Руслан Белов
Сумасшедшая шахта

Глава первая. Зелень в пучине

1. В деревню, к тетке, в глушь, в Приморье… – Зимовье с деловым скелетом. – Хвостатая смерть возвращает к жизни. – Доллары на глубине 400 метров?

В пятницу я сел в поезд и уехал из Москвы во Владивосток. Во Владике сел в самолет до Кавалерово, в Кавалерово купил продуктов и спирта на месяц, в тот же день добрался на попутках до Арсеньевской шахты и оттуда ушел пешком в направлении верховьев реки Тарги. Десять лет назад в поисковом маршруте я наткнулся там на зимовье – низкую, крытую прогнившим толем избушку. Тропа к ней густо заросла кустарником, а на пороге, так, что дверь и не откроешь полностью, росла пятилетняя березка. Время шло к обеду, и я решил перекусить рядом с зимовьем. Но тут пошел сильный дождь, и мне пришлось войти в избушку. Пришлось – потому, что в подобных сооружениях всегда грязно и сыро, в них всегда пахнет гниющей древесиной и мышиным пометом.

Но это зимовье оказалось на удивление прибранным и не таким уж смрадным. На полочке над крохотным оконцем стояли баночки с солью, спичками и какими-то пряностями. Рядом с буржуйкой лежали березовые дрова и кучка бересты.

Не спеша пообедав банкой кильки в томатном соусе и попив крепкого сладкого чая c сухарями, я разложил по мешочкам образцы и пробы, взятые на двух последних обнажениях и ушел в дождь. И метрах в двадцати от избушки наткнулся на заросшие бурьяном грядки и крохотную плантацию табака.

"Кто-то жил здесь постоянно" – подумал я, сорвав на ходу широкий сочный табачный лист. И попытался вообразить себе этого человека, спрятавшегося в таежной глуши, но ничего романтического не получилось А теперь, когда много лет спустя я подходил к цели своего путешествия, мне не надо было представлять этого затворника – им был я, ничего не нашедший в жизни человек…

На подходе к избушке я вынул из рюкзака охотничий топорик и начал рубить разросшуюся на тропе всяческую таежную буйность. Последней я срубил березу. Она была уже толщиной более пятнадцати сантиметров, и мне пришлось изрядно повозиться.

Выкурив сигарету над упавшей березой, я вошел в избушку и сел на чурбан, стоявший рядом с приколоченным к стене дощатым столом. Когда глаза мои привыкли к темноте, на полатях я увидел серый человеческий череп, кости вперемешку с остатками изъеденной плесенью одежды и крепкие импортные туристические ботинки. Часть костей лежала на полу.

Открыв пошире дверь, я достал из рюкзака карманный фонарик, подошел к полатям и стал внимательно рассматривать предложенный мне судьбой или случаем натюрморт. Судя по ботинкам и когда-то добротной походной одежде, натурщиком для него явно послужил не местный охотник-одиночка, неосторожно нарвавшийся на клыки секача, и, тем более, не бич, скрывшийся в тайге после ножевой драки.

"Был одет как немец-турист, решивший на склоне лет покорить Уральские горы" – решил я. – И приполз сюда, вероятно, в начале лета… Да, ткань легко протыкается пальцем… Славно же его обглодали! И, судя по всему, быстро – доски полатей не пропитаны продуктами трупного разложения. Не успел сгнить, бедняга".

Откинув в сторону остатки истлевшей одежды, я попытался определить причину смерти. И преуспел в этом лишь поднеся к оконцу череп: на его лбу зияла небольшая прямоугольная дырка.

"Не молотком ли ему врезали? Очень похоже…" – пробормотал, я водя указательным пальцем по краям пробоины.

Поставив череп на стол, я вернулся к полатям и начал шарить рукой в остатках одежды и под костями.

Улов я сложил рядом с черепом. Он был богатым. Даже очень. Основу его составляла пачка двадцатидолларовых купюр, подостланных сто долларовыми бумажками. Всего было 5640 баксов.

"Ну вот, – подумал я с улыбкой. – Целое состояние… Многовато будет для меня, решившего окончить свои дни покуривая самосад из самодельной трубки на пороге покосившегося от времени зимовья…"

Кроме баксов улов составляли массивный золотой перстень и дорогой объемистый бумажник из желтой кожи. Решив оставить его на сладкое (точнее, на второе), я взял в руку перстень. Такие перстни носят благополучные мясники и разбогатевшие в подворотнях джентльмены; их также дарят любовникам уважающие вес пышные женщины. Надев его на средний палец левой руки и с чувством глубокого удовлетворения поводив ею перед глазами, я начал анатомировать бумажник. Вот перечень его содержимого в порядке выемки:

1. 1550 руб. пятидесяти– и сторублевыми купюрами.

2. Письмо без конверта на имя Леночки.

3. Паспорт, выданный 141-м отделением милиции г. Москвы 27 сентября 1977г., на имя Юдолина Игоря Сергеевича (широкое лицо, колючие глаза, плотно сжатые губы, ярко выраженные надбровные дуги, лоб скошенный, волосы русые) родившегося 1 сентября 1961 г., русского, женившегося 3 января 1982 г. на Овчинниковой Елене Иосифовне 1956 г.р., имеющего дочь Олю 1981 г. р. и заграничный паспорт, прописанного по адресу Москва, улица Совхозная, д. 13, кв. 38, 20 марта 1978 г.

4. Ключи английские на брелоке, 4 штуки, в том числе ключ от автомашины.

5. Проездной билет Московского метро на десять поездок; использован 4 раза в конце июня 1999г (последняя поездка – 27.06).

6. Квитанция автостоянки поселка Кавалерово. Стоянка оплачена до 30 июля 1999 г.

7. Права и техпаспорт на имя Юдолина И.С.

8. Импортные презервативы с персиковым запахом, 4 шт. в упаковке.

9. Мелочь на сумму 17 рублей 80 копеек.

10. Небольшая, тисненая золотом записная книжка с адресами и телефонами. В конце ее – какие-то схемы.

* * *

"Сложный парень… – подумал я, обозревая все эти предметы и возглавляющий их череп. – Жена на пять лет старше, дочь родилась до свадьбы, прописан в однокомнатной квартире (мне приходилось бывать в этом доме на Совхозной)… И невероятный для явно небедного человека проездной на десять поездок… Почитаем-ка письмо".

Письмо было написано зеленым шариком на белой писчей бумаге. "Почерк ровный, аккуратный, без вывихов… Здоровый, целеустремленный человек был этот Юдолин, – отметил я. – Что делал, то и хотел, точно". И, сев на порог лицом наружу, начал читать:

Здравствуй, Леночка.

У меня все складывается довольно неплохо. Все подтвердилось. Есть, конечно, кое-какие технические затруднения, но они, слава Богу, вполне преодолимы. Передай Анатолию, что одним аквалангом мы, видимо, не обойдемся – наверняка понадобятся водолазный скафандр и кое-какие приспособления, о которых он знает. Пусть действует, как условились. Денег не жалейте. Передай привет Ольге.

5.07.99 Игорь.

"Акваланг в тайгу… – подумал я, окончив читать. – И скафандр… Это, наверное, чтобы малину собирать и не колоться… Или в шахту затопленную забраться. Великолепные друзы зеленого кальцита собирать? Которыми славились на всю Россию некоторые здешние шахты? Вряд ли… Тогда остаются доллары… Но, помнится, долларовых друз в здешних горных выработках я не встречал, хотя и все их облазил… Значит, кто-то их спрятал, а этот пришел за ними. Вернее приехал на рекогносцировку. С пятью тысячами баксов… А что у него в записной книжке?"

Вернувшись в зимовье, я набил самодельную грушевую трубку забористой махоркой, зажег ее и, сев на чурбан, начал внимательно изучать записную книжку.

"Нашедшего прошу вернуть по адресу Дарев переулок, дом 6а, кв. 36" – значилось на ее первом листе. "Да… Квартирки там по двести тысяч, – сказал я вслух, с уважением взглянув в пустые глазницы Юдолина. – Так сколько же в шахте лежит, если ты ее, квартирку свою бросил, и сюда натырился? Во всяком случае, не миллион… Нет, не миллион…"

Далее в записной книжке следовали адреса и телефоны людей, некоторых из них я видел на телеэкранах. Среди них были телефоны и адреса жены и дочери. "Да ты богач, Игорек! – воскликнул я обращаясь к черепу. – У жены особняк, у дочери квартира в элитном квартале… Кажется, я догадываюсь о роде твоих занятий. Заслуженный деятель приватизации, да?"

Череп мне не ответил, но с полати раздался сухой стук костей. Я обернулся и увидел крохотного серого мышонка, взбиравшегося на бедренную кость Игоря Сергеевича. И почувствовал слова, явно исходившие сзади, из бывшей головы своего безмолвного собеседника:

"Гамлета из себя изображаешь? Еще не известно, кто из нас бедный Йорик…"

– Ты прав, бедный Игорек, – согласился я и, нарочито тяжело вздохнув, представил свой безмозглый и безглазый череп в аналогичной ситуации. Представление получилось вовсе не трагическим, скорее романтически-таинственным и преисполненным каким-то особым, неведомым мне оптимизмом. Насладившись им, я вздохнул уже удовлетворенно и продолжил изучение записной книжки.

"Бог мой! – воскликнул я, наткнувшись в ее середине на целую стайку "Милочек", "Изабелл", "Дульциней" и какую-то "Хвостатую смерть" с тремя восклицательными знаками. – Ваша юдоль земная, сэр, изобиловала ягодными местами! Хвостатая смерть! А я хотел похоронить себя в здешних малинниках! Разве можно умереть, не повалявшись в постели с этой загадочной киской? Никогда! Деревня, тетка, глушь, Саратов отменяются! Если, конечно, мы найдем с тобой живительные доллары… Поможешь, Игорек? – обратился я к невозмутимому собеседнику. – Если поможешь, то возьму тебя с собой. Устроим с Хвостатой групповуху! Представь – французское шампанское в высоких бокалах, нежные шелковые простыни, умопомрачительная женщина-богиня в красном кружевном белье и ты, беленький, между нами. Ой, счас кончу!!!"

Я захохотал, слезы полились из моих глаз. Отойдя от смеха, я вышел из избушки и, продираясь сквозь заросли аралии и прочей природной колючести, пошел к ручью напиться. Лишь я склонился к воде, из-под заросшего травой берега стрелой метнулся к ближайшему омуту крупный хариус. Я не смог удержаться и, высмотрев в осиннике ветвь попрямее, быстро соорудил удочку (леска с крючком и грузилом была у меня в кармане).

Люблю ловить хариуса в чистой воде! Сплошное удовольствие и никаких хлопот – высмотрел рыбку, подвел к ее рту рачка ручейного на крючке и все! Либо сразу клюнет, либо никогда. Не надо сидеть и ждать, пока он наживку найдет!

Наловив за пятнадцать минут трех хариусов и двух ленков, я тут же, на берегу ручья развел костер и испек рыбу на углях. И обжигаясь, съел.

Вернувшись в избушку, я продолжил изучение содержания записной книжки Юдолина. Один из чертежей на ее последней странице изображал подъездные пути к хорошо знакомой мне Шилинской шахте, на другом она же была изображена в разрезе. "Интересные шляпки носила буржуазия! – воскликнул я, разглядев крестик у самого забоя шахты. – Если доллары лежат именно там, то без дизельной подводной лодки и бравого француза Ива Кусто нам, Игорек, не обойтись!"

Я знал, что законсервированный в 1998 году из-за нерентабельности Шилинский рудник имеет 17 горизонтов[1]. Семь верхних горизонтов были штольневыми, то есть забраться в них можно непосредственно с поверхности прилегающей к шахте сопки. Остальные десять горизонтов были шахтными, и попасть в них можно только из затопленной шахты.

"Горизонты на ней располагаются через сорок метров, – думал я, уставившись в чертежи. – Значит до заветных дипломатов с долларами ровно 400 метров. Наверняка верхний шахтный горизонт (восьмой) не затоплен – приустьевая часть шахты дренируется долиной протекающего рядом ручья Забытого. Таким образом, путь до долларов сокращается на целых 40 метров. С аквалангом, говорят, можно нырнуть метров на сорок-пятьдесят, то есть до девятого шахтного горизонта. Сомневаюсь, что и глубоководный скафандр здесь поможет… Но, черт возьми, кому в голову могла прийти мысль утопить деньги в такой бездне? Разве только человеку, не знавшему глубины шахты. Или просто выкинули в спешке? Тогда надо доллары ловить как упавшее в прорубь ведро… Предварительно, конечно, опустив туда телекамеру… Чтобы не шарить вслепую, особенно если там ничего нет… Как черной кошки в черной комнате. Только так… Но, вот, на девятом горизонте тоже крестик нарисован… Маленький совсем, сразу не заметишь… Наверное, места в стволе не хватило и остаток долларов они, ха-ха, свезли на девятый горизонт…Туда с аквалангом можно сунуться… И если там окажется что-нибудь сытненькое, то можно и в стволе потом пошарить…

И еще вопрос… Шилинская шахта километрах в пятнадцати отсюда по прямой. Ходил или ездил Юдолин к ней наверняка из Кавалерова. Как же он здесь очутился? В письме он пишет, что у него все хорошо… Что-то случилось уже после его написания… И это что-то привело его сюда, и это что-то проделало в его черепе маленькую красноречивую дырочку… После того, как он исследовал шахту, кто-то на него напал и он ушел в тайгу, не к Кавалерово, а в обратном направлении… Хорошо, если это были грабители, покусившиеся на его умопомрачительные штиблеты. А если соперники? Почему все-таки деньги были спрятаны в шахте, а не в тайге? В тайге ведь бронепоезд можно спрятать и маленькую танковую армию… Наверное, все же кто-то гнался за обладателями денег, может быть, даже с собаками…"

Солнце уже ушло за сопки. В открытую дверь один за другим начали влетать деловитые комары. Очень скоро сотня из них закружились вокруг моей головы, и мне пришлось лезть в рюкзак за диметилфтолатом. Комары озадачились и отступили сантиметров на десять. Один из них, видимо, самый голодный, осторожно приземлился на лоб Юдолинского черепа.

– Помазать тебе макушку? – спросил я у него. – А то смотри, мне не жалко… Молчишь… Ну и молчи… А я делами займусь – скоро вечер навалится, а ты тут такой бардак устроил…

И начал убираться в зимовье. Первым делом я сделал замечательный веник из ветвей срубленной у порога березы. Затем собрал кости Юдолина и сложил их в предварительно выметенном углу.

– Мы с тобой потом решим, что с твоими бренными остатками делать, – водрузив тазовую кость на верх кучи, сказал я черепу, мрачно наблюдавшему с высоты стола за этой процедурой. – Если будет время, соберу твой скелет и прикреплю его в дальнем почетном углу. Или найду еще один чурбан и посажу тебя к столу. И долгими зимними ночами мы с тобой будем размышлять о смысле жизни, и ты будешь ухмыляться моим банальным мыслям!

Затем я встал на четвереньки и с веником полез под полати. И сразу же наткнулся на пистолет Макарова с полной обоймой, лежавший аккурат под щелью в полатях. Откинув его к Юдолинским костям, я чистенько подмел под полатями, вылез и подошел с трофеем к столу.

– А ты, братец, крутой, оказывается парень… – сказал я черепу, положив рядом с ним добычу. – С тобой в тайге не пропадешь…

– А на фига ты убираешься? – ухмыльнулся он в ответ. – Спорю на свою берцовую кость и копчик в придачу, что ты завтра же намылишься на Шилинскую шахту…

– Ты думаешь? – несколько растерявшись, уставился я в оконце. – И опять вечный бой? И опять покой нам только снится? Нет, братец, я еще подумаю… Очень уж мне тут нравится. Хариус под боком, из людей – только ты…

Окончив уборку, я нарубил дров и затопил печку. Когда огонь в ней разгорелся вовсю, и стало жарко, я взял стоявший на посудной полке старенький, насквозь прокопченный алюминиевый чайник с проволочной ручкой и пошел на ручей его чистить. Через полчаса мы с Игорьком пили чай с черными сухарями и с сахаром в прикуску. Попив чаю, я расстелил спальный мешок на полатях, лег сверху и принялся думать, что делать дальше.

Было ясно, что я, невзирая на подколку Юдолина, не смогу отказаться от завязывающейся авантюры, которая, возможно, приведет к исполнению моей давней мечты подержать в руках дипломат, набитый миллионом чистокровных баксов. К тому же дело выглядело весьма хитрым и даже невыполнимым, и я сразу же воспринял его как вызов. В-третьих, появлялась возможность созвать друзей и вернуть блеск жизни их давно потухшим от времени глазам.

Решив, наконец, что непременно ввяжусь в авантюру, я начал обдумывать ее детали.

"Если то, к чему стремился Юдолин лежит на дне шахты, – прикидывал я, – то для извлечения его на свет божий понадобится пара тросов длинной по 400 метров или нейлоновая веревка, набор различных захватных приспособлений, подводная телекамера с источником освещения и кабель к ним. И, естественно, дисплей. На все это денег должно хватить, тем более, что наверняка можно будет использовать обычную японскую камеру с видоискателем, предварительно, конечно, ее герметизировав. Если же сокровище спрятано на девятом горизонте, то можно отделаться одним аквалангом… Но в письме написано о водолазном скафандре, значит, все же, большая часть искомого наверняка покоится на дне шахты…

Теперь люди… Конечно, придется доставать Колю Баламутова. Он с детства увлекался подводным плаванием и хорошо знает акваланг. Хоть и выпивоха и баламут, но человек надежный. Кто может взять на себя телеметрию? Борька Бочкаренко! Хоть и пижон он и белоручка, но вряд ли я откажусь от удовольствия вновь увидеть его физиономию. Нужны еще люди, на тот случай, если кто-нибудь не приедет… Может быть, Сергей Кивелиди?.. Но у него сейчас такая вредная баба, письма, наверняка, его читает… Юрка Плотников, этот приедет на пару недель отдохнуть от чопорной своей импортной фирмы… И, главное, в Москве живет и можно ему позвонить по телефону на работу и предложить взять на себя поиски и снаряжение моих товарищей…

На этом месте своих размышлений я неожиданно вспомнил, что совсем забыл о привезенном спирте. "Ну и дела! – подумал я сокрушенно. – Выпить забыл… Это же надо! Какой пассаж! Совсем ты меня, Игорек заморочил!"

И, достав бутылку спирта из рюкзака, я налил себе пятьдесят граммов, выпил, закусив горбушкой хлеба, густо натертой чесноком с солью, и лег ночевать.

Но сон не шел ко мне – слишком уж богатым оказался день на события. Черепа, кучи долларов и подводные лодки Ива Кусто не выходили у меня из головы.

"Выпью-ка еще граммов пятьдесят успокоительного… – подумал я в конце концов и, встав с полатей, начал в поисках бутылки шарить рукой по столу. И, конечно, наткнулся на череп.

– Ой, прости, Игорек! – хохотнул я. – Не разбудил?

Ответом мне было обиженное молчание…

– Разбудил, значит… Да ладно, не сердись. Сон что-то не шел, вот я и решил выпить еще… – сказал я, отхлебнув пару глотков прямо из бутылки. – Дай-ка макушкой твоей занюхаю…

Череп пах чистотой и вечностью. Задумавшись о последней, я лег на полати. Через несколько минут, когда я уже почти спал, со стола в мой размякший мозг протиснулась не лишенная мстительного оттенка мысль Юдолина:

– А ты как сюда попал?

– О! Это длинная история… – пробормотал я, чувствуя, что теперь не засну.

– А ты короче…

– Плохой, понимаешь, я человек… Не мирный… И откуда мне мирным-то быть? Один мой прапрапрадед был кубанским казаком, с Ермоловым за Шамилем гонялся, другой был татарским воином, с Иваном Грозным воевал, или что-то вроде того. И я, вот, всю жизнь с саблей на коне… Четыре семьи в капусту порубал…

– Ты, что, серийный убийца?

– Нет… Я – зануда…

– Ну, ну… И последнюю свою семью, догадываюсь, только что порубал?

– Ага…

– До сих пор, наверное, ее любишь?

– Да как тебе сказать… – унесся я мыслями в прошлое. – Влечения к ней у меня давно уже не осталось, как, впрочем, и особого уважения… Но стоит мне взглянуть ей в глаза, как я с ужасом понимаю, что принадлежу этой женщине до последней своей клеточки…

– Выпей еще… – немного помолчав, сочувственно протелепатировал мне Юдолин. – Только мною больше не занюхивай… Мне это противно. А если без куража не можешь – возьми мой крестец.

Лишь только я последовал его совету (то есть выпил и занюхал крестцом), бедный Игорек мечтательно поинтересовался:

– Ты лошадей, наверное, любишь?..

– Да нет, я бы не сказал… И это тоже от предков… Понимаешь, когда почти в каждом бою лошадь под тобой убивают…

– То лучше к ним не привязываться…

– Как и к женщинам… Разбередил ты мои раны… Давай, что ли спать. Завтра нас ждут великие дела…

2. Кавалерово. – Воспоминания о 57-й партии – партайгенносе Карфагенов, коммунист Епифанцев и дамоклов топор. – Вызываю друзей и уезжаю на шахту.

Проснувшись на следующее утро, я побежал к ручью и наловил к завтраку юрких хариусов. Поев и попив чаю на скорую руку, я без траурных речей и залпов в небо закопал останки Юдолина под ближайшей елью и пошел в Кавалерово.

В Кавалерово я сразу же направился к дому, который в конце восьмидесятых годов был куплен ВИМСом для своих полевых партий в целях устройства в нем перевалочной базы и камералки. За десять баксов и Юдолинский перстень я из ностальгических соображений снял у его нового хозяина, бывшего сторожа нашей базы, домик, или, как его все называли, кубрик, когда-то сбитый мною в огороде из остатков старого сортира, а также досок, собранных по берегам протекавшей рядом Кавалеровки. Прошедшей зимой он служил хлевом, и потому мне пришлось поработать.

Когда хлев превратился в относительно уютное жилье с электрическим освещением, был уже поздний вечер. Поужинав с Егорычем (так звали хозяина) жареной на прошлогоднем сале картошкой, я удалился в свой кубрик, расстелил спальный мешок на дощатой кровати и стал глядеть в окошко напротив. Все здесь было таким же, как и десять лет назад. Казалось, что вот-вот зазвенит умывальник и послышится довольное хрюканье умывающегося перед сном Карфагенова…

…Зимой мы хранили на этой базе полевое снаряжение, а летом, вывалившись из тайги, проводили там камеральные работы или просто пережидали затяжные приморские дожди и тайфуны. При доме была кухня с уютной столовой и маленькая покосившаяся банька, над дверью которой я как-то в августе в сердцах приколотил фанерную вывеску с надписью "Баня им. Бориса Пуго". И еще был большой, на пять соток, огород, в котором сторож весной высаживал для нас редиску, картофель, тыкву и фасоль. И еще помидоры и огурцы, уход за которыми производился согласно графику, составленному начальником партии Карфагеновым. Мы называли его партайгеноссе Карфагенов, но самым главным в нашей партии был пламенно-принципиальный коммунист Епифанцев Николай Павлович – руководитель Приморской группы Отдела олова ВИМСа.

Я поступил в эту группу сразу после окончания аспирантуры. И не пришелся. Я всегда был человеком, плохо выносящим не сколько движение в общей колонне к поставленной кем-то цели, а сколько неминуемые в таких колоннах требования к всеобщей унификации внешнего вида и содержимого черепных коробок. А у нас в партии во всем царствовал порядок и тем не менее голова нашего руководителя часто болела по поводу его дальнейшего усовершенствования И по этому поводу неоднократно, как правило после ужина, собирались летучки. Однажды Епифанцев предложил лишать ужина тех, кто сядет за стол не в 19-00, а в 19-08. В другой раз мы два дня обсуждали тему перерасхода спичек за июнь месяц. Тогда все испортил неконформный студент Илья Головкин, неожиданно ушедший с середины второй сессии обсуждения и через пятнадцать минут явившийся с рюкзаком, набитым только что купленными им спичками…

После того, как Епифанцев предложил своим сожителям каждый день лишать жизни по 10-ти (десяти) мух я ушел из дома. Сначала жил в огороде в четырехместной палатке. Со мной поселился подсолнух – его жаль было рубить при очистке площадки под палатку, такой он был красавец, и большой ярко-желтый паук Васька. И утром, когда я просыпался, разбуженный ударами молотка по обрезку рельса (так наша повариха созывала нас к завтраку), первым делом я видел склонившееся надо мной доброе лицо подсолнуха и висевшего над ним Ваську…

Вечерами в моей палатке, а потом и в заменившем ее кубрике, собирались шофера и студенты нашей партии. Мы болтали и играли в преферанс. И пили, когда бог посылал. Над столом у нас висел уравновешенный на веревочке топор, называвшийся дамокловым. Он задумчиво вращался над нашими головами, как правило, сильно озадаченными очередным мизером Ани Гроссвальд, нашей молодой специалистки. Но очень скоро партайгеноссе Карфагенов, выполнявший также обязанности инженера по технике безопасности, тайно снял его в целях ликвидации источника повышенной опасности. И через три дня Епифанцев устроил мне истерику – всезнающий Карфагенов доложил ему, что вместо топора на ниточке появилась записка: "Ушел к своим. Прощай!"

…На стенке кубрика я писал стихи, посвященные Марине, научной сотруднице одной из наших полевых партий:

Вечер этот пройдет, завтра он будет другим,

В пепле костер умрет, в соснах растает дым…

Пламя шепчет: "Прощай, вечер этот пройдет.

В кружках дымится чай, завтра в них будет лед…"

Искры, искры в разлет – что-то костер сердит.

«Вечер этот пройдет» – он, распалясь, твердит.

Ты опустила глаза, но им рвануться в лет —

Лишь упадет роса вечер этот пройдет…

Правда, я начал их писать не Марине, а Ане Гроссвальд, крутившей плодотворный роман с Лешей, одним из наших студентов-рабочих. Смешно было смотреть, как Ира и Леша мяли друг другу ручки, сидя перед костром после таежных маршрутов. Особенно если учесть, что Леша, перед тем как попасть в мединститут, несколько лет работал санитаром в морге и любил рассказывать вечерами об органокомплексах[2] и неожиданно оживших желто-серых мертвецах. Но потом я по уши влюбился в Марину и смог дотесать эти строки до более или менее удобоваримых.

Когда Марина уехала в город к мужу, снизу я приписал другие:

Вечер этот прошел, он превратился в пыль.

Ветер ее нашел и над тайгою взмыл.

Солнце сникло в пыли, светит вчерашним сном.

Тени в одну слились, сосны стоят крестом.

В сумраке я забыл запах твоих волос.

Память распалась в пыль, ветер ее унес.

Скоро где-то вдали он обнимет тебя

И умчит в ковыли пылью ночь серебря…

Улыбнувшись этим стихам, вернее себе, когда-то писавшему их, я вышел из кубрика и побрызгал на буйно разросшиеся вокруг одуванчики. Вернувшись, попытался заснуть, но не получилось. И опять начал вспоминать вимсовские дни.

…Я проработал в этих краях шесть полевых сезонов. По заказу местной геологоразведочной экспедиции наша научно-исследовательская партия искала новые перспективные площади, то есть добросовестно прочесывала пятью маршрутными группами каждый квадратный километр нашей площади, где наличествовал хоть какой-нибудь намек на присутствие оловянной минерализации.

…Маршрут в приморской тайге! Это что-то! Сколько раз слезы навертывались на мои глаза, когда я намертво застревал в подлеске, густо переплетенном лианами лимонника и прочей ползучести. Тайга вцепляется в расползшиеся ноги, вывернутые руки и шею, грызет компасную кобуру, отрывает полевую сумку и присваивает молоток. И все, что ты можешь сделать – это сдаться на милость победителю и лишь тогда он выпустит тебя из своей ловушки, чтобы через несколько десятков метров снова играючи поймать, но уже в буреломе или болоте.

…Маршрут в приморской тайге… Да это невозможное дело! Особенно вдали от ручьев и речек. Разве можно заниматься геологией, когда каждую минуту ты должен определять по карте свое положение на местности? Стоит отвлечься на прослеживание какой-нибудь рудной зоны, и ты заблудился! И надо лезть на ближайшую сопку, потом, когда выяснится, что с нее ничего не видно, возвращаться на то место, положение которого на карте ты знаешь или вовсе на исходную точку. Или просто наугад наносить точки наблюдений на карту.

…А энцефалитные клещи! Со всех кустов они сыплются на тебя десятками, если не сотнями. Целым их отделениям удается проникнуть к твоему беззащитному телу и они, в жадном восторге предвкушения крови, начинают возбужденно бегать по груди, спине, голове. И тогда надо раздеваться, брать в руки карманное зеркальце и снимать с себя этих ненасытных паразитов… Но через неделю таежных маршрутов ко всему этому безобразию привыкаешь, перестаешь осматриваться сначала ежечасно, а потом и ежедневно и тогда клещи вгрызаются в тебя сначала по самые уши, а потом и по самую задницу…

Но иногда мы выбирались из тайги и уезжали на чудесное море.

…Берега Японского моря неописуемо красивы. Обрывистые, покрытые кучерявыми дубовыми рощами… Причудливые скалы-останцы… Искрящиеся слюдяные пляжи… Лиманы, полные рыбы… На море мы ставили палатки на их перемычках, купались, ныряли за гребешками – он доказал, что мразь не он, а бархатными вечерами прогуливались с девушками по уютным лунным пляжам… Однажды днем, накупавшись до изнеможения, я заснул под скалой на теплом песке. Я спал, как, наверное, спят в раю, глубоко и безмятежно. А проснувшись, увидел милое, любящее и любимое лицо Марины… Я не верю, что испытанное мною тогда, хоть кто-нибудь испытывал на седьмом небе.

* * *

На следующее утро я пошел на переговорный пункт звонить Юрке Плотникову. Всю дорогу до пункта я думал, как сообщить ему о сути дела, да так чтобы телефонистки ничего не заподозрили. И вспомнил о солодке. Еще в те времена, когда мы работали в геоинформационном институте космонавта Лебедева, наш коллега Свитнев предложил всей нашей лаборатории стряхнуть с себя социалистическую пыль и по капиталистически подзаработать, а именно – ехать в Каракалпакию заготавливать солодку[3], которая, как он утверждал, на Западе пользуется ажиотажным спросом.

– Заработаем тысяч по сто баксов, я узнавал, – божился он. – И делов-то куча: нарубил в пустыне, побросал в вагон, привез в Москву и получай баксы.

С деньгами у Свитнева было совсем туго. На те гроши, которые он получал в институте, содержать жену и двоих детей было невозможно. Часто, приходя утром на работу, он, красный от стыда, рассказывал, какими словами вчера его называли жена и шестнадцатилетняя дочь:

– "Подонок ты, подонок! – кричит одна, – Мне стыдно, что ты мой отец". Другая кричит: "Оставь эту мразь, не пачкайся"[4].

И Сашка Свитнев дергался из стороны в сторону, пытаясь ухватится за полу подрастающего российского капитализма. Прикинув все "за" и "против", мы решили послать гонца и все узнать на месте. Гонцом был выбран я, в который раз холостой. Приехав в Каракалпакию, я сразу же выяснил, что сбором и продажей солодки занимается крупная организация с обширной дилерской сетью. В общем, ничего, кроме круглых в удивлении глаз специалистов, я в своей поездке не видел. Коллеги встретили провал легко и скоро все забыли. Через пару месяцев Свитнев уволился из института и создал свою контору по очистке нефтяных загрязнений и увеличению нефтеотдачи промышленных скважин. Еще через год он явился в лабораторию и грохнув бутылкой "Black Label" об стол, сказал:

– Ну, братва, я свою солодку настриг! Теперь ваш черед.

Через некоторое время и Юра Плотников устроился в какой-то очень известной иностранной фирме и стал зарабатывать по полторы тысячи долларов в месяц. И с тех пор при встрече они непременно спрашивали меня о моих успехах в стрижке солодки. Но больше, чем на сотню-другую в пересчете на доллары я никогда не тянул… Потому что не гордый Лев, как Юра, не расчетливые Весы, как Сашка, а просто Рыба…

Эта астрология со всеми ее знаками меня просто поражает. Я ни в какие чудеса не верю, материалист до мозга костей, то есть четко знаю, что произошел от предков шимпанзе и через некоторое время совсем умру, но знаки эти меня достают. Почему люди, рожденные примерно в одно и то же время, похожи? И почему они похожи чем-то на существа и вещи, давшие имена зодиакальным созвездиям? Ведь созвездия, это каждый знает, от фонаря называли? И в разных странах по разному? Но ведь похожи. На Овнов, Козерогов, на Весы похожи. Тельцы-мужчины мне напоминают породистых быков на лугу. Занимаются своим делом, фиг их с первого раза достанешь. Очень обстоятельные во всем люди.

А Девы? Это вообще явление, особенно женщины. Будь я учителем в мужской гимназии, я бы на каждом уроке советовал бы ученикам держаться от них подальше. А если не получиться, то гулять с ними подальше от загса. О, господи, какие они гордые, эти Девы! Порох, а не женщины. Чувство собственного достоинства, вкус, активность, заметное пренебрежение к знаниям! Пятьдесят процентов разведенок – это Девы. Но им на это наплевать. Замуж выскочить им делать нечего, потому как могут они мужика охмурить, так охмурить, что он от счастья жмуриться будет. Ох уж эти Девы! Глазки потупят, вкусненькое сготовят, в постельку сами затащат. А оттуда пинком, если не угодишь в области послушания. Порох, а не женщины.

О Весах и говорить нечего. Весы они и есть Весы. Вот Сашка Свитнев. Говорит мало, его почти не видно. А как решить чего надо, головоломку какую-нибудь научную или из области взаимоотношений с директором института, все его зовут. Посидит, минуты две в стол внимательно глядя, подумает и выдает по теме чуть ли не специальную теорию относительности. И сразу всем ясно, что дело он говорит, а остальное чепуха.

Женщины-Весы не совсем такие. Они тоже хорошо думают и рассчитывают, но иногда сбои у них происходят по поводу высвобождения темперамента, зажатого точным созвездием. Я так думаю, что мужчины-Весы персонифицируют весы обычные, рычажными, их еще называют. А женщины-Весы – весы пружинные. И пружинка их внутренняя иногда наружу от напряжения выскакивает.

От Львиц бы тоже подальше держаться. Но не всегда это удается. В частности – мне. Львицы – это Львицы. Мужику рядом с ними хорошо. Если, конечно, он политес соблюдает и гриву свою вовремя расчесывает. Львицы добычливы, завсегда мяску сожителю накоцают. Но себе на уме. Их глазами следует есть, комплименты регулярно говорить, а кому это надо? За кусок мяса и еженедельный доступ к телу? Не, Львицы – это не то. Вера, экссупруга моя – Львица. Хороша была, пока я ей бананы чистил и больше ее получал.

Козерогов тоже хороши. Упрямы, честны, лесть за чистую монету принимают. Разъяряются часто и рогами бьют, куда не надо. И потому редко удачливы, хотя куда угодно забраться могут.

Рыбы… Рыб я хорошо знаю. Сам такой. Рыбы живут не как люди. Они живут в плотной среде, среде, которая проникает в плоть гораздо глубже, чем воздух, она пронизывает плоть… И соединяет ее в одно со всем миром. И появляется причастность. И ближний становиться твоей частью. И ты говоришь с ним, как с собой. И получаешь по ушам.

Они бывают двух видов. Водолеистые И, как я, овнистые. Вы правильно улыбнулись. К последнему слову букву "г" запросто можно добавить. Ради красного словца не пожалеют и отца. Так охарактеризуют, что не отмоешься. Очень на Овнов похожи. Инертны как в покое, так и в движении. Если лежат, то фиг их поднимешь. Если бегут – лучше не останавливать.

А водолеистые рыбы… Теща бывшая, Светлана Анатольевна, водолеистая. Со стороны кажется, что у нее вся жизнь из пустого в порожнее. Вроде муж есть, вроде квартира, вроде работала, вроде ездила куда-то. Вроде читает много. А наружу ничего не выходит. И ничего за десятки лет не меняется. Но это, как говориться, вид сбоку. А если изнутри… Если изнутри, то Рыбы, как водолеистые, так и овнистые в аквариуме живут. В глухой воде и за стеклом. И очень не любят, когда их трогают руками. Даже если гладят.

И еще одна странная вещь. Очень странная. Рыбы весьма похожи, ну, не похожи, а смахивают на "рыбу". На доминошную. Ведь "рыба" в домино – это ситуация, в которой игра сама на себя замыкается. То есть замыкается в своеобразном аквариуме. Есть еще сыгранные кости, есть еще игроки, в руках которых они нетерпеливо стучат, а игры нет. Уползла, спряталась в себя. Начинай с начала! Почему эту ситуацию назвали "рыбой"? Потому что ничего из нее не вытащишь толкового. Как из Рыбы. Как из меня.

Но все это, конечно, чепуха. Я как материалист до мозга костей говорю. Люди все на 90 процентов одинаковы. А остальные 10 процентов сами про себя выдумывают. Как я только что. Но все равно Тельцы очень похожи. И Девы, и Козероги, и Рыбы. А все остальное чепуха.

* * *

Дозвонившись до Плотникова, я сразу же ему сказал:

– Юр, слушай меня внимательно. Я звоню из переговорного пункта поселка Кавалерово. Это в Приморском крае, ты знаешь. Короче, неделю назад, я рядом с одной глубокой заброшенной шахтой нашел кучу солодки самой подходящей марки…

– Западногерманской, надеюсь? – усмехнулся Плотников на другом конце провода.

– Почти угадал. Так вот, накосить ее можно вагон и маленькую тележку. В связи с этим запиши три адреса моих корешей с телефонами и срочно посылай их с косами в Кавалерово. Сбор 25-го августа на переговорном пункте в 16-00.

– Понятно, – зевнул на том конце провода Плотников. – Но поясни свою мысль примером. Ты что, в самом деле на свою солодку нарвался?

– Еще какую! – крикнул я в трубку. – Приезжайте мне сапоги чистить, не пожалеете!

– Можно вырваться на пару неделек. Сколько дело стоит? Тысяч десять-пятнадцать?

– Смеешься! Уже на зеленую десятку из самой маленькой дырочки просыпалось.

– Сто?

– Хреново у тебя с фантазией.

– Лимон?

– Я думаю, целая авоська!

– Их надо заработать, украсть или найти?

– Their is necessary get from mine[5].

– Давай, говори что надо, записываю.

* * *

И я продиктовал ему воронежские координаты Борьки Бочкаренко, душанбинские Коли Баламутова и Сергея Кивелиди. Первому я попросил передать, чтобы он захватил снаряжение для подводных съемок и мониторинга, а второму – самый лучший акваланг для погружения на возможно большие глубины.

Выйдя из переговорного пункта, я сразу же зашел на почту и написал одинаковые телеграммы Бочкаренко и Баламутову с просьбой срочно приехать в Кавалерово. "Хоть Плотников и не обманет, но кто знает… Подстраховаться никогда нелишне. Может быть, заболеет или завтра утром в командировку в Лондон пошлют", – думал я, отправляя телеграммы.

"А что теперь? – спросил я себя, выходя из почты на залитую ярким солнцем улицу. – До 4-го августа две недели ровно. Надо, наверное, смотаться на шахту и все посмотреть своими глазами. Вот будет кино, если в ней ничего не окажется или она взорвана. Может быть она взорвана? Может! Убили ведь Юдолина… Значит, ребята с этим делом крутые связаны… На все способны… Заодно на шахте можно поискать тросы и кабели. А если на ней люди живут? Там же огромное здание, мастерские и всякие другие постройки… Это будет конец… "Кто такие, зачем пришли, что надо, мотайте отсюда"… Может быть и Юдолин поцапался не с блатными, а со сторожами. Ну, накрутил себя! Аж голова заболела! Пойду поем что-нибудь и сегодня же уеду на шахту".

3. Шура, Хачик и компания. – Перезомбируют по желанию. – Смоктуновский знает дело.

Шилинская шахта находится в 40 километрах от Кавалерово. К ней ведет хорошая, участками асфальтированная дорога. Соображая, как мне туда добраться, я вспомнил об автостояночной квитанции Юдолина. Хотя машина стояла на приколе более полугода, я все же решил попытать счастья. Вернулся на почту, вынул из кармана права и паспорт Юдолина и быстро написал себе доверенность на управление машиной. Остановив первого попавшегося прохожего, узнал, что автостоянка располагается рядом с рынком и направился к ней.

Поздоровавшись кивком с охранником, сосредоточенно копавшемся в алюминиевой кастрюльке с обедом, я пошел по центральному проходу. Не найдя машины с нужным номером, не растерялся и сразу же направился к дальнему углу стоянки, где что-то стояло под зеленым прорезиненным чехлом. Ни на кого не глядя, подошел к ней, снял чехол и с огромным облегчением увидел знакомый номер. Перекурив, не спеша привел машину (это была коричневая "Четверка") в порядок, сложил чехол в багажник и, сунув на выезде зеленый полтинник насторожившемуся было охраннику, уехал.

По дороге домой я заскочил в магазин и купил на несколько дней продуктов и вина. Егорыча дома не было и, поев жиденького куриного супчика, оставленного им для меня, уехал на Шилинку.

Мои опасения подтвердились – на Шилинке жили люди. Их было человек пять. По крайней мере, когда я выходил из машины, перед входом в административно-бытовое здание, на скамейке курилки под грибком сидело именно пять человек, и один из них был миловидной стройной женщиной лет тридцати двух. Глаза у нее были зелеными (как горошек на ситце ее простого платья) и озорными и смотрели они на меня так, как будто бы она хорошо знала, где у меня на спине прячется родинка. Или даже более того – как будто бы знала, как буду я выглядеть, когда она вопьется в мои губы своими тонкими страстными губами…

Пока я представлял, как она выглядит обнаженной, от группы отделился и подошел ко мне приветливый человек с виноватыми глазами. Одет он был в старенький, но чистый серый костюм в едва заметную полоску. На безымянном пальце правой руки у него был выколот перстень – черный квадрат, означавший, что его обладатель отсидел от звонка до звонка. Зная, что почетный черный квадрат часто переделывается из гораздо менее почетных тюремных отличительных знаков, я стал всматриваться в перстень. Заметив мое внимание, мой визави торопливо спрятал руки в карманы, указал подбородком на свободное место рядом с собой и, когда я сел, спросил, глядя мне в глаза снизу вверх:

– Надолго вы к нам?

– Не знаю, что и сказать… – ответил я, несколько растерявшись прямому вопросу. – Земную жизнь пройдя до середины я очутился в Шилинском лесу. Заехал, вот, можно сказать, почти случайно. Вспомнил, что на Шилинке была лучшая в районе сауна. Работал я здесь в конце восьмидесятых в составе московской геологической научно-исследовательской партии…

– Есть сауна до сих пор! – радостно заулыбался мой собеседник. – И электроэнергию нам забыли отключить! Так что погреемся вечерком, кхе-кхе… Вон, Инесса глаз на вас положила. Хорошая, чистая женщина, не какая-нибудь давалка. И сауну любит, кхе-кхе… Хорошо тебе будет, завидую.

– А вы сторожами здесь работаете?

– Да, мы двое с Иннокентием Ивановичем (его все Смоктуновским зовут, он не обижается) сторожа здесь. А другие трое приблудились по сходству характеров.

– А вас как зовут?

– В детстве Шурой звали. Шурой и остался.

– А фамилия?

– Нет у меня фамилии. Ушла куда-то, а я не погнался. Мне она не нужна, а вам зачем? – и, немного помолчав, продолжил:

– Очень уж вы на милиционера похожи… Или на чекиста… Придумали насчет научно-исследовательской партии, да? Выведать, наверное, что-нибудь приехали?

– Да нет, геолог я, не фээсбэшник… И в самом деле в этих краях в научной партии работал…

– Значит, ученый… Кандидат наук, наверно?

– Да, было дело…

– А как ими становятся? Расскажите, нам интересно… Да и по рассказу вашему мы определим, кто вы на самом деле…

– Да просто становятся… – пожал я плечами. – Сначала надо научного руководителя найти… Известного, уважаемого доктора-профессора без разных комплексов… Потом, значит, надо этого руководителя хорошо послушать, потом прочитать сотню-другую книг, съездить в поле, набрать сотню-другую образцов и в конце концов написать 250 листов… И защититься… Уважаемый руководитель все сделает, чтобы его аспирант не провалился…

– Все так просто? Разве не надо для диссертации какое-нибудь большое открытие сделать?

– Понимаете, почти все открытия в геологической науке делаются с помощью новейших приборов и анализаторов… Вот одно из главных открытий было совершено, когда американцы научились бурить скважины в океаническом дне… Другие открытия – когда наши пробурили сверхглубокую скважину на Кольском полуострове… Но таких прорывов очень мало, а ученых очень много. Вот большинство из них и переливают из пустого в порожнее… Один приедет в какую-нибудь геологоразведочную партию, послушает, послушает замазанных рудничной грязью геологов и статеечку потом любопытную тиснет, другой найдет редкую разновидность какого-нибудь минерала, которую только под электронным микроскопом отличить можно, и тоже статеечку…

– Чепухой, значит занимаются…

– Ну, это как сказать… Чепуха – это великое в геологии дело… Да и не только в геологии. Все на ней держится. Вот, к примеру, один наш ученый придумал, что все руды из коллоидных растворов образуются. Сотню статей написал, академиком, директором крупного института стал. А потом обнаружилось, что теория его в основном мягко говоря неверна… И наука вперед на этом двинулась! Потом другой ученый выдумал другую теорию, тоже академиком стал… Вскорости и эта теория рассыпалась и опять наука вперед скакнула… И так далее, и тому подобное…

– Чудно то как… Да, похоже, ты и в самом деле геолог… Пойдемте, я вам комнату вашу покажу.

Подходя к зданию, я отметил, что фасад его густо испещрен автоматными выстрелами. Под одним из окон второго этажа красноречиво зияло отверстие, наверняка проделанное гранатометом.

Мы поднялись с Шурой на второй этаж и вошли в комнату, в которой раньше был геологический отдел шахты. Она была обставлена прекрасной мебелью, некогда украшавшей кабинет начальника шахты.

– Как вам удалось сохранить это великолепие? – поинтересовался я, указывая на полированную мебель с позолотой и хорошо отпылесосенные пушистые ковры…

– Это не мы… Это бывший начальник шахты списал перед увольнением и спрятал в кладовке, чтобы, значит, потом домой потихоньку увезти. А потом свалился от инсульта и все забыл. А ночевать вы здесь будете, – сказал Шура, открывая дверь во внутреннюю комнату, которая в свое время служила кабинетом главному геологу шахты.

Войдя в комнату, я обомлел. Почти всю ее занимала широкая кровать красного дерева. Над кроватью висела огромная хрустальная люстра. Нижние ее висюльки не доставали до ярко-синего пушистого покрывала всего лишь метра на полтора. По всему периметру кровати на обитых голубым шелком стенах были укреплены хрустальные бра всевозможных форм и расцветок. Окно в изголовье кровати было занавешено тончайшим голубоватым тюлем. Под ним стояло изящное трюмо, уставленное всяческими симпатичными пузырьками и коробочками…

– Это Инесса тут все обставила… – улыбнулся Шура.

– А я вижу тут никто не живет… – спросил я, с уважением рассматривая люстру.

– Не… Не живет, – согласился Шура. – Я жил сначала. Потом получше себе место нашел.

– Получше?

– Ага, получше. На нарах в сушилке.

Я посмотрел на него с любопытством и согласился:

– На нарах, конечно, уютнее, понимаю. Тем более в сушилке. Сам бы там жил…

– Пойдем теперь ко мне в кабинет. Разговор есть.

Мы прошли на первый этаж в комнату, которую когда-то занимала охрана, то есть вахтеры. Войдя в нее первым, Шура сразу же сел в тяжелое деревянное кресло и жестом указал мне на место напротив. Минуты две, подбирая, видимо, слова, он сосредоточено рассматривал свои коротко стриженные ногти.

– Тебя кто послал?.. Менты или Хачик? – спросил он, наконец, чуть срывающимся голосом.

– Какой Хачик? Не знаю никакого Хачика… – удивился я искренне.

– Не знаешь… А это ведь его машина… – указал он в окно перед которым стояла машина Юдолина. Я ее хорошо знаю.

– Это не моя машина, – ответил я после минутной паузы, в течение которой пришел к мысли, что сразу рассказывать ему историю, хоть немного сходную с той, которая привела меня сюда, не имеет никакого смысла. – Вернее, до сегодняшнего дня была не моей. Я купил ее по случаю в Кавалерово сегодня утром.

– Ну-ну… А кореша твои где?

– Нет у меня в этих краях корешей.

– Нет корешей – это хорошо… А если ты не от Хачика, зачем меня убить хочешь?

– Убить?

– Ствол у тебя на спине под ремнем…

– Ствол… Времена сейчас такие, Шурик.

– А ты говоришь – не знаешь Хачика… – полыхнул глазами мой собеседник. – Знаешь… Он все время мне так говорил: "Времена сейчас такие, Шурик"… Я тебя насквозь вижу.

– Ну ты даешь! Ты где свою крышу сбросил?

– В зоне под Хачиком и Саидом… Но мои друзья за это рассчитались. Вместе с Хачиком весь его род похоронили в Степанакерте. Он там, в семье приемных родителей прятался…

– Похоронили… Вырезали, что ли?

– Нет, – демонически улыбнулся Шура. – Спитакское землетрясение помнишь?

– Землетрясение? Твои друзья землетрясение устроили?

– Да! Для них это плевое дело. А второго, Саида, они в Чечне, в Бамуте кончили. Бомбу сбросили. Она сначала ему голову вдребезги разбила, а потом взорвалась.

– А ты лечится не пробовал? Сейчас, знаешь, это просто. Говоришь психиатру "А-а-а" и он сразу определяет, что в твоем организме лития не хватает и потому все за тобой гоняются.

– Два года меня таблетками кормили, – тяжело вздохнул Шура. – И электрическим шоком пытали. Пока сюда не удрал.

– А эти четверо откуда здесь?

– Откуда и ты. Хачик их прислал меня убить.

– Так его же убило? В Степанакерте?

– Убило. Но он послал их за мной перед смертью.

– Ну, тогда все в порядке! Я никогда не бывал в Армении.

– Ничего не знаю. Но чувствую – от Хачика ты.

– Ну и дела… Не знаю, что и сказать. А эти твои четверо друзей или Хачиковских наемных убийц? Ты, вроде с ними в неплохих отношениях?

– Я их достал! Я им рассказал, что с ними будет, если они приказ Хачика выполнят. А потом перезомбировал. Вот они и испугались… А скорее всего – затаились. Выжидают, пока я бдительность потеряю.

– А кто они?

Шура помолчал. Я почувствовал, что он готовится открыть мне великую тайну.

– Инесса – женщина, – ответил он, вдавливаясь в мои глаза своими.

– Очень полная характеристика… – пережив услышанное, закивал я.

– Она забеременеть должна. И родить второго Христа. Но у нее ничего не получается. Не может подходящего производителя найти.

– И ищет методом тыка?

– Ты это брось. Она – святая. Хоть и Хачик ее охмурил меня замочить. Обещал ей: "Знаю, – говорил, – того человека, который тебя обрюхатить сможет. Убьешь Шуру, приведу его".

– А ты откуда это знаешь? – соскучился я разговаривать с сумасшедшим. – Она рассказала?

– Нет. Просто я все про Хачика и его подручных знаю. А Инесса сегодня придет к тебе. Не обижай ее.

Я дернулся, представив ночь с Шуриной коллегой по душевному здоровью. Представление переплюнуло "Вий" по всем статьям и я засуетился, как шестерка:

– Да я, наверное, поеду… Дела у меня… Голова побаливает, радикулит, понимаешь, опять разыгрался.

– Никуда ты не поедешь. Машину твою Ваня Елкин угнал.

– Как угнал???

– Да так, угнал… Клептоман он законченный. Все ворует. Подметки на ходу режет. Да ты не бойся. Он же все равно ее нам продавать будет. Вот только номера поменяет, перекрасит и продавать будет. Вот ты и купи.

– А много попросит?

– Дашь ему что-нибудь. Ну, хоть десяток шишек еловых. Только поторгуйся, да поестественнее. А то он и пырнуть может, если что не понравится. Горячий парень…

– Дела… – протянул я, поняв, что причалил бесповоротно. – А Смоктуновский ваш чем знаменит?

– Он поэт великий… XXI века. Сейчас его стихов никто не понимает, они далеко вперед прошли. И он их в уме копит. "Я, – говорит, – пишу для будущих поколений. Только они поймут мое величие". Все стены в комнате своей исписал на каком-то языке. Счастливый до конца человек. Глаза у него что-то очень хорошее видят. И бормочет он, как убаюкивает. С ним жить хорошо. Радостно очень…

Услышав о расписанных стихами стенах, я чуточку покраснел.

– Ну а пятый кто?

– Да никто. Форменное растение. Он устал от жизни еще до психушки. А в ней и вовсе обессилел. Он как баран за нами ходит. И разговаривает только во сне, но не понять ничего. Хлопот от него никаких нет. Только вечером в палату… в комнату отвести надо и утром вывести. Ест мало и по мелочи помогает.

– А как его зовут?

– Тридцать Пятый. Он в тридцать пятой палате хранился, пока психбольницу в Харитоновке не распустили… Врачи с голодухи ушли куда глаза глядят, а их побросали.

– Как же Хачик с ним, растительным, договорился?

– Хачик его зомбировал на расстоянии. Но я его перезомбировал и теперь он меня по-своему охраняет. Попробуй только руку на меня поднять, он сквозь бетонную стену пройдет и горло тебе перегрызет. И выздоровеет от этого. Я ему обещал.

– Послушай, а куда психи из больницы подевались?

– Куда, куда… В лес ушли… Сто пятьдесят больных человек теперь по окрестной тайге бродят…

– Сто пятьдесят? – удивленно переспросил я. – Зимой они, наверное все перемерзли…

– Конечно, самые слабые погибли от неодолимой природной силы… А остальные, ничего, приспособились к житейскому существованию… Одни по деревням таежным-придорожным притерлись, другие – по зимовьям, да заброшенным штольням и шахтам распределились.

– Да… Кучеряво, аж в дрожь мелкую бросает… А буйные есть среди них?

Шура посмотрел на меня грустно и задумчиво (совсем как утомленный круглосуточной работой белогвардейский контрразведчик) и, отвернувшись в сторону, бесцветно ответил:

– Есть… И в тайге, и у нас в хозяйстве…

– И сколько их здесь? – спросил я, после того, как мысль "Вот влип!!!" ушла в пятки.

– Три штуки. С Тридцать Пятым пришли. И вокруг шахты несколько – недавно в лесу Инка двоих видела, женьшень грызли с голодухи для поддержания сил. И на той стороне, за горой, у запасного ствола, тоже несколько есть… – отозвался Шура ровным голосом. И вдруг, наклонившись ко мне, выпучил ставшие бессмысленными глаза и начал быстро шептать:

– Их Хачик вокруг меня собирает. Они машину какую-то делают… меня убить. Или ракету баллистическую с разделяющимися боеголовками… Но я все предусмотрел, – лицо Шуры загорелось злорадной улыбкой. – Сбивать их будем на недосягаемом расстоянии. Я прибор такой хитрый придумал с проводами разноцветными и штырем медным, чтобы мозгами их сбивать. Но моих мозгов маловато будет, пока только на шишки кедровые хватает. Надо нам всем вместе в него напряженно думать, но я еще синхронизацию не продумал… Но…

– Так эти трое буйных здесь еще? – перебил я Шуру, поняв, что его зациклило.

– Не… – протянул он, как бы выпав на парашюте из безумия. – Сейчас они у нас на восьмом горизонте проживают…

– На первом шахтном горизонте?

– Да. Сначала они здесь, в подвале жили, но буянили очень и не по делу. И я сильно подозревал…

– Что Хачик их прислал?

– Вот видишь! Даже ты понимать ситуацию начинаешь! А я, дурак, поначалу не сообразил, пока они на меня скопом не бросились. Спасибо Тридцать Пятому, он их забурником разогнал.

– И как вы их туда, на горизонт, спустили?

– Как, как… В клети…

– Значит, спуск-подъем в шахту у вас в полном порядке? – удивился я.

– Да… Мы раз в несколько дней им жратву им возим.

– А 9-ый горизонт затоплен?

– Нет, только шахтный двор притоплен[6], – внимательно посмотрел на меня сумасшедший. – Воды там по пояс.

– А гаврики эти на поверхность не выберутся?

– Не должны. За железной дверью они. В бывшем музее[7].

– Там уютно, знаю. Полы деревянные, стенки сухие.

– Уютно, но воли нету… – отвел от меня Шура свои задумчивые глаза.

– А друг друга они там не загрызут? С тоски или от темперамента?

– Нет. Мне кажется – друзья они. Как близнецы друг друга без слов понимают.

Мы замолчали и некоторое время думали о своем. Я первым прервал паузу и пошел ва-банк по системе Станиславского:

– Шур… – как можно жалобнее обратился я к сторожу шахты. – Может быть, ты и меня перезомбируешь? Черт его знает, может быть, и в самом деле бес-Хачик меня попутал и помимо моего сознания сюда пригнал… Да, точно… – ушел я в себя, сокрушенно покачивая головой. – Наверное, из-за этого всю жизнь меня тревога и мучила. Сидела в груди и мучила, гнала куда-то из городов. Понимаешь, – стыдясь своей откровенности поднял я глаза на зрителя (покраснеть не получилось), – я по любому поводу тревожусь и бегу незнамо куда. Жизнь не мила мне стала, особенно в последнее время. И близким своим все порчу… Трех жен практически насмерть замучил своим неадекватным поведением Перезомбируй меня, а? Вылечи, пожалуйста…

Глаза Шуры победно засверкали и он радостно улыбнулся.

– С тех пор, как я из больницы ушел, я никогда в людях не ошибался. Я тебя вылечу, добрым будешь, помни только – я так просто никому не доверяю, у меня все под рентгеном…

– Не беспокойся, Шура. Рентгень, не стесняйся.

– Давай, мы прямо сейчас тебя перезомбируем. Отдай, пожалуйста, свой пистолет.

– Слушай, а жить-то я буду после лечения твоего? – протягивая ему оружие, спросил я с опаской.

– Будешь! Еще как! – засмеялся Шурик. – С Инессой будешь! Пойдем со мной.

Он вывел меня наружу. Машина моя исчезла, как, впрочем, и Елкин. Увидев нас, все оставшиеся пациенты шахты встали со своих мест и стали вглядываться нам в глаза.

– Хачик его прислал, – сказал Шура, стараясь выглядеть хмурым. – Он сам признался. Просил его переделать. Давайте, пожалуй, начнем, а то ужин скоро…

Смоктуновский ясно улыбнулся и ушел за здание. Через пять минут он вернулся, таща за собой громыхающую железную вентиляционную трубу. Инесса с Тридцать Пятым пошли ему навстречу, взяли трубу за концы и понесли ее к нам.

– Вот сюда кладите, – сказал им Шура, указывая на асфальтовую дорожку, ведущую к курилке.

Когда труба была положена на указанное место, Шура подошел ко мне и, положив руку мне на плечо, ласково сказал:

– Давай, залазь в самую середку. И не бойся ничего.

Я пожал плечами, вздохнул, и полез в трубу. Как только моя голова оказалась внутри, впереди, у ее противоположного торца, я увидел голени Инессы. Ровные, светлые, они внушили мне уверенность в завтрашнем дне и я успокоился. Через минуту все сумасшедшие, включая и обладательницу соблазнительных ног, куда-то ушли и я стал подумывать, что, видимо, перезомбирование – это всего лишь очистка объектом исправления внутренней поверхности трубы от многолетней ржавчины. Ну, или что-то вроде того. Но я жестоко ошибся…

Минут через двадцать исполнители моего исправления вернулись и тут же мне стало себя очень и очень жалко: в торце я опять увидел ноги Инессы и сразу же – ее руку, швырнувшую мне под нос тлеющую тряпицу. И тут же отверстие трубы было заткнуто старыми изорванными ватниками. Стало совершенно темно и я понял, что они заткнули трубу и сзади меня. Едкий дым тлеющей ткани вошел в легкие и разорвал их кашлем. Я стал извиваться и бить затылком и руками о железо. И тут же сумасшедшие начали бешено колотить палками о трубу. Это было неописуемо ужасно. Я определенно чувствовал, что теряю рассудок, что еще немного этой пытки и я никогда не смогу стать прежним человеком…

Сколько все это продолжалось, я не знаю. Но неожиданно грохот прекратился, затычки были вынуты и мне вновь удалось глотнуть свежего воздуха, увидеть свет и голени Инессы. Отдышавшись, я начал вылезать по направлению к ним, но услышал ровный голос Шуры:

– Рано, милок, рано.

И все повторилось вновь. Вновь в трубу влетела горящая ткань, вновь стало темно и вновь они все вместе стали колотить палками по уже измятому железу. И вновь, когда все это кончилось, я услышал:

– Рано, милок, рано.

Как ни странно, этот повтор меня успокоил. Я понял, что задохнуться они мне не дадут и что экзекуция закончится либо после определенного числа повторов, либо после того, как я надолго потеряю сознание. И я свернулся ежиком и стал терпеть…

Очнулся я на траве. Мое тело лежало на спине, глаза смотрели в голубое небо, а когда его замещала голова Инессы – в ее настороженные, холодные теперь, зеленые глаза. "Спокойно, спокойно, дорогой! – подумал я. – Ты должен измениться. Стать другим, а то Шурик не поверит…"

– Как тебя зовут? – присев рядом со мной на корточки, строго спросил мой мучитель.

Я долго смотрел ему в глаза. Потом уронил голову набок и равнодушно ответил:

– Не знаю…

– Тебя зовут… тебя зовут Костей. И ты мой брат. Встань и иди к той сосне.

Я встал, подошел к сосне и прислонился к ней спиной. И увидел в руках у Шуры пистолет. "Идиот, – зло прошептал я. – Вздумал с сумасшедшими в детские игры играть. Идиот!"

Нас разделяло всего десять метров. "Бежать? – подумал я, оглянувшись. – Не имеет смысла – поймают… Наверняка, у них все предусмотрено.

Шура поднял пистолет и дважды выстрелил. И дважды мочки моих ушей были ожжены горячими пулями. Нет, он не прострелил их мне. Он просто коснулся их горячим свинцом…

– Молодец, не побежал! Поверил брату, – сказал растроганный Шура, подойдя ко мне вплотную. – А теперь, на, в себя поверь…

Он сунул мне в руки пистолет и толкнул в спину, посылая меня к своим товарищам. А сам встал спиной к сосне. Уверенный в себе, ну, прямо движущая сила природы.

Я, решив, что в этой компании пытаться что-то понять – дохлое дело, подошел к безучастно стоящим сумасшедшим. Инесса завязала мне глаза кухонным полотенцем, остро пахнувшим сырым картофелем и хозяйственным мылом. Деловито проверив, плотно ли легла повязка, она подвела меня метров на пять ближе по направлению к Шурику, подняла мою руку, сжимавшую пистолет, точнее нацеливая, чуть поправила ее и тихо сказала:

– Стреляй, сколько патронов есть.

Когда я начал стрелять, прикосновение ее теплой, мягкой ладони еще не растворилось в моей руке.

На четвертом или пятом выстреле вышла осечка и, опустив пистолет, я сел на траву. Теплые спорые руки развязали повязку на глазах и прямо перед собой я увидел Шуру. Рядом с ним стояла Инесса и равнодушно смотрела на Тридцать Пятого, бьющегося в тихом припадке.

– Понял? – нежно сказал Шура и подавшись ко мне, обнял за плечи. – Это он за меня так переживал, что не выдержал морального климата. И ты теперь так бояться за меня будешь… Потому, как у нас с тобой одна жизнь теперь… Немного погодя подлечим тебя еще немного и ты совсем нашим будешь… И мы твоими навек станем…

А я улыбался… Но радовался я не его ласковым словам, а тому, что пятью минутами раньше не побежал в тайгу. "Если бы я тогда побежал, то стрельбы бы не было… – думал я, уже весь объятый эйфорией. – Раздался бы один короткий выстрел и пуля вышла бы у меня из переносицы. Умеют стрелять параноики, ничего не скажешь… А вот улыбка у меня получается какой-то нормальной, надо ее менять". И я захихикал, пытаясь убедить Шуру со товарищи в своей ненормальности. Или нормальности, как они ее понимают?

Шура внимательно посмотрел мне в глаза, затем озабоченно покачал головой и сказал:

– Да ты, Костя, что-то не в себе. Перепугался что ли?

– Да нет… – ответил я. – Просто другим каким-то стал. К себе привыкаю…

– Привыкай, привыкай. А мы тебе поможем, – ответил Шура и поманил пальцем Смоктуновского.

Когда тот подошел, он сказал ему просящим голосом:

– Почитай ему что-нибудь из своего репертуара.

Иннокентий сел рядом со мной, подогнув под себя ноги, взял мою правую руку в свои, закрыл глаза и начал что-то шептать. А может быть, и не шептать… Не знаю… Ни в этот раз, ни в следующие "чтения" я не понимал, что со мной начинало происходить лишь только этот сумасшедший поэт прикасался к моей руке и начинал читать свои стихи без слов. Хорошие стихи – это всепроникающие волны слов, слитых музыкой ритма. А волны, исходившие от Смоктуновского состояли не из слов… Они, подавляя суть, деформировали происходящее, обволакивали и несли что-то… Нет, не энергию, не спокойствие, не уверенность… Они приносили то, что я когда-то потерял… Свою доброту, любовь некогда любимых мною женщин и еще что-то…

Когда я раскрыл глаза, все, включая и Смоктуновского, стояли передо мною и смотрели на меня как на человека, только что нашедшего в личное пользование миллион новеньких долларов. И мне это рассматривание было вовсе не удивительно – я чувствовал себя на пятьсот тысяч, как минимум.

– Пойдемте вечерять, – позвала Инесса, дождавшись окончания сцены. – Борщ стынет.

Взглянув в ее лучащиеся добротой глаза, я припомнил короткий диалог, отложившийся в моем замутненном сознании во время моей реабилитации по системе Смоктуновского:

– А не перегнул ты с Хачиком? – спросил потусторонний голос Инессы.

– Нет, в самый раз, – убежденно ответил Шура. – Все путем!

4. Я б так жил… – Клептоман Елкин. – Мать Инесса спасает мир. – Ночь на седьмом небе.

Все вместе мы прошли в Контору (так назвал административное здание Шура). Увидев, что шедший впереди Елкин миновал помещение шахтной столовой, я изумился. Заметив это, Инесса сказала:

– В ней слишком много пустынного места. У нас на втором этаже есть кое-что поуютнее.

И скоро мы оказались в… в храме общественного питания. Более уютной столовой мне видеть не приходилось. Собственно, это была не столовая, а небольшая харчевня, чем-то похожая на живописные деревенские харчевни Восточной Европы. Крепкий деревянный стол на десятерых, тяжелые стулья-кресла, обшитые темным деревом стены и даже подвесной потолок с подвешенными к нему керамическими светильниками. На стенах висело несколько картин, очень плохих, но здорово, под старину, закопченных. Одна стена была "морской" На ней висели румпель, литография картины Айвазавского "Девятый вал" и барометр-анероид из кабинета начальника шахты. Вторая стена (с окном выходящим на тайгу) была деревенской. Справа к ней прилегала настоящая, но очень узкая русская печь с полатями, в центре размещались Шишкинские медведи, а слева на гвоздике висела пара лаптей, натуральных и даже чуть стоптанных, в углу стояла лавка с двумя наполненными водой деревянными ведрами. Третья стена была… больничной. В самом ее центре была прибита смирительная рубашка, по бокам которой висели на крючках белоснежные больничные халаты; справа, рядом с лавкой предыдущего натюрморта располагалась застеленная больничная кровать. Истощенная подушка с наволочкой, проштампованной черной краской, тонкое серое байковое одеяло, одетое в расползшийся дырами пододеяльник, под кроватью – белая металлическая утка с длиннющим хоботком… И освещение… Эта стена была освещена, или вернее затенена таким образом, что не бросалась в глаза… Ее бы вроде и не было, она просто присутствовала… А четвертая стена была кухонной. На ней висела или стояла на полках всяческая посуда – деревянная, керамическая и даже из тонкого мейсенского фарфора. Посереди стены открывалась небольшая деревянная дверь. Из нее доносились живописные запахи борща и жареного мяса.

– А вы неплохо устроились! – сказал я, обернувшись к стоявшим сзади жителям шахты.

– А что? – усмехнулся Шура. – Мы для себя живем… А если ты это насчет запахов, то я раз в месяц кабана или изюбря заваливаю. Тридцать Пятый рыбу ловит… А у Инессы – огород, коровы с курицами, кролики есть.

Слушая его, я заметил, что он держит в руке только что снятый пиджак. Накладное плечо пиджака было простреляно. Из дырки торчал клочок серой ваты. "Кто-то палец в пробоину просовывал, – подумал я. И когда вытаскивал, вату зацепил…"

– Что смотришь? – засмеялся Шура, перехватив мой взгляд. – Это твоя, Костик, работа. Четыре дырки ты мне сделал. Инка, ха-ха, теперь позже к тебе придет – штопать их будет.

Мы уселись за стол и перед каждым Инесса поставила глиняную миску с борщом. Когда я закончил с супом и принялся за смачную кость, рядом со мной сел только что вошедший Ваня Елкин. Он него пахло нитрокраской и бензином. Обернувшись к кухне он крикнул :

– Инка, мне без сметаны! Отдельно положи!

И обращаясь уже ко мне:

– Не люблю со сметаной. Весь вид портит, екэлэмэнэ. Борщ – он красивый, он так хорош. Машина нужна?

– Какая машина? – удивился я.

– Ну, не такая уж новая. Но в полном порядке. Жигуленок, "Четверка", кофе с молоком.

– Кофе с молоком? – удивился было я, но вспомнив запах нитрокраски, распространявшейся от Вани, снова взялся за кость.

– Так возьмешь? Недорого отдам.

– Не знаю даже… – протянул я, подняв вопрошающие глаза на сидевшего напротив Шуру.

– А что? Возьми… За грибами-ягодами будешь ездить… – сказал он тепло.

– А сколько просишь? – поинтересовался я у Вани.

– А сколько не жалко!

– Ну ладно, – согласился я и полез во внутренний карман куртки за бумажником. Шура внимательно смотрел на меня.

"Смотри, смотри, – подумал я. – Сейчас я тебе покажу перезомбированного по системе Станиславского".

И, вынув бумажник, я раскрыл его так, как будто бы только что нашел его под столом. Первым делом я вытащил свой паспорт раскрыл его и начал вглядываться в фотографию. Как бы что-то заподозрив, я сразу же поднял голову и недоуменно, перебегая глазами с одного лица на другое, стал смотреть на окружающих. Они молчали. Тогда я встал и подошел к зеркалу, висевшему на кухонной стене над умывальником. Посмотрев на себя с минуту, вернулся к столу с виноватой улыбкой деревенского дурачка, обнаружившего, что он сидит на лукошке с яйцами.

– Давно в зеркало не смотрел, – объяснил я свой поступок и, так и не сумев покраснеть, продолжил с интересом рассматривать содержимое своего бумажника.

– Смотри ты, у меня, оказывается и права водительские есть, – пробормотал я вслух.

– Поддельные… – сказал Елкин и отвернулся, не выдержав моего вопрошающего взгляда.

"Ну, ну, – подумал я. – Он и впрямь на ходу подметки срезает. Вот только когда он успел мой бумажник изучить?"

– Доллары зато настоящие, – сказал я, протягивая ему полтинник. – Хватит?

– Хватит! – ответил Елкин. – Тачку во дворе возьмешь. Я ее перекрасил и перебрал, Теперь как новая, что надо.

И, отказавшись от второго (кабаньих отбивных с кровью), вышел из столовой.

– Мог бы и шишек еловых ему дать, – с укоризной сказал Шура, когда за Ваней закрылась дверь. – Балуешь нашего Ваню.

– Тут ельников в округе нет. Километров на двадцать нет, – ответил я и осекся. И, испуганно взглянув в глаза Шуры, путано продолжил:

– Откуда я это знаю, я не знаю, но мне кажется, что я точно это знаю. Договорился бы на шишки и попух…

– Не бойся, память к тебе вернется почти вся, – мягко улыбнулся Шура. Ты только не притворяйся… Мы тут люди тертые и любой диагноз на лету определяем…

* * *

После того, как я уговорил несколько чашек крепкого чая с вареньем из жимолости и домашними ирисками, Шура отвел меня в ванную комнату, а после нее – в хрустальную спальную.

– Ты ее, Инессу, не обижай! – сказал он, уходя. – А то она заволнуется и может глупостей с твоим организмом наделать. А зачем нам с тобой глупости?

И, потушив верхний свет, вышел.

Я постоял немного у двери пытаясь сообразить, что это такое может сотворить с моим организмом Инесса. Решив, наконец, что глупости молодой симпатичной женщины будут наверняка приятными и даже, может быть, очень приятными, я не торопясь разделся, лег под услужливое одеяло и уставился в люстру. Ее подрагивающие хрусталики загадочно сверкали в боковом свете бра. Я потянул к ним руку и чуть качнул их. Они приятно зазвенели. Я тронул их вновь и прикрыл глаза, наслаждаясь сказочной музыкой.

"А я ведь совсем забыл, зачем приехал в этот сумасшедший дом, – подумал я, когда в спальне вновь воцарилась тишина. – Доллары, доллары… Зачем они здесь в этой компании? "Размяк характер, все мне нравиться", как сказал Маяковский… А девушка… Она ничего… Интересно, ведь я никогда не спал со шлюхами… Врешь, спал… И не с одной. Правда, это выяснялось позже… А Инка… Если у нее такой оригинальный бред, то она, наверняка, переспала с тысячью мужиков… И сегодня ночью я стану полноправным членом этой несметной семьи. Переспав с ней, я как бы пересплю со всем человечеством… Нет, не пересплю, а внесу свою лепту в живительную копилку Инессы И если она получит то, чего хочет, то этот сын действительно будет сыном человечества."

Я уже почти спал, когда Инесса легла ко мне. Ее легкое белое тело придвинулось к моему и обдало меня своим жаром.

– Ты поспи немного, отдохни. Тогда лучше получится… – прошептала она мне в ухо.

– Да я в общем-то и не устал… – ответил я, поворачиваясь к ней лицом. – Вы меня по атому растащили, а Смоктуновский их собрал, да так ладно… Как новый я сейчас.

– Ты не обижайся и меня не бойся, я хорошая. И тебе хорошо со мной будет. Только ты полюби меня. Ребенок мой должен в любви родиться…

– Расскажи мне о себе, – попросил я, рассматривая нежное лицо Инессы, ее белую лебединую шейку, обрамленную простой хлопчатобумажной ночной рубашкой.

– Не хочу… – прошептала она и, на секунду закрыв глаза, нырнула в свое прошлое. – Не было у меня ничего хорошего и я все забыла. У меня нет сил на прошедшую жизнь, я должна о другом думать…

– О чем?

– О нем. Знаешь, мне сейчас показалось, что он уже чуть-чуть родился. От тех мужчин, с которыми я была до тебя. Он уже здесь, я нутром чувствую… И так приятно мне. Ты ему поможешь родиться? Поможешь, да?

– Знаешь, чтобы ребенок в любви родился, надо любовью заниматься, а не разговорами… Я хотел сказать, что, может быть, приступим? Меня к этому тянет неодолимо. Ты такая красивая…

– Не говори об этом. Расскажи лучше о себе.

– А что рассказывать? Несколько раз был женат, но каждый раз через год-два чувство возникало чувство – а правильно ли все это, туда ли я иду? И все разваливалось, и все приходилось начинать сначала. Поначалу я думал, что все эти жизненные выверты – это судьба, которая ведет меня куда-то. К чему-то очень существенному, "предназначению своему, на белый свет тебя явившему". Потом всяких книжек начитался и понял, что все это "предназначение" – всего лишь обычная душевная болезнь, связанная с тем, что моя мать, будучи беременной мною, много нервничала…

– Нет… Это не душевная болезнь, я знаю… Это ты шел ко мне. И я к тебе шла. Шла, даже в психбольнице шла, когда меня в смирительной рубашке – часами держали…

– А долго ты в больнице жила?

– Долго. Полжизни. Сначала пациенткой была, а потом медсестрой помогала… Но все это позади. Очень скоро я рожу святого мальчика. Его будут звать Христос. Он вырастет и все на свете исправит. И все, все станут безгрешными ангелами. И в его царстве люди будут любить. И веру свою они будут нести в сердце. А для зла выстроят храмы и будут приходить туда и приносить свое зло… И закапывать его там под светлые иконы…

"Храм зла… – подумал я и криво улыбнулся. – Что-то вроде выгребной ямы. Несчастные приходят и оставляют в ней все свои душевно-мозговые нечистоты, то бишь зло… Свою неотрывную половину…"

– Но я не знаю, как все будет в точности… – как бы прочитав мои мысли продолжила Инесса задумчиво. – Но я знаю, что надо делать, чтобы все люди стали добрыми… Это очень просто…

– Родишь – девой Инессой тебя называть будут…

– Не будут! Я рожу его от всех мужчин. Все мужчины Земли будут его отцом. А я одна – матерью…

"Смотри ты! – подумал я. – Я был прав, оказывается, насчет секса со всем человечеством. Не иначе у нее трубы перевязаны… Это – печально… И сношаться сейчас она будет не со мной конкретно, а, по крайней мере, со всеми ныне здравствующими мужиками. Группенсекс прямо… Тоска… Как мы там все вместе уместимся? А женщина-то ничего… Бархатная конфетка с чертовскими зелеными глазами…"

– Может быть, закончим эти разговоры, а? – сказал я, оборвав свои постыдные мысли и нежно погладив ей плечико. – Это извращение какое-то – лежать в постели с мужиком и говорить о втором пришествии. Поцелуй меня… Ты меня своими глазами давно с ума свела. Если бы не они, давно слинял бы отсюда. Ты такая редкостная красавица – слов не подобрать… Ладошки твои такие мягонькие, пухлые, детские совсем. А грудки! Какая прелесть! Можно я их увижу?

И я, мягко повернув Инессу на спину, не спеша задрал ей рубашку, обнажил высокие, упругие груди и начал их целовать, целовать, вдыхая в себя их сладкий запах. В ответ она пылко обняла меня, затем, обхватив мою голову горячими ладонями, приблизила мое лицо к своему и принялась страстно целовать мои глаза…

Мы занимались любовью всю ночь практически без перерывов. Последний раз подобный подвиг я совершил в юношестве в день прощания с целомудренностью. Утром, когда Инесса готовила меня к очередному чувственному апофеозу, раздался стук в дверь и мы услышали бодрый голос Шуры:

– Завтрак на столе, выходите.

Инесса не обратила на это сообщение ровно никакого внимания. Она лишь улыбнулась и с утроенным энтузиазмом продолжила приятное для нас обоих занятие.

В кают-компанию мы явились минут через сорок пять. Насчет ожидающего на столе завтрака Шура приврал. На обеденном столе стояли только блюдца с вареньем и тарелки с домашними сметаной и маслом. Но лишь только мы с Инессой уселись, на кухне послышалось шипение жарящихся блинов.

– У вас и сметана своя есть? – спросил я совершенно счастливую Инессу.

– Да. У нас две голландские коровы. Сена косим больше восьми тонн на каждую. За ними Тридцать Пятый смотрит. А Смоктуновский доит. Когда я дою или кто-нибудь другой, молока в полтора раза меньше получается. Он им стихи читает, они это любят…

В это время из кухни показался Шура с первой порцией дымящихся блинов. Блины были с дырочками и поджаристые. Я сначала ел их со сметаной, затем с вареньем из жимолости, затем со смесью сметаны и варенья из жимолости…

Когда блины кончились, я сообщил Шуре, что еду с Инессой в однодневное свадебное путешествие в Кавалерово. Инесса удивилась моим словам, но ничего не сказала, а Шура пожал плечами и попросил привезти формалина и кое-каких химикатов из больничной аптеки. Я удивился его просьбе, но Шура сказал, что занимается в свободное время лабораторными опытами по школьному учебнику химии.

В Кавалерово я отвел Инессу к гинекологу и он привел ее фаллопиевы трубы в полный порядок. Зачем я все это предпринял, не знаю. Может быть, просто захотел иметь в старости влиятельного сына?

5. Сайрус Смит сбежал из ричмондской психушки. – Мы спускаемся в шахту. – Буйные развлекаются. – Падение в бездну. – Мы на верном пути! – Инкины глюки.

Это были лучшие дни в моей жизни, эти неполные две недели, которые я провел на шахте в ожидании приезда друзей! Мир и единение, казалось, царили не только здесь, но и во всем затаежном мире. Я ел, пил, косил сено, спал беспробудно и беспрестанно с Инессой, выгребал навоз, ходил на охоту… Однажды, когда я ушел на речку Мирную наловить рыбы к ужину (это, кажется, был третий или четвертый день после моего перезомбирования), мне на ум пришел "Таинственный остров" Жюля Верна. Казарки, опоссумы, дюгони… Спокойствие, труд, уверенность в себе и совершенно невозможные в обычной жизни люди. Без нервов, амбиций, честолюбия, ревности, зависти. "Наверное, Жюль Верн скрыл истину, – подумал я, ковыряясь в дне реки в поисках рачков для наживки. – Сайрус Смит сбежал с товарищами на свой остров не из ричмондской тюрьмы, а из тамошней областной психушки…

Как жаль, что я вызвал товарищей! Если бы не они, я бы и не вспомнил о сокровищах Шилинской шахты… А хотя сколько продлится эта идиллия? Скоро о шахте забудут, отключат энергию или вовсе продадут ее деловитым японцам или китайцам. Или в поселке вспомнят, что на ней живут сумасшедшие, или кто-нибудь из лихих людей спишет на них какой-нибудь грабеж или убийство… И приедут люди в синих шинелях и отправят всех нас в краевой сумасшедший дом на перевоспитание от самостоятельности… Нет, деньги надо доставать… Сказать или не сказать Шуре о истинной цели моего появления на шахте? Впрочем, это всегда успеется…"

В обед, похрустывая хорошо прожаренными плавниками хариуса, я сказал Шуре, что я, как бывший геолог-подземщик, ностальгирую по подземке и потому хотел бы носить еду обитателям восьмого горизонта. Шура посмотрел на меня очень внимательно, затем вздохнул и согласился.

После обеда Инесса дала мне корзинку с испеченными утром пахучими большими буханками, вареными в кожуре овощами и несколькими килограммами костей с щедро оставленным мясом. Я взял ее и пошел вслед за Шурой.

– По лестничному отделению пешком пойдем, – сказал он по дороге к стволу. – На клети спускаться – это долгое дело. Инку придется от кухни отрывать.

– Течет там, наверное, вовсю?

– Да, каплет немного, но промокнуть не успеем.

– А освещение там есть?

– Там все есть, как в Греции, – полуобернувшись ко мне, лукаво усмехнулся Шура. – И освещение, конечно, тоже. Ты, что, думал – они там в темноте сидят?

– По-моему, для них разницы нет.

– Это ты напрасно… Они тоже люди. И, может быть, умнее и счастливее нас. Но… понимаешь, это же люди Хачика. Я же тебе говорил! И поэтому я сам к ним хожу. Смотрю, не придумали они чего? За ними глаз да глаз нужен. Хачик на расстоянии ими командует. И, честно скажу, как брату – ты меня обеспокоил, вызвавшись к ним идти. Может быть, ты не до конца перзомбировался? И связным к ним намылился? А?

– Если бы я не до конца перезомбировался, я бы четыре дырки не в твоей одежде сделал, а в твоем мясе!

– Ты прав, Костик! Но, понимаешь, я же бдительным должен быть. Для твоего же блага. Ведь ты их, его киллеров, убивать будешь. С Тридцать Пятым…

– А ты не перегибаешь с Хачиком? – повторил я вопрос, заданный Инессой Шуре после моего перезомбирования.

Шура внимательно посмотрел на меня и, ничего не ответив, вошел в зарядную.

Взяв в зарядной шахтерские фонари, мы довольно быстро спустились по лестничному отделению на восьмой горизонт. Прошли метров триста по откаточному штреку и оказались у железной двери бывшего минералогического музея. Шура открыл огромный амбарный замок и, улыбаясь, пропустил меня вперед. С опаской я прошел в дверь и очутился в ярко освещенном помещении музея. Правая и левая его части были заделаны капитальными решетками, сваренными из толстенного арматурного прута.

В правой камере, держась обоими руками за прутья решетки, на некрашеном деревянном полу стоял голый, сильно заросший человек. Не обращая на нас ни малейшего внимания он рычал и бился головой и грудью о железную ограду. Когда я, удивленный, подошел поближе, он мгновенно просунул руку сквозь решетку и оттолкнул меня в сторону. Именно оттолкнул, а не ударил. Оттолкнул, будто бы я заслонил ему что-то. Я обернулся и увидел то, что так привлекало внимание сумасшедшего – в глубине противоположной камеры двое других сумасшедших занимались любовью! Я бы не сказал, что эта была скотская любовь, если, конечно, не считать, что они совершенно не обращали на нас с Шурой внимания. Они ласкали друг друга с какой-то чуть ожесточенной нежностью… Они были не в этой подземной камере, а полностью друг в друге…

Мне стало не по себе и я вопросительно посмотрел на Шуру.

– Да ничего особенного в этом нет, – пожал глава сумасшедших плечами. – Эти товарищи, – (клянусь, на этом месте он мысленно добавил "Как и ты"), – при любой возможности этим занимаются. В Харитоновке, когда врачи улетучились, такой треск по палатам стоял…

– Представляю себе…

– А Юлька эта, – кивнул он в сторону женщины, – вообще на этом смутилась. Давай сюда корзинку.

Взяв из моих рук корзинку, он подошел к ящику, стоявшему перед решеткой семейной камеры, и аккуратно выложил в него две трети продуктов. Оставшееся съестное он бросил в одиночную клетку.

– Кузьма это… Дерьмо, а не человек, – ответил он на мой немой вопрос. – Нет у него к мужскому естеству уважения. Пошли.

Уже за порогом подземной психушки я обернулся и увидел Кузьму. Он стоял, плотно прислонившись к решетке, и мастурбировал.

Когда мы подошли к шахтному стволу, я сказал Шуре:

– Шур, можно я еще на горизонт спущусь? Очень уж интересно. Ведь геолог я…

– А что? Сходи. Но там света нет, учти. Одна вода.

– А ты со мной не пойдешь? Пойдем, прогуляемся? До ужина далеко, да и дождь суток на трое зарядил.

– Нет, я с тобой не пойду. Не нравишься ты мне что-то. Что-то ты задумал… Или Хачик. Выискиваешь что-то… Или убить меня хочешь? Завлечь поглубже и разделаться? Видно, плохо ты перезомбировался… Надо тебя основательнее переделать…

– Опять ты за свое! Ну на фиг мне тебя убивать? Ты, вон, бабу мне подарил, во всем мире такую не сыщешь, в люксе поселил, обиходишь, душу прочищаешь. Тут все, наконец, на тебе держится. Случись что с тобой – все вместе в больницу опять попадем.

– А ты, что, был там? – вскинул он на меня глаза.

– Нет, не был. Но чувствую – пока не был. Пошли в камеру взрывников, я тебе кое-что расскажу.

Шура пожал плечами и мы пошли в камеру, когда-то служившую для подготовки взрывчатых материалов к подземным взрывным работам. Там было темно, но Шура вытащил из кармана лампочку и вкрутил ее в патрон. Сразу же стало светло и мы, выключив свои фонари, уселись друг перед другом на деревянных скамьях. Помолчав с минуту, я рассказал Шуре о своем бегстве из Москвы, о находке в зимовье останков Юдолина и обо всем остальном. Рассказ мой явно обрадовал Шуру – по его потеплевшим глазам я понял, что он, наконец, перестал считать меня неопытным агентом ФСБ.

– Ну, теперь мне все ясно… – облегченно вздохнув, сказал он. – Кладоискатель, значит, ты…

– Так получается…

– Ту тогда попробуй… Попробуй… – уже задумчиво пробормотал Шура и, откинувшись к стене, прикрыл глаза.

– Да, вот еще что… – продолжил я, немало смущенный его показным равнодушием. – Я не знал, что тут вы на шахте в свое удовольствие обретаете и трех своих друзей на помощь выписал. Они четвертого августа должны в Кавалерово прилететь…

Как только Шура услышал о намечающемся приезде моих друзей, он моментально вскинул голову и пристально стал меня рассматривать.

– Ты что так смотришь? – чуть испуганно спросил я его.

– Менты они, да? До мозгов моих добраться хотят? Или Хачиковские агенты?

– Какие агенты? Это мои старые друзья. Как только приедут, ты их перезомбируй на всякий случай по полной программе.

– Хорошо… Да и тебе, Костик, будет полезно в нем поучаствовать…

– Мне? – встрепенулся я. – Я ведь уже перезомбировался?

– Да нет, я не это имел в виду… Я имел в виду поучаствовать как исполнитель… Это полученный эффект укрепляет…

– Ну, это я с большим удовольствием! – вздохнул я с облегчением и тут же представил себе Борьку Бочкаренко, вылезающего из вентиляционной трубы. Оглушенного, измазанного с ног до головы ржавчиной и остро пахнущего горелой тканью!

– Тогда я не возражаю. Привози их. А мы вам как можем поможем. Жаль только, что ты с деньгами пожизненно связываешься. Они все испортят и вымажут… Это же навоз.

– Ты знаешь, если бы я друзей не вызвал до того, как на шахту приехал, я бы забыл о деньгах. Среди вас я, наконец, полноценным человеком стал. Живу сегодняшним днем и ничего мне выдающегося не надо. И еще Хачик… – решив добить Шуру, начал я излагать только что пришедший в голову довод. – Я так думаю, на шахту сам он не сунется. Много нас тут… А вот врачей и ментов напустить – это он запросто. И приедут сюда омоновцы и повяжут всех. И тебя, и меня с Инкой. А солеными опятами, не говоря уж о шишках еловых, от них не откупишься. Деньги будут нужны и люди без прописки в Харитоновке. А будут немалые деньги, мы все здесь купим и обустроим по содержанию. И там, в Кавалерово и Владике всех оприходуем. И заживем себе счастливой незначительной жизнью… Ну как?

– Обдумать все надо… Хачика так просто не перехитришь. А так идея мне очень нравится. Интересная идея, – ответил Шура и улыбнулся мне, как улыбается гроссмейстер сопернику-перворазряднику в начале шахматной партии.

– Мне самому она нравиться… Но сомневаюсь я еще. Может быть, там в зумпфе шахты какие-нибудь ценные бумаги лежат. Для них ценные, а для нас – не чихнуть, не обтереться. Или вовсе чемоданы какого-нибудь компромата… И чтобы до конца в доллары поверить, я должен до этого крестика на девятом горизонте самолично добраться.

– Можно посуху туда попасть. По восстающему с этого горизонта на тот спуститься. Я знаю один, он в полном порядке, но лестниц там нет, а на веревке спуститься, конечно, можно, но подыматься по ней я бы не взялся. Сорок метров – это сорок метров… А я – не Маугли совсем. Особенно в последние тридцать лет.

– Тогда давай пройдемся по эксплутационному штреку? Чем черт не шутит, может быть, найду вниз дорожку…

– Как хочешь, – ответил Шура и, уствившись себе в ноги, глубоко задумался.

– О чем думаешь, мыслитель? – спросил я на исходе пятой минуты паузы. – Что тебя тревожит?

– Понимаешь, был здесь один тип чуть больше месяца назад… – начал он, чем-то смущенный. – По твоему рассказу получается, что это гражданин Юдолин был… Мы с Елкиным в Кавалерово по делам ездили и кто-то его на нас навел, сказал, что мы с Шилинки. А он подошел, сунул мне сотню долларов и допрашивать начал. Очень шахтой интересовался… Я виду не подал, что знаю, зачем и от кого он явился. И рассказал ему все, чтобы до конца их планы понять…

– А что рассказал?

– Понимаешь, когда я из Харитоновского дома сбежал – он еще работал тогда – и пришел в Хрустальненский ГОК на работу устраиваться, меня сторожем сюда определили, хотя, сам понимаешь документов у меня почти не было. Почему они меня взяли, я понял, когда мне прежний сторож дела сдавал. Он рассказал, что месяц назад на шахте бой был настоящий меж какими-то людьми; сторожей обоих замочили, да и друг друга пяток положили. Новый сторож всего три месяца поработал и отказался наотрез – все время какие-то люди со всех сторон приходили, били его и в шахту потом лазили. Странно мне все это было – никак я не мог все это понять. Как Хачик мог знать, что я на эту шахту устроюсь? И почему его люди меж собой передрались?

И вот, когда я работать начал, сразу же ко всему на свете приготовился. И когда блатные появились, пяток их было, и на меня буром пошли, я их быстро успокоил. "Знаю, – сказал, – где золото лежит. Пошли скопом, покажу!" И троих к стволу на восьмом горизонте подвел и уронил их вниз. Лежат сейчас с твоими долларами вперемешку. А двоих других в тайгу загнал, их там тигры съели.

– Тигры? Да вроде их поблизости здесь не было?

– А они из Владика бывшие люди. У одного жену и детей на глазах съели, когда он их по лимонник повел поспелый. Вышел с полной корзинкой красных ягод из лесу, а вся его семья вокруг машины лежит, в клочки мелкие разодранная. Он и тронулся. А в харитоновской больнице потихоньку в тигра превратился. А другой, знакомый его хороший, мент-капитан, все передачки ему носил. И надо же было так случится – послали его вскорости с другими ментами того тигра-людоеда выследить. Или сам он вызвался – не знаю… И когда они его обложили, амба прямо на него вышел, а у капитана затвор заело. И помял его полосатый и издох от перекрестного огня прямо на нем. И когда оправился мент от ран своих телесных, стал он придумывать что-то про тигров, себя и своего знакомого и в конце концов с ним в одной палате оказался. Там они скорешились, хотя каждый знает что тигр – тигру рознь и вместе они никогда не ходят. А когда больница советская завершилась, они вместе со всеми вокруг нее рассеялись, но потом, как и все, у шахты оказались. Феномен какой-то – эта шахта. Как медом смазана. Так вот, когда я из шахты вывалился и этих двоих гавриков оставшихся шуганул, они в лес поскакали и не успели в него вбежать, как эти тигры выскочили и на моих глазах горла у них перегрызли и в тайгу утащили. Я потом едва в себя пришел – голые до пят, охрой оранжевой вымазанные и полосы черные. Тигры да и только, хоть шкуру снимай!

– Дела… А с Юдолиным ты что сотворил? И почему его машина в Кавалерове осталась? Пешком что ли он сюда пришел?

– Машину его на автостоянке ремонтировали тогда. Ну, он и поехал со своим напарником с нами, не стал дожидаться пока машину им сделают. А когда мы его перезомбировать стали, он, глупый, из трубы выскочил и по кумполу молотком получил. Инка ему врезала, увлеклась очень. Ваня Елкин его потом в тайгу подальше отвез, аккурат в сторону Тарги.

– Так вы его раненого в тайге бросили?

– Так кто его знал, что живой он еще был… Мы проверили, он на звук и свет не реагировал…

– Ну, ну… А пистолет? Я же его с пистолетом на Тарге нашел?

– Пистолет? Не было у него никакого пистолета… Ты, что, мне не веришь?

– Верю, конечно, – соврал я. – Но я надеюсь, что и ты мне верить начнешь. Ведь я тебе брат?

– Брат… Да, брат. И я тебя очень хорошо понимаю… Понимаю, что не деньги тебе нужны, а приключения на задницу… И друзья у тебя такие же. И чем больше приключений на это самое место, тем вам лучше…

– Ты как всегда прав, Шура. Видно, что не чужой ты мне, родственный… Конечно, неплохо было бы просто прийти в коммерческий банк с красивыми искусственными пальмами и получить от вежливого клерка миллионов десять аккуратно упакованных долларов… И чтобы эти десять миллионов долларов негритянский служка в смешной круглой шапочке, улыбаясь, до машины донес и на заднее сидение кинул. Но для меня все это так же пошло, как покупать любимую женщину в популярном борделе… Мне хотелось бы сначала за баксами побегать, попотеть, побояться немного, в морду кому-нибудь дать и получить даже… Заработать, короче…

– Ну, это все у тебя будет, братишка… – с любовью в глазах промурлыкал Шура. – Начнем что ли? Покажу тебе все… Жаль мы с тобой ленточку и ножниц не захватили… Для торжественного открытия без искусственных пальм и причесанных банкиров…

* * *

И мы пошли по откаточному штреку до Главного рудного тела – основного рудное тело Шилинского рудника. Оно содержало 90% всех запасов оловянных руд одноименного месторождения, найденного таежным человеком Шилиным в конце сороковых годов. Вплоть до 15-го горизонта рудное тело было отработано. В дальнейшем нам придется провести много времени в шилинских подземельях и поэтому необходимо рассказать читателю что, собственно, эти подземелья из себя представляют.

После того, как Шилин[8] нашел в тайге несколько обломков убогой колчеданно-полиметаллической руды, геологи нанесли место находки на карту и назвали его рудной точкой №321. Через пару лет к этой точке пришли поисковики. Они разрыли место, указанное Шилиным и в коренных породах нашли сульфидную жилу. Взятые по ней анализы показали, что в некоторых участках жилы содержится промышленное оловянное оруденение. И рудная точка №321 превратилась в Шилинское рудопроявление олова. Еще через несколько лет была пройдена новая серия канав и расчисток показавших, что в средней части жилы оруденелые участки протягиваются практически без перерывов на несколько десятков метров.

И тогда в Москве переименовали рудопроявление в месторождение, достойное предварительной разведки и в тайгу пришли лесорубы и приползли бульдозеры. Они, изнахратив сотни гектаров нетронутой тайги, соорудили буровые площадки и подъездные пути к ним. Буровики работали несколько лет. Они в сотне точек просверлили жилу по сетке 40 на 40 метров до глубины примерно 200 метров. Одновременно в верхних частях жилы (1-7 горизонты) было пройдено несколько штолен. В целом предварительная разведка показала, что единственное на месторождении Главное рудное тело представляет собой крутопадающую кварц-хлорит-сульфидную с касситеритом жилу мощностью от 0 в редких пережимах до полутора десятков метров в раздувах. И главное – то, что с глубиной жила не выклинивается, а содержания олова в ней увеличиваются.

И тогда в Москве решили ставить детальную разведку[9]. Началась она, естественно, со строительства шахты. По мере углубления шахты из нее по жиле проходились штреки. Последние располагались друг под другом ровно через 40 метров. Затем между соседними штреками, также по руде, были пройдены вертикальные горные выработки – восстающие. В конце этой стадии разведки все рудное тело было нарезано на прямоугольники (или разведочные блоки) высотой в 40 и длиной 60 – 80 метров, а каждый блок по торцам – опробован. Запасов металла в Главном рудном теле оказалось достаточно для отработки в течении многих лет и месторождение было сдано эксплуатационникам. Эксплуатационники год за годом отбивали руду, оставляя в скальном массиве протяженные, глубокие щели.

И вот мы с Шурой стоим перед такой щелью, освещая ее бегающими лучами наших хорошо заряженных "Кузбассов." Ширина щели колебалась от 2-3 до 5-6 метров. Ее длина по горизонтали на нашем уровне составляла не менее сотни метров (по крайней мере, лучи наших фонарей не достигали ни правого, ни левого ее замыканий). Насколько она уходит кверху, мы также увидеть не смогли. Внизу же, в сорока пяти метрах от нас, у самого уровня затопления, горизонтальная длина щели сокращалась до тридцати метров. В полутора метрах выше уровня воды в стенах щели зияли трапециевидные отверстия подъездов к существовавшим когда-то рудоспускам[10], а в ее замыканиях – дыры разведочных штреков.

С минуту полюбовавшись этими мрачными подземными просторами, я поднял из-под ног камень и бросил его в противоположную стенку щели. Щелкнув о нее с резким отзвуком, камень упал в черную воду. Хотя это произошло в сорока пяти метрах ниже нас, звук удара о воду и плеск брызг были весьма отчетливыми и гулкими.

– Вон, туда тебе надо! – указал Шура на один из штреков. – Крестиком этот штрек был помечен.

Эхо от его слов было таким четким, что мне самому захотелось что-нибудь сказать и я спросил его:

– Послушай, а ты откуда так шахту эту знаешь?

– Да я в ней до зоны несколько лет работал слесарем-электриком. Я ее как свои пять пальцев знаю.

– А сел за что?

– За что надо, за то и сел!

– Да ладно тебе злиться! Не хочешь говорить – не говори. Я, вот, вижу, что тут спустится можно, если осторожно. Смотри, вот по этому наклонному карнизику можно добраться вон к тому уступу. А с него – вон, к той малюсенькой площадке над самым штреком – я с закрытыми глазами спущусь. Вот только неясно, как с этой площадки в него заскочить… Да, ну, ладно – на месте разберемся.

– Не мешкай там, – зевнул Шура. Нас, наверное, наверху уже потеряли.

– Да я быстро. Туда и обратно.

– Если пропадешь, мне Инка яйца сварит.

– Не пропаду, я осторожный.

И я полез в щель и через пять минут уже пробирался по карнизу. Но, когда до того места, с которого я собирался спуститься на 9-й горизонт, оставалось совсем немного, карниз метра на полтора выклинился. Я знал, что Шура стоит сверху и наблюдает за мной и поэтому мне, испорченному советским воспитанием, ничего не оставалась делать, как прыгать. И я прыгнул, но неудачно (терпеть не могу, когда глазеют в спину)…

С такой высоты я летел впервые и потому, испугавшись, не смог войти в воду достойным образом. Сильно отшибив спину и бедра, я камнем пошел ко дну. Но по большому счету мне повезло – стенка щели оказалась совсем рядом. И, очутившись под водой, я сразу же поднырнул к ней и, методом тыка найдя небольшой уступчик, смог стать на ноги, да так удачно, что голова моя оказалась над водой. Вода была чистой и не очень холодной и, если бы не тянувшие ко дну намокшая одежда и фонарь, я наверняка поплавал бы для удовольствия с минуту – другую в этом озере глубиной в несколько десятков, а, может быть, и сотен метров. Придя в себя и отдышавшись, я вытянул из воды не думавший тухнуть фонарь и начал соображать, как добраться к чернеющему в полутора метрах над головой штреку.

На преодоление этого расстояния у меня ушло около часа – стенка щели в этом месте и на много метров в стороны была практически вертикальной и без существенных неровностей. Я восемь раз срывался с нее в воду, пока не догадался вбить свой нож в едва заметную трещину. Оказавшись в штреке, уселся на подвернувшуюся шпалу и, высоко подняв сначала одну, а затем и другую ногу, вылил из сапог воду. Наверху, на 8-ом горизонте сверкал неподвижный фонарь Шуры.

"Ну и нервы у этого шизоидного параноика, – подумал я, покачав головой. – Слова не сказал, головой не шелохнул. Чудо в перьях!"

Я брел по штреку метров триста, но никакой денежно-вещевой материализации крестика Юдолинской схемы не нашел. Дальше идти мне показалось бесполезным – и так уже было пройдено метров сто лишних. И, я нервно перекурив, повернул назад. Теперь надежда была лишь на то что, материализация Юдолинских ценностей произойдет в одной из встретившихся мне по пути сюда рассечек.[11]

"Если ничего не найду, – пришло мне в голову, – ребята меня убьют! Каков этот крестик, таков и другой, на дне шахты". И я представил лица Борьки и Коли в момент, когда до них дойдет, что они прибыли за 9 тысяч километров Инкины щи хлебать. "Борька, тот криво посмеется, а Колька покраснеет от досады, а потом скажет мне какую-нибудь гадость. Надо будет с собой водки взять… С ней он что угодно простит. Даже девять тысяч километров".

И, вконец расстроенный, я прибавил шагу и тут же, попав ногой в выемку из-под вынутой шпалы, споткнулся и упал.

"Господи, не везет-то как! Хоть плачь!" – подумал я, очутившись в жидкой грязи.

– А это что такое? – сказал я уже вслух, снимая с правой щеки что-то липкое. – Что-то это мне напоминает… Ни ткань, ни бумага…

И, взяв в руки каску, я направил укрепленный на ней фонарь на бумажку и… увидел заляпанного грязью Франклина, кажется Бенджамена!

Я не стал целовать дензнак бывшего потенциального противника СССР, а ныне вечно потенциального друга Российской Федерации. Вместо этого я поднялся на ноги и стал внимательно рассматривать землю вокруг себя. И ничего больше не нашел. Но не очень-то огорчился. Было ясно, что найденная купюра вовсе не из зарплаты местного Плутона за июль месяц. И если есть одна купюра, то есть и другие.

И в первой же рассечке, оказавшейся подходной к восстающему, пройденному с 10-го горизонта, я нашел разорванный целлофановый пакет размером 30 на 40 см (вместимостью не менее, чем в один миллион долларов) с единственной сто долларовой купюрой внутри, разломанный на две половинки пластмассовый дипломат и полтора десятка заплесневевших американских президентов. Они расползались в руках и были в полной негодности. Но в восстающем, в маслянистой воде, стоявшей метра на полтора ниже уровня подходной выработки, плавали всенародно избранные, которых хоть сейчас можно было бы вести на прием к Хвостатой смерти. И с помощью найденной в штреке проволоки мне довольно быстро удалось выловить две с половиной тысячи долларов.

Распихав по карманам добычу, я пошел по направлению к щели, гадая по дороге, что же такое могло случится у восстающего во время захоронения долларов.

"Только одно, – решил я, подумав. – Один дипломат те люди, которым было поручено спрятать деньги, решили присвоить и при разделе его содержимого, поссорились и проигравший был утоплен. Но почему победивший следов не замел? Странно… Но, слава Богу, если бы он все за собой прибрал, я бы этого места не нашел… А теперь, по прибытии акваланга первым делом мы нырнем в этот восстающий…

И, когда я воочию представлял, как мы с друзьями выгребаем из восстающего волнующие кучи баксов, мой фонарь потух и вокруг мгновенно воцарилась кромешная тьма. Я тут же попытался привести свой "Кузбасс" в порядок посредством постукивания его частями о стену, но тщетно. Кончились эти попытки тем, что я разъярился и с размаху разбил аккумулятор об стенку штрека.

Осознав глупость расправы с фонарем, успокоился и, время от времени касаясь правой рукой стенки штрека, пошел к щели. Продвижение было весьма медленным – ведь каждую следующую минуту я мог провалиться в подземное озеро, правда не с высоты шестиэтажного дома, как час назад, а всего лишь с полутора метров. Так и случилось – споткнувшись обо что-то, лежавшее поперек штрека, я упал в воду! Очутившись в озере, перво-наперво стал соображать, за что же меня угораздило зацепился – ведь перед уходом к Юдолинскому крестику я отодвинул к стене шпалу, на которой сидел после первого купания… Ответ пришел сверху в виде зажегшегося в штреке фонаря. "Это Шура, гад, сидел, вытянув ноги поперек штрека! – сообразил я, выбираясь на берег. – И спал, собака!"

– Прости, браток! Закемарил, – сказал мне Шура виновато, когда я с его помощью поднялся в штрек. – Опять ты искупался! Но ничего, в сауне отогреешься. Пошли, что ли домой? Я, пока тебя не было, тропку наверх наладил – слепой пройдет. А где карниз обрывается – доску-пятерку, бросил. Иди за мной.

Меня разобрала нервная дрожь и, чтобы ее не выдать, я смолчал.

О результате моего подземного путешествия Шура не спросил, ни в этот день, ни в последующие.

* * *

На устье шахты нас встретила конфузливо улыбающаяся Инесса.

– Я тебя весь день искала, – сказала она, поцеловав меня в щеку. И обернувшись к Шуре продолжила:

– Представляешь, когда я начала стряпать котлеты, Костик из-за двери попросил сделать пельмени. Я открываю дверь, а его и след простыл! Подумала, что ушел куда и взялась за пельмени. Когда фарш перчить начала, он мне опять уже из-за спины говорит: "Не люблю с перцем, сыпь поменьше". И так весь день со мной в прятки играл, пока…

– Дык пельмени у нас сегодня? – перехватив мой удивленный взгляд, перебил Инессу Шура.

– Да. Вода уже кипит, пошлите.

"Да, глюки – это серьезно… – думал я по дороге, блуждая глазами по ладной фигурке Инессы. – Где-то я об этом читал… Что-то о том, что у глючащих психов мысли идут по слуховым нервам. Ну и бог с ней. Жить с ней это не мешает…

6. Борис Бочкаренко и Николай Баламутов. – Мы на "крючке". – Банкет под скалой. – Шашлык из барашка и мешок из джута.

Утром 25-го августа сразу после завтрака я уехал в Кавалерово встречать друзей. И выпить с ними чего-нибудь после двух недель алкогольного воздержания. Мчась по прекрасно сохранившемуся шоссе, я представлял себе, как куплю в магазине водочки для Коли и Бориса и марочного вина для себя и как мы сядем в моем кубрике, нажарим шашлычка из барашка хозяина и напьемся до поросячьего визга.

"Надо бы еще крабов покрупнее взять и палтуса копченого, – думал я, унесшись мыслями в соответствующий отдел кавалеровского гастронома. – Начнем, пожалуй с пива, потом попаримся в баньке им. Бориса Пуго. А после баньки сядем под тентом у дома и начнем потихоньку пить…"

На переговорный пункт я пришел за полтора часа до уcловленного времени. Там, естественно, никого не было. Убедившись в этом, пошел на почту, узнать, нет ли писем или телеграмм на мое имя. И не напрасно – Плотников прислал письмо, в котором сообщал, что сам приехать не сможет, так как уезжает в Штаты в командировку. Но Баламутов и Бочкаренко приедут, первый 4-го, а второй 3-го.

"Блин! Значит Бочкаренко уже здесь! – подумал я, растерянно оглянувшись вокруг. – Уже сутки здесь! Наверняка уже бороздит простыни какой-нибудь местной красавицы…

И, решив, что к условленному часу Борька все таки появится на переговорном пункте, я пошел прогуляться по центру Кавалерова. И у базарчика наткнулся на Валеру, давнего своего знакомого. В былые годы мы с ним, можно сказать, дружили – он часто приезжал на инвалидной коляске на нашу базу и мы разговаривали о жизни. Валера знал, что эти разговоры можно углубить и продолжить в философские стороны, но для этого надо иметь пропуск в мою палатку. Пропуском, конечно, служила бутылка водки, а так как последняя тогда, в эпоху последнего и решительного боя с российским алкоголизмом, была целым сокровищем, визиты Валеры в мою палатку, к счастью, были весьма редкими. К счастью, потому, что Валера с детства страдал серьезной формой церебрального паралича и, в меньшей степени, паркинсонизмом. Согласитесь, что подолгу разговаривать с трясущимся и заикающимся человеком о смысле жизни дело весьма тягостное… Тридцатилетний человек, весь скрюченный, сморщенный, на костылях… Тяжелое зрелище… Он рассказывал мне о себе. Учился в Новосибирске на обувщика, дали третий разряд, на пятый не вытянул – надо уметь работать на машине. Первое время вкалывал как зверь, сшил 500 пар сапог и подорвал здоровье. Вкалывал потому, что хотел жениться – приглядел симпатичную девушку без ног, на протезах… Но она ему отказала…

Валера сидел в новенькой импортной инвалидной коляске, на его пальце сверкал массивный золотой перстень, очень похожий на Юдолинский. Мы немного поговорили с ним и он рассказал, что недавно женился на здоровой женщине и сейчас вполне доволен жизнью.

– Ты, что, разбогател что ли? – спросил я, стараясь поймать его глаза. С самого начала нашей встречи я увидел в них что-то меня насторожившее. Мне сразу показалось, что наша встреча не случайна и Валера все обо мне и моих помыслах знает…

– Не жалу-у-у-у-юсь! – ответил Валера, с достоинством борясь со спазмами шейных мышц. – А ты что т-у-у-у-т делаешь?

– Хочу здесь обосноваться… Земную жизнь пройдя до половины.

– А-а-а-а… – не поверил Валера. Местные люди считают Приморье малоприспособленным для жизни.

– Ну я пошел! Рад был встретиться!

– А-а-а-а… где-е-е… жи-и-вешь?

– Там, где и жил – на бывшей базе ВИМСа, заходи как-нибудь, водочки попьем.

И, озираясь по сторонам в поисках Борьки, я направился в сторону гастронома.

Борис Бочкаренко (170 см, 52 кг) гордился своей внешней схожестью с Жан-Полем Бельмондо. Познакомился я с ним на втором курсе. Борька учился на третьем и слыл среди студентов интеллигентом и чистюлей. Чистюлей он был и в самом деле: однажды, оставшись у меня ночевать, Борька перед тем, как лечь спать, выстирал свои рубашку и носки, а на мой немой вопрос ответил с презрительной улыбкой:

– Не могу же я идти на работу в несвежем…

Отец у него был пехотным полковником, прошедшим войну до Рейхстага. Борька рассказывал, что папаша всю войну не расставался с противотанковым ружьем и в часы затишья часто ходил с ним вместо снайперского ружья на передовую – при удачном выстреле немца эффектно разрывало надвое. В семидесятые годы старший Бочкаренко работал каким-то военным консультантом в ЦК Компартии Таджикистана и в подарок на свою свадьбу от этой партии Борька получил хорошую трехкомнатную квартиру.

По специализации он был инженерным геологом-гидрогеологом и очень скоро стал начальником с обширным кабинетом, премиленькой секретаршей и белой "Волгой". Но был им всего года два-три, потом случился скандал с секретаршей и лишь благодаря отцу он вылетел из своей гидрогеологической конторы относительно сухим.

Борька умел подбирать приятелей. Одним из его друзей был капитан милиции Толик Зубков. С Зубковым на пассажирском кресле можно было ездить пьяным, к тому же он время от времени выручал его из неприятных ситуаций.

Другим его приятелем был Искандер Сафарзаде – тихий, сухощавый, чрезвычайно уверенный в себе таджикский аристократ и начинающий ученый-филолог. Борька любил ходить с ним по злачным местам и затевать там драки. Сафарзаде был обладателем черного пояса по карате и для него уложить человек десять подвыпивших бугаев было плевым делом. Но он не укладывал – по просьбе товарища он лишь приводил противников в состояние нокдауна, а добивал их Борька.

А третьим его приятелем был я. Борька любил приходить ко мне в любое время суток с дюжиной шампанского или пачкой сигарет. Мы болтали с ним до утра о Платонове, Шопенгауэре, о ценах на дизельное топливо и невзирая на мое изрядное превосходство в живом весе, он частенько меня перепивал.

Так получилось, что я его женил. Однажды, еще в студенчестве, я договорился со своей симпатичной подружкой Натали что Новый 1972 год мы встретим вместе с ней. А чтобы нам не было скучно, мы решили, что я приведу двух своих друзей, а она – двух подружек. Когда мы ввалились к ней в одиннадцатом часу ночи с огромными корзинами с шампанским, ликерами, водкой и ананасами, то первое, что мы увидели, это были салаги со второго курса нашего факультета (Наташка предпочитала выбирать жениха из большого количества претендентов). Возмущенно переглянувшись, мы тут же ушли. И мне пришлось звонить своей предыдущей подружке Галке Злобиной. К счастью, оказалось, что она встречает Новый год с двумя своими подругами. "И только ради них я согласна на твое присутствие" – сказала она мне перед тем, как положить трубку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Жильные месторождения полезных ископаемых разведываются погоризонтно, т.е. проходка горных выработок производится на уровнях, отстоящих друг от друга по вертикали на определенное расстояние.

Вернуться

2

Органокомплекс – содержимое нашей бренной оболочки. Вырезается из головы и тела трупов подручными патологоанатомов единым куском от языка до прямой кишки.

Вернуться

3

Пустынное кустарниковое растение, используемое в кондитерской промышленности.

Вернуться

4

Сейчас домашние обожают своего папочку. Он всем купил по машине и квартире, тем доказав, что он не мразь.

Вернуться

5

Их надо достать из шахты (англ.).

Вернуться

6

Все горизонтальные горные выработки проходятся с небольшим уклоном в сторону своего устья. Делается это для того, чтобы рудничные воды выливались самотеком. В шахтах воды из горизонтов скапливаются в зумпфе – емкости, сооружаемой у ее забоя. Откачиваются оттуда мощными насосами.

Вернуться

7

На Шилинской шахте один из горнорабочих в восьмидесятых годах устроил минералогический музей и камнерезную мастерскую. Я был там. Многим из его экспонатов позавидовали бы многие минералогические музеи мира.

Вернуться

8

Этот не вполне грамотный человек был прирожденным геологом, нашедшим половину рудопроявлений Кавалеровского рудного района.

Вернуться

9

Детальная разведка – дело чрезвычайно дорогое и является законным детищем плановой социалистической экономики. На Западе ее практически никогда не проводят и при решении вопроса – организовывать эксплуатацию месторождения или нет, предпочитают основываться на мнениях экспертов. Цель детальной разведки заключается в детальном оконтуривании рудного тела, точном определении процентного содержания полезных компонентов в различных его частях и выработке наиболее целесообразной схемы обогащения руд.

Вернуться

10

Рудоспуск, подъэтажный, эксплуатационный, откаточный штреки – подземные горные выработки, проходящиеся для выемки и откатки руды.

Вернуться

11

Короткая горная выработка; пробивается из стенки штрека для вскрытия рудного тела на полную мощность.

Вернуться