помышляю. Ну, может быть, иногда помечтаю. Груди у нее почти как тряпочки – я настоял, чтобы Польку грудью до года кормила. И нетривиального секса не любит. Совсем как провинциалка. И, что вообще непонятно, минетом брезгует. Говорит, что у меня слишком много женщин было… И член у меня потому как бы обобществленный.

…Минет мне тоже не очень нравиться. Особенно плохо исполненный. Или Верин, через силу. Но в принципе он нужен. Для возбуждения в некоторые неблагоприятные дни. И для откровенности. Как расписка в искренности. А вот в попочку иногда… Еще до Веры одна подружка меня в свою затащила. Я неделю полоумный ходил. А потом приелось. Лучше вагины для этого дела природа пока ничего не придумала. Клянусь. Но для разнообразия не мешает. Особенно во время менструаций. А Вера – нет. Не хочу, мол, и неприятно…

Ах, какой она в тот вечер была живой и ласковой! Ах, какая она была кисонька, какая лапушка! Как я воспылал!

Раз-раз-раз! Пять раз медленно, шестой быстро.

Раз-раз-раз! Маньячку кровожадную!

Раз-раз-раз! Ты людей убиваешь, а я тебя трахаю!

Раз-раз-раз! Я из тебя тазом всю дурь маньяческую выбью!

Раз-раз-раз! Как сладко!

О-о-о! Я сейчас умру!

Вере, мне кажется, понравилось. Прилипла потом, оторваться не могла. Я тоже был доволен, как Владимир Владимирович. Расперло всего от счастья. Хотел по второму разу. Но она спать пошла. «Надо выспаться, – сказала, – завтра у меня будут важные люди». Работа у нее превыше всего…

Глава 4. Карьера, деньги… – Было или не было? – Лучшая защита – нападение.

Обмывшись в ванной, Вера ушла спать, а я остался на диване. Еще раз все продумать и решить, что делать дальше. Все мысли крутились вокруг супруги.

…Кто она на самом деле? Как дошла до жизни такой? Бог ее знает… А что у нее на первом месте? Что превыше всего? Работа у нее превыше всего… Карьера, деньги… Чем больше денег, тем ты лучше, тем ты счастливее…

Черт, неужели от денег можно столько получить? Столько, чтобы ради них кому-то служить.

А я ненавижу служить. Продвигаться. Делать, то, что от тебя ждут. Терпеть, подлаживаться. Подлаживаться, чтобы стать на ступеньку выше. Чтобы есть в дорогих ресторанах. Или полежать на лежаке на Багамах. Среди услужливых боев в белых одеждах, с мартини драй с трубочкой в высоком стакане. Для того, чтобы купить автомобиль подороже, галстук за пятьсот баксов…

Нет, не по мне это. Я люблю другое. Я люблю смотреть, как что-то или кто-то растет. Наташа. Баклажаны на грядках. Тыква стофунтовая. И ценю людей не за деньги, звания и степени, а за самость. На геологоразведке работал, так таких людей встречал! Дизелистов, бульдозеристов, проходчиков. С тремя классами образования, а какой ум, чувство природы и человека! А рыбак с Обской губы? До сих пор его помню. Как бог все понимал. Сердцем. И смотрел как бог. С иронией и любовью.

А эти… Однажды на чьем-то дне рождения говорил с одной из Вериных подружек. Пустая, ну, дура дурой! В голубых еще штанах. Туалетной бумаги из нее не выйдет. А запросы! Карьера, карьера! «Я все ради нее сделаю! Все! Отдамся, предам, изнасилую!»

И ведь добьется! Такие-то и добиваются. Без вывихов и мотивированные. Купят все, а потом думают, что с этим делать… Икры-то больше килограмма за раз не съешь.

И Вера туда же гнет. Семья, дети – это не для нее. Нет, Наташу она по-своему любит. Но в субботу и воскресенье мечтает о понедельнике. Мечтает уйти подальше от ненавистных утренних омлетов, уборки, капризов дочери и так далее. Уйти наверх от всего этого. Уйти, оставив вместо себя служанок и воспитателей.

И уходит. Делать карьеру. У нее получается. Не дура. У нее все для фронта, все для победы. Я – простой старший научный сотрудник с окладом эквивалентным ста у. е. А она год назад исполнительным директором стала. Одной новомодной экономической школы. Платной, само собой.

Начальником у нее парень был молодой, сынок какого-то туза (папаша ему на день рождения заводик приватизированный подарил). Так этот сыночек к ней пренебрежительно относился, студенток красивых любил, нос задирал и тому подобное. И Верочка моя, не спеша, все так направила, что его выперли. Во благо школы, естественно. И причем так устроила, что на нее и тени подозрения не упало. Не без моей помощи конечно. Кое-что посоветовал, кое-что по психологии дал почитать…

Мудрая она женщина. Колеса и торта особенного не выдумает, но с мозгами у нее у нее полный порядок. Я вот, все знаю, все могу придумать, а сделать ничего не могу. Стадия созерцания красоты и изящества задуманного у меня почти всегда финальная. А она может. Надо, кстати, узнать, жив ли бывший ее директор…

Да, мудрая она у меня. Если почувствует, что я догадываюсь о ее пагубной страсти, точно отравит. Надо с завтрашнего дня расследованием заняться. В институте все равно делать нечего. Нет работы, нет заказов, а переливать из пустого в порожнее надоело.

Сначала надо порасспросить ее друзей из литературного клуба. Осторожно, как бы ненароком. Потом… Потом, наверно, надо весь дом перерыть. Сверху донизу. Маньяческий инструмент поискать, сувенирчики разные с мест трагических событий. Наверняка сохраняла их для резкости воспоминаний. Мочку уха сухую, гвоздь окровавленный, ноготь, с корнем вырванный.

Да, без черного юмора мне на ногах не устоять. Все в этой жизни перевернулось… Значит, кому-то это было нужно… Кому? Маньякам, конечно…

Поздно уже… Спать пора… А где? В мезонине? А она ночью Коростылевых зарежет! Нет, надо к ней идти… Может, обойдется…

Как только я улегся под бочок тепленькой и сладко спавшей супруги, вся эта история с убийством бабы Фроси и ее мужа показалась мне фантастичной. Я даже стал припоминать, не видел ли ее по телевизору.

Но не преуспел в своих потугах. Значит, было? Было…

А если сказать себе, что ничего не было? И жить, как прежде? Спать с Верой, воспитывать дочь? Или убедить себя, что все эти ужасы – суть сон?

Без сомнения, я смог бы выдумать подходящую жизнь. Я ведь выдумщик и часто не могу припомнить, было ли что-то наяву или только во сне.

Вот девушка Стелла, например. Силюсь вспомнить, была ли она на самом деле, или только во сне. И не могу… Помню ее овальное лицо, кожу шелковистую, волосы, их чудесный запах, малюсенькую красную родинку на мочке уха с внутренней стороны, помню, как, закусив губу, смотрела насмешливо, как обижалась и любила… Как подмывалась в ванной, как трусики снимала, как подметала… Все помню, а беру свою книгу жизни, просматриваю тщательно – не было такой!

То же самое с обвалом на пятой кумархской штольне… Помню, как кровля обрушилась в ночную смену, темноту кромешную помню, как рука наткнулась на кость, торчавшую из бедра, как воду со стенок слизывал, как орал во весь голос, помню… И как потом умер и растворился в темноте, стократ темнее той, в которой сидел…

Все помню, как наяву, хотя знаю, что никогда больших обвалов на пятой штольне не было. И, тем более, что меня никогда нигде не заваливало и нигде я не умирал. Ни на Ягнобе, ни в Карелии, ни в Приморье, ни в Якутии.

И, наоборот, явь прошлого мне часто кажется сном. Разве может быть не сном все то, что случилось между мной и Ксенией, первой женой? Ужасным, прекрасным, сумасшедшим сном?

Так, может быть, и в самом деле все превратить в сон? Списать все на него? Сунуть, как страус, голову в песок, в выдуманный песок, и жить так припеваючи?

Нет, не смогу. Не имею морального права. Если я завтра же не начну копаться в прошлом супруги, копаться с тем, чтобы как-то пресечь будущие убийства, то вся вина ляжет на меня.

Тем более причин покопаться много. И они разные. Перпендикулярные и секущие. Самая главная – надо доказать себе, что я ошибаюсь, и Вера никакая не маньячка, а нормальная женщина со всеми современными вывихами, то есть стереотипами.

Другая причина…

Другая причина подленькая. Как же без подленького? Это не по-человечески. Если чего-нибудь накопаю, буду командовать парадом. К черту карьеру! К черту мерседесы! Да здравствуют истинные ценности! Долой эмансипацию! Лучше еще ребеночка родить. А чтобы неповадно было по соседям бегать с ножом в руке бегать, на скользящую цепь посажу. Пункт А – кровать, пункт Б – кухня. Два раза в день прогуливать буду. В цирк, в гости, на Крымский вал на выставку. Воображение разовью…

Все дело в воображении. Люди с воображением ни на что не способны. Даже на маньячество. Только из головы придумывать… Книжки писать, картинки мазать.

Маньячество идет от недостатка фантазии. Вот мне убивать не надо, я, если захочу, придумаю что-нибудь кровь холодящее. Взрежу в мыслях живот соседа Коростылева разделочным ножом, потом зашью белыми нитками и снова взрежу. И снова зашью. И представлю еще, как непросто иголкой человеческую кожу протыкать. И еще как кишочки жирком внутренним обросли и как камни в вырванном желчном пузыре выглядят… Это запросто.

Третья причина тоже простая. И банальная. Лучшая защита – это нападение. Сидеть и ждать, пока тебя опять в милицию заберут и потом на пятнашку закроют? Нет, увольте. Это не для меня. Я ведь только с головы до пояса безвольная Рыба. А ниже я Овен…

Глава 5. Я уже почти спал. – Однобитовый взгляд. – Тишину нарушил сливной бачок.

Я уже почти спал, когда мне показалось, что на меня кто-то смотрит. С Верой мы лежали лицом друг к другу, следовательно, смотреть могла только она. «Почему только она!? – запротестовало сердце, учащенно забившись. Может, в дом прокрался кто-то чужой?»

И я представил нас с Верой. Представил лежащими на своей кровати с модерновыми спинками из покрытых белым пластиком труб. У нее раздавлены пальцы, у меня вспорот живот и… и…

В животе тотчас стало сухо, в паху неприятно заныло. Но я не распахнул глаз. Нет, не из боязни увидеть смерть, подошедшую вплотную. Просто не хотелось толкать наблюдающего за мной человека на решительные действия.

Я не распахнул широко глаз. Я посмотрел сквозь ресницы и увидел, что смотрит на меня Вера.

Сначала я обрадовался. Что дырявит меня зенками обожаемая супруга, а не маньяк с ножом. Но что-то не позволило мне выразить своих чувств. Наверное, упершийся в меня взгляд. Холодный. Однобитовый. Ноль или единица. Ноль, если раскроет глаза. Единица, если не раскроет.

Я не раскрыл.

Вера смотрела еще минуту. Затем тихонечко поднялась, укрыла разметавшуюся Наташу и вышла из спальни, осторожно притворив за собой дверь. Минут пять ее не было слышно. Тишину нарушил довольно заурчавший сливной бачок. Я с облегчением вздохнул. И повернулся к стене с твердым желанием заснуть. Но не смог. Вера все не шла и не шла.

И тут клацнул засов входной двери. Сердце бешено забилось. «Пошла к Коростылевым!» Я поднялся, вышел на цыпочках в гостиную и сквозь остекленную дверь большой веранды увидел Веру, в нерешительности, или даже в смятении, стоявшую во дворе в тусклом свете луны. Она была в стареньком своем кремовом плаще, в котором когда-то ездила в университет. Причину ее смятения я увидел сквозь не занавешенное окно. Это были всполохи синего маячка патрульной милицейской машины, стоявшей в переулке у забора тети Фроси.

Через минуту я лежал в постели. Еще через две я лежал не один. Я лежал с Верой. Лежал в обнимку. Она грелась. На улице было холодно.

Часть вторая. Клуб маньяков.

Глава 1. Фрейд – это сила. – Ее друзья и приятели. – Сто двадцать рублей с копейками.

Проснувшись утром, я минут пять лежал, вспоминая ночную отлучку Веры. Сначала мне казалось, что она мне приснилась, потом – что была наяву. Конечно, наяву. Урчал сливной бачок? Урчал. Стояла милицейская машина с вращающимся маячком? Стояла.

Но потом я припомнил, что прошедшей осенью в ходе компании против моли сжег кремовый плащ Веры вместе с другой старой одеждой в изобилии складированной на чердаке. И, следовательно, мне все приснилось.

Уверовав в это, я расшифровал свой сон по методике Фрейда. Получилось, что Вера в своем любимом стареньком плаще символизирует мою тоску по первым годам жизни с ней, безоблачным и счастливым годам. Работающий сливной бачок символизировал вчерашний половой акт, в котором я был душевно неискренен по отношению к партнерше. А милицейская машина с проблесковым маячком – мою неуверенность в завтрашнем дне и излишнюю суетливость.

Короче, первая моя ночь в качестве супруга маньячки обошлась без особых осложнений, да и утро прошло как обычно. Наташа крепко спала, Вера, чмокнув меня в щеку, убежала на работу, Светлана Анатольевна на кухне с интересом читала Иоанну Хмелевскую.

Поздоровавшись и отметив, что теща выглядит недовольной, я пошел во двор и к своему огромному удовольствию не обнаружил там ни расчлененных частей человеческих тел, ни окровавленных платков, ни каких-либо других свидетельств противоправных поступков своей трогательной половины. И оставшиеся в живых соседи были на месте и занимались своими повседневными делами. На калитке, правда, оставались бурые пятна. Они несколько испортили настроение.

«Ну, и черт с ними, что случилось, то случилось», – подумал я, наблюдая через забор как улыбчивая Юлия, внучка бабы Фроси, отдает распоряжения полудюжине опухших от пьянства бомжей, нанятых ею, видимо, для выноса и уничтожения рухляди, загромождавшей дом.

…Симпатичная Юлия – современная женщина, преуспевающая и многого добившаяся. Вера утверждает, что они подруги с раннего детства, но особенной теплоты в их отношениях я не замечал.

Кроме Юлии у Веры еще две подруги. Одну зовут Натальей. Она могла бы выглядеть симпатичной, если бы постоянно не жаловалась на здоровье в частности и жизнь вообще. Я не люблю бывать в ее обществе. Волны несчастья, исходящие от нее, гнетут и кажутся заразными.

Другую подругу зовут Мариной. Хорошенькая в меру, улыбается то озорно, то загадочно. Пишет какую-то механическую диссертацию, танцует в Дворянском собрании и живет с симпатичным молодым дьяконом. Хочет ребенка, но врачи сказали, что слишком долго она его не хотела. Одного взгляда достаточно, чтобы понять, что более-менее значимые деньги никогда не будут отягощать ее кошелька. Также взгляда хватит, чтобы понять, что события, неординарные или неожиданные, вряд ли взбудоражат ее жизнь. Марина близка мне чем-то, и я с удовольствием с ней общаюсь.

Но лучше бы моя милая женушка дружила с Юлей. Она мне нравится. Внешне. Открытая улыбка. Женщина во всем. От мизинца до взгляда. С ней хорошо сидеть, идти, разговаривать, молчать, остального я не пробовал. А в голове у нее все, как у Веры. Детей не рожает – работа не позволяет, да и лучше это сделать со следующим мужем. Нынешний – некачественный. Или пробный, как она говорит. Его интересует только машина. Он даже яичницы сам сделать не может и, чтобы утолить голод, ждет жену с работы. Таких я называю тамагочами[2].

«А сам ты что за человек?» – может спросить читатель.

Не знаю. Точнее, знаю, но не хочу говорить. Ну, хорошо, хорошо! Как вы уже, наверное, поняли, я – неудачник. Так получилось, что в детстве некому было мне объяснить, в каком мире я живу, и как в нем добиваются успеха. Более того, я до сих пор не знаю, что такое успех и почему его надо добиваться кем-то становясь. Не объяснили. Ведь у нас, у людей так: скажешь ребенку, что бога нет, так он вырастает атеистом. Скажешь, что есть – вырастет верующим. Все (получается, что даже Бог) зависит от слов человека, которому доверяешь.

– Тебе надо менять работу, – сказала теща, как только я уселся завтракать. – Я понимаю, ты любишь геологию, тебе нравятся твоя работа в институте и уважение коллег, но ведь сто долларов это смешно для уважающего себя мужчины… Вера получает во много раз больше…

– Да я только об этом и думаю… – почернел я. – Не берут никуда… Возраст – есть возраст. Столько резюме по кадровым агентствам разослал, газеты с объявлениями постоянно покупаю. Геологи сейчас нигде не нужны… В других институтах платят еще меньше, если вообще платят. В Министерстве геологии оклады такие же, а в приличные фирмы можно устроиться только по знакомству.

– У Юрия Борисовича есть хороший знакомый в милиции. Он может устроить тебя в охранное агентство. Охранники на рынке получают больше трехсот долларов, плюс…

Теща замолчала. Она была воспитанным человеком и слово «навар» произнести не смогла. Его произнес я, и Светлана Анатольевна, кивнув, продолжила:

– Работа – сутки через двое… Пойдешь?

– Пойду… Куда денешься? Фиг с ней, с этой наукой… Охранником, так охранником. Но хотелось бы не делать резких телодвижений… Может быть, сначала по совместительству устроиться?

– Это мы уладим… Вот тебе записка, иди с ней к начальнику отдела кадров агентства. Оно на Пролетарской улице, ты знаешь. Он даст тебе направление на медкомиссию…

* * *

Пришел я на Пролетарскую раньше времени открытия агентства. Минут на пятнадцать раньше – так торопился. Пришлось ждать на скамеечке. Уселся и вспомнил свой институт.

…В Научный геоинформационный центр я перешел из ВИМСа. Перешел, покусившись высокими окладами и тем, что центр возглавлял космонавт Лебедев, дважды герой Советского Союза. В отделе кадров мне сказали, что если пойдет так, как задумал Лебедев, то сотрудники института будут получать по тысяче баксов, не меньше.

Планы у прославленного космонавта были действительно грандиозными. Он хотел создать РГИК, то есть региональный геоинформационный комплекс. Этот комплекс должен был включать аэрокосмический мониторинг, различные наземные средства наблюдения, сбора и передачи всевозможной информации (от экологической информации до информации по минерально-сырьевым ресурсам). Представьте себе некое подобие «Интернета», в котором заинтересованные лица и организации ежечасно могут получить оперативные данные по паводкам, движению саранчи, опустыниванию, разливам нефти, толщине снежного покрова, автомобильным пробкам на Садовом кольце, по спелости зерновых и видам на их урожай, различным экстремальным ситуациям и так далее, и так далее, и так далее.

Но на все это были нужные деньги. А их не было. И мы спасались субарендой. Так на наших этажах появились предприниматели с бриллиантовыми перстнями на руках. За ними пришел запах дорогого кофе, длинноногие сверхмодно одетые девушки и блестящие мальчики с озабоченными умными глазами. Предприниматели часто менялись: скоренько надув клиентов, они испарялись, оставляя нам в плату свои кофеварки, ковры и компьютеры, но, к сожалению, не длинноногих своих секретарш.

Они испарялись на Канары, а мы работали… За неполные сто у.е. И весело работали. Взрывы смеха поминутно раздавались из комнат нашей лаборатории. Мы брались за любую работу, однажды даже подрядились искать с помощью аэрофотоснимков топляк на дне Волги. И нашли дистанционный метод поисков, хотя и сами того не ожидали. А заказчик сбежал, не заплатив сполна. Отмыл деньги и исчез в неизвестном направлении.

И так все время. Предприниматели испарялись, заказчики убегали, а мы весело работали. Нет, достаточно… Если охранникам платят в три раза больше, чем ученым, то значит, они обществу нужнее.

* * *

В отделе кадров сидел молодой мускулистый человек, назвавшийся Анваром. Скептически просмотрев заполненный мною личный листок, одарил презрительным взглядом («Куда ты лезешь, мышь белая?) и кинул на стол направление на медкомиссию.

Вконец раздавленный пренебрежением жителя параллельного мира, я поехал на работу. На одиннадцатом этаже первой арбатской «книжки» настроение мое испортилось еще больше – пришли три приглашения на международные конференции по дистанционным методам поисков полезных ископаемых. В Лас-Вегасе, Мехико и Сиднее. Участие в них оплачивалось приглашающей стороной. Все оплачивалось, кроме питания и авиабилетов. Короче, тысяча баксов – и я в Сиднее…

Порвав письма и выбросив их в мусорную корзину, я уселся от расстройства играть в «Линии». Оторвал меня от экрана Плотников, пришедший с планерки. Сказал, что Валерия Валериановича, заведующего лабораторией ГИС, нашли вчера зарезанным на задах подмосковного гаражного кооператива.

Я почернел второй раз за утро. Валера, одинокий, бездомный, нищий, был очень неплохим человеком. И всегда наливал мне рюмочку-другую по первому требованию. В шкафчике с отчетами у него постоянно водилась бутылка коньяка или водки.

Успокоившись, я пошел в туалет, выкурил сигарету, поглазел на золотые купола храма Христа-спасителя и направился к замдиректора скандалить по поводу того, что деньги по договорам исполнителям практически не перепадают. Поскандалил от души и уехал проходить медкомиссию в академическую поликлинику. Там, в регистратуре, взял направления на анализы и сел дожидаться очереди на сдачу крови. И тут же окунулся в свои злободневные мысли:

«Фиг с ней, с этой наукой. Все равно работы нет, раз в три месяца удается заказ подхватить. Если повезет. На субаренде помещений только и выезжаем. Директор выезжает. И приходится из пустого в порожнее переливать. А иначе конец институту, сократят к чертовой матери. Но дело не в работе. Дело в жизни. Если не разберусь в этой кровавой истории, я – труп.

Так, с чего же начать? Конечно, с друзей Веры.

…Всех своих друзей Вера приобрела в литературном клубе, когда-то функционировавшем в доме культуры одного московского мясокомбината. После распада клуба, вернее, упадка, они частенько собирались у Веры в Подмосковье. Приезжали и после нашей свадьбы.

Наиболее уважаемым среди уважаемых был организатор клуба Емельян Емельянович Статейкин, бывший комсомольский функционер, с конца перестройки работавший в крупной американской фирме на весьма прилично оплачиваемой должности. Крепкий, небольшого роста, с пристальным изучающим взглядом, он всегда был центром всех сходок клуба.

Мне Емельян Емельяныч напоминает человека, у которого в кармане по странному стечению обстоятельств поселилась мина с часовым механизмом. Мина тикает, а он смотрит настороженно: не слышит ли ее собеседник?

На межусобойчиках Емельян иногда мастерски играет на гитаре. И становится при этом другим человеком. Видимо, аккорды заглушают тиканье и он расслабляется.

Вера рассказывала, что некоторое время Емельян Емельяныч ходил у нее в женихах, ходил до тех пор, пока она не надела туфли на высоком каблуке и не оказалась в результате этого на пару сантиметров выше кавалера. Несколько раз я пытался завести с ним разговор на вольную тему, но каждый раз он отвечал настороженным взглядом.

«Из него ничего не вытрясешь, – решил я сразу. – У него внутри все само на себя замкнулось… Замкнулось… Как у психа? Как у маньяка! Точно, как у маньяка! Недаром они с Верой друг к другу тянулись»…

– Опять пошла чай пить! – возмущенно сказала женщина, сидевшая рядом. – Если она каждые пятнадцать минут чаевать будет, мы до вечера кровь не сдадим…

«Может быть, Олега взять за пуговицу? – не приняв предложения завязать беседу, продолжил я вычисление возможных информаторов.

Олег, второй Верин приятель, бывший морской офицер, капитан-лейтенант по званию, занимался торговлей импортной косметикой и был заморским фруктом. То есть то ли буддистом, то ли кришнаитом. Не пил, не курил, мяса не ел и не по-нашему молился. В его доме была сплошная Индия (или Тибет, бог его разберет), то есть ни грамма мебели. В первый свой приход к нам (не к Вере, а уже к нам), он, сел к Вере на диван и принялся поглаживать ей спинку (и не только спинку), чем немало меня, провинциала, удивил. Придя в себя, я устроил небольшую разборку, в ходе которой выяснилось, что эти движения всего-навсего были тибетско-массажными и что вообще религия, оглушившая капитан-лейтенанта, напрочь отрицает секс. В течение следующих встреч, я пытался с ним заговорить, но каждый раз он отвечал не по теме. Или непонимающим взглядом.

«Этот тоже ничего не скажет, – вздохнул я, поморщившись. – Да и под каким соусом я к нему подвалю? К кришнаиту? То есть к психу на русской почве? Харя Кришны, харя Кришны. Тьфу!

– Смотрите, идет! – толкнула меня в бок соседка, увидев возвращающуюся медсестру. – Если повезет, через пятнадцать-двадцать минут мы с вами пойдем.

– Как здорово, – ответил я механически и вновь окунулся в свои мысли: «Может быть, у супругов Ворончихиных поинтересоваться?»

…У Дмитрия Ворончихина, ответственного секретаря литературного кружка, тяжелый взгляд исподлобья и нездоровые зубы, а у Ларисы, его пухленькой и симпатичной жены, зубы волчьи, то есть выдаются вперед. Я пытался несколько раз с ними заговорить, но каждый раз они отвечали мне ничего не значащими фразами.

Нет, и Ворончихины ничего не скажут, – решил я. – Тем более, что Дмитрий всегда смотрит на меня как на сукиного сына, которого предпочла Вера.

– Не проспите, – тронула мое плечо общительная соседка. – Сейчас я захожу, за мной – вы.

– Спасибо, – натянуто улыбнулся я и немедленно вернулся к своим мыслям.

…Еще приходили к нам несколько розовощеких молодых людей. Явно растительного происхождения. В основном они сидели и радостно улыбались. Или говорили о чем-то несущественном. Точнее шелестели листвой. Их я отверг сразу. Не скажут… А может, Маргариту с мужем поспрашивать?

…Маргарита. Умненькая, красивая, открытая… Спелый персик. Преуспевающий юрист. Один из немногих «моих» людей в кружке… Мне всегда приятно на нее смотреть. И она меня выделяет. На междусобойчиках старается сесть рядом. И ходит следом. «Преследует», не обращая ни на кого внимания. Вера всегда наблюдает за нами с саркастической улыбкой… Муж Маргариты, Викеша – один из растительных молодых людей. Милый, худенький, молчаливый. Листвой не шелестит, наверное, из хвойных.

Нет, Маргарита ничего не расскажет. И муженек ее тоже. А Леша?

…Приятный парень, этот Леша. Улыбчивый, простой, симпатично так лысеющий. Трогательно любящий стареющих родителей. Мы бы подружились, но слишком уж он уравновешен. Нормальный мужик. То есть нормализован классно. И настоящий интеллигент. Доцент. Танцует полонезы в дворянском собрании. Обхаживает там княгиню. Если он и заметил что-нибудь необычное в Верином поведении, все равно не скажет. Потому что неблагородно. Или потому что одним лыком шит?

Да… Инородный я элемент в их кругу… Инородный… Или просто они не хотят допускать меня да чего-то отнюдь нелитературного? Не хотят открыть мне объединяющую их тайну? Вполне возможно…

Кто там еще у нас остался? Остались Марина с Алевтиной. Марина ничего не скажет о подруге. А вот Алевтина… Одинокая, подслеповатая, несчастная… Ее можно расколоть. Напеть о том, что разочаровался в Вере… Что нуждаюсь в простой женщине, которая бы заботилась и прощала… И она клюнет. Продаст подругу с потрохами....

Как же я, подлый, сразу о ней не подумал!?

Так… Она работает на компьютерных курсах, ее Вера вместо себя устроила, после того, как попала в Экономическую школу. Кончает ровно в пять… На нее можно у «Балчуга» «наткнуться»… Сейчас половина пятого… Как раз успею… Вот только бы заставить себя смотреть с интересом… Надо пропустить сто грамм для храбрости… Вернее, для нарушения резкости в глазах. Обязательно надо.

…Кавалер драный. А денег у тебя сколько? Сто двадцать рублей с копейками. В кафе, даже завалящем, не посидишь. Не тащить же ее в чебуречную а-ля-фуршет?

Придется к ней ехать. Слава богу, в Королеве живет. На одну станцию ближе меня.

А если в постель потащит? Признаюсь, что менструации третий день. Ха-ха. Или сошлюсь на свое провинциальное происхождение. Скажу, что у нас в Моршанске не принято с первого раза в постель ложиться…

Не поверит. Сама из Ташкента.

Во! Эврика! Напьюсь якобы в стельку! И ее напою.

Опасно. У нее что-то с печенью. Помрет еще на манишке…

Ну ладно, все это вопросы тактические. Решим их на марше».

– Ваша очередь, – потряс мое плечо мужчина, сидевший справа.

Я встал, вошел в кабинет отбора крови и, усевшись на стул, протянул медсестре руку. И забыл обо всем на свете: чего я в жизни боюсь, так это неотвратимого укола стальным перышком.

Глава 2. Клуб на мясокомбинате. – Костями кормили Джека. – Наверное, я тронулся…

«Наткнулся» я на Алевтину натурально. Она сама меня окликнула. Я сказал, что иду из ИГЕМа, института, в аспирантуре которого когда-то учился. Мне удалось придать глазам стойкое задумчиво-несчастное выражение, и Алевтина предложила ехать домой вместе. В электричке мы молчали, натянуто улыбаясь друг другу. Я купил ей мороженого. После Мытищ объекту интереса стало «плохо» – заболела печень, и мне «пришлось» выходить в Подлипках и провожать его домой под ручку.

Квартирка Алевтины оказалась довольно уютной. Ковры на полу и на стенах, удобная мебель, красивые шторы. На серванте – фигурки из черного дерева; на подоконнике, в углу, на стенах – цветы и вьющаяся зелень.

Пока я все это разглядывал, хозяйка глотала таблетки и куда-то звонила с кухни. Долго звонила, так долго, что мне пришлось крикнуть ей из прихожей: «Пока, Алевтина, мне пора!». Через десять секунд после предупреждения она стояла передо мной и говорила, что несколько месяцев назад у нее совершенно случайно завалялась бутылка водки.

– Если хочешь, могу ее с собой взять, – пожал я плечами. – У меня не заржавеет.

– Мне тоже хочется выпить… Клин клином вышибают, – замучено улыбаясь, ответила Алевтина. И, повязав передник с аппликацией, изображающей большую зрелую тыкву, засуетилась: сварила сосисок с макаронными финтифлюшками, развинтила бутылку кристалловской водки, нарезала колбаски копченой, мяску всякого, ветчины. И села напротив меня, развалившегося на диване, в кресло. Выпив рюмочку за здоровье хозяйки, я обстоятельно закусил, выпил еще и, откинувшись на спинку, сказал проникновенно:

– Хорошо тут у тебя… – и, заметив, что хозяйка квартиры раздумывает, не пересесть ли ко мне под бочок, выпил еще для приведения чувств в нейтральное положение.

– Тебя Вера не потеряет? – спросила Алевтина, исподволь решив прозондировать мое настроение.

– Она поздно приходит… – вздохнул я, делая вид, что опьянел. – В половине девятого или даже в девять. Домой не торопится… Я в пять прибегаю, не терпится с Наташкой пообщаться… Да и тещу хочется пораньше домой отпустить.

– Любишь дочку… – завистливо протянула собеседница.

– Да, очень. С характером у меня девочка, умненькая. С двух лет острить начала. Однажды поднялась с горшка и кричит: «Папа, иди попу вытирать!». Подошел, смотрю – чисто. И спрашиваю удивленно: «Что же ты говоришь, что покакала? В горшке нет ничего? А она отвечает: «Нет, есть! Гляди внимательнее, там же маленький какашкин детеныш лежит!

Алевтина натянуто заулыбалась, и я продолжил ее охмурять:

– Знаешь, как дочка родилась, я холоднее стал к Вере относиться… Наверное, из-за того, что однолюб… А вообще у нас семья неперспективная. Знаешь, я удивляюсь… Столько кругом хорошего в жизни – люди красивые и замечательные, музыка удивительная, природа прекрасная, стихи великолепные… А вот хороших семей в природе практически не бывает. Я, по крайней мере, не встречал. Нет, есть, конечно, приличные семьи, в которых вроде бы все в порядке. Но приглядишься и понимаешь, что во многих из них просто сор из избы, вернее из голов своих не выбрасывают, просто культурно живут, без печали о несбывшемся, без дурацких надежд, без битья посуды и хлопанья дверьми… Мне кажется, что семья для нынешних времен, сооружение весьма сомнительное…

– Ну, ты загнул, – криво улыбнулась Алевтина, страстно желавшая заиметь если не семью, то хотя бы ребенка.

– Да нет, не загнул. Одни живут друг с другом, потому что жить больше не с кем, другие – потому что жить больше негде, третьи по привычке или из-за детей…

– А ты из-за чего живешь?

– Дочку люблю, да и к Вере привык… Но, знаешь, тяжело. Нет у нас семьи практически… Вернее, очень уж она большая. Тесть, теща, тетка Верина с мужем, дочь тетки с мужем и так далее… А сама Вера… Слушай, Алевтина, что она за человек? Столько лет с ней живу, а не пойму ее. Иногда мне кажется, что она совсем не тот человек, за которого себя выдает… Расскажи мне о ней… О клубе вашем литературном… Какие-то вы все странные. Клуб литературный, а все молчат, слова не вытянешь, не то, что стишок какой-нибудь типа «Анчара» или бури, которая мглою небо кроет. С Верой, вон, об Андрее Платонове пытался разговаривать, о Германе Гессе, Джойсе. Все знает, а ничего не чувствует… Не разговор получился, а зачет по литературе. То ли маньяки вы какие-то особенные, то ли еще чем-то озадаченные… Вон Емельян Емельяныч. Главненький ваш. Смотрит, как оперирует. Не взгляд, а хирургический инструмент… А Митька Ворончихин? Он с меня глазами кожу снимает… А Вера? Она во сне такое загнет, что кровь холодеет…

Алевтина скривила рот.

– Если ты все о нашем клубе узнаешь, то с Верой тебе не жить…

– А мне и так с ней не жить… От силы год-другой протяну. Разные мы люди… Я хочу просто жить, детей воспитывать и рожать, огород возделывать, редиску под снег сажать. А она хочет самоутвердиться при помощи денег и высокого положения и только об этом думает. Ну, что молчишь? Выпей рюмочку, да садись рядом… И признайся, что вы все – члены клуба литературных маньяков… Или просто маньяков.

– А ты не боишься, – сузила глаза Алевтина, – что если твое предположение верно, то тебе может не поздоровится?

– Может не поздоровится? Растерзаете на следующем заседании? Или у вас штучки покруче?

Алевтина не ответила – звонок в прихожей зазвонил «Подмосковные вечера». Через пять минут рядом со мной сидел… Леша. Он принес коробку шоколадных конфет и бутылку сухого вина. После приветствий и вопросов о здоровье, я хотел поинтересоваться, почему с ним нет княгини Простоквасиной, но передумал и взял быка за рога:

– Тут Алевтина мне только что открыла по секрету, что ваш клуб вовсе не литературный, а маньяческий. И что вы специально местом своих шабашей избрали мясокомбинат на Волгоградке. «Мясокомбинат, – сказала наша милая хозяйка, – это обнаженная плоть, это запах свежей крови, это символично, это будоражит воображение и инициативу, это, наконец, заставляет трепетать ноздри». И еще она рассказала, что на каждом заседании клуба со стихами или прозой должны были выступать четыре человека. И занявший по итогам голосования последнее место обязывался в течение недели замучить трех человек с улицы. Это правда?

Минуту Лешка недоуменно смотрел на меня. «Шизофреник, не шизофреник? Параноик, не параноик?» Алевтина сидела, рассеяно рассматривая ухоженные ноготки.

И я испугался. «А чего это Лешка сюда заявился? Не может быть, чтобы он своей княгине с этой тыквой изменял! А что, если я действительно попал в яблочко? Не в небо пальцем, а в яблочко своим глупым языком? И клуб их действительно маньяческий? И Лешка пришел сюда по звонку? Алевтина его вызвала, чтобы меня оприходовать…

Да, точно, маньяческий! И я, дурак, сюда сунулся… В самый капкан. Никто ведь не знает, что я здесь. Отравят, если уже не отравили… Водка, видите ли, у нее несколько месяцев лежит. Где это видано, чтобы хорошая водка несколько месяцев лежала? И смотрят-то как… Как оголодавшие удавы на откормленного кролика…

Точно маньяки. Сейчас столько технической литературы на эту тему на книжных прилавках лежит… Телевидение только маньяков и показывает. А эти рафинированные мальчики и девочки? Они ведь не пахали, как я на высокогорье до седьмого пота, костей не ломали, не потели по двадцать часов в сутки, сухарей твердокаменных не грызли, «завтраком туриста» не давились и вонючих чумных сурков не жрали от тоски по свежему мясу. Они благоразумны, они не пьют, не курят, они не знают, что такое бесконечная борьба с самим собою… Они, схваченные простенькими стереотипами, тусуются по квартирам, слова яркого сказать не могут, на поступки не способны. А душа-то просит необычного, просит действия, просит восторга и самоутверждения… Страха, наконец, требует, адреналинчика.

А они не могут ничего… Не привыкли, не способны на поступки и смелые телодвижения. И подсознательно ненавидят за это самих себя. Презирают подсознательно. И в отместку начинают презирать людей. Сначала презирать, а потом и убивать…

Вера как-то рассказывала о первых заседаниях клуба. Говорила, что с подачи Емельяна Емельяныча их посвятили творчеству маркиза де Сада и Мазоха, а также садомазохизму, как явлению. И как на одном из этих заседаний, после жаркой и безрезультатной теоретической полемики кто-то, кажется Ворончихин, в шутку предложил сексуально поиздеваться над кем-нибудь беззащитным… В познавательных целях. Например, над заскочившей на огонек искательницей женихов. «Слабо вам, интеллигентишки сырокопченые, – сказал тогда Ворончихин, – выше человека подняться и проникнуть ножиком в суть вещей?»

Понятно, практика – критерий истины. Представляю, как они побледнели от этих слов, как сладостно заныло у них в сердцах и паху…

Кстати, ведь именно после этой полемики заседания клуба стали все чаще и чаще проводится в тихом Подмосковье, за высокими заборами Вериной дачи… Может быть, и кости от этих выездных заседаний. Огород вскапываешь – всюду кости, земля прямо набита дроблеными костями. Спрашивал Веру, она ответила, чуточку усмехнувшись:

– Джека ведь костями кормим…

Джека костями кормят… Собаку нашу дворовую. Интересно, чьими костями кормят?

– Ха-ха-ха! – прервал Лешка фальшивым смешком слишком уж затянувшуюся паузу и мои невеселые мысли. – Неправду тебе, Евгений Евгеньевич, Алевтина сказала! Право измучить трех человек представлялось победителю конкурса. А побежденные в ранге подручных должны были ему оказывать всяческое содействие. Но все это в прошлом. Ты же знаешь, в последний раз клуб собирался более чем полгода назад… На дно, понимаешь, лечь решили. Давай выпьем, за него, только водку я не буду.

– Значит, это не вы соседку нашу зарезали? – брякнул я, наливая себе водки. – Бабу Фросю беззащитную? Евфросинью Федоровну?

– Не, не мы, – опять засмеялся Лешка. – Может быть, это твоя любезная супруга индивидуально за старое взялась? В таком случае предлагаю тост за твое душевное здоровье!

Мы выпили, и я собрался идти за бутылкой и тортом. Собрался, чтобы проверить: отпустят, не отпустят?

Отпустили. По дороге из магазина внутренний голос убеждал меня не возвращаться, а ехать домой, но я не внял его доводам. Подумают еще, что струсил…

К семи часам пришла Вера. Оказывается, это ей звонила Алевтина. Чтобы пригласить на наш стихийно организовавшийся междусобойчик.

Все вместе они посмеялись над выдуманным мною Клубом маньяков имени Чикатило, посмеялись и с моей подачи принялись смеха ради «вспоминать» истории, происходившие на его боевом пути.

Вера, например, совершенно забыв о своей органической (или показной?) нелюбви к кровавым сценам, придумала жуткий рассказ о том, как некогда развлекался Емельян Емельяныч.

По ее словам несколько лет назад он регулярно раз или два в месяц знакомился с высокой или даже очень высокой девушкой и весь вечер напролет, не испытывая ни малейшего стеснения за свой малый рост, водил ее по модным столичным ресторанам и танцевальным залам. Эти странствия обычно заканчивались в подвальном помещении его богатой дачи близ поселка Переделкино, известного своими разносторонними талантами.

Разоблачив хмельную и возбужденную богатством кавалера девушку, Емельян бережно укладывал ее на особую кровать с кожаными завязками для рук и ног. Уложив, привязывал и обстоятельно наслаждался каждым квадратным сантиметром девичьего тела, извивающегося от страсти. Насладившись, давал большую дозу экстази и укорачивал аккурат до своего роста, то есть отпиливал бедняжке ноги обычной ножовкой по металлу (позже ее заменила импортная электрическая пила «Бош»). И, возбужденный долгожданным уравнением, наслаждался снова и снова, в промежутках между актами заставляя свою развеселившуюся жертву танцевать ламбаду на перевязанных бинтами культях.

Лешка рассказал о забавах супругов Ворончихиных. Не слишком, правда, оригинальных, зато весьма интеллектуальных. У них на даче, располагавшейся близ обширного и топкого болота, был садовый сарай. В нем стояло старенькое стоматологическое кресло, а рядом с ним – столик с полным набором соответствующих никелированных инструментов. Жертва (обычно на ее роль избирался пьяница, заснувший в пристанционных посадках), усаживалась в кресло, закреплялась желтыми свиными ремнями, после чего Митя, прохаживаясь взад-вперед, начинал читать ей свои стихи о романтической любви и рыцарском достоинстве. Когда он уставал декламировать, его сменяла жена Лариса, читавшая стихи наиболее талантливых членов литературного клуба… Когда бедный пьяница засыпал от рифм и утомления, они будили его, вырывая ему по зубу каждый. Такие летние стоматологическо-поэтические вечера, продолжались несколько суток кряду. После того, как все зубы были вырваны, а стихи прочитаны, жертва отправлялась в Лету, то есть в болото, пучившееся за забором.

Алевтина, натянуто улыбаясь, рассказала об Олеге. Как он раз в два или три месяца наряжался кришнаитом или буддистским монахом и шел на Новый Арбат охмурять девушек. Пораженные ошарашивающим внешним видом бывшего капитан-лейтенанта (бритая голова, оригинальные белые одежды и, главное, мощный торс цветущего мужчины), они собирались вокруг него, слушали речи и песни, покупали косметику, а также мыло, предлагавшееся им в качестве чудодейственно-ритуального… А он, шаманя, выбирал себе жертву. Обычно это была приезжая из дальних областей, развитая в умственном отношении и некрупная (Олег не любил больших женщин, с ними было много возни). Выбрав и охмурив, приводил домой и предлагал заниматься домашним хозяйством. Первое время девушка, в расчете на супружество с видным и небедным человеком, ходила за покупками, готовила хитрую вегетарианскую пищу и убиралась, но скоро (через два – три месяца) понимала, что ей не светит не только замужество, но и простое сексуальное удовлетворение хотя бы раз в неделю. Понимала это и пыталась сделать ручкой.

Но Олег не отпускал свою пленницу, он немедленно лишал бедняжку жизни посредством банального удушения и принимался делать то, ради чего, собственно, и завлекал женщин в свою холостяцкую квартиру. Он закручивал их. Тушил, жарил, мариновал и закручивал в трехлитровые банки. Потому что вегетарианские догмы не позволяли ему питаться трупами убитых животных, но в них ничего не говорилось о людях. Люди ведь не животные.

Рассказ раззадорил Алевтину. Глаза ее заблестели, лицо раскраснелось, движения стали резкими.

– Тебе вина или водки? – спросил я, решив, что капелька спиртного ее успокоит.

– Водки! – кинула Алевтину указательный палец к соответствующей бутылке.

Я налил нам водки, Лешка плеснул себе с Верой вина. Мы чокнулись и выпили.

– Все это хорошо, на друзей клепать, – сказал я, выбирая глазами закуску («Колбаски взять или селедочки в винном соусе? Нет, конечно же, селедочки!). – Это по-нашему, это современно на друзей клепать. Но, может быть, кто-нибудь и о себе расскажет? Вот ты, Верочка, кисонька моя? Слабо тебе исповедоваться?

Сказал и придвинулся к ней, сидевшей справа, поцеловал в щечку, обнял с огромным удовольствием за талию – она хоть и худенькая, но мяконькая хоть куда.

Вера отстранилась, смущенная моими нескромными поползновениями и переспросила, оглядываясь на Алевтину с Алексеем:

– Что слабо?

– Слабо рассказать о своих маньяческих подвигах? Ты так смачно рассказывала о подвигах Емельяна Емельяновича. Представляю, как раскроются твои таланты на собственной тематике! Предутренние оргии, необузданная фантазия, претворенная в растерзанных человеческих телах…

– Давай, я лучше о себе расскажу, – прикрыла подругу Алевтина. – Вера про свои подвиги может и в супружеской постели тебе нашептать… Если, конечно, хорошо попросишь.

У кого что болит, тот о том и говорит. Упомянув супружескую постель, Алевтина сникла. В глазах ее поселилась тоска. Стирка пахучих носок, глаженье брюк и рубашек, бег домой галопом с полными сумками, вечерняя, до ломоты в ногах, возня на кухне, а потом супружеская кровать, храпящий мужчина на ней, и она, забывшаяся на пахнущем потом мускулистом плече… Это было пределом ее мечтаний.

– Давай, рассказывай! – бросил я, раздумывая плеснуть ей водки или нет. В бутылке оставалось на самом донышке и, в конце концов, я решил поберечь больную печень девушки. Однако Алевтина решила, что бог с ней с этой печенью, плеснула себе сама, выпила и, поймав мой более чем кислый взгляд, криво улыбнулась:

– Там еще одна в холодильнике стоит…

И, опустив глаза, задумалась с чего начать свою маньяческую исповедь.

А я разомлел. Представил себе запотевшую бутылочку «Гжелки», дожидающуюся меня в своем последнем холодильном пристанище и разомлел. Откинулся на диванные подушки и отдался на волю волн сознания:

«Нет, хорошая она баба. В наши дни не встретишь женщины с таким тонким пониманием мужской психи. У такой любой мужик будет как за каменной стеной. Обогреет, спинку вымоет, напоит, спросит, что нужно, и не спросит, о чем спрашивать не надо. А болячки все эти телесные от невостребованности некоторых органов организма. Организм сам себя от тоски убивает…

Нет, все-таки сволочи, мы, мужики. Все на бархатное заримся, на броское и длинноногое, а простого своего мужского счастья не замечаем… Красивые женщины или те, которые считают себя красивыми, думают, что им все положено и требуют, требуют, требуют. А вот такие готовы отдать все на свете за ласковый взгляд и нежное касание. Им бы только добраться до этой возможности, до возможности отдать все на свете и они такими красивыми становятся, изнутри красивыми. Вовремя добраться… А не то – конец… Привычка жить одной, привычка быть несчастной, привычка ловить критические взгляды, сделают свое черное дело… И в жизни останется только дача с кабачками и морковкой, мороженое на палочке и преданная собака…

– Ты уже, наверное, догадался, что объектами моих устремлений являются мужчины… Красивые, уверенные в себе мужчины… – неторопливо начала Алевтина, взобравшись на кресло с ногами.

Леша на эти слова самодовольно улыбнулся: он не без некоторых оснований считал себя таковым.

– Мне пришлось поработать над собой и со временем, я кое-чего достигла, – теплея на глазах, продолжила Алевтина. – Главное – это взгляд. Мужчины, с которыми я собиралась работать, не должны были видеть в нем сексуальной заинтересованности. И я научилась смотреть на них, как на пустую коробку из-под обуви… Потом мне надо было решить, что с ними делать, нет, не делать – этот вопрос передо мной не стоял, я знала это с отрочества… Мне надо было придумать, как завлекать их в свою квартиру…

Я озабоченно закрутил головой в попытки найти на стенах следы кровавых оргий.

Алевтина на это улыбнулась:

– Нет, здесь все чисто. Не хватало еще, чтобы я принимала гостей в измазанной кровью гостиной.

– Да нет, я это так, – засмущался я. – Обои у тебя хорошие.

– Да, немецкие, моющиеся… – сузила глаза хозяйка.

Это у нее хорошо получилось – проткнула взглядом до затылка, проткнула, поковырялась в моих смятенных мозгах и продолжила удовлетворенно и снисходительно:

– Если тебе будут нужны доказательства, я потом покажу тебе кое-что… Чтобы ты поверил…

– Покажешь мне, что ты с мужчинами делаешь? На моем примере? – усмехнулся я.

– Нет, у нас правила – своих не трогать, а ты Верин муж…

Я с благодарностью посмотрел на супругу. Она ответила ободряющим взглядом. Не бойся, мол, маленький, я с тобой…

«Вот влип! – подумал я, кривя лицо подобием благодарной улыбки. – Попал на маньяческий шабаш. Придется напиваться». И пошел к холодильнику за «Гжелкой».

И зря пошел. Надо было хозяйку попросить принести холодненькой. Культурные люди только так и поступают. А я полез сам. И получил по мозгам. Открыл дверцу и увидел на верхней полке ее, запотевшую. Сначала, естественно, ее увидел, а потом ступню мужскую, в «Московский комсомолец» завернутую. Одни пальцы торчали. Большой и два ближайших к нему. Ухоженные, чистенькие, но серые с желтизной. Серые с характерной желтизной от длительного хранения.

Нет, меня не вынесло. И не такое приходилось если не есть, то видеть. Хорошо, наоборот стало. Настоящий мужчина всегда хорошо себя чувствует, когда он статус-кво от и до понимает. Тем более, если в этом статус-кво есть запотевшая бутылочка.

Но в лице я все-таки изменился, и хозяйка с друзьями это заметили. Как предстал перед ними, так и заметили. Уставились, засверлили довольными глазами. А Леша еще руку в кармане пиджака держал. «Пистолетную ручку греет, – подумал я. – Отец у него с войны пришел с именным оружием от маршала Рокоссовского. И теперь это именное оружие в мой живот нацелено. Как пить дать. А как же иначе? Все правильно! В такой ситуации быть-находиться, то есть в гуще маньяков преимущественно женского пола, и не под мушкой быть? Нет, так не бывает. Они не кролики, их за уши в пучок не соберешь».

Решив, что под мушкой лучше сидеть «под мухой», я, развязно так усевшись за стол, развинтил бутылочку, налил полную, выпил, но закусывать не стал, потому что на столе мясо одно копчено-вареное осталось… Подумал, что из запасов Олега оно (поделился, небось, дружок излишками) и не стал (это потом я забылся и все подмел).

Водка оказалась хорошей, и меня разобрало. Повеселел мигом, да так, что даже нога в холодильнике смешной показалась. Похихикал сам себе, похихикал, да и спросил Алевтину:

– А что ты это замолкла? Давай, рассказывай о своей маньяческой специализации. Ты, кажется, говорила о том, как мужиков к себе заманивать придумала.

– Сначала я хотела объявления повсюду расклеить, – с пол-оборота завелась Алевтина. – Мол, по такому-то адресу продается старинная книга или икона. Но Митя Ворончихин сказал, что опасно это – жулики с бандитами непременно в оборот возьмут, да и милиция в случае чего на след может выйти. И посоветовал в газету «Из рук в руки» удочку закинуть. Типа «Обольстительная состоятельная брюнетка желает познакомиться с красивым мужчиной для интимных встреч на нейтральной территории».

Я пальцем на это у своего виска покрутила, – это я-то обольстительная брюнетка? – а Митька улыбнулся и сказал, что на ознакомительные встречи можно Маргариту подпускать. Ну, я сразу же ей позвонила. Она с радостью согласилась…

– Ну, Ворончихин, гигант! – восхитился я. – Кардинал Решельини ему в подметки не годится.

– Да, – согласилась Алевтина. – Гигант. И знаешь, в первую же неделю писем на мой абонентский ящик пришло около десятка. И всем адресантам я назначила встречу у памятника героям Плевны…

– Там же гомики собираются, – хихикнул я, наливая себе еще одну рюмочку. – Леш, а ты чего не пьешь?

– Не хочу, – ответил Леша не вполне искренне и я понял, что он просто не хочет вынимать из кармана руку с пистолетом Рокоссовского.

– Пусть гомики… – пожала плечами Алевтина. – Они мне мужиков выбирать не мешали. В общем, приметила я одного, красивого, холеного, с золотым перстнем на пальце, указала на него Маргарите и домой поехала. Маргарита его охмурила до глубины души и адресочек мой оставила.

– Марго – это Марго… – не смог не вставить я.

– Да, хорошо было с ней работать, – продолжила Алевтина, одарив меня внимательным взглядом. – Мужики, увидев ее, блеять начинали и приходили ко мне с корзинами цветов. Удивлялись, конечно, почему это я их встречаю. Но я говорила, что я хозяйка квартиры и компаньонка. Они, конечно, брови вздергивали: «Как это компаньонка!?» А я отвечала, что их пассия любит секс всякими приятными неожиданностями обставлять и меня в этом деле использует. Они сразу же добрели и начинали делать все, что я скажу.

– И ты просила наточить ножи, – хихикнул я, ища одобрения в глазах Веры. На ее лице светилась ностальгическая улыбка.

– А я засучивала рукава и говорила, что к приходу объекта их страсти надо должным образом подготовиться, – усмехнувшись шутке, продолжала рассказывать Алевтина. – Раздевала их, сама оставаясь в легком халатике, мыла, массировала, умащивала… Но без всяких там охов, вздохов и пламенных взглядов. В общем, так, что они почти до самого конца думали, что я и в самом деле служанка. Среднюю часть тела я начинала им мыть ровно в пять, а где-то в три минуты шестого раздавался телефонный звонок Маргариты. У нее в это время перерыв на работе и она йогуртом в зимнем саду своего банка полдничает. Я приносила телефон в ванную, отдавала клиенту и Марго вешала ему лапшу. Что, мол, любит до дрожи внизу, пылает страстью, несется на крыльях и через пятнадцать-двадцать минут непременно бросится в объятия своего пламенного Ромео. Я мыла и массировала ее «пламенного Ромео», а Маргарита по мобильнику в раж его вгоняла: «Ты знаешь, милый, где сейчас мои нежные нетерпеливые пальчики? Они бродят по моей пылающей от страсти груди, вот горячий сосочек, вот небольшая красненькая родинка… Они бродят, бродят и понемногу спускаются к моему пупочку, ты не знаешь, какой он красивый и как он любит проникновенные прикосновения… Да что я все о себе? Расскажи, милый, какой у тебя пенис? Он, наверное, красивый и крепкий, да? А еще уверенный и неторопливый? А еще уверенный и яростный?»

И так далее и тому подобное… Один чиновник из Министерства экстремальных ситуаций так от ее воркования впечатлился, что меня прямо в ванной изнасиловал… На полу, на коврике… Бесновался на мне, а сверху полотенца падали, баночки, скляночки сыпались… Одна, с морской солью, разбилась, я вся поранилась. А он от вида крови еще больше разъярился… Думала, проткнет меня насквозь… Потом месяц вся зеленая была…

– От зеленки? – спросил я, представив хозяйку квартиры зеленой в крапинку.

– А ты думал от тоски? Конечно, от зеленки.

– Ну и что дальше было?

– А ничего, – погрустнела Алевтина. – Изнасиловал и убежал. Я ему позволила уйти, уверена была, что вернется.

Вера на этом месте повествования подруги опустила головку на мое плечо. Я чмокнул ее в макушку. Опьянение владело мною безраздельно, мне все стало до лампочки, даже то, что я нахожусь в логове маньяков, просто обязанных меня уничтожить. А Алевтина продолжала рассказывать ровным бесцветным голосом:

– Но он не вернулся… Хотя, кто его знает. Может, звонил, не знаю. На следующий день я в больницу легла, несколько разрывов у меня оказалось. Врач сказал, что после длительного воздержания, нельзя так резво начинать – влагалище эластичность теряет.

– Ты хочешь сказать, что этот чиновник из Министерства экстремальных ситуаций до сих пор жизнью наслаждается? – спросил Алексей?

– Почему наслаждается? – удивленно посмотрела на него Алевтина. – Помнишь того типа, которого Митя Ворончихин с помощью Марины… ну… того…

– Циркулярной пилой распилил, – подсказала подруге Вера.

– А… Вдоль позвоночника… – одобрительно заулыбался Алексей, продолжая держать правую руку в кармане.

– На верстаке, в родовом гнезде пилили? – хихикнул я, вспомнив верстак и пилу Юрия Борисовича.

– Да нет, на даче у Ворончихина… – успокоила меня Вера. – У него тоже верстак есть.

– И другие иногда на меня набрасывались, – продолжала рассказывать Алевтина как бы сама себе. – Но не убегали. После ванной я отводила их в спальню, кормила, поила с подноса и потом накрепко прикрепляла ремнями к кровати. Они совсем не сопротивлялись. Прикрепив, вводила им определенную дозу экстази, – Емельян мне его давал, – задергивала шторы, включала красную подсветку и, сказав, что хозяйка их души придет с минуты на минуту, уходила готовиться к предпоследнему акту любовной трагедии…

Одевалась я всегда одинаково – красные туфельки на высоких каблучках, красные же чулки на поясе, черный бюстгальтер, черная маска на все лицо и черная же вуалетка. За несколько лет из сотни побывавших… нет из сотни пришедших ко мне мужчин, только трое догадались, что провели вечер не с Маргаритой, Маргаритой, которая отличается от меня, как небо отличается от земли… Догадались, но ничего не сделали…

Алевтина замолчала. Ожившие ее глаза смотрели сквозь меня. Она переживала случившееся.

– И почему же эти твои мужики не пытались ничего сделать? – переспросил я, как только счел паузу затянувшейся.

– Во-первых, не могли, а во-вторых, и не очень-то и хотели, им и так было хорошо…

– Представляю, что дальше было, – хмыкнул я. – Вдоволь насладившись полностью подвластным тебе мужчиной, ты клала головку на его мускулистое, пахнущее тончайшими дезодорантами плечо, клала головку и неторопливо со вкусом проедала ему шею…

– Да нет, не совсем так, – улыбнулась Алевтина. – Я, конечно, попробовала разок это сделать, но мне не понравилось. У сорокалетних мужчин знаешь какое мясо? Не разжуешь… Да и настроения после такого краденого секса не было…

– А что дальше? Что потом ты делала с ними? – спросил я, представляя, как Алевтина стоит у своего ложа и решает, как поступить с выеденным яйцом.

– Первых трех я отпустила… Сочла, что ничего предосудительного с ними не делала и потому опасаться мне нечего… Но после третьего Емельян сказал, с Митькиной подачи, конечно, сказал, что, во-первых, люди неблагодарны, и от них можно всего ожидать, а во-вторых, что глупо отпускать человеческий материал, который можно использовать в интересах клуба… И четвертого я оставила друзьям. Приняла после всего ванную, попила кофейку и ушла гулять на Лосиный остров…

– А что вы делали с этими мужиками после ухода Алевтины? – спросил я Лешу, поняв, что хозяйка квартиры закончила свою исповедь.

– Да ничего… – улыбнулся Алексей. – И все. Представь, что в двухкомнатную квартиру набивается человек десять…

– Человек десять маньяков, – уточнил я.

– Да, десять маньяков… И получается что-то вроде а-ля-фуршета. Там столик с бутербродами, там – с напитками, там – со сластями…

– А там, на высокой кровати, мужик лежит, наркотиками накаченный, – добавил я, удрученно покачивая головой.

– Да, – просто согласился Леша. – Ты же знаешь, что большинство членов у нас не пьют и не курят. Но потрепаться с друзьями, бутербродик с икоркой скушать и…

– И в теле человеческом между делом покопаться, любят все, – закончил я.

– Да, – согласился Леша и принялся меня рассматривать. То ли с сожалением, то ли с любопытством.

Я не выдержал его взгляда, отвел глаза, и они как-то само собой остановились на бутылке.

– Давайте выпьем! – предложила чуткая Алевтина. – Я только закусочки сейчас принесу…

И бросилась на кухню.

Вы, конечно, догадались, что она принесла. Ступню мужскую в газете «Московский комсомолец». Принесла на блюде и поставила на стол пальцами ко мне. И сказала голосом радушной хозяйки:

– Это для тебя сюрприз! Разворачивай.

Я уставился на ступню с выглядывающими из газетки пальцами… И тут же прищурил глаза – показалось, что они вылеплены из разноцветного пластилина. Схватил, развернул – точно, из пластилина! Обернулся к супруге, смотрю, а она от смеха покатывается.

– Это мы решили тебя разыграть… – сказала Алевтина, водку разливая. – Когда ты в магазин ушел, мы с Лешей все придумали…

– Она из пластилина любит лепить, – подтвердил последний, вынимая правую руку из кармана (пистолета в ней, естественно, не было). – В детстве в скульпторских кружках занималась… Кстати, все эти фигурки на серванте не из красного дерева, а из пластилина…

Пытаясь согнать с лица глупое выражение, я взял в руки газетный сверток, развернул и увидел кусок пластилина, по форме напоминавший ступню. Только три вышеупомянутых мною пальца были вылеплены со всей тщательностью.

– Я не успела остальное вылепить, – улыбнулась Алевтина. – Да и надобности в этом не было…

– И свет в холодильнике отключила… Чтобы не разглядел… – проговорил я, чувствуя себя полным идиотом. – Надо же так разыграть. Как ребенка. Как параноика безнадежного…

– Безнадежного параноика? Ну, это ты через край хватил! Ты у нас надежный параноик, – рассмеялся Леша.

– У меня еще ликер есть… – вслед за ним заулыбалась Наталья. – На кухне, в шкафчике. Мне принести или сам пойдешь?

* * *

Остаток вечера прошел замечательно. Когда мы с Верой рука под руку шли домой по вечернему Королеву, мои подозрения о маниакальной специализации литературного клуба казались мне смешными. «Параноик, точно параноик, – думал я, наслаждаясь неспешной прогулкой. – Надо же до чего додумался. И как они здорово надо мной посмеялись. Литературно, творчески. Молодцы! Без сомнения, это Лешка придумал. Чувство юмора у него будь здоров. Разыграли, сволочи. Теперь надо что-нибудь оптимистичное придумать с Вериными сережкой и платком и все будет тип-топ. Так, придумываем… Убийца идет к дому бабы Фроси через наш двор… И видит на садовом столике забытый платочек. И решает подкинуть его на место замышленного убийства. Потом думает, что к платочку неплохо было бы еще что-нибудь добавить… И видит на грядке щавеля подарок судьбы – сережку…»

Я так обрадовался своей выдумке, что не мог не поцеловать Веру. Она не стала сопротивляться, хотя прохожих, невзирая на поздний час, было достаточно.

А радоваться было нечему. Сочиненная мною версия хромала на обе ноги. Я забыл о Дике. Он непременно облаял бы чужака, зашедшего во двор.

А той ночью он не лаял.

Глава 3. Пятнадцать свитеров. – Начнем, пожалуй, с Ворончихиных.

Следующим утром теща была лапушкой. Смотрела ласково, кусок пирога из дому принесла. С осетринкой. В кои-то веки? А то все дочку подкармливала. То это вкусненькое принесет, то другое.

Теща всего на шесть лет старше меня. И относится ко мне теплее, чем обычная теща относится к мужу дочери. Я подозреваю это, исходя из аргументированных рассуждений. На дни рождения, к Новому году и ко Дню защитников отечества она дарит мне свитера. Их у меня уже штук пятнадцать. Хоть шерстяной музей имени тещи открывай.

Сначала я думал, что она их покупает, потому что они везде есть, и не надо ломать голову и бегать по магазинам в поисках чего-нибудь этакого. Но, поразмыслив на психоаналитическом уровне (символы и тому подобное) с привлечением некоторых других фактов, каждый из которых в отдельности ничего не значил, я пришел к мысли, что теща подсознательно испытывает ко мне более чем теплые чувства. Подсознательно, но испытывает. И покупает свитеры, потому что хочет согреть.

Этот психоаналитический вывод огорчил меня. Многие люди ухитряются выжать из своей жизни одни лишь кошачьи слезы, но, тем не менее, горды как двенадцать Цезарей. К таким людям относимся и мы с тещей. Рыбы. Но я, по крайней мере, попутешествовал, жизнь посмотрел и вкривь, и вкось. А она всю жизнь просидела в Калининграде-Королеве. В классе был один подходящий жених, за него и вышла, всю жизнь проработала на одной работе… Увидев ее в первый раз, я понял, что масса у нее нерастраченного, не пережитого… И понял, что дочь для нее – это возможность как-то восполнить несбывшееся. Восполнить жизнью дочери. Чужой жизнью…

Еще она все про меня знает. Что я и как. Как целуюсь, что целую, как веду себя, как кончаю, когда бываю нехорошим, а когда – просто замечательным.

Мне бы, дураку, полицемерить, дать ей почувствовать себя женщиной, посмотреть пламенно, сказать пару комплиментов, спросить насчет здоровья, особенно насчет здоровья, это она очень любит. Но я, дурак, взял быка за рога и все скоропалительно выложил. Что молодая практически и все впереди, что надо двигаться больше, ездить в Нескучный сад и на роликах, быть открытой и говорить, что думаешь… И одеваться, черт побери, как двадцатилетняя, а не как забывшаяся хроническим бытом женщина. И, вообще, завести себе любовника. На стороне, конечно.

А она одарила меня высокомерным взглядом. «Что, мол, ты, мужлан, понимаешь в утонченных женщинах?»

Зря, конечно, я все всем выкладываю. Но эта «искренность» от меня не зависит. Увижу что-нибудь, услышу, и тут же это во мне прорастает, да так, что не спрячешь. Это, наверное, потому, что я – Рыба. Рыбы живут не как люди. Они живут в плотной среде, среде, которая проникает в плоть гораздо глубже, чем воздух, она пронизывает плоть… И соединяет ее в одно со всем миром. И появляется причастность. И ближний становиться твоей частью. И ты говоришь с ним, как с собой. И получаешь по ушам.

И теща надавала. Ледяными взглядами. Хотя сама Рыба. И продолжала жить не своей, чужой жизнью. Дочкиной. Со мной жить, беспредельно владея умом и глазами дочери.

Это мне претило. У меня в жизни было много женщин, но никогда две сразу. Ну, скажем, никогда с двумя-тремя простительными исключениями. Я тяжело схожусь с женщинами, но, сойдясь, прилепляюсь к ним всем телом и всеми фибрами души.

И поэтому отношение Светланы Анатольевны я воспринял как угрозу нашей с Верой семейной жизни. И после неудачной попытки наставить тещу на путь суверенный, начал относиться подчеркнуто уважительно, если не сказать холодно. И, вот дурак, рассказал жене о своих дурацких домыслах.

…Вообще-то я человек не очень хороший, вы, наверное, уже это поняли. Не то, чтобы не деликатный, а, скорее всего, плохой. Но этот досадный факт можно было бы как-то вынести – мне не шестнадцать лет – если бы не подозрения, что у всех людей с этим не все в порядке. То есть с оценкой по поведению. Андрей Вознесенский говорил в одной своей поэме («Витражных дел мастер», кажется), что человек на девяноста процентов состоит из дерьма и только на десять из света… Так тоскливо на душе становиться, когда в очередной раз убеждаешься, что он, скорее всего, был прав… На своем примере. И на примере близких.

А Светлана Анатольевна… Одинокий человек. Скрывает свою смертную душу за маской высокомерия. И не маской, а приросшей к лицу маской. А я не люблю, когда выставляются. Органически не люблю. Не люблю эти маски, за которыми, как правило, ничего нет. Вон, один из самых великих людей, Эйнштейн никогда не выставлялся. И Пикассо тоже. Им не надо было. Они языки всем показывали, скоморошествовали и юродствовали. Потому что знали, на сколько процентов из того самого состоят.

Короче, испортилось у меня тем утром настроение. Понял я, чем обожаемая теща довольна. Тем, что я на рынке охранником буду работать. Кандидат наук, автор пяти производственных геологических отчетов и тридцати научных публикаций. Охранником работать и помидоры с огурцами в дань брать. Пьяниц грабить. С торговками ругаться. Матом. Сочно и метко. Это я умею. Зеки бывшие в горах научили.

Понял, и завтракать не стал. Нет, не из-за охранника. Когда в аспирантуре учился, три года дворником подрабатывал и в помойках очень даже разбираюсь. Не сноб я. Не важно, кем ты работаешь, а важно, кто ты в душе. Если ты в душе дворник, чисто не будет. Обидно было за тещу. Что радует ее предстоящее изменение в моей трудовой биографии. Радует, потому что, изменив течение моей жизни, она как бы прикоснулась ко мне. Прикоснулась и овладела.

Я ушел черный от расстройства. Ушел, потому что не хотелось любоваться довольным личиком Светланы Анатольевны. Прости меня, Господи.

– Гнев и гордыня – два смертных греха, сын мой…

– Для человека. А для Тебя – они два основных качества.

– Это по святым книгам. На самом деле я другой. Я добрый. Я разрешил вам жить.

– Добрый, добрый… Если бы ты добрым был, то в мире не было бы столько зла.

– Если бы я был злым, в мире не было бы столько добра.

– Да, Ты не злой… Злые они деятельны. А Ты валяешься на своем небесном диванчике.

– Хочешь, я сейчас встану с него и всех накажу?

– Всех, всех?

– Да.

– И мне перепадет?

– Тебе в первую голову. Ох, есть за что! За гордыню, за богохульство и неверие.

– И что мне будет?

– По высшему разряду. Знаешь, что на зоне за гордыню полагается?

– Да ладно, лежи уж тогда… Стоит ли из-за меня тревожиться… Потом как-нибудь я сам к Тебе прилечу.

– Ну и зря испугался. Ты у меня юродивый, а юродивых бог уважает.

* * *

Вот так вот, значит я – юродивый… И вправду… Наверх никогда не лез. Зачем лезть наверх, когда сам бог с тобой говорит? Материальных благ не добивался, только говорил, увещевал, стыдил, ерничал, направлял на путь истинный, дурака валял, предрекал, весьма надо сказать успешно… Ну, что ж, юродивый, так юродивый… «Украли копе-е-чку». Сергей Кивелиди, друг, он не соврет, как-то сказал в подпитии: Дурак ты, Черный, но дурак всем нужный…

Покурив в саду, я уехал в академическую поликлинику. Провел там весь день. И весь день думал. А что хорошего с плохим настроением придумаешь? Вот я и придумал, что Верин литературный клуб действительно маньяческий. Ну, не весь клуб, в него до пятидесяти человек ходит, вернее, ходило, а его ядро. Маньяческий, конечно.

В очереди к невропатологу тоже об этом рассуждал.

Маньяческий клуб, да, конечно маньяческий… Как вчера себя Алевтина вела… А Лешка, а Вера? Они ведь совсем не удивились моей идиотской болтовне… Точнее, удивлялись, но как-то не искренне. А рассказ Веры о Емельяне? Разве можно такое придумать? Особенно Вере? Нет! А розыгрыш этот с ногой пластилиновой? Разве нормальный человек сунет к себе в холодильник такое? А эта история с знакомствами по газете? Расскажи о нем какому-нибудь маньяку, так он эти Алевтинины штучки с Маргаритой в роли приманки немедленно на вооружение возьмет. Такое невозможно придумать. Я, Фома неверующий, и то поверил без малейших сомнений.

…Значит, клуб точно маньяческий. Клуб маньяческий лежит на дне, а я дурак. Теперь, после моего дурацкого демарша, они все вместе за мной будут охотиться. Вчера побоялись прикончить и правильно сделали. Что против меня, куражистого, доцент с двумя худосочными девицами? А вывод из всего этого? С сегодняшнего дня ничего домашнего есть не буду. А Вере скажу, что сел на голодную диету. И сяду. И убью сразу двух зайцев. И жизнь свою сохраню, и вес сброшу, уже пятнадцать килограммов лишних. Фиг они меня отравят. Они? Не они, а женушка любимая. Надо тактику защиты разработать. Уйти от дочери я все равно не смогу. Даже под страхом смерти.

…Так. Дома они меня не убьют. Не зарежут, не застрелят. Подозрение на Веру может пасть. Могут только отравить… Но это тоже опасно. Травить. Яд, особенно тривиальный, можно при вскрытии обнаружить. Значит, диету это я зря придумал. Остается банальное заказное убийство… Емельян миллионер, Маргарита миллионерша… Закажут или, что еще хуже, опять подставят. На двадцать лет или пожизненное заключение. О, Господи! Хреново-то как! Вчера одна жена маньячкой была, а сегодня уже толпа вокруг с горящими от вожделения глазами…

…В очереди к хирургу. Клонит в сон.

Так сколько маньяков будет на меня охотиться? Вера, Маргарита с мужем, Емельян Емельяныч, Марина, Алевтина, Ворончихиных двое, Леша, Олег. И еще трое растительных. Тринадцать! Конечно, тринадцать… Чертова дюжина! Во, попал!

А что если… Да, конечно! Есть выход! Классный выход! Надо вступить в их клуб и стать маньяком. Не по убеждениям, а по воле судьбы! Ну и фиг с ним, что по воле судьбы. Человек ко всему привыкает. И я привыкну. Внесу свежую струю в их маньяческий омут. Они меня зауважают. Фантазии у нас хоть отбавляй. Со временем сменю на руководящем посту этого настропаленного Емельяна…

Ну, ты даешь! Свою жену в карьеризме обвиняешь, а сам о маньяческой карьере подумывать начал… Лицемер! Ну, ладно, не буду стремиться к руководящему посту. Стану рядовым маньяком… Нет, мы с Веркой на семейный подряд пойдем. Класс! Будем на пару работать. Сначала к Коростылевым придем. С цветами, бутылочкой, тортом…

Нет, никаких бутылочек, никаких тортов, никаких соседей… Ой, блин! Какая субгениальная мысль! Я Веру склоню изничтожить всех членов их клуба! Ее это идея увлечет. Маньяки – все конспираторы, вот они свою мучительную смерть и законспирируют. Начнем, пожалуй, с Ворончихиных. Скажем, что у нас есть прекрасный материал для стоматологических опытов и приедем с Верой на их дачу! Субгениально!

Закончив с медкомиссией и взяв направление на рентген и флюорографию, я поехал домой на неторопливой фрязевской электричке…

Глава 4. Глаза светились любовью. – Сажали дуб и клялись в верности. – А что такое ковырялка, ты знаешь? – Она чувствует себя Иудой.

Вечером я собрал волю в кулак и сказал Вере, что деваться мне некуда, и потому я готов вступить в их литературный клуб. То есть литературно-маньяческий. Что сам чувствую себя в душе маньяком. Давно. Еще с детства. И готов внести посильную лепту. Но, являясь по природе строгим индивидуалистом, предлагаю перейти на семейный подряд. Тем более, что реализовывать свою страсть в большом коллективе опасно – кто-нибудь когда-нибудь зарвется и все, конец любимому делу. И человеку тоже.

– Как я рада, что мы с тобой в одной лодке, – переварив услышанное, прижалась ко мне супруга. Глаза ее светились любовью. – А что касается семейного подряда… Ты знаешь, я давно об этом думала… Но как наши к этому отнесутся? Они могут подумать, что мы решили выйти из игры. А второе правило клуба запрещает прекращение членства под страхом смерти…

– Ты прекрасно знаешь, как надо поступить, – улыбнулся я ободряюще, – ты же у меня умненькая.

Мне надо было вести себя крайне осторожно. Вера – весьма неглупый человек, у нее в голове не мозг живой (и потому путаный), а кремниевый процессор, и мне конец, если она догадается, что я решил ее руками (и своими, естественно) ликвидировать маньяческое гнездо. Не погубить на потребу души и сердца одного его члена за другим, а просто ликвидировать.

– Ты что имеешь в виду? – настороженно посмотрела на меня моя половина.

– Надо их всех, мм… того…

– Убрать?

– Нет, не убрать, а насладиться их смертью… Но Лешку я бы оставил, хороший парень, да еще молодожен. Ну, может быть, Марину еще оставить. А остальных под корень и с удовольствием.

– Ты понимаешь, что говоришь? – искренне возмутилась Вера. Ноздри ее трепетали. – Они же мои верные друзья! Мы всем клубом желудь у калитки сажали и клялись над ним, что будем вместе навеки!

Корявый дубок, вылезший из желудя был уже высотой метра в два. Вера оберегала его от тетки, боявшейся, что лет через пятьдесят он будет затенять ее клубничные грядки.

– Ну и жди, пока Емельян с очередной длинноногой не вляпается! Ты же знаешь, он не Дмитрий Карбышев, и даже не Зоя Космодемьянская. И на первом же допросе с пристрастием выдаст всех вас с потрохами…

– Выдаст… – опечалившись, согласилась Вера. – Он такой…

– Вот видишь! А у тебя Наташа растет. Меня вместе с тобой, скорее всего, посадят, посадят за недоносительство. И каково ей будет с бабушкой жить? А фильм вчера про женскую зону видела? Видела, какие девицы там сидят? А что такое ковырялка ты знаешь?

– Что такое ковырялка? – испугалась Вера.

– Эта такая мощная бабень. Точнее женщина с пальцами подлиннее и покрупнее. Ей ноготь на указательном палец выдирают, а когда ранка заживет, парят его, умащивают, чтобы нежным был, как пенис. А потом она этим пальчиком своим удовлетворяет ударниц камерного труда…

Вера не хотела удовлетворяться таким оригинальным способом. И ковырялкой не хотела быть. Это я понял по ее виду. Виду нахохлившегося воробьеныша.

– Ну, что? – продолжал я ковать, пока горячо. – Согласна свой клуб терминировать?

– Да… Выхода нет. Но только кроме Леши надо еще Маргариту с Викешей оставить. Они нам пригодятся.

– Заметано. А с кого конкретно предлагаешь начать? Кто у вас там самый вредный?

– Митька. Он фактический наш руководитель…

– Серый кардинал?

– Да. Его у нас Великим инквизитором зовут. Он по глазам мысли читает. И убирает неблагонадежных…

– А Емельян? Как он позволил кому-то выше себя забраться?

– Емельян умный и практичный. Ему удобно, что всю грязную работу за него Ворончихин делает.

– Грязную? Это ты, маньячка, называешь убийство грязным делом?

– Ты ничего не понимаешь… Понимаешь, бежать на работу и прогуливаться по парку – это две разные вещи. Так и убивать со вкусом и неторопливо, это совсем не то, что просто устранять. Устранять надо быстро и надежно… Лирические отступления в этом деле не к месту и вредны. Тут нужны твердые руки и холодное сердце.

– Ну, есть, наверное, какие-то нюансы и различия… Тебе лучше знать. Но давай в случае с Ворончихиными соединим приятное с полезным?

– Давай… Только ты сам все придумай. Я себя Иудой чувствую… Предательница малодушная. И Лариска меня любит.

– Не волнуйся! Я постараюсь придумать что-нибудь такое, чтобы и Лариска, и Митя остались довольными…

Глава 5. Черные обои. – Палач – не жертва. Палач приходит убивать… – Тот, кто умрет первым, не сможет насладиться. – Матч маньяков. – Только непродвинутые живут вдвоем…

Вечер при свечах. Черные обои. Дмитрий Александрович настоял на черных. Лариса хотела красные. Мебельная стенка черного дерева. В – ней круглый аквариум с застывшими золотыми рыбками. Посередине комнаты узкий длинный стол. Крепкие дубовые стулья с высокими спинками.

Мы сидим пара напротив пары. С наших слов хозяева знают, что жертва появится ровно в двенадцать. Глаза у них горят огнем вожделения. Дмитрий, потирая руки, посматривает на старинные высокие маятниковые часы.

«Еще целых пятнадцать минут!» – думает он, наслаждаясь каждой секундой сладостного ожидания.

Его жена, Лариса Владиславовна, сидит рядом. В ее руках общая тетрадка в коричневом коленкоровом переплете. В тетрадке стихи. Она, шевеля губами, перечитывает плохо запомнившиеся строки. Волнуется.

Мы с Верой сидим расковано. Вера тепло разглядывает подругу. Видно, что она старается запомнить ее милый облик на всю жизнь.

Я понимаю ее. Перед тобой сидит человек, приговоренный тобою к смерти. И он в отличном настроении, он предвкушает чужую смерть, а ты уже видишь эти глаза мертвыми, эту кожу, кровь с молоком, серо-желтой. И главное, ты видишь на ее лице предсмертное выражение, будущее предсмертное выражение.

О, это предсмертное выражение! В нем – все. И не успевшая раствориться в холоде смерти радость предвкушения чужого конца, и ужас первого взгляда в небытие, и удивление коварно обманутого простака, и страх перед тобой, оборотнем. И самый крепкий в мире бетон окоченения.

А я пью шампанское. Они все не пьют. У них дурная наследственность и гены алкоголизма. У всех троих. А я пью полусладкое. Мне можно. Мой дедушка умел бутылку портвейна растягивать на весь день. Ну, не на весь день, конечно. Часов на шесть. И с балконов, как Верин дядя не падал. И не пропал в неизвестном направлении как отец Ларисы. И не отморозил, как отец Дмитрия, свои почки.

И потому я пью с легкой душой. Здесь, в логове маньяков, я – сторонний наблюдатель. Я придумал комбинацию, которую легко и с блеском осуществит Вера. Осуществит и будет мне благодарна. За то, что внушил уверенность, за то, что предоставил возможность действовать самостоятельно. Она тайком пожимает мне руку. Смотрит так, что я понимаю: смерть Ворончихиных – для нас с ней не главный пункт сегодняшнего действа. Не самый захватывающий и не самый приятный.

Я ей рассказывал о том голливудском фильме. В котором герои трахались у трупа только что убитого ими человека. Слушая, она побледнела и закусила губу. Испугалась. Испугалась своих желаний. И захотела испытать. Эта столичная молодежь всего хочет попробовать. И не пот, который выедает глаза в маршрутах, и не «завтрак туриста» и пропыленные сухари, а все сладенькое. Любит она выпучить глаза от нетривиального кайфа.

И сейчас она предвкушает неизведанные удовольствия. Напряглась, о чем-то думает. Сердцем чувствую – хочет привнести что-то новенькое. В секс, которым все кончится. Вижу по блеску глаз. И может быть, это новенькое будет волнующим…

Осталось десять минут. Дмитрий с трудом удерживает себя на месте. Лариса сладко улыбается.

Осталось пять минут. Всего пять минут. Вера гладит мою руку. И рука у нее подрагивает. Я погрозил пальцем. Успокойся, мол. А то холодненькими можем остаться мы с тобой. Не забывай, с кем имеем дело. Не с простыми наивными налогоплательщиками. А с маньяками с десятилетним стажем. С Великим Иквизитором.

Вера поняла. И потянулась к моему бокалу. Отпила несколько глотков. Она спиртное всегда, как яд, пьет. Боится. Чувствует – оно сильнее.

И вот, бьет двенадцать. Короткий, очень короткий звонок в дверь…

Ворончихин бросается в прихожую и вводит человека в черном плаще. Лицо его закрыто капюшоном.

Это палач. В сумраке, на фоне угольных обоев, в своем черном одеянии он почти не виден. Он – как злой дух, как приведение. Как темное прошлое, которому предстоит отсечь будущее.

В руках его изящный пистолет, инкрустированный перламутром. Он блестит в колеблющемся свету свеч.

Палач – это Маргарита. Она не смогла отказать Вере.

Супруги Ворончихины, взявшись за руки, настороженно переглядываются. Они почувствовали неладное. Палач приходит убивать. Палач – не жертва.

Маргариту не узнают, она говорит металлическим голосом. Металлическим и парализующим. Капельки пота выступают на лбах бедных супругов. Им ясно, что конец их будет жутким.

Металлический голос вещает:

– Первыми погибнут супруги Ворончихины. Следом за ними – чета Черновых.

Мне становиться страшно. Эта Маргарита… Она же член клуба… А если это контригра? А если Великий Инквизитор прознал обо всем? И нас ждет страшный конец? А если и Вера на их стороне? Нет, вон как она напугана. Как и я заподозрила, что придуманный мною сценарий вечера в деревне мог быть изменен не в нашу пользу. Капельки пота блестят на ее лбу. И на моем. Мы не в состоянии ничего сделать. Мы парализованы.

А Маргарита черной тенью приблизилась к оцепеневшим Ворончихиным. Встав за их спинами, возложила на плечи жертв, да, да, жертв, руки и замерла. Ворончихины полуобернувшись, уставились в глазные прорези на капюшоне. Насладившись бешеным биением их сердец, Маргарита произносит, протяжно выговаривая слова:

– Кто… из… вас… умрет… первым?..

– Я… – хриплым голосом ответил Митя.

«Джентльмен хренов», – усмехнулся я.

– Нет, я – просипела Лариса.

«Декабристка с…ная», – усмехнулся я.

– Похвально, похвально! – проговорил металлический голос. – Каждый из вас желает продлить жизнь своей половины. Что ж, это благородно. Но вы не учли одной маленькой детали… Тот, кто умрет первым, не сможет насладиться смертью второго…

Мы с Верой облегченно вздохнули. Нет, Маргарита на нашей стороне. Ворончихины озадачены. Да, они нежно любят друг друга. Но они – маньяки. От макушки до кончиков пальцев. И пренебречь перед смертью наслаждением смертью ближнего, никто из них не хотел… Тем более, они настроились на смакование смерти. И не смогут от него отказаться, даже если это будет смакование смерти любимого супруга.

Ворончихин решил поступить как настоящий мужчина. Он попытался переделать сценарий вечера. И бросился на палача. Но я успел подставить ногу. И он упал под ноги Маргариты. Через долю секунды дуло пистолета сверлило ему висок.

Митя сдался. Понял – сегодня не его день. А значит, и завтра, и впредь. И, став на четвереньки, двинулся к супруге.

– Так кто будет первым? – нетерпеливо повторил свой вопрос металлический голос ему вслед.

– У меня есть идея… – промурлыкала Вера, взяв в руку мой фужер, в котором играло шампанское. – Пусть они убьют друг друга. Точнее, измучат. Предлагаю матч маньяков…

– Матч маньяков? – удивился я притворно. – Очень интересно. Не соизволишь ли, Верочка, любезно огласить нам правила придуманного тобой соревнования? Если, конечно, они тобой уже определены…

– Соперники поочередно делают ходы. Мы следим, чтобы эти ходы были равноценными. Вот и все.

– Око за око, зуб за зуб? – довольно проскрипел металлический голос. – Что ж, я согласна… согласен.

– Я тоже согласен, – сказал я, подливая Вере шампанского (она терпеть его не может). – Но я против блиц-партии. До утра еще много времени. Так что давайте, братцы, не стараться, поработаем с прохладцей.

– У меня есть шахматные часы… – взглянул на нас исподлобья Митька. Глаза его сверкали предвкушением неизведанного.

– Десять минут на ход? – спросила его Лариса своим сладким голосом. Оценивающий ее взгляд маниакально скользил по обнаженным частям тела мужа. По лицу, по шее, по рукам…

– Три часа каждому, – улыбнулась Вера. – Тот, кто уложит… ха-ха, уложиться ровно в три часа, проживет лишний день.

– Дык можно перед самым падением флажка ножом соперника пырнуть, – усомнился я в корректности предложенного условия.

– Ты прав… – скуксилась Вера.

– Это положение можно переформулировать, – сказал палач. – Я бы выразил его так: Если один соперник умрет в результате планомерных действий в момент падения флажка другого соперника, то последний получает приз в виде дополнительного дня жизни.

– Все равно это сложно, – покачала Вера головой. – Трудно будет рассчитать. Ведь время действий будет складываться из времени обоих соперников. Это может быть и шесть часов и три часа десять минут. Я понимаю, шахматные часы – это интересно, ново, каждый из вас, наверное, уже представил воочию Карпова с Каспаровым, играющих в цейтноте. Как они, вспотевшие, с выпученными от напряжения глазам колотят ладошками по часам. Но не лучше ли просто назначить время? К примеру, шесть часов утра. Тот, кто отмучается ровно в шесть, тот проиграл. А тот, кто останется в живых, получит экстрадень и… и приз. Мы позволим ему замучить кого-нибудь. Не кого-нибудь из нас, конечно, а кого-нибудь с улицы. Тут полно всякого народа на станции шатается. Ну, как, согласны?

– У меня дополнение, – поднял я руку.

– Какое еще дополнение? – Вере не понравилось, что последнее слово остается не за ней.

– Важное. Если один из соперников умрет раньше шести часов утра, то оставшегося в живых предлагаю считать нарушителем конвенции. Наказанием такому нарушителю предлагаю избрать наиболее мучительную смерть. Самую мучительную, какую только мы сможем придумать.

– Я – за, – сразу согласилась Маргарита.

– И я, – вздохнула Вера. И тут же обратилась к Ворончихиным:

– Ну, так как?

Супруги Ворончихины задумались. Дмитрию явно не нравилось предложение обойтись без шахматных часов. Жалко было херить свою идею. А Лариса, скорее всего, уже думала о том, как извести мужа ровно к шести часам. Женщины, как известно, практичны и не любят выкрутасов. Дмитрий уловил настроение супруги и принял все условия.

– Начнем, пожалуй, – предложил я, посмотрев на часы. – Где тут у вас ящик с инструментами?

– В спальне под кроватью, – ответил Митя. И буркнул палачу: Маргарита, брось дурочку валять! Я твою попу с первого взгляда узнал.

Лариса бросила на мужа ревнивый взгляд. Супруг словил его на излете.

– Да ладно тебе! – сказал он ей, морщась. – Накрой лучше стол. Весь день ведь готовили. Не пропадать же еде.

Лариса, повязав передник, ушла на кухню. Маргарита скинула с себя палаческие одежды и осталась в кротком обтягивающем черном платье и туфельках на высоких каблучках. Я приклеился глазами к ее груди. И смог их оторвать, лишь только потому, что бедра адвокатши были не менее обворожительными.

Заметив мое эстетическое смятение, Вера бросила в меня недобрым взглядом. Он булыжником разорвал связь моей сетчатки с сетчатыми чулочками Маргариты. Чтобы отвлечь супругу от ревнивых мыслей, я сказал:

– А там, на кухне, нет у нее оружия?

– Нет, никакого оружия на кухне, – ответил Митя. – Утка с яблоками и перец, фаршированный зайчатиной… Вы втроем садитесь за стол, а мы с Ларисой за журнальным столиком устроимся.

Я пожал плечами и отправился в спальню за инструментами. Под кроватью было пыльно, но чемодан сверкал чистотой. Я вынес его в гостиную, положил на журнальный столик и, отметив, что Маргарита благоразумно не расстается со своим пистолетиком (а также пялит на меня глаза), направился на кухню. Направился потому, что весь прошедший час меня глодала мысль, что у супругов Ворончихиных на сегодняшнее мероприятие запасена лишь одна бутылочка шампанского. По дороге я говорил Вере о своих опасениях, предлагал взять пару бутылочек чего-нибудь, но она отмахнулась:

– На дело идем, а ты о вине думаешь.

– Так я настроения ради! Ты же знаешь, как я переживаю, когда выпивка раньше времени кончается.

– Лариса сказала, что выпивки будет достаточно! – отрезала Вера мне путь к магазину.

Хорошо ей с ее генами. Табу. А мне что делать? Если в холодильнике один йогурт?

В холодильнике действительно был йогурт. Не один йогурт, а много йогурта. Малиновый, ананасовый, с изюмом и курагой. Вмиг расстроившись, я вернулся в гостиную и наткнулся на лукавый взгляд Маргариты. И понял, что она не только одела для меня эти легкомысленные чулочки, но и принесла кое-что в своей сумочке. Сумочка покоилась на Митькином чемодане и выглядела многообещающей. В ней было две бутылки приличного коньяку, а в чемодане – полный набор пыточных инструментов. Никель, сталь, режущие, колющие и давящие поверхности. Это надо было видеть.

Накрыв для нас стол (живые цветы, утка с яблоками, многочисленные домашние закуски, среди которых выделялись пупырчатые огурчики и симпатичный разноцветный мясо-овощной салат под названием «Ватерлоо перед закатом»), Лариса устроилась в кресле напротив супруга. Мы – особая тройка – сели по одну сторону стола, так, что могли наблюдать за супругами Ворончихиными, не оскорбляя невниманием благоухающую утку. Митя дождался, пока мы опорожним свои рюмки, и придвинул чемодан к жене. Супруги, конечно, уже знали, что выберут себе в качестве оружия. И не копались долго в никеле и стали.

Их выбор потряс моих напарниц. Особенно выбор Ларисы.

О, эти женщины! Как они просты и как просто выбирают наиболее простой путь к цели!

Лариса вытащила из чемодана приспособление для отбора крови. Иголка, прозрачная полиэтиленовая трубка, стеклянная емкость на конце кубиков в сто. И все!

Мы ахнули. Вера зааплодировала.

– Вы смотрите, что она придумала! – воскликнула она, восторженно оглядываясь на нас с Маргаритой (мы сидели у нее по бокам. Как по обе стороны пограничного столба). – У Митьки крови семь литров, точно семь литров, не больше. И запросто можно рассчитать, сколько ее нужно к шести часам откачать! Нет, мальчики-девочки, если она выиграет, давайте ее пощадим! Такие умы должны быть достоянием человечества!

– Хорошо, заспиртуем ее голову вон в том круглом аквариуме, – расхохоталась Маргарита. – Эффектное получиться зрелище, если, конечно, с подсветкой посуетиться и косметику соответствующую подобрать.

– Все это ты, конечно, здорово придумала, – живо представил я желтое лицо Ларисы Ворончихиной, ее раз и навсегда вожделенно раскрытые глаза, ярко накрашенные губки, губки, распахнутые так, что хорошо видны алчные белоснежные зубы, зубы, жадно тянущиеся к смятенному наблюдателю. То есть ко мне. Так живо тянущиеся, что хочется прикрыть рукой горло. А вокруг головы снуют золотые рыбки… Плавают неторопливо взад-вперед, покусывая время от времени то мочку уха, то кончик носа, то небольшую красную родинку на щеке.

Вернувшись к действительности, я хотел скривиться, дабы выказать свое недовольство предложением Маргариты, но у меня не получилось: очень уж лакомой была утка. Посмаковав неторопливо очередной кусочек, я продолжил изъяснение своей мысли:

– Все это ты, конечно, здорово придумала с головой и аквариумом. Это хорошая идея на будущее, но в данный момент меня беспокоит другое. А именно то, что вечер обещает получиться невообразимо скучным. Представляете, Лариса выкачивает кровь в час по чайной ложке… Открыл крантик, закрыл крантик. Не кажется ли тебе, что Лариса нарочно все это придумала? Чтобы усыпить наше внимание однообразием своей игры?

– Ларис, где у тебя кофе? – крикнула Маргарита, сообразив, что в моих словах есть толика здравомыслия.

– На кухне, в шкафчике, – бросила Лариса, не оборачиваясь к подруге. – В жестяной баночке. В стеклянной не бери – оно со стрихнином.

– Ладно, обойдемся, – поморщилась Вера. Она хорошо знала, что хотя стрихнин, как и кофе, обладает эффективным возбуждающим действием, но судороги от него будь здоров.

Моя супруга хотела еще что-то сказать, но в это время Митя извлек из чемодана свое оружие. Торжественно извлек. Конечно же, перед нашим взором предстали клещи для извлечения зубов. Ворончихин не страдал избытком фантазии и потому был склонен к традиционализму.

Увидев никелированное чудовище, я тяжело вздохнул: как назло, всего лишь несколько дней назад, по телевизору показывали фильм о свихнувшемся дантисте. И свою маньяческую деятельность этот весьма несимпатичный медик начал с удаления передних зубов своей премиленькой супруги.

– Не переживай, – шепнула Вера, краем глаза заметив, что я расстроился. – Все в наших руках.

– А я и не переживаю, – буркнул я, разливая коньяк по рюмкам. – Я от Ворончихина и не ожидал ничего остренького. Надо было к Емельяну ехать… Он комсорг, с комсомольской выдумкой парень. А с Митькой – тоска. Коли засну, разбудите. Если, конечно, что-нибудь интересненькое проклюнется.

А супруги Ворончихины не обращали на нашу светскую беседу ни малейшего внимания. Некоторое время они сидели, мысленно прощаясь с почти прошедшей уже жизнью, прощаясь с пятилетним своим сыном Антошкой, который теперь, может быть, не станет особенным маньяком и заживет бесхитростной человеческой жизнью…

Первым паузу нарушил Виктор. Он застенчиво улыбнулся и, сказав: – Ladies first, – протянул жене руку. Обращенную локтем вниз.

– Может быть, иглу спиртом протереть? – неуверенно спросила Лариса.

Глаза ее светились заботой.

– Зачем? – фыркнул Митя. – На том свете заражение крови не опасно. Да и спирт мне противен, ты же знаешь…

Лариса улыбнулась понимающе и попросила супруга сжать кулак и несколько раз согнуть руку в локте. После того, как Митя совершил эти обычные при отборе крови действия, она ловким движением воткнула острейшую иглу в вену.

Трубка моментально окрасилась в красное.

Накопитель тоже.

Через пару минут Лариса перегнула трубку посередине, затем, прикрепив ее липкой лентой к предплечью мужа, отсоединила накопитель и сделала Вере знак.

Та взяла со стола свободную рюмку и протянула мне.

Я, несколько оживившись (как же, похоже, Лариска собралась пить кровь мужа!), встал, подошел к Ворончихиным (не забыв прихватить свою наполненную до краев рюмку) и поставил затребованный питейный сосуд перед миленькой кровопийцей.

Ворончихина, улыбнувшись мне благодарно, наполнила его кровью из накопителя. Мы чокнулись, «чин-чин», выпили и я, ободряюще похлопав Митьку по плечу, направился к столу.

И по пути чуть не умер со смеху: если Лариска в первом действии драмы пьет кровь мужа, то во втором Митька, убей меня бог, будет грызть ее сахарные косточки!

А Лариска, естественно, не поняла, чему я смеюсь, точнее, рыдаю от смеха. Подождав, пока я усядусь, она спросила подруг мягким голосом радушной хозяйки:

– Может быть, вы тоже хотите? Не бойтесь, Витенька желтухой не болел. И группа у него самая лучшая, первая.

Я посмотрел на своих дам и понял, что они не прочь попить крови близкого друга. Хотят, но боятся показаться мне банальными кровопийцами.

– Да ладно вам кокетничать! – сказал я, наливая себе коньяку. – Валяйте, если хочется.

– В следующий раз, – сверкнула глазами Маргарита и вплотную занялась утиной ножкой.

Мне всегда нравилось наблюдать, как воспитанные девицы или девицы, считающие себя таковыми, едят птицу при помощи тупого ножа и вилки. Особенно вкусную птицу и особенно проголодавшиеся девицы. Нравилось смотреть и видеть в их глазах подавленное желание оказаться наедине с этой самой ножкой в своей уютной кухоньке. Маргарита была умной женщиной и умела читать мысли по глазам. Прочитала и по моим. Прочитала и заменила вилку с ножом своими тоненькими, бархатными, беленькими, чувственными, нежными, будоражащими воображение пальчиками.

А Ворончихин тем временем готовился совершить ответный ход. Он гипнотизировал жену никелем клещей. Он покручивал их в руках, они сияли ужасом предназначения, ужасом, столь приятным маньяку. Лариса вожделенно приоткрыла ротик, ее волчьи зубы сами потянулись к орудию пытки, нет, к орудию тонкого и острого мазохистского удовлетворения…

А я грел в руке рюмочку коньяка и, неторопливо размышляя, следил за Ларисой:

«Если бы в юности ее папочка не пьянствовал до полного отключения чувств и, сэкономив денежку, отвел бы доченьку к стоматологу и тот стянул бы ее зубки стальной прочнейшей проволокой, стянул бы и поставил на место, то, может быть, нам и не представилась бы возможность любоваться этим довольно оригинальным действом.

…Да, не представилась бы. Все-таки в беспробудном пьянстве родителей и вытекающей из нее беспризорности потомства есть рациональное зерно. Для нас, маньяков. Так же как и в равнодушии, оберегающем наши сердца и души от излишних волнений… И сопереживания.

Все-таки интересны люди… Вот Нинель Венедиктовна, моя хорошая знакомая из ВИМСа до пятидесяти лет пугала сотрудников своим волчьим оскалом. Так пугала, что они сжимались в съедобный комочек и испуганно отводили глаза в сторону. А потом, дура, испортила свои зубы, поставила их на место. И стала совсем неприметной симпатичной женщиной… Идиотка. Однако, Митька, похоже, заканчивает прелюдию. Интересно, удалением зубов ведь человека не прикончишь… Что же он там придумал?»

Дмитрий и в самом деле закончил прелюдию. То есть перестал покручивать в руках любимый стоматологический инструмент. И весь напрягся, готовясь перейти к действию. Его глаза стали ласково-хищными. Завороженная хирургическим блеском никеля, Лариса встала со своего места и, обойдя журнальный столик, подошла к супругу. Тот движением клещей предложил ей сесть себе на колени.

Лариса села. Супруг обхватил ее так, что ладонь легла на полную мягкую грудь. Пощупав ее с минуту (совсем не пошло, нет! Упаси бог! Митька никогда не был пошляком), он воспылал страстью и потянулся внушающим ужас инструментом ко рту супруги. Та в ответном порыве распахнула алые тонкие губы. Зубки ее сами потянулись к никелированному чудовищу. Выбрав наиболее выдающийся клык на верхней челюсти (рука с клещами колебалась несколько секунд), он вцепился в него со страстью голодного хищника. Но как он не дергался в попытке вырвать зуб, старания его были тщетны.

– Баран, – кратко охарактеризовал я умственные способности секретаря литературно-маньяческого клуба. – Ты куда дергаешь? Куда!? Вниз надо! Хоть они и растут вперед, но корни-то их вертикально располагаются!

– Элементарно, Ватсон! – поддержала мою критику Маргарита.

– А может, он не хочет его вытащить? – побила нас интеллектом Вера. – А просто раздробить?

И передернулась от охвативших ее противоречивых чувств.

– Просто раздробить? – осенило меня. – Ну да, конечно! Как же я не догадался!

И я чмокнул жену в щечку. Что не говори, а Вера умница. Догадалась, что Митька не зубы будет у супруги вытаскивать, а кости ей дробить. У человека около двухсот костей, значит, чтобы раздробить основные, Воронихину нужно тратить на каждую кость около трех минут. Если он так долго будет валандаться, последние кости ему придется крушить в цейтноте, а это обещает быть зрелищным! Значит, я не засну от скуки!

Я не успел довольно улыбнуться – зуб Ларисы противно хрустнул, и мне стало неприятно. Не то, чтобы вспомнил пресс для чеснока, просто не люблю таких звуков. «Уши что ли заткнуть? – подумал я. – Нет… Маргарита посмеется…»

…Отплевавшись, Ворончихина, выпустила из мужа несколько кубиков крови. Пару децлов, как сейчас говорят. И вновь приоткрыла губки.

Со вторым зубом Дмитрий боролся всего минуту, третий перестал существовать мгновенно. Чувствовалось, что супруги входят в раж. Ни она, ни тем более он, не чувствовали боли.

Покончив с зубами, маньяк мужского пола принялся за левую руку супруги (правую, он, как джентльмен, оставил в покое, дабы любезная женушка могла без проблем и своевременно оперировать с приспособлением для выкачивания из него крови). Фаланга за фалангой, он раздробил пальцы любимой. Причем дробил со знанием дела, то есть без излишних кровотечений: сначала оборачивал фалангу кусочком поролона и лишь затем обхватывал ее челюстями небольших клещей, уже не хирургических, а обычных, слесарных. Лариса была вне себя от ощущений, незнакомых ей ранее, она восторженно и, я бы сказал, благодарно смотрела то на супруга, то на нас.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Отработанная заварка (жарг.).

Вернуться

2

Тамагоча – японская электронная зверушка, популярная в конце прошлого века. Ее надо было виртульно кормить, прогуливать, и укладывать спать по часам. В противном случае она «умирала», то есть безвозвратно отключалась.

Вернуться