Руслан Белов
Муха в розовом алмазе

Глава первая. Анастасия и Сом

1. Клетка в двадцать карат. – Вот со мной приключилась история… – Сом оставляет наследство. – Невольницы мне не хватало. – В пыли и паутине.

Розовый алмаз… Нежно-розовый… Кристалл кубический с характерной штриховкой… Вес… Так, размером он примерно сантиметр на сантиметр… Нет, больше… Удельный вес алмаза, кажется, около 3,5… Значит, весит этот кристаллик где-то четыре грамма или двадцать карат… Но эта муха… Крылышки, глаза фасеточные, ноги – почти все видно…

Нет, я сплю… Не может находиться обычная комнатная муха внутри кристалла, рожденного при огромных давлениях и температурах. Крупные алмазы образуются в трубках взрыва[1] на огромной глубине… Или при столкновении небесных тел, в частном случае – больших метеоритов с Землей, короче, там, где мухе делать нечего.

А цвет? Розовых алмазов в природе не бывает, по крайней мере, я о них не читал и не слышал. Фотографии красноватых, правда, видел в буклете, но их окраска не была такой ровной и сочной. И кубический по форме, не октаэдр. И грани ровные, точно приполированы…

Нет, это не алмаз… Искусственное что-то. Не кажется он земным и естественным. Но стекло режет легко… Значит, твердость его выше пяти по минералогической шкале Мооса. Что бы еще поцарапать? Надо посмотреть внизу на серванте – может быть найдется что-нибудь подходящее в моей коллекции кристаллов? Кажется, там было что-то твердое.

Выпив стаканчик домашнего вина собственного изготовления, я спустился из мезонина в комнаты и к своей великой радости (не все дочь растащила по углам!) нашел на полочке плохонький, но корунд и плашку великолепного голубого топаза. Корунд – это полуторная окись алюминия, почти то же самое, что сапфир и рубин. Это их бедный родственник, не получавший в детстве диетического питания с добавлением благородных ионов либо титана, либо хрома[2]. Но твердость по десятибалльной шкале Мооса у него такая же, как и у богачей, девятка. У топаза она равна восьми[3].

Мой розовый алмаз спокойно и без напряжения процарапал на их боках по глубокой черте.

"Значит – это все-таки алмаз… – подумал я, охваченный некоторым душевным расстройством. – И теперь ты не успокоишься, пока во всем этом до конца не разберешься…"

Мне было от чего расстраиваться. Во-первых, в обществе, в котором я имел честь существовать, розовый алмаз, да еще с включением в виде мухи, несомненно, стоил во много раз дороже моей жизни. Ну, конечно, не по моей оценке или оценке близких мне людей. Во-вторых, очень не хотелось опять закапывать грабли: в этом году я взялся, наконец, выращивать артишоки и они грозились получиться вполне удачными. Да и баклажаны-красавцы было жалко бросать – сожрут их слизни. А этот алмаз… Розовое, холодное пламя. Холодное, обжигающее, неземное. Как он завораживает своим волшебным блеском! Гипнотизирует, все внутри переворачивает. Он теперь прикует все мои мысли. Уже приковал. "Что, слабо разгадать мою тайну? – спрашивает он волшебными переливами света[4]… И эта дурацкая муха внутри уставилась прямо в глаза… Точно, думает: «Теперь ты мой, весь мой – и кровь, и плоть, и поступки – все мое. Все сделаешь, что захочу». Вот блин, неужели у меня на лбу написано, что я дурак? И ничего не стоит толкнуть меня на глупости, то есть деяния несовместимые с моральным кодексом строителя развитого капитализма?

– Да, нет, ты не дурак, – вдруг ответила муха. Не словами ответила. Просто дала знать. Вставила в затуманенный алкоголем мозг. Вставила и, сделав небольшую паузу, продолжила:

– А чтобы ты делал глупости с умом, я скажу, что с тобой произошло. Ты просто-напросто начал раздваиваться! Ты вошел в мой алмаз и скоро разделишься надвое, как луч. Разделишься на двух Черновых. Один из них станет нормальным человеком, а второй ударится во все тяжкие, ох какие тяжкие…

– Чушь какая-то! Разделюсь на двух Черновых. Что я тебе, электромагнитная волна?

– А ты не знал? Все на свете имеет волновую природу. Это научный факт. Разница между всем сущим лишь в длине волны.

– Не знаю, раздвоила ты меня или не раздвоила, но с ума свела точно. Сам с собой разговариваю… И чего, собственно, тебе от меня надо? Чего ты вообще добиваешься?

– Скоро узнаешь, – сказала муха голосом, шедшим как бы из будущего, из будущего, в котором все уже исполнилось. – Сейчас я могу лишь сказать, что тебя ждут необыкновенные, опасные приключения, и что вернешься ты на круги своя совсем другим человеком… И не придавай значения моим словам о раздвоении. Это я для…

Я не дослушал. На душе стало противно, и рука нервным движением спрятала алмаз в коробочку. Не люблю самоуверенных насекомых. Ну, ее к черту. Надо же, довела до галлюцинаций. Хорошо еще, что тещи с Ленкой нет, а то бы давно уже в психбольнице перед внимательным врачом мялся.

С минуту рассеянно поизучав узоры на ковре, я поднял голову и оглянулся. Комната, привычная мебель, прикнопленные к стенам акварели дочери… Все выглядело как-то по-другому. Подержав в руках эту стекляшку, я ощутил себя частью странного мира. Мира, в котором есть розовый алмаз. Мира, в котором есть нечто необыкновенное. И не просто есть. Оно еще и активно. Оно хочет быть, хочет оставаться необыкновенным. Странное ощущение. "Вот чертовщина! – помотал я головой, желая вытрясти из нее чудь. – Выкину. Завтра же выкину эту чертову муху".

– Правильно! Выкинь на фиг! И не завтра, а сейчас же, – зашептал мне вкрадчивый внутренний голос. – Не оберешься с ним хлопот, точно. Выкинь и предложи жене съездить в ближайшую субботу с Ленкой в зоопарк. Старшенькую Полину еще можно захватить. Вера Юрьевна, вне всякого сомнения, наверняка захочет от нее отдохнуть.

Внутренний голос прорезается у меня довольно часто, но на этот раз он был как никогда самостийным. "Не иначе действительно раздваиваюсь…" – подумал я с ухмылкой. И решил не поддаваться дешевым провокациям, потому как знал наверняка – очутись я с этим алмазом перед толпой праведников и чистоплюев, то услышал бы рев: "Выкинь его (нам)!!!"

Выпив еще стаканчик домашнего, я подошел к зеркалу, посмотрел на себя и расстроился. Нечесаный, с утра не умывался, усы не подстрижены. И просто-ой![5] Совсем опустился на обывательских хлебах. Нет, надо кончать с Ольгой и в самом деле мотать на Ягноб. Туда где провел лучшие годы своей жизни.

…Кончать с Ольгой… Черт, уже месяц стараемся, точно по часам, раз в сутки… Не курю, почти не пью (если не считать последние из ряда вон выходящие двенадцать часов), не нервничаю, музыку прекрасную слушаем, а ничего не получается. Это всегда так. Стоит себе сказать: "Все, никаких детей, никакого больше потомства", так сразу и залет. В самое неудобное время. А тут стараемся, стараемся, а все без толку. Кстати, два дня пропустили из-за моей поездки в Старый Оскол… Теперь опять целый месяц придется по графику спать… И все из-за того, что решили мальчика завести… Чтобы не разводиться. Давно уже не любим друг друга… Не любим, как прежде. Но привыкли, да и семья – есть семья. Ленка любит нас обоих. И решили еще родить. Так многие делают. Рожают детей, чтобы забыть о себе.

…А Сом, всучивший мне этот алмаз, никогда не был женат. Ему и не нужно было. Он пил.

Сом… Сашка Никитин. Знаменитость нашего факультета. Никто не говорил "красив, как Кивелиди", "терпится, как Черный", пронырлив, как Таиров", трахается, как Цветочкина", но все говорили "пьет как Сом". Даже Баламут не мог с ним соревноваться – как не старался, почти всегда оставался на ногах.

А Сом всегда напивался вдрызг. Университет-то кончил, дополз до диплома, а с работой туго было. Гнали отовсюду. В 78-ом, в Душанбе, пришел ко мне зимой в камералку[6] на Красных Партизан:

– Слышь, Черный, возьми хоть техником-геологом на сто тридцать, нигде больше не берут. Сижу, понимаешь, на маминой шее… Полы из-за меня моет в двух местах.

Жалко стало – такой потерянный, такой одинокий, никому не нужный. А глаза какие… Печальные, безнадежно-пустые… Как у рыбы на берегу. Сом – он и есть Сом.

– Ладно, возьму… – решился я. – Только завтра с утра трезвый, слышишь, намертво трезвый приходи!

– Заметано, – обрадовался Сом и ушел, осторожненько притворив за собою дверь.

Утром он пришел. Я еще план опробования пятой штольни чертил. Конечно, пьяный. Ну, не пьяный, а под изрядным хмельком. И румяный от счастья, аж рот до ушей.

– Я же говорил, чтобы трезвым приходил!!! – разозлился я, чуть карандаш под ноги ему не бросил.

– Ну, дык похмелился чуток…

– Завтра придешь, – взял я себя в руки. – Трезвым в доску. А сейчас – свободен.

Трезвым он пришел на третий день. Я отвел его к Валентину Ефименко, главному геологу партии. Он, оглядев Сома, скептически скривился, но заявление (с ехидным "Тебе с ним работать") завизировал.

Поднявшись на Кумарх (разведочный участок в северных отрогах Гиссарского хребта, на котором я имел честь пахать старшим геологом), Сом начал акклиматизироваться, то есть пить. Когда водка, тройной одеколон, а также зубной эликсир кончились, и он мало-помалу превратился в человека, я отправил его в Шахмансай участковым геологом на пятую штольню. Геологом, конечно, он был не очень, но развертки штрека и рассечки мог нарисовать вполне грамотно. И, главное, не кокетничал, то есть сам отбирал бороздовые пробы. А этот гражданский подвиг был для меня немаловажным – почти все рабочие-пробоотборщики числились у начальника партии в мертвых душах и прежний участковый геолог, питавший барское отвращение к зубилу и восьмикилограммовой кувалде принципиально оставлял некоторые забои[7] не опробованными. За что втыкали, понятно, мне.

Сом проработал в моей партии полевой сезон и еще месяц. Как только началась городская камералка, он принялся пить каждый божий день. И, в конце концов, вылетел из партии – уволил его Ефименко по собственному желанию, уволил через неделю после того, как пьяный Сом на банкете по случаю годовщины пролетарской революции, по-видимому, не случайно, отправил ему локтем на колени только-только откупоренную бутылку "Столичной" и следом – полбанки шпрот в масле. Сначала выпивку, значит, а потом закуску… К неописуемой радости собравшихся. Что-что, а выразить свое отношение к мухоморам Сом всегда умел.

И вот, три дня назад на адрес мамы, но на мое имя пришло письмо из Старого Оскола. Знакомая Сома по имени Анастасия Синичкина писала в нем, что Александр Иванович Никитин скончался от остановки сердца и завещал мне ее (!) и свои горные ботинки. Представляете – ее и свои ботинки! Я глазам не поверил. И еще она писала, что перед смертью Сашка сказал, что дурак я буду, если все это не возьму.

Сом был горький и потомственный пьяница, это так, но если он говорил "дурак ты будешь, если не …" то всегда оказывался прав. И я, прервав ответственный процесс зачатия ребенка, уехал в Старый Оскол. Как не уехать, когда тебе какая-то Анастасия Синичкина завещана? Да и письмо странным было… Я не имею в виду содержания. Едва взял его в руки, так сразу чужим себе стал, как будто прикупил меня кто-то.

* * *

Квартира Сома находилась в старом, но чистеньком кирпичном доме на втором этаже. Дверь открыла более чем симпатичная стройная девушка лет двадцати пяти – двадцати семи. Увидев ее, я застыл в изумлении – воображение рисовало мне подругу Сома в виде испитой женщины неопределенного возраста с синяками всех стадий развития, с убийственным перегаром в лицо и убогим по содержанию матом.

А тут такое нежное создание… Мягкие русые волосы до плеч, пронзительные темно-карие очи, чувственные нежные губки бантиком, голубая открытая кофточка, пупочек исключительной красоты, маленькая алая родинка над правой грудью… Глаза, правда, очень уж взрослыми порою казались. В детских домах такие делают.

– Меня зовут Анастасией, – представилась девушка. – Саша Никитин снимал у меня комнату…

Я смотрел на нее, зачарованный, смотрел и думал: "Нет, все-таки восточная кровь во мне чувствуется – красивые женщины утюгом обжигают… Гарем не гарем, а три-четыре, ну, две любимые женщины были бы мне в самый раз. Ольга и эта Синичкина. Ну, как без такой вот женщины в биографии можно считать жизнь удавшейся?"

Анастасия прочитала мои мысли. Прочитала и улыбнулась, как улыбаются истинные женщины понравившемуся мужчине. И ввела меня в чистенькую квартирку, показала ее, в том числе и спальню, в коей я почему-то начал сбивчиво рассказывать, чем мы с Ольгой, то есть с законной женой, в последнее время занимаемся.

Нет, далеко мне, конечно, до агента национальной безопасности, не говоря уж о Джеймсе Бонде. Они на моем месте затылок бы не чесали. Сгребли бы девушку в охапку и в кровать!

Закончили мы экскурсию на кухне у обеденного стола. На краешке его, на сложенной вчетверо газете "Комсомольская правда", стояли трикони[8].

– Это вам, – улыбаясь, указала на них хозяйка.

– Сейчас я себе кажусь идиотом, вам, наверное, тоже? – пробормотал я, взяв в руки правый ботинок.

– Да как вам сказать… – протянула девушка. – Все зависит от дальнейших ваших поступков. Там пиво в холодильнике, будете?

И, поискав что-то в моих глазах, спросила, чуть ли не со слезой в голосе:

– А меня вы возьмете? Александр сказал, что вы не оставите меня одну одинешеньку. Говорил, что вы человек серьезный и что на вас можно положиться.

Я смутился, забегал глазами по комнате, увидел холодильник, полез в него, вынул пиво (Очаковское, классическое, с простецким мужиком на этикетке) и с двумя бутылками устроился за столом. Отодвинув к стене газету с отдыхающими на ней ботинками, Анастасия достала из шкафчика высокую пивную кружку, протерла чистым полотенчиком и поставила передо мной. Я наполнил ее, пригубил, отставил в сторону и спросил, прямо взглянув в глаза:

– А почему, собственно, он завещал вас мне? Что за шутки? Вы были его собственностью? Он выиграл вас в карты или купил у работорговцев?

– В общем, да… – глаза девушки потухли. – Год назад местный авторитет посватался ко мне, а когда я отказалась стать его женой, нанял подставных свидетелей, подделал документы и подвел под суд. Адвокат сказал, что я могу получить десять лет строгого режима и потому лучше не ерепениться, а идти на поклон. Ну, я и пошла, куда деваться? Не в петлю же лезть. В кураже катаясь, бандит сказал, что я принадлежу ему с потрохами. Что он может изнасиловать меня, отдать своим ребятам, убить или продать. "За сколько продать?" – спросила я. "Тысяч за пятьдесят", – ответил он, прищурясь. Принесешь завтра утром – отпущу". По дороге домой, я присела в прострации на скамейку. Долго сидела, пока не увидела перед собой мужчину лет сорока. Увидела, вскочила, хотела убежать, такой он пьяненький и замызганный был…

– А он говорит ласковым голосом: "Что тебе надобно, старче?" – усмехнулся я, воочию представив подвыпившего Сома.

– Да, примерно, – криво улыбнулась девушка. – Он сказал: "Я вижу, мадам, у вас денежное горе". Позвольте мне его купить. Почем у вас килограмм?". "Пятьдесят тысяч", – расплакалась я.

– И Сом заплатил!?

– Да. В этот же день. Вот расписка…

Анастасия вынула из кармана и протянула мне сложенный вдвое лист писчей бумаги.

"Сим удостоверяется, – писалось в ней, – что господин Тиховратов Алексей Васильевич получил от господина Никитина Александра Ивановича 50 000 (пятьдесят тысяч) долларов США в уплату за женщину Синичкину Анастасию Григорьевну".

– Эта бумажка, хоть она и с печатями, не имеет никакой юридической силы и ничего не доказывает, – сказал я, возвращая расписку. – И вообще, откуда у Сома такие деньги?

– Не знаю… – пожала плечами девушка. – С деньгами у него никогда проблем не было. Так вы возьмете меня с собой? Тиховратов, забирая баксы, сказал, что не будет меня трогать, пока я буду рабыней. И если мой владелец даст мне вольную или умрет, не передав по наследству, то он будет считать сделку расторгнутой… У него везде свои люди – в милиции, в ФСБ, он под землей найдет… Из-за всего этого мне и пришлось поселить этого пьяницу у себя.

– А где завещание Сома? – спросил я.

– Вот, – ответила девушка и полезла в карман халата.

В руках у меня оказалась второй сложенный вдвое лист белой писчей бумаги. Развернув его, я прочитал машинописный текст:

ЗАВЕЩАНИЕ

Я, Никитин Александр Иванович, паспорт VIII-СБ № 510620, выданный 27 июля 1987 г. Фрунзенским ОВД г. Душанбе, в случае моей смерти завещаю своему другу Чернову Евгению Евгеньевичу принадлежащие мне трикони (отриконенные ботинки) 43-го размера в хорошем состоянии, а также другую свою собственность – хорошую женщину Синичкину Анастасию Григорьевну.

Снизу, под паспортными данными Синичкиной, записанными от руки шариковой ручкой, стояли дата, жирная синяя печать и подписи Сома, Тиховратова и Костоварова В.Г., архивариуса.

* * *

Я выпил кружку залпом и задумался: "Точно, за нос водит с этими идиотскими справками… Какую-то игру затеяла. Хотя, время сейчас такое, и любой самодур с толстой мошной и личной службой безопасности запросто может делать с простыми людьми все, что ему заблагорассудится… И с этой Синичкиной, и со мной". И, вспыхнув (я – Рыба и ненавижу, когда меня в руки берут), вскричал:

– Вы понимаете, о чем говорите? Я не психиатр, не рабовладелец, я глава, ну, не глава, это я хватил, а член своего семейства, у меня трое детей от разных женщин и донельзя расстроенные финансы. Да и как жена посмотрит, вы представляете? Вообразите, я под вечер заявляюсь к ней с вами, вот в этой откровенной кофточке, и говорю: "Кисонька, эта девушка будет жить с нами. Она моя наложница".

Девушка впилась в меня темными глазами. "Колдунья, точно", – подумал я. А она, выдержав паузу, очень мило сказала:

– Так вам не обязательно брать меня в качестве жены или наложницы. Просто возьмите. А потом все образуется. В жизни все всегда образуется.

Мне вспомнилось, как начался мой роман с Ольгой. С того, что напросилась мне в приемные дочки. Папаша, мол, негодяй. Одногодки на карьерах свихнулись. Кругом сволочи, все норовят под юбку залезть. Но ведь со страху напрашивалась. В тайге, набитой психами, разбежавшимися из сумасшедшего дома. "Нет, не возьму", – решил я. И, уже хмельной, пропел, с прищуром рассматривая симпатичное личико девушки:

– Там, в краю, краю далеком, рабыня мне не нужна.

Синичкина скуксилась.

"Фиг ты меня захомутаешь. Ишь ты, в Москву захотела", – подумал я и, сам не желая, выдал то, что сидело у меня в подсознании:

– Знаете, что… Давайте заморозим наши с вами отношения на несколько месяцев. Может так получиться, что через полгода я приползу к вашим ногам и буду умолять вас быть моей госпожой…

– Ну конечно! – обрадовалась девушка. – Давайте заморозим хоть на год. Я скажу Тиховратову, что вы приезжали на меня посмотреть и уехали назад, чтобы подготовить жену и жилплощадь. Так что поезжайте к себе в Москву, а как время придет, дадите мне знать телеграммкой. А сейчас, простите бога ради, мне надо выйти за хлебом и еще кое за чем. Я быстренько.

И убежала, оставив меня донельзя обескураженным.

Допив пиво, я взялся изучать ботинки. Они были славно поношенными, трикони на них менялись неоднократно.

"Сом ведь был участковым геологом… – подумал я, рассматривая наполовину стершиеся железки. – Откуда у него эти полевые говнодавы? Фраерил, наверное…

И я вспомнил, как, будучи студентом, спускался в отгулы с производственной практики в триконях – любил пройтись в них по городу. Цок-цок-цок – смотрите, смотрите – горный барс идет, только-только с заснеженных четырех тысяч спустился! И еще вспомнил, как, став видавшим виды геологом, смеялся в усы над такими же студентами-форсунами.

В холодильнике нашлась еще одна бутылочка пива. Посидел с ней, глядя в календарь, прикнопленный на стене напротив (голубое небо, заснеженные горы, прилизанная швейцарская деревенька на окраине елового леса), затем пошел к окну – из него раздавались голоса женщин, развешивавших во дворе белье. Понаблюдав за ними с минуту (одна, белокурая, была совсем ничего), вернулся к столу, взял в руки один ботинок и… удивился.

Не знаю, что меня зацепило, но что-то было не то в этом видавшем виды ботинке. Не то. Опытный картежник, взяв в руки колоду, сразу чувствует, что в ней не хватает трефовой семерки. И я почувствовал – легковат ботинок, ой, легковат. Застучал ногтем по каблуку – полый, точно! И полез внутрь, оторвал толстую кожаную стельку, вынул и замер – в каблуке, в небольшом, аккуратно проделанном отверстии сверкал розовый алмаз!

…Да, с самого первого взгляда я не сомневался, что в каблуке отриконенного ботинка Сома лежит алмаз. Опытные геологи-поисковики говорят, что если ты сомневаешься, что это золото, то это не золото. Так и с алмазом – его с простой стекляшкой или любым прозрачным минералом никак не спутаешь. Никак. Исключено.

Алмаз был ошеломляюще великолепным. Перед ним любой другой выглядел бы невзрачным проходимцем. И в нем сидела муха.

В секунду завороженный, я вытряхнул камень на ладонь и впился в него глазами. И влился в него и расщепился на тысячу лучиков.

Я недолго наслаждался розовым наваждением – оно рассеялось, как только в замочной скважине входной двери закрутился ключ. Пока вернувшаяся хозяйка возилась в прихожей, я успел вернуть алмаз в тайник. И слегка стереть с лица вызванные им чувства. Слегка. А она вошла и посмотрела. На меня, на ботинок. "Нашел алмаз, не нашел?" А может, мне и показалось… Хотя, кто так просто оставляет на кухонном столе отриконенные ботинки? Да еще в Старом Осколе? Да еще с алмазом?

Конечно, на моем бесхитростном лице угадывался ответ, и девушка удовлетворилась. Порезала хлеба булку, ветчины, колбаски, развинтила бутылку "Столичной", разлила по рюмкам, а я подумал, что лучше бы мне Сом оставил бабу, что пельмени любит лепить и пирожки с капустой жарить, тогда бы я быстро с ней общий язык нашел. Колбасу же порезать и бутылку раскрутить это и я умею. Мастер спорта, можно сказать, международного класса. А она посмотрела внимательно и говорит домашним таким голосом:

– Оставайся, вечером пельмешков налеплю? У меня очень даже неплохо получается?

"Вот баба – мысли, что ли, читает?" – подумал я и ответил:

– Да нет, домой мне надо к утру поспеть, хоть убей надо.

Сидели мы около часа. По мере того, как бутылка пустела, мои глаза все чаще задерживались на груди Анастасии. Когда отводить их стало трудновато, я засобирался – очень уж не хотелось изменять Ольге. В принципе я мог бы найти себе оправдания. Достаточно было вспомнить ее прошлогоднего шведского дипломата.

Но я не стал ничего вспоминать и придумывать. Не по мне это – вчера ребенка с супругой делать, а сегодня – с первой встречной в постель.

И, допив последнюю рюмку, я сунул трикони в сумку и направился в прихожую. "Ребеночка сделаем, на пятом, на шестом месяце Оленька перестанет до себя допускать, вот тогда, может быть, и прискачу сюда на месячишко. Точно прискачу", – решил я, рассматривая свое бесхитростное лицо в овальное зеркало.

Уйти без приключений мне не удалось. Выйдя из туалета, я увидел, что Анастасия стоит в дверях гостиной бледная.

– Что такое? – спросил я, удивившись.

– Там, во дворе мой… мой…

– Поклонник что ли? – догадался я.

– Да! Он здоровый, два метра на два. И в милиции работает.... Ты к окну подходил?

– Да…

– О-ой… Что будет! Прибьет он тебя…

"Вот почему в рабыни напрашивалась! От хахаля навязчивого хочет смыться!" – понял я и простодушно поинтересовался:

– Точно прибьет?

– Точно. Он одного моего коллегу по работе до полусмерти запинал.

– Все равно пойду… – начал я хорохориться. – Я тоже пинаться умею.

– Еще хуже будет! – заканючила Анастасия. – Он синеглазку вызовет… Знаешь, рядом с моей дверью лестница на чердак, ты видел. Дойдешь до дальнего конца, вылезешь на крышу, спрыгнешь тут же на смежную, а с нее – на соседний двор.

– Не солидно…

– Зато без травм обойдется…

Ну, я и согласился. И через десять минут приземлился в соседнем дворе весь в пыли и паутине. Зато без синяков и с триконями.

Алмаз я не вынимал до самого дома. Оттягивал удовольствие. Или свой плен. Приехал рано утром – и сразу к Оленьке в постель. Потом проводил ее на работу и сразу пошел наверх, в мезонин, алмаз изучать. Как я это делал, вы уже знаете…

2. Жулики развелись. – Отправили в предродовой отпуск. – Письмо между двумя стаканами. – Земную жизнь пройдя до середины, он оказался в …

Спустя неделю Ольга сказала мне, что с ребеночком все о'кей и что через три месяца я могу быть свободен как птица – один высокооплачиваемый частный жулик ей сказал, что плод нельзя травмировать нормальной половой жизнью. Я пытался говорить, что, напротив, по Фрейду нормально ориентированный ребенок рождается только в том случае, если родители до самого его появления на свет демонстрируют ему свою нормальную сексуальную ориентацию. Но кто и когда мог переубедить женщину? Только шарлатаны и мошенники.

Развелось их! Терпеть не могу проходимцев! Вот и поперся с раздражения к Ольгиному жулику, а он голубым оказался. Стал мне говорить (мило так по-ихнему улыбаясь и на задницу мою посматривая): пхедставьте, что вы – хебеночек, плод, можно сказать, и что лежите вы, кхохотный, у мамочки в животе, головою к этому самому месту и папа вас по всей матке гоняет. Туда-сюда, туда-сюда…

Я представил зрительно, с воображением у меня все в порядке, а вспомнить, как со мной это происходило, не смог – наверное, папочка не гонял. Из-за этого я, наверное, такой неприкаянный и вырос… Ни с одной женой ужиться не могу. И разозлился непутевости своей, и накостылял умственно этому врачуге по первое число. И фрейдовским эдиповым комплексом, и юнговским анимусом и вообще, по-русски, но в рамках приличия. Своих, естественно.

Шарлатан-то понял, а жена нет. И ляпнул ей со зла, что уезжаю в самую гущу Центрального Таджикистана посмотреть, как настоящие мухи в розовые алмазы попадают. И сдуру показал стекляшку. ("Кретин", – брезгливо сказал мне на это внутренний голос).

Ольга и в руки брать алмаз отказалась, сразу все поняла. Что опять нечто весьма опасное к ней подкрадывается.

– Ты понимаешь, что это значит? – отступив на шаг, спросила она подрагивающим голосом.

– Понимаю… – вздохнул я, поняв, что влип безвозвратно.

– Кто-нибудь знает, что эта штука у тебя?

– Знает одна девица. Анастасия называется. Она-то мне его и всучила вместе с ботинками.

– И что ты собираешься делать?

"Ни нотки ревности в голосе, одна неприязнь, – мелькнуло у меня в голове. – Это конец".

Заморгав эту отвратительную в своей беспощадности мысль, я простодушно ответил:

– Как что? Помогать тебе рожать. Ленку воспитывать…

– А если эта розовая штучка в дом бандитов приведет?

– Да не приведет! И вообще, хочешь, я ее прямо сейчас в огород выброшу?

– Сегодня выбросишь, а завтра назад принесешь…

"Дурак! – опять встрял внутренний голос. – Скажи, что сейчас же отнесешь алмаз в московскую мэрию. И расскажешь компетентным органам, все, что о нем знаешь. И после этого ничего кроме анализов бандиты у тебя взять не смогут".

– Знаешь что… – начала Ольга в тот момент, когда я мысленно посылал внутренний голос в место, прямо противоположное голове, – У меня, как только ты этот алмаз показал, предчувствие возникло, как в сердце вонзилось. Он мне сразу красным показался, как будто кровь его моя покрасила. И что ниточка за ним тянется…

– Глупости.

– Глупости? Знаешь, что прошлой ночью мне приснилось? Что тебя какие-то опасные люди по всей России ищут. Ищут, находят и каким-то особенным образом убивают.

– Глупости. Придумываешь.

– Глупости, не глупости, а Ленкой и будущим своим мальчиком я рисковать не хочу. Не только рисковать, но и думать о риске не хочу… Ты меня понял?

– Да… Лечь, что ли на дно, на пару месяцев?

– Да. Я завтра послезавтра перееду на месяц к Софии, она сейчас как раз одна живет, а ты уходи сегодня же. Если все обойдется – поговорим, как нам дальше быть. Соседям я скажу, что мы расстались навсегда по причине твоей моральной неустойчивости и неизбывной склонности к оголтелому авантюризму.

– Ну ты даешь… Не круто?

– Мне врач сказал, не тот, голубой, а известный доктор наук из Института акушерства и гинекологии, что детей у меня больше не будет – проблемы с маткой. И вдруг я забеременела. Понимаешь, это последний мой шанс! А я хочу мальчика…

– Я не смогу так уйти… Я… я люблю тебя… Ты же знаешь.

Я был совершенно искренен. Рассуждать о крепости брачных уз ("давно не любим друг друга, живем по инерции" и так далее) – это одно дело, а слышать их треск – совсем другое.

– Знаю, – ответила Ольга бесстрастно. – Но ты должен уйти.

И я, выпив на дорожку стаканчик[9], ушел. С тяжестью на душе. Как же, отправили от дома. Мол, если убьют, то пусть одного… Понимаю Ольгу… Мать, да еще беременная. Но все равно неприятно. Всегда неприятно, когда одни инстинкты. Ох, и отыграюсь я на Анастасии! Инстинкты, так инстинкты… В нашем обществе без них никак не проживешь. И чем более они животны, тем больше у вас шансов на успех и продвижение.

В тот же день я уехал на мамину дачу. Прийти в себя и подумать. Сумка с триконями была со мной, и в машине мне пришла в голову мысль, что и в другом ботинке может быть сюрприз. Ну, не розовый алмаз с мухой, а скажем синий сапфир с маленьким игривым слоником. С кокетливым бантиком на шее. Может такое быть? Конечно! Особенно в мире, в котором можно получить наследство в виде симпатичной рабыни со сладким именем Анастасия… С приданым в виде камешка стоимостью не меньше миллиарда долларов.

Остановив машину на обочине, я поковырялся в ботинке, честь и достоинство которого мною не были еще оскорблены. И под стелькой нашел записку в запаянном целлофановом пакете. От Сома, естественно. Чтобы вы могли представить ее полностью, подскажу, что написана она была синим шариком. После написания слова "Всюжизнь" на нее была пролита водка, и буквы расплылись. Последняя треть записки явно писалась по влажной бумаге. После ее написания писец, видимо, смял продукт своего эпистолярного творчества в плотный комок и забросил его в мусорное ведро (на оборотной стороне записки в нескольких розовых пятнышках красовались приклеившиеся помидорные семечки). Привожу послание практически полностью (лишь две последние буквы заменены мною точками) и без исправлений:

Здорово, Черный!

Пишу в доску тверезый и потому за себя и стиль письма основательно не ручаюсь. Когда у тебя работал, подлянку спорол и до смерти мучился. Поэтому вспомни, где я грязь топтал, и все поймешь. Стекляшки лучше колоть – на фиг тебе неприятности на сытый желудок? Анастасию не обижай, хотя ее фиг обидишь. Она тебе пригодится, а если не захочешь – пристрой, как она попросит (кстати, я ее совсем не трахал… вот уже не трезвый, о, господи, хорошо-то как на душе после первого стакана! Короче, ты не подумай, я с ней не спал по причине побочных последствий своей пагубной страсти… Вот, блин не соображу, где кавычки закрывать. Я ее тут ) поставлю, а ты грамотный, отнеси куда надо. Ой, черный, жизнь какая поганая… И на фига я только родился… Всюжизнь ханку жрал… Счас третий стакан засосу, второй пролился, вот, готово, а ты со мной после второго стакана брезговал разговаривать… До сих пор твою морду презрительную помню свинья, пьянь болотная ты так меня называл? Говно ты черный и все из-за того, что папы-алкаша у тебя не было. И пошел ты на х…!

Да, это Сом… Я узнаю его в блюдечках-очках спасательных кругов. Точно также мы с ним расстались более двадцати лет назад. Сначала глазки пьяные стыдливо прятал, потом послал на три буквы. Сдается мне, что это рабыня Анастасия записку из мусорного ведра вынула, в целлофан запаяла и под стельку спрятала… Зачем? Чтобы другому алкашу не достаться? Ох, и влип я, чувствую! Рабыни и алмазы с насекомыми – это цветочки…

…Так, где же он у меня грязь топтал? При Соме мы третий штрек пятой штольни проходили… Значит, только в нем он мог найти трубку взрыва? В окрестностях Кумарха их много, правда, не совсем подходящего, не кимберлитового состава… Алмазы в них искали, но безрезультатно. И правильно, что безрезультатно – проба на алмазоносность должна быть весом не менее десяти, если не ста тонн. А денег на отбор такой пробы, естественно, не было. И в шлихах алмазов не видели, но кто их там искал? На алмазы шлихи совсем по-другому надо мыть, не то, что на тяжелую фракцию, на серый шлих. Да и лабораторные минералоги алмазов наверняка в глаза не видели. Хотя их ни с чем не спутаешь…

Так… Третий штрек пятой штольни… В самом начале буровая камера, напротив рассечка, потом еще пара рассечек и в конце штрека тоже. Где же он там мог найти трубку? Только в первой рассечке… Я ее самолично не обстукивал, в отгуле был, а приехал – она уже вся пылью покрылась… Так много ждали от этого штрека, а все анализы пустыми оказались. Подожди, подожди… Вот зацепка! Много ждали… Ну да… Ствол штольни вскрыл богатую оловом турмалиновую жилу. И мы пошли мы по ней штреками в обе стороны (третий – налево, на запад, четвертый – направо, на восток). И ничего – все пусто, барабан, руду как ножом обрезало. Та же турмалиновая жила, та же сульфидная минерализация, а касситерита нет. В камере только кое-что нашли… А камеру-то не Сом опробовал! Камеру Виталик Сосунов опробовал, до шестнадцати процентов олова на метр десять! Ураган, как говорят геологи.

Так, спокойно, Евгений Евгеньевич, спокойно… Значит версия такая: пошел третий штрек по рудному телу, Сом его вел. Через двадцать метров, как и полагается по проекту, в обе стороны по рассечке прошли… И в первой же, южной, Сом что-то нашел. Нашел нечто такое, что подвигло его все рудные пробы по забоям штрека подменить на пустую породу. Зачем подменить? Да затем, чтобы штрек за отсутствием руды бросили и закрестили!

Так вскоре и сделали. Закрестили. Потом слухи упорные пошли, что кто-то в штольне завелся, стучит киянкой по стенам то там, то здесь. И Сом говорил, что в седьмом штреке видел рогатую русалку. Она на вагонетке с породой сидела, и груди свои демонстрировала. Шестой номер. В профиль и в анфас. И после этого пошло-поехало – все начали видеть черт те что. Все подряд – геологи проходчики, студенты. И видели преимущественно симпатичных женщин. Дело дошло до того, что сам я, интереса ради, в одной из подозрительных рассечек уселся в засаде. Никого не увидел, правда, но стук за спиной слышал. Аж мороз по коже. Через равные промежутки времени: бум-бум-бум, а потом возглас такой, как будто жеманной студентке на туфельку сапогом наступили, ну, или кошке на лапу… Пришлось даже себя в руки брать, чтобы не убежать, а обернуться.

Конечно, никакой студентки в коротенькой юбчонке я не увидел, хотя очень хотелось. В глубине души. Были, короче, на этот счет, как сейчас говорят, сексуальные фантазии. Полтора месяца без женщин это вам не фунт изюма. Это сейчас в каждом журнале учат онанизмом от тоски заниматься, а тогда этого не понимали.

А вот Виталик Сосунов, геолог по бурению, видел кое-что, по крайней мере, уверял, что видел. "Вошел, – рассказывал он, посмеиваясь, – в эту рассечку, фонарем туда-сюда посветил – ничего. Собрался уже уходить, и вдруг сзади рука на плечо легла! Чуть повернул голову, смотрю искоса и вижу нежнейшие белые пальчики, коготки алые, призывные. Отскочил, обернулся и увидел… Райку Галимзянову из поискового отряда. Смотрела и улыбалась, как будто я ее в мужском туалете застукал… Потом раздеваться начала. Сплошной стриптиз. Штормовку скинула и фривольно так в сторону отбросила. Потом глазками постреляла и брюки спустила. Очень эффектно. Бедрышки – закачаешься! Белые, стройные, аж худые. Потом рубашку принялась расстегивать. Пуговичка за пуговичкой. Пританцовывая. И шажок за шажком ко мне приближается. Ну, я не выдержал, повернулся и ушел, если не убежал. А как не убежать? Я ведь точно знал, что Райка утром в отгул уехала. На бензовозе Мирного. У Витьки-дизелиста на коленях".

Не поверил я Виталику. Разыгрывать он всегда мастер был. Но другие поверили. И стали тайком в ту рассечку бегать, пока Володьку Островского в ней не завалило. После этого в седьмой штрек никто больше не ходил, и скоро его закрестили… А через месяц и штольню законсервировали.

Так, пора возвращаться к нашим баранам. Что мы маем с птицы гусь? Получается, что трубка взрыва, предполагаемая трубка взрыва, может находиться только в 1-ой рассечке 3-го штрека… Длина ее метров пятнадцать. Проходчикам до плана десяти метров не хватало, и я разрешил лишние десять метров пройти…

Проходчики… Если бы там было что-то блестящее или необычное, они непременно бы мне принесли… Или Сому… Или спрятали. Но что можно утаить в десятиместной палатке? В которой живут одной семьей в одном запахе? Значит, никаких голубых кимберлитов и, тем более, густо-красных пиропов, частых и очень заметных спутников алмаза, там не было… Но ведь алмазы встречаются и в других породах. Менее заметных. И без всяких пиропов.

…Нет, я, конечно, идиот. Забыл об одной вещи. Если Сом тюкнул молотком по стенке рассечки и выбил булыган с розовым алмазом и мухой в нем, то о чем это говорит? О том, что я сумасшедший. Не может быть мухи в алмазе, не может! В янтаре может, поскольку янтарь образуется из природной смолы при нормальной температуре, а в алмазе не может. Но вот ведь он?

Я сунул руку во внутренний карман куртки и вытащил голубенькую коробочку, в которой когда-то проживал один из моих новогодних подарков Ольге. Это был золотой перстенек с малюсеньким алмазом. А теперь в ней лежит великолепный двадцатикаратник… Если конечно, лежит. Вот сейчас открою, а внутри – высохшая зеленая муха. Без всякого алмаза вокруг. О, Господи, сделай так! Пожалуйста!

И я решил, что если внутри коробочки действительно окажется одна зеленая муха, то вечером с радости напьюсь хорошего вина, а завтра встану пораньше и поеду к Ольге. Представляю, каким огнем запылают ее глаза, когда она поймет, что я собираюсь с ней проделать!

Муха по-прежнему сидела в своей клетке из плотно спрессованных атомов углерода. "Пообещал Господу напиться в случае удовлетворения своей просьбы… Вот богохульник! – подумал я и быстренько захлопнул коробочку: напитавшись светом, муха явно собиралась сообщить мне какую-то гадость. Но не успела.

Спрятав коробочку в бардачок, поехал дальше. С мухой в голове. "Такая же пленница этого алмаза, как и я… Интересно, как она туда попала? Наиболее вероятное объяснение… Значит, так, Сом находит в трубке взрыва розовый алмаз, алмазы. Затем какой-то подпольный ювелир куража ради искусно вправляет в него муху. Можно это сделать? В принципе, да – алмаз алмазом сверлят и режут. Хорошее объяснение, без чертовщины.

А с чертовщиной объяснение? Сом напоролся на отдушину преисподней. Попросил у чертей золота и каменьев. И получил. Алмаз с издевкой.

Нет, с чертовщиной чепуха получается. А из первого, материалистического, объяснения следует вывод, что о существовании розового алмаза знают многие. Ювелиры, посредники, помощники. Без сомнения при нынешнем уровне разложения общества четверть из них, если не треть – бандиты или работают на бандитов. А это значит, что Ольга правильно со мной поступила. Она всегда правильно поступает. В отличие от меня…

И еще один вопрос… – продолжил я размышления, основательно погрустив по поводу разлуки со ставшей привычной спутницей жизни. – Из записки ясно, что Сом колол алмазы и продавал осколки. Зачем колол? Чтобы не продавать больших? Или чтобы… чтобы не продавать их с включениями? С мухами и маленькими синенькими слониками… Нет, надо ехать на Ягноб… Как можно умереть, не подержав в руках розовый алмаз с маленьким синеньким слоником внутри?"

В Бронницах я купил вина, еды и поехал дальше, в Виноградово. Ехал и вспоминал, как в прошлом году мчался этой же дорогой с друзьями. С Баламутом и Бельмондо.

"Они не поедут на Ягноб, – думал я, вспоминая лица друзей. – Баламут куда-то исчез месяц назад. Оставил Софии записку, что хочет прошвырнуться, отдохнуть от бытовухи и ее адюльтеров и исчез. Последнее письмо из Могочи прислал. Все хорошо, мол, живу под скамейкой на второй платформе, все тип-топ, скоро буду, целую. И подпись – "Гражданин Вселенной".

А Бельмондо совсем плохой стал. Упадок и разложение. Лежит целыми днями на даче в мезонине, никого к себе не пускает, даже меня не пустил, не ест почти ничего. И, что самое странное, не пьет. Вероника суетилась, суетилась, да и сделала себе новую прическу. Теперь ходит к ней совершенно открыто какой-то азик с рынка, нет, не спекулянт простой, а их генералиссимус. Лысый в ноль, очень внушительный, на "Мерседесе" синем ездит. Если Бельмондо очухается от своего тихого помешательства и прекратит от людей прятаться, то придется нам с целым государством в государстве разбираться. А может, у него, того, аппарат забарахлил? Вот и прячет его от Вероники в мезонине? Может такое быть? Запросто. И у Баламута может, тем более пьет…

Эх, годы, годы… Никакой алмаз не поможет девку по-юношески трахнуть… Не то, чтобы силенок маловато стало, надоело просто. Новенького хочется. Групповухой, что ли заняться? Или пол поменять? Нет… Провинциал я… Мне влюбиться надо… Давно не влюблялся…

Так кого же с собой взять? Не одному же с Анастасией ехать? Валеру Веретенникова уговорить? А что? У него как раз очередной бытовой кризис намечается. Прошел, короче, земную жизнь до середины. Везде побывал, денег заработал кучу, в квартире не то, что полы и двери, гвозди даже поменял. На импортные, без вредного электромагнетизма и антистрессовыми шляпками… Позвоню-ка ему из Виноградова.

К моему удивлению Веретенников согласился приехать. "Совсем дошел, наверное, до ручки", – подумал я, направляясь на рынок за парным мясом для шашлыка.

3. НГИЦ РАН и Николай Васильевич Гоголь. – Он не стоит жизни… – Баклажан идет на операцию. – Придется менять окна.

Валерия Веретенникова я знал с момента своего поступления в Лабораторию ДМАКС (дешифрирования материалов аэрокосмических съемок) Научного геоинформационного центра РАН. Некоторое время после нашего знакомства он относился ко мне настороженно, однако, выпив несколько бутылок спирта "Рояль", мы стали близкими друзьями.

Ребята в лаборатории были хоть куда, все с красными дипломами, все бывалые полевики, все с юмором и понятием. Веселые были времена! Взрывы смеха поминутно раздавались из нашей комнаты. Мы брались за любую работу, дешифрировали Москву, по разновременным снимкам изучали берега Каспия и Арала, искали месторождения олова в Приморье и алмазов в Архангельской области, однажды даже подрядились искать с помощью космо– и аэрофотоснимков топляк на дне Волги. И нашли дистанционный метод поисков, хотя и сами не ожидали. А заказчик сбежал, не заплатив сполна. Отмыл деньги и исчез в неизвестном направлении.

…Нет, ребята мы были тогда хоть куда… Раскусили бы все на свете, любую задачу решили, даже бомбу из манной каши сделали бы, хотя работали практически даром, даже на обеды в столовой не хватало… Ели, что бог пошлет, особенно когда впереди Гайдар шагал. Кандидат географических наук Валерий Анатольевич Веретенников, например, приносил из дома высокую восемьсот граммовую банку с потерявшими всякую самобытность остатками супа, осторожно откручивал крышку, опускал внутрь большой кипятильник, разогревал и, пряча глаза, ел с достоинством. Чтобы доставать до дна глубокой банки, ложку в конце трапезы ему приходилось держать за самый кончик ручки.

А наш умный и расчетливый третейский судья, кандидат геолого-минералогических наук и компьютерный бог Александр Иванович Свитнев, из месяца в месяц приносил с собой горбушку серого хлеба, две маленькие бугристые картофелины и яичко, круглое в своей незначительности. Все это он бережно располагал на ведомости планового ремонта атомных электростанций (до нас десятый этаж арбатской "книжки" с гастрономом и пивбаром "Жигули" занимало солидное министерство)… Расположив, озирал внимательно справа налево. Затем деловито чистил, солил и, сделав тучную паузу для растяжки удовольствия, ел. Сосредоточенно жуя и виновато на нас поглядывая.

Я же разгрызал окаменевший горько-соленый отечественный бульонный кубик (иначе бы он растворялся часами), выплевывал в граненый стакан, заливал кипятком, посыпал зеленым луком, росшим на подоконнике в пенопластовой коробке из-под компьютера, и затем пил, обжигаясь и заедая черным хлебом.

Наше светило, Алексей Сергеевич Викторов, доктор наук и будущий член-корреспондент Российской академии наук, держал марку и потому посылал лаборантку в буфет за крохотной булочкой (коврижкой, пирожком, пряником). Ел он, торжествующе на нас поглядывая. Опоздавшие к началу трапезы пытались угадать, что же ему на этот раз принесла лаборантка, но, как правило, тщетно – то, что ел наш стокилограммовый босс, надежно укрывалось большим и указательным его пальцами…

А как мы квасили! Усаживались за чайным столом, отгороженном от входной двери огромными министерскими сейфами, пили популярный тогда в народе спирт "Рояль", заправленный водой и апельсиновым "инвайтом", закусывали помидорами, росшими на подоконнике в пенопластовой коробке, и хлебом, оставшимся с обеда, разговаривали обо всем на свете. А когда выпивка кончалась (или просто надоедал спирт), шли пить пиво в скверик, в котором задумчивый Гоголь прогуливал игривых бронзовых львов.

"Гоголя" "проходили" только мы с Валерой. Отправив домой насупившегося от передозировки Свитнева, шли попадать в какую-нибудь историю – у собранного до последнего нейрона и застегнутого до последней пуговицы Веретенникова "Гоголь" напрочь отключал торможение. Одна из историй, не самая, может быть характерная, случилась в один из предновогодних вечеров: основательно пьяные, но при галстуках и в начищенных до блеска ботинках, мы просили милостыню в переходе с "Чеховской" на "Пушкинскую"! “Подайте бедным кандидатам наук на пропитание! Подайте старшим научным сотрудникам на исследования!”

Это было что-то! Охрипли начисто… За полчаса нам подали пакет лежалых сушек с маком, свежую пролетарскую газету “Правда” и мелочи на пару банок импортного пива… А люди – нехороши! Ой, нехороши! Вернее, на три четверти – нехороши… Именно столько в шапке Веретенникова было только что отмененной советской мелочи…"

Потом наши дела пошли лучше. Глава небольшой мебельной фирмы, базировавшейся где-то в Черемушках в здании функционирующего детского сада, заказал нашей лаборатории разработку методики аэрокосмического экологического мониторинга Ямбургского газоконденсатного месторождения (вот она, фантастика – мебельная фирма и аэрокосмические методы!). И почти целый год мы получали приличные для российских ученых деньги. Мебельный делец с ямбургскими знакомствами, конечно, наварился круче, но зато на наш обеденный стол начали заглядывать и колбаска копченая, и ветчинка, и марочные вина[10].

Но со временем мы опять скатились на 70-90 долларов со всеми надбавками за степени и заслуги. Скатились, и начали разбегаться. Первым ушел Свитнев, потом Веретенников, последним ушел я. Валерка очень неплохо устроился в какой-то английской фирме, занимающейся инженерно-геологическими изысканиями в СНГ, а я, поработав по контракту с полгода в Белуджистане (искал золото и все, что попадется), залег на должности программиста второй категории в МГТС.

Но программиста из меня не вышло, только задницу отсидел, до сих пор старушкам в общественном транспорте места уступаю. Как раз к этому времени напрочь созрели отношения с Верой Юрьевной, третьей, нет, четвертой моей женой (не дай бог кому-нибудь на нее нарваться с ее маменькой!), и я уехал в Приморье и там, волею судеб и климата, заделался хроническим авантюристом…

* * *

Веретенников приехал в одиннадцатом часу вечера; шашлык уже подсыхал, а я напробовался накупленных вин до легкого головокружения.

После обычных объятий и поцелуев, мы уселись за стол, поставленный мною в саду под яблонями. Валерий сразу же начал говорить тост за дружбу.

"Он сильно изменился", – отметил я, слушая. Серые глаза друга выглядели выцветшими. И была в них какая-то затаенная умственная безнадега, завладевающая человеком, потерявшим всякую надежду выбраться на волю из лабиринтов со всеми удобствами и полным набором современных благ.

Выпив за тост и закусив половинкой помидора, я вкратце рассказал о себе, затем Валерий поведал мне, что полгода назад уходил от жены, пару месяцев жил с любовницей, бывшей однокурсницей, а потом вернулся. Покинув, конечно, лучшую в мире женщину. Ради жены, ради семьи, ради детей.

"Бывает же такое ", – подумал я и предложил тост за возвращение блудного сына. Одним движением расправившись с фужером, Валерий сказал, что последнее время с ним что-то непонятное происходит.

– Я становлюсь все более и более расчетливым, – делился он, глядя как я колдую над мангалом. – Ничего не куплю, пока не узнаю, сколько это стоит в соседнем магазине или киоске. Жене скандалы устраиваю, когда она покупает что-то, на мой взгляд, ненужное. Копеечки на улицах подбираю… Дома вещи по местам расставляю. Ничего с собой не могу поделать…

– Ничего страшного, – успокоил я друга, подавая шашлык, – это весьма распространенная среди мужиков мания, разновидность обычной паранойи. Интересно, что у женщин эта же болезнь имеет совершенно противоположные признаки – они становятся расточительными засранками.

– От чего это? – спросил Валерий, грустно рассматривая палочку пересохшего шашлыка.

– Это попытка уйти от неверия, я так думаю. От неверия в Бога, в супруга, в завтрашний день, в смысл жизни. Я сам этой болезнью страдал. Когда с Верой Юрьевной, Полькиной матерью, жил. Особенно меня раздражали эти дурацкие мыльца-освежители для унитазов. А она мимо них пройти не могла. Больному этой манией кажется, что если делать все по уму: все поставить на места, денежку правильно израсходовать, сказать правду жене и теще, то все станет ясным, все образуется, все получится и все появится, в том числе и свет в конце тоннеля. А женская страсть к покупкам – это вообще отпад! Психологической наукой неопровержимо установлено, что больше всего любят покупать фригидные женщины. Понимаешь, половой акт для женщины – это суть приобретение, при нем в ее организме одним членом больше становиться. И если женщина, в силу каких то причин, не получает удовольствия от таких "приобретений", то она восполняет этот недостаток в магазине. То есть приобретает там.

– А расчетливый мужчина что в магазине восполняет?

– Потом что-нибудь придумаю. Давай есть, шашлык совсем остыл.

* * *

Расправившись с пятью палочками и тремя фужерами, я рассказал Валере о розовом алмазе. Как он у меня появился. И откуда мог появиться у Сома Никитина.

Веретенников выслушал меня, нарочито внимательно наблюдая за маневрами комаров, и время от времени точными ударами сокращая их численность.

– А сейчас алмаз случайно не в Алмазном фонде? – спросил он, удовлетворенно рассматривая останки очередного камикадзе.

– Да нет, вот он… – сказал я, доставая из кармана брюк синенькую коробочку.

Валерий принял ее, раскрыл и стал смотреть. Глаза его сделались резкими, губы сжались, тело утратило расслабленность прилично выпившего человека.

– Ты возьми его в руки, муха не кусается, разве только болтает всякую чушь, – усмехнулся я, довольный произведенным впечатлением.

– Нет, это все не про меня… – задумчиво проговорил Веретенников, взяв камень в руку и рассматривая его на просвет. – Предпочитаю сидеть на зарплате и под боком у жены. Не нужна мне другая жизнь. Не дамся, и не рассчитывай.

– Это ты мухе говоришь? – не мог я не улыбнуться.

– Нет, тебе, – порозовел Валерий. – Я зарекся с тобой в истории ввязываться. Хватит с меня твоих приморских сумасшедших и мумии Хренова.

– Неужели ты сможешь удержаться от этой замечательной авантюры? – удивился я. – Этот алмаз стоит миллиард долларов! А сколько их может быть на Кумархе?

– Смогу удержаться, – кисло улыбнулся Валерий. – Запросто смогу. Потому что он не стоит моей жизни.

– Ну, как знаешь, – расстроился я. Расстроился не оттого, что друг отказался, а оттого, что он совсем другой. Не как Баламут и Бельмондо… Знает, сколько стоит жизнь, знает, что надо, а что не надо делать. Правильный, короче. Наверное, из-за этого нас и тянет друг к другу: подспудно я хочу стать правильным, а он – авантюристом.

Некоторое время мы разглядывали друг друга. Я думал, что смог бы безошибочно предсказать все события в дальнейшей жизни Веретенникова, а он тщился угадать, чем закончится завтрашний мой день.

Однако, человек предполагает, а Бог располагает. Через минуту я понял, что значительно преувеличил свою проницательность, а Валерий уразумел, что ближайшие, а может быть, и последние его дни пройдут под моей звездой или, точнее, под знаком Меркурия, покровителя авантюристов. И эти мысли пришли нам в голову сразу же после того, как лампочка, освещавшая наш стол, погасла, и через секунду мы были схвачены и обездвижены полудюжиной настырных мужиков.

Пришел я в себя в доме на диване. Поняв, что одинаково крепко связан и побит, повернул голову и на диване напротив увидел Веретенникова, бесчувственного и серого лицом. Руки его были завернуты за спину и скручены телефонным проводом. Рядом с ним стоял в задумчивости коренастый багроволицый человек. На мочке его правого уха бросалась в глаза большая, поросшая волосом, черная родинка. Постояв некоторое время, человек принялся обыскивать Веретенникова так, как будто делал это во второй или третий раз. "Алмаз ищет", – догадался я.

Человек с родинкой закончил рыться в одежде все еще беспамятного Валеры, повернулся ко мне и, увидев, что я очнулся, спросил, четко выговаривая слова:

– Где алмаз с мухой?

– Какой алмаз? – удивился я, отмечая, что бандит похож на Гошу Грачева, систематически избивавшего меня с пятого по шестой классы, избивавшего до тех пор, пока я совершенно неожиданно для себя не превратил его в отбивную котлету.

Багроволицый выдавил: "Твою-бога-душу-мать", подошел ко мне, хлестанул ладонью по глазу. Гоша тоже любил бить ладонью по глазу, особенно незаметно подкравшись сзади. Стало очень больно и если бы я мог немедленно отдать ему эту дурацкую стекляшку, то я бы, конечно, отдал. Вместо выбитого глаза ее не вставишь, а миллионером я был уже много раз и все во вред своему здоровью.

– Где алмаз с мухой? – склонившись надо мной, вновь спросил краснолицый.

– Послушай, мужик, тебя случайно не Гошей зовут? – щуря слезящийся глаз, начал я наводить мосты и тянуть время. – Мы с тобой случайно не в одной школе учились? Ведь ты Гоша по кличке Грач?

– Нет, меня в школе Баклажаном звали, – покачал головой бандит. И выцедил:

– Ты мне, сука драная, зубы не заговаривай. Где алмаз?

Лицо его от напряжения стало фиолетово-баклажанового цвета. "Вот откуда кличка", – подумал я и начал наводить тень на плетень.

– Неужели ты думаешь, что из-за этой розовой стекляшки с такой безвкусно-низкопробной начинкой я буду терпеть боль в голове и твое паскудное общество? На столе он лежал в открытой синенькой коробочке. Приятелю моему это украшение тоже ни к чему – за минуту до того, как ты нас повязал, он от нее наотрез отказался… Ты лучше пойди, своих поспрошай. Может, кто и видел, в чей рот муха залетела.

Немного подумав, мужчина вышел из комнаты. Через минуту со двора послышались возмущенные голоса его сообщников. Разобрать о чем говорят на разбойничьей пятиминутке, мне не удалось: застонал Веретенников. Повернув голову, я увидел в его глазах боль, страх, и нечеловеческое желание запустить в меня чем-нибудь тяжелым и эффективным, таким же тяжелым и эффективным, как баллистическая ракета с разделяющимися боеголовками.

– Да не бойся ты! – посоветовал я, с трудом оторвав голову от дивана. – Я всеми своими поджилками чувствую, что все обойдется. Не сразу, конечно, но обойдется.

Веретенников не смог ответить – его закорежила ненависть ко мне. "Только-только все начинается, а он уже слюни распустил" – подумал я с сожалением. В это время голоса во дворе смолкли, и через минуту в комнату вошел Баклажан. Он подошел к Валере и сказал глухим голосом:

– Ребята видели, как ты стекляшку схавал. В твоем дерьме ковыряться желания у меня нету, да и времени тоже. Так что готовься к операции. Убить тебя сначала?

Веретенникова расперла безмолвная истерика.

– Ну, убить тебя, чтобы не мучился понапрасну? – повторил предложение краснорожий. – Или пожить подольше хочешь? Но с распоротой бурчалкой?

Веретенников с ужасом смотрел на его руки.

Сделав вывод, что его жертва не прочь расстаться с жизнью как можно позже, Баклажан проговорил, согласно кивая:

– Да, ты прав. Не буду убивать. Не гуманно это. Распорю брюхо, потом реанимашка приедет, и в московской больнице желудок тебе заштопают; а кишков я трогать не буду – вряд ли алмаз до них дошел.

В ответ на этот монолог Валерий дико задергался, захрипел. Паника, его охватившая, немедленно передалась мне, а затем и дивану, на котором я лежал – он заскрипел, завизжал пружинами. Баклажан обернулся и, увидев, что я беснуюсь, пытаясь освободиться от пут, подскочил и с размаху ударил меня кулаком в лоб. Не выдержав такого бесцеремонного обращения, мое сознание ойкнуло и тут же умчалось приходить в себя в сверкающее сверхновыми звездами черное потустороннее пространство.

Когда оно вернулось – слабое, обескураженное – Веретенников был уже накрепко привязан к своему дивану.

Под придвинутым торшером белел обнаженный его живот.

Над ним склонился озабоченный Баклажан.

В руках у него был нож.

Кончик его сверкал.

Бандит медлил, соображая, с какой стороны у человека находится желудок.

Когда нож уже приближался к солнечному сплетению моего бедного друга, а я набирал в легкие воздух, чтобы крикнуть, что алмаз проглочен мною, а вовсе не Валерой, во дворе бахнул выстрел, затем другой, третий…

Баклажан на них и не оглянулся – молниеносными движениями ножа он взрезал веревки, опутывавшие пленника, поднял его на руки и бросил в закрытое окно. И тут же выпрыгнул сам. Истошный крик Валеры, предварил звон разбивающегося стекла, треск рамы и ломающихся ветвей моей любимой войлочной вишни…

"Черт, а я ведь привез ее из самого Приморья, – сжался я. – А этот сукин сын…"

Я не додумал мысли: во дворе бахнул еще один выстрел, затем кто-то побежал по ступенькам, ведущим в дом. Через минуту надо мной стояла Анастасия. И два милицейских офицера с пистолетами в руках.

4. Утюгом жгли, иголки загоняли… – Презерватив в стояке. – Отмытая муха выглядела обиженной. – Центнер алмазов не нужен.

Освободившись от пут, я позвонил жене (у Анастасии был мобильник) и все рассказал. И о появлении на сцене Баклажана, и об исчезновении с нее Веретенникова. Перед тем, как бросить трубку, Ольга сказала, что я – законченный негодяй и могу быть свободным (в том числе и от супружеских уз) и что она немедленно уезжает с Ленкой подальше от Москвы и от меня.

Понервничав с полчаса по поводу разлуки с дочерью, а также посетовав на жестокую судьбу, преследующую меня всю жизнь, я сходил к знакомому стекольщику и договорился насчет реставрации окна, выбитого Веретенниковым Увидь моя мама результаты его полета, мне пришлось бы туго.

Часов в одиннадцать из милиции приехали оперативники, и всю оставшуюся часть дня нам с Анастасией пришлось провести в Виноградовском ОВД. Пока мы писали свидетельские показания и составляли фоторобот Баклажана, оперуполномоченный рассказал, что по горячим следам поймать моего обидчика не удалось, и он исчез в неизвестном направлении вместе со своей жертвой. Сбежали также двое его подручных. Двое других – жители Центрального округа столицы – были тяжело ранены в перестрелке. После оказания им медицинской помощи, они признались, что Баклажан угрозами принудил их помочь ему потрясти богатенького буратино. Об алмазе с мухой они, естественно, не сказали ни слова. И мы с Анастасией о нем "забыли". Рэкет, так рэкет.

Выйдя из здания ОВД, мы направились к автобусной остановке (в поселок нас доставили на милицейской машине). Во время пребывания в милиции у меня возникло множество вопросов и, закурив, я задал Синичкиной первый из них:

– Слушай, Настя, а почему ты мне алмаз…

– Никогда не называй меня так, слышишь, никогда! – вспыхнула девушка, чуть ли не взяв меня за грудки. – Меня зовут Анастасией и только Анастасией!

– Хорошо, не буду… – пробормотал я, пораженный неадекватной реакцией собеседницы.

Она же, мгновенно взяв себя в руки, смущенно проговорила:

– Что ты там хотел спросить?

– Я, Анастасия, хотел спросить, почему ты мне алмаз в триконях подсунула? Я ведь в принципе мог его и не найти в этом обувном раритете? Забросил бы на чердак и все дела.

– Это Сом Никитин ему место в ботинке придумал… Вот я и решила отдать его тебе, как говорят геологи, в естественном залегании. Да и интересно было за тобой понаблюдать. Что ты за человек – жадный, не жадный, простой, не простой – и прочее.

– Понятно. А почему ты сама ко мне с алмазом не приехала? Я ведь мог и не явиться под твои ясные очи? Да еще в Старый Оскол. Меня этот вопрос с утра мучит.

– Это долгая история… – насупилась девушка.

– Рассказывай, давай. В нашем положении тайн между нами быть не должно.

Синичкина рассматривала ногти с минуту. Затем щелкнула пальцами и, не повернув ко мне лица, начала рассказывать:

– Через две недели после того, как Сом у меня поселился, его зверски убили…

– Зверски убили???

– Да. Я по делам в Белгороде была. На следующий день возвращаюсь, а в квартире – милиция. Посередине комнаты Сом к креслу привязанный сидел… Голый, весь истерзанный и синий. Утюгом его жгли. Иголки под ногтями… Лицо порезали… И это самое… Я чуть сознание не потеряла… Вечером к Тиховратову побежала, думала, что это он решил выяснить, откуда Сом пятьдесят тысяч взял. Но он сказал, что его фирма тут ни причем. И выставил, напомнив о нашем договоре.

– Дела… – протянул я, воочию представив последние часы Никитина. – Все-таки не зря меня Ольга выперла.

– Потом меня следователи допрашивали, – продолжала девушка повествование. – Даже из Москвы один был. Я сказала, что ничего о Соме не знаю, только-только мол, поселился. И с этого самого дня, то есть со дня смерти Никитина, за мной следить начали. И днем и ночью. Квартиру несколько раз перерывали в мое отсутствие. На улице и в автобусах обшаривали. Если бы я к тебе поехала с алмазом, не стало бы ни меня, ни его…

– А где он и записка были? В каблуке бандиты их сразу бы нашли?

– Они и нашли. Но не алмаз, а две купюры по пятьсот рублей. А алмаз с запиской были в ванной комнате в канализационной трубе, – лукаво улыбнулась Синичкина. – В стояке на стальной проволочке висел.

– Просто так?

– Нет, в презервативе.

– Новое поколение выбирает пепси! – восхитился я – А как алмаз в ботинке оказался?

– Я за час до твоего приезда его перепрятала.

– А откуда ты знала, в какой день я приеду?

– Почувствовала…

– Чувствительная какая…

– Чувствительная, не чувствительная, а будущее иногда могу видеть… Размытое, с недомолвками, но если напрячься, можно кое-что из этих картинок выудить. И потому-то мне и удавалось бандитов за нос водить. Тебе еще многое предстоит обо мне узнать…

– В частности, почему ты в день убийства Сома уехала в Белгород? Почувствовала опасность и смылась?

– Ты знаешь, меня действительно что-то толкнуло. С работы в середине дня ушла, села на поезд и уехала…

– А точно из-за поклонника по чердакам заставила меня уходить? – спросил я после того, как мой взгляд сумел расстаться с беленькой шейкой и ушком девушки.

– Да нет, какие там поклонники. Заметили тебя… Я же говорила, что люди этих бандитов с дома глаз не спускали.

– А как же они на меня вышли? Я вроде чисто ушел? Если, конечно, не считать чердачной пыли.

– Не знаю. Может, и заметили.

– А теперь, мадемуазель Ванга Бабаяговна, позволь задать тебе главный вопрос: как ты здесь очутилась? В нужном месте, в нужную минуту?

– Это просто, – лучезарно улыбнулась Анастасия. – Позавчера за мной перестали следить. И я почувствовала, что тебе с твоим алмазом сели на хвост. И поехала на выручку. Где ты находишься, узнала у твоей матери, телефон ее у Сома был.

Я улыбнулся, вспомнив, при каких обстоятельствах у Сашки Никитина оказался телефон моей мамы. Как-то ранним летом на Кумархе, на стихийном банкете, посвященном приходу вахтовки (первому после расчистки дороги от снега, лавин и оползней), я нализался до поросячьего визга и принялся уговаривать такого же пьяного Сома бросить пить.

– Я не сма..сма..гу, – прослезился он, выцедив очередные сто граммов. – Ты же зна..зна..ешь… Меня лечить надо. И не здесь, у троечников и проходимцев, а в Москве…

И я в порыве сострадания тут же нацарапал в записной книжке Никитина московские координаты моей мамы, жившей по соседству с известным профессором-наркологом.

Мои воспоминания прервали два дачника, подошедшие к остановке. Женщина с двумя кузовками крупной клубники взглядом попросила уступить ей место. Мы с Анастасией встали и отошли в сторону.

– Интересные шляпки носила буржуазия… Будущее можешь видеть, опасность чувствуешь, – присев на бетонный край заброшенного цветника, проговорил я задумчиво. Объяснения Анастасии мог принять только очень доверчивый человек или человек, завороженный ее простодушными глазами. И такими пронзительными.

– А что в этом особенного? – подивилась девушка. – Мне кажется, что любой человек может в какой-то мере угадать будущее. И я могу.

– Можешь? Тогда скажи, будем мы с тобой… ну, того, спать рядышком? – неожиданно для себя ляпнул я.

– Фу, как грубо, – сморщилась Анастасия. – Я ни с кем не сплю, я люблю спать в своей кровати со своим мишкой.

– Мишкой? – удивился я. – А фамилия его как?

– Плюшевым мишкой. Его мама мне в детстве подарила. А что касается секса по любви, то он никому не вреден. Но ты пока еще не созрел для такового.

– Я то не созрел, это точно… А вот он…

Синичкина посмотрела прямо в глаза:

– У тебя друг исчез, жена ушла и алмаз в желудке.

– Боюсь, что уже не в желудке, – вздохнул я и, останавливая попутную машину, замахал рукой.

* * *

Отмытая муха выглядела обиженной. Поэтому, наверное, и молчала. Закопав ее под яблоней, мы сели решать, что делать дальше. Милиция, по всей вероятности, уже сообщила Наталье, жене Веретенникова об исчезновении мужа, и поэтому возвращаться в город и объясняться с ней мне вовсе не хотелось. Заплаканное лицо, ничего не понимающие дети с круглыми глазами, кинжальные взгляды тещи – это слишком. Тем более, я верил, что все обойдется. Ведь обходилось же раньше?

– Ты рассказал другу, откуда мог быть добыт алмаз? – спросила Анастасия, рассматривая камень без всякой брезгливости.

– Да, рассказал… Сказал, что он, возможно, с пятой кумархской штольни, – ответил я, сев на диван, на котором Баклажан собирался разверзать брюшную полость Веретенникова.

Задумчивая Синичкина была просто прелесть.

– А когда Баклажан его прижмет, он все выложит?

– Конечно. И я бы выложил. Жизнь – это жизнь, а стекляшка, даже с мухой внутри – это стекляшка. Любопытная, но стекляшка.

Синичкина задумалась.

– Значит, сейчас они уже на пути к твоему Кумарху…

– Они? Ты думаешь, что Баклажан не распотрошил Валерку?

– Не думаю.

Я представил Веретенникова лежащим в гаражном боксе с разверстым животом. На куче хлама. Замасленные коробки передач, цилиндры, сидения с вылезшими пружинами и он. Бледный, смертельно испуганный.

– Очень бы хотелось в это верить, – почернел я.

– Если Валерий не дурак, вряд ли у тебя есть дураки в друзьях, то он должен был догадаться, что его единственное шанс спастись – это сказать Баклажану, что хорошо знает место, где розовые алмазов навалом.

– В расчете на то, что Баклажан кинется за ними и на меня там наткнется?

– Да. И этот бандит туда поедет. Точно поедет. Поедет убить двух зайцев. И алмазов набрать и на живца словить всех тех, кто знает о розовых алмазах. В Москве и Подмосковье последнее сделать достаточно хлопотно. Особенно если у милиции есть твой фоторобот.

– Уверен, что Валерий сказал этому гаду о месте жительства алмазов, – проговорил я, подумав. – А что касается друзей не дураков, то ты жестоко ошибаешься. Кого, кого, а умных в друзьях у меня никогда не было. Не люблю умных, потому как человек не может быть умным по определению, а если он умный, то значит либо совсем дурак, либо обманщик и лицемер. Кто-то сказал, что ума в природе не бывает, а бывают разные количества глупости.

– Философ ты доморощенный. Сом Никитин говорил, что тебя водкой не пои, дай потрепаться.

– Понимаешь, молчу много, – ухмыльнулся я. – Вот и болтаю, когда прорвет.

– Да уж… – проговорила Анастасия, пристально меня разглядывая. Выглядела она на все сто.

"Если женщина тебя так разглядывает, считай, что ты у нее уже в постели", – подумал я. И, заулыбавшись, начал торить тропку в упомянутом направлении:

– Завтра я поеду выручать друга, и, может быть, погибну…

– Я поеду с тобой!

– Нет! – отрезал я твердо. – Не хочу греха на душу брать! Да и себя жалко: такие, как ты, под фанфары только и подводят.

– Возьмешь! – придавила меня девушка гипнотическим взглядом. – Возьмешь! Я тебе пригожусь.

– Пригодишься? – прищурился я, не подчинившись ее глазам. – Тогда другое дело…

И, неспешно закурив, продолжил подготовку почвы для более близкого знакомства:

– Может быть, выпьем на дорожку? Дорога дальняя, несколько суток на самолетах, машинах и ишаках добираться придется. Давай, расслабимся по полной программе?

– В постельке, да? – прочитала Синичкина мои мысли. – Страстные поцелуи, пламенные объятия, трогательные признания?

– Ага… – проговорил я, взяв шелковую лапку девушки в ладонь.

– Не-а. Я так не хочу, – покачала она головой, высвободив руку. – Давай сделаем по-другому. И ты, и я знаем, что близость между нами рано или поздно случится. Но давай постараемся, чтобы это случилось как-то необычно… Как смерть наоборот. Давай приближаться друг к другу шаг за шагом…

– Романтичной любви хочется? – спросил я в сердцах, поняв, что за тело, извините, за сердце Анастасии, придется бороться ежедневно и, может быть, не один день.

– Чего мне хочется, милый, тебе тоже предстоит со временем узнать. Если, конечно, захочешь.

– Уже хочу.

– Какие вы все мужчины простые! Ну, неужто ты не можешь что-нибудь необычное придумать?

– Я всю жизнь придумывал женщин, а они оставались самими собой. Жестокими, расчетливыми, бездушными и всякое такое. И вот, под старость, я, наконец, решил отказаться от этой дурной привычки и тут же услышал: "Придумай что-нибудь про меня!" Ладно, ну а просто так попить шампанского тебе слабо?

Анастасия согласилась. Рассматривая ее аленькие губки бантиком, я неожиданно вспомнил, что разговариваю с собственной невольницей. И подбоченился, как, турецкий паша, раздумывающий на пороге гарема, какую из наложниц выбрать на ночь. А девушка, углядев перемену в моем восприятии действительности, лишь пожала плечами:

– Ну, если ты хочешь без настроения, давай, начинай.

И, стянув с себя маечку, села на кровать.

Открывшаяся перспектива показалась мне отнюдь не радужной. Не люблю насилия, хотя, говорят, оно настоящих мужчин возбуждает. Да и представил себе Анастасию, бревном лежащую на кровати. Это они умеют. "Белить в этом году потолки или нет?"

– Ладно, одевайся! – махнул я рукой в сердцах. – Будем играть по твоим правилам.

Синичкина усмехнулась. В глазах ее сверкнул интерес, в который была подмешана толика разочарования.

* * *

Следователь попросил нас побыть в Виноградове до середины следующего дня. Так что времени у нас было предостаточно. Я съездил за шампанским и принялся спаивать Анастасию. Но цели своей не достиг. Выпив пару фужеров, она сослалась на усталость, и мне пришлось отвести ее в мезонин. На широкую двуспальную кровать, специально сконструированную мною для приятного времяпрепровождения с яркими представительницами прекрасного пола. Но не для банального общения с Морфеем. А она заснула, не раздевшись, в момент, я выйти не успел…

Побродив по саду, я улегся на диван, и принялся осмысливать ситуацию. И зря – сразу стало тоскливо. Жена ушла, друг в лапах у бандита, эта загадочная девушка мозги пудрит. И все из-за дурацкого алмаза. Не надо было ехать в Старый Оскол. Ну, конечно! Тогда бы Синичкина ко мне домой заявилась. С ботинками. И этот фиолетовый Баклажан со своими людьми наехал бы на нас с Ольгой и Ленкой. Влип, короче. Судьба. И единственное, что я могу сделать – так это идти туда, куда она ведет. Так, прикинем, однако, что мы имеем на сегодняшний день кроме пачки сигарет и двух бутылок Советского шампанского?

Во-первых, имеем гадкого бандита по кличке Баклажан. Баклажан… Приятели с югов без сомнения зовут его Баклажан-джан. Доподлинно он является членом хорошо организованной преступной группировки. И этот член смог найти и Сома в Старом Осколе, и меня с Веретенниковым на даче. Значит, он имеет возможность получать информацию в милиции или ФСБ. Но напрямую с этими органами не связан. Иначе я сейчас не пил бы шампанского, а кормил вшей и заражался туберкулезом в СИЗО.

И этот гадкий бандит ищет алмаз. Розовый алмаз с мухой. Значит, он рано или поздно вновь выйдет на меня. Из этого следует, что мне придется самому его найти. Лучше быть охотником, чем дичью. И искать его надо на Кумархе. Веретенников его туда приведет. Точно приведет.

Во-вторых, мы имеем Синичкину. Загадочную Анастасию Синичкину. Умеющую, якобы, предугадывать будущее. И наводить тень на плетень. "Я вам завещана, я вам завещана!" Сейчас она спокойненько спит, и значит, нам якобы ничего не угрожает. Ха-ха. Или лично ей ничего не угрожает. Что этой загадочной особе нужно? Алмазы! Не алмаз с мухой, который зарыт в саду, а сотни алмазов, которые гнездятся в третьем штреке пятой штольни. Это понятно. Женщины любят драгоценности. А зачем этой особе нужен я? Был нужен, чтобы узнать, где находятся предметы ее устремлений? Вряд ли. Сом ей, небось, все выложил… Наверное, все-таки в качестве проводника и охранника. Одной в дикие мусульманские горы даже колдунье страшновато идти.

И, в-третьих. Есть ли у меня другой путь, кроме как на Кумарх? Нет. Только там я смогу разрубить все узлы… И значит вперед и прямо, как говорят проходчики. Где там у нас шампанское?

…Ближе к утру мне приснился сон, будто бы ничего не случилось, и мы едем с Ольгой в зоопарк. Из-за спины доносятся голоса Полины и Лены. Они разговаривают о мальчике по имени Костик. А я поглядываю на Ольгу и думаю, что беременной женщине лучше бы ехать на заднем сидении. И что она за последнее время похорошела. Не как женщина, а как человек.

Затем мне приснилось, что я муха. Муха, с самого рождения живущая в алмазе. В алмазе, который может все. Но я этого не понимаю и не хочу понимать. Потому, что моя голова забита мушиными мыслями. Алмаз пытается изменить меня. Сделать многостороннее, интереснее. Но ничего не получается. И он чернеет, и делается жестким. Кругом становиться темно. И меня охватывает ужас смерти. Я пытаюсь пошевелиться, но атомы углерода не дают мне шелохнуться. А из окружающей темноты раздаются неприятные шорохи и странные звуки. Прислушиваюсь и понимаю, что это черви едят землю. Прожорливые черви… Маленькие и большие. А я скован черным, глубоко закопанным алмазом. И молю мужчину, спящего в доме, сам себя молю: "Выкопай меня, выкопай! Нет больше мочи быть похороненным!"

Проснувшись, я выбрался из дома, ничего не соображая, пошел к яблоне и выкопал алмаз. Поглазев на него, вернулся в дом (заровняв, конечно, ямку дабы не злить мамулю, большую противницу любого беспорядка) и подумал, где схоронить досадливую драгоценность. И ничего лучшего не придумал, как замуровать ее, обернутую в фольгу, в подвале, в щели между фундаментными блоками (пришлось развести в баночке немного цемента).

Окончив с захоронением, вымыл руки и пошел наверх посмотреть на Анастасию. "Может, не спит, чем черт не шутит?" – надеялся я, поднимаясь по лестнице.

Однако девушка спала, свернувшись калачиком. Я кашлянул. И она, приоткрыв глаза, замахала рукой. "Иди, мол, к чертовой бабушке".

И мне пришлось идти досыпать в одиночестве. После пары фужеров шампанского.

* * *

К обеду 26 июля мы были в Москве. Проезжая Бронницы, заметили "хвост" в виде новенького синего "Оппеля"; на ближайшем посту ГИБДД я сообщил об этом милиционерам. Они уже знали о ночном происшествии в дачном поселке под Виноградово и немедленно занялись нашими преследователями.

А мы, добравшись до Москвы и поездив по ней пару часов (я собирал деньги на дорогу и прощался с матерью), поехали в аэропорт Домодедово. На Кудринской площади нас обогнал "Мерседес". На его переднем пассажирском кресле сидела женщина, телосложением и выражением лица весьма похожая на Ольгу. Она меня не увидела: о чем-то оживленно разговаривала с водителем. Я успел рассмотреть и его: это был довольно похожий на меня человек. Более того, на нем была рубашка, которую любила видеть на мне Ольга. А на заднем сидении сидели две девочки, примерно семи и четырех лет. Вылитые Полина и Лена.

Пока я, донельзя ошарашенный, приходил в себя, "Мерседес" свернул к зоопарку. И мне ничего не оставалось делать, как подумать: "Это перебор. Перебор шампанского. Или я действительно "двупреломился". Распался. Разделился. И один Чернов едет сейчас с любимой женой и детьми в зоопарк, а другой – черт знает куда с этой девицей. Мистика".

Утром следующего дня мы с Синичкиной были в Душанбе.

Глава вторая. Запахло керосином

1. Без оркестра и почетного караула. – Хорошей проститутки из не выйдет. – Мисс Ассемблер, мадам Паскаль и Бейсик-ханум. – Дельфи и ее штучки.

Честно говоря, я опасался, что меня в столице Таджикистана еще помнят – ведь несколько лет назад мы с друзьями стали чуть ли не национальными героями этой маленькой горной республики. Но к своему великому облегчению (и подспудному разочарованию), после того, как утром 27 июля самолет приземлился и подрулил к зданию аэропорта, я не увидел в иллюминатор ни пушистых ковровых дорожек, ни блестящего никелем оркестра, ни, тем более, почетного караула.

"Ну-ну, – с некоторой грустью подумал я, обозревая дышащие зноем бетонные плиты. – Если бы не мы, то этой республикой правили бы Усама Бен Ладен с Хаттабычем. Хотя чему удивляться? Если бы о Геракле не писали хотя бы два года подряд, то кто бы его помнил? Ну и бог с ними, со всеми. Интересно, встретит нас Сергей?"

Сергей Кивелиди, мой однокурсник и друг, в молодости был известным в Союзе саблистом и поэтому всегда и везде вел себя независимо и с достоинством. Я уважал его за настырность, за значок "Мастер спорта" и за то, что он никогда не претендовал на первенство в наших отношениях. К тому же Сергей с малых лет мыл дома полы и мог запросто дать любому обидчику в рожу. Мать его, грузная, сто пятидесятикилограммовая женщина, в свое время была заведующей детским садом, отец – крутым зеком, в отсидках наизусть выучившем "Капитал" Маркса.

Из-за отца Сергей не смог вступить в партию, и ему были закрыты все пути в обеспеченную часть общества. Поняв это окончательно (главным геологом поисковой экспедиции назначили не его, а коллегу, никчемного специалиста, но пламенного коммуниста), он все бросил и пошел на стройку рабочим.

Получив квартиру в самолично построенном доме, Сергей занялся разведением тюльпанов на продажу, потом еще чем-то и всегда напролом, и всегда неудачно… Не смог Кивелиди и вовремя уехать из Таджикистана. Связанный по рукам и ногам тяжелым диабетом матери (да и ехать некуда и не на что), он вынужден был не только оставаться в разоренной войной республике, но и принимать участие в чуждой ему гражданской войне одних таджиков с другими: несколько месяцев Сергею пришлось служить в правительственной армии – призвали ночью и забросили с двумя дюжинами кишлачных пацанов в мятежный район в памирских предгорьях. И забыли. Без продуктов, без палаток они сидели на подножном корму 34 дня…

После наших приключений в горах Ягноба, Кивелиди на деньги, вырученные от продажи золота Уч-Кадо открыл фехтовальный зал, который несколько месяцев пользовался заслуженной славой среди богатеньких буратино Первопрестольной. Но через месяц ему предложили делиться доходами, и Сергей, вновь не справившись со своей природной независимостью, облил зал бензином и, когда приехали пожарные, сидел уже в самолете, улетающим рейсом Москва-Душанбе.

Подсчитав по прибытии на родину свои активы, он понял, что надо шевелиться. Сначала Сергей хотел ехать на Уч-Кадо вытряхивать остатки самородного золота, но у него вдруг разыгралась профессиональная болезнь геологов – радикулит – и он вернулся к прежнему своему занятию – стал управдамами, то есть вновь принялся руководить десятком очаровательных своей доступностью девушек.

Этим он худо-бедно кормился с полгода, затем, присоединившись к нам на завершающей стадии наших приключений на Шилинской шахте разбогател на несколько миллионов долларов. Не желая наступать на московские грабли вторично, Кивелиди вернулся в свой родной город и открыл там шикарный публичный дом под названием "Полуночный рассвет". Поставив его главою свою мамашу, имевшую солидный опыт руководства детскими садами и другими дошкольными учреждениями, Сергей купил шелковый китайский халат с разноцветными павлинами, мраморную копию Афродиты, рождающейся из пены, и вплотную занялся изучением древнегреческой истории.

Сергей Кивелиди встретил нас цветами. Мы расцеловались, затем я пространно познакомил его со своей спутницей:

– Сергей Александрович, профессор древнегреческой истории – Анастасия Синичкина, моя нево… нево… невольная помощница, прошу любить и жаловать.

Во время представления мой друг профессионально наметанным взглядом изучал Анастасию.

– Что, подойдет? – спросил я, лишь только Сергей перевел взгляд на меня.

– Не очень, – ответил он, направляя нас к своей машине.

– Что не очень? – удивилась девушка (я намеренно не рассказал ей, чем занимается мой бывший однокурсник и друг в свободное от древнегреческой истории время).

– Видишь ли, Сергей Александрович длительное время заведует самым передовым домом терпимости в Душанбе. И, увидев незнакомую женщину, прежде всего решает, смогла бы она с ним успешно сотрудничать или нет. Так вот, с этой точки зрения ты "Не очень".

Анастасия обиделась. Отвернулась в сторону. Какая женщина не обидится, услышав, что приличной продажной женщины из нее не выйдет?

В машине я попытался разрядить обстановку: сказал Синичкиной, что Сергей поставил ей "троечку" не за внешние данные, они, естественно, выше всяких похвал, а за то, что она рассматривает мужчин, не как однообразное множество, а как нечто…

– Я рассматриваю вас так, как вы того заслуживаете! – отрезала Анастасия и принципиально отвернулась к окну.

* * *

По моей просьбе Сергей разместил нас в своем борделе, в номерах для особо важных клиентов. Осмотрев комнату, предложенную Синичкиной, я стал ерничать:

– Слушай, Анастасия, а у меня есть идея! Помнишь, ты говорила, что жаждешь, чтобы "это" случилось как-то необычно? Давай, вообразим, что это бордель для женщин из высших аристократических кругов. Ты, богатая, красивая, чуть-чуть уставшая от жизни, приходишь сюда, чтобы утолить свою тоску по несбывшемуся, отдохнуть душой от зануды-мужа, закоренелого ревматика и безнадежно пассивного гомосексуалиста… Ты приходишь в красную гостиную, тебе предлагают дорогое французское шампанское, ты, вся утонченная и разодетая в пух и прах от Версаччи и иже с ими, его неторопливо попиваешь, и вдруг, в дверь, занавешенную тяжелыми бархатными занавесками с бахромой, входит полуобнаженный (или в белоснежной тунике) греческий бог Сергей Александрович Кивелиди. Ты пристально рассматриваешь его, сначала с интересом, затем скептически, потом поднимаешь белоснежную, не знавшую "Комета" руку, и медленно из стороны в сторону двигаешь указательным пальчиком. Вот так (я показал как). И красный от досады греческий бог уходит, понурив свою красивую голову. Но тут же из двери, занавешенной затейливыми фарфоровыми висюльками (я указал на оную рукой), – выходит статный, с горящими от вожделения глазами…

И я застыл с раскрытым ртом, а Синичкина звонко рассмеялась: в дверь, занавешенную фарфоровыми висюльками вбежал пухлый карлик в шутовском наряде… Побегав вокруг Анастасии и по ее кровати, он пригласил нас пройти в гостиную.

В гостиной мы нашли Сергея. С ним была высокая пепельная блондинка в обтягивающем красном платье. Несколько высокомерное, хорошо прорисованное лицо. Талия. Грудь. Шея. Все – совершенство. Без всяких эпитетов. "Вау!" – только и смог я сказать. И подумал: "А что будет, когда я увижу ее бедра?" И сам же ответил: "Брошусь на колени. Перед Сергеем".

После первого же взгляда на женщину в красном у Анастасии, естественно, упало настроение и, как мне показалось, возникло импульсивно-острое желание схватить меня за руку и увести прочь от этой невыносимо красивой женщины. Но я, как понимаете, врос в пол. И Синичкиной пришлось приветливо улыбнуться.

– Это Дельфи, – представил женщину Кивелиди (всех своих девушек он называл по именам языков компьютерного программирования, был у него такой пунктик). – Недавно один высокопоставленный любитель из миссии ООН сказал мне, что подобной девушки он не встречал ни в одном борделе, как Старого, так и Нового Света. И в самом деле, она – сама прелесть, хотя и с многочисленными вывихами по всем статьям…

Дельфи метнула в Сергея недоуменным взглядом, и он многоточием рассмеялся. Пригласив нас занять места за столом, позвонил в колокольчик, и тут же в комнату вбежала на высоченных каблучках стайка девушек, одетых в одни лишь кружевные прозрачные переднички. Они принесли с собой все необходимое для плотного обеда с одновременной дегустацией разнообразных вин, которыми всегда славился солнечный Таджикистан.

– Все новенькие… – констатировал я, внимательно осмотрев девушек с ног до головы.

– Да… Прежние все поуволнялись, – сказал Сергей, окинув хозяйским взглядом своих подчиненных. – Одни замуж повыскакивали, других в турецкие или голландские дома потянуло, третьих на пенсию спровадил. Но имена остались. Знакомься, вот мисс Ассемблер (присела в книксене белокожая приятная толстушка с синими глазами), мисс Фортран (потрясающе стройное личико кавказской национальности), мадам Паскаль (смешливая женщина с замечательным бюстом и крутой попочкой), мадемуазель Ява (пухлогубая кудрявая девчонка лет сорока пяти), Бейсик-ханум (луноликая красавица Востока с умопомрачительным пупком; пока я силился отвести от него глаза, понятливый Сергей тянул паузу) и, наконец, фрау Кобол и фрау Алгол (и пары таких глаз, как у этих "немок", хватило бы любому мужчине, чтобы сгореть заживо в пламени предоплаченной страсти).

– Да… Впечатляет, ничего не скажешь… – пробормотал я в пику кислой Анастасии. – Понимаю теперь, почему дела в твоей республике сикось-накось идут. Небось, все ответственные работники в твоих кабинетах правительственные бумажки подписывают?

– Ты, Черный, наверное, забыл, что я патриот своей родины, – ответил Сергей горделиво. – Мое заведение работает с семи вечера до семи утра и ответственные работники переезжают из моих уютных кабинетов в свои высокие отдохнувшими и полными государственных планов. А сикось-накось – это только потому, что я не могу пока расширить свое дело – сильно еще, понимаешь, коммунистическое влияние в нашей политической элите. И поэтому многие мои клиенты вынуждены дожидаться приема по несколько дней… А много бы ты, в частности, наработал, если бы тебе назавтра предстояла встреча с незабываемой госпожой Си-Плюс-Плюс?

– Ты ее не представлял, – дернулся я.

– Я тебе ее намеренно не показал. А то бы ты на всю оставшуюся жизнь забыл о своем любимом друге Веретенникове.

– Может быть, о деле поговорим? – предложила Синичкина, лишь только Сергей замолк. – А эти (кивнула на девушек, стараясь придать лицу презрительное выражение) пусть отдохнут перед ночной сменой.

– Давай поговорим, – согласился Кивелиди и легким мановением руки удалил девушек из комнаты.

– Да Сережка уже все сделал, – сказал я Синичкиной, проводив девушек взглядом. – Завтра с утра летим на Кумарх на вертолете.

– Все, да не все, – ответил мой верный друг, совершенно правильно предугадавший мои насущные потребности. – Надо нам с тобой вечерком за оружием съездить. К одному корешу, Сашке Кучкину, ты его знаешь. Живет он на другом конце города. Потом поедем ко мне на дачу, выберешь там какого надо снаряжения – фонари шахтерские, каски, палатку, кастрюли с надувными матрасами.

– Я с вами поеду, – заподозрила неладное Анастасия.

– А что? Пусть едет, – согласился я, зная, что у Сережки наверняка заготовлен аргументированный отказ.

– В темное время суток по городу ездить опасно – бандитов полно, а также всяких политических противников внешнего раскрепощения женщин. Увидят тебя – придется всем вместе автоматную очередь расхлебывать.

– Она черную паранджу наденет, – посмотрел я на Анастасию вопросительно. – У Бейсик-ханум конечно же найдется.

– У Бейсик-ханум найдется махровый халат и пушистое полотенце, – твердым голосом закончил обсуждение Сергей. – Прими лучше, Анастасия, ванну и ложись отдохнуть перед дневной сменой. Да и не шастай ночью по заведению – примут еще клиенты за мою работницу, объясняй им потом, что ты не девушка, а гостья.

Синичкина пожала плечами и, без всякого аппетита поковырявшись в своем блюде, ушла. Проводив ее очаровательную попку глазами ("Ничуть не хуже платных"), я рассказал другу о розовом алмазе. Кивелиди рассеянно выслушал и без колебаний сказал, что миллиард долларов – это, конечно очень хорошая, но ему совершенно не нужная штука, потому как он давно достиг своего уровня благополучия. Я огорчился, а Кивелиди похлопал меня по плечу, и посоветовал поменьше распространятся об алмазе.

По его глазам я понял, что он не поверил в существование алмаза с мухой. И как следствие – в исчезновения Веретенникова. И правильно сделал. Какой геолог в это поверит? "Ты просто хочешь затащить меня в горы, поохотиться вместе со мной на горных козлов и уларов, подышать дымом костра, – читал я его мысли. – А все это мне давно до лампочки".

– А почему бы тебе и в самом деле не смотаться на Кумарх с этой девчушкой? – предложил он мне, когда я огорченно уставился в ноги. – Съезди, вспомни молодость… Рыбку полови…

– В верховьях Ягнобской долины никогда не было рыбы, – обиженно буркнул я. – Ты это прекрасно знаешь.

– Будет! – заверил Сергей. – Следующим вертолетом пришлю тебе тонну живой форели со своего форелевого завода. Запустишь в верховья Кумарха и лови, сигаретки покуривая. Сеткой только не забудь ей путь в низовья отрезать, а то в Ягноб уйдет…

Я закурил и представил, что подумают местные жители, увидев меня с удочкой на берегах отродясь нерыбного Кумарха. А Сережка подошел к телефону и, дозвонившись до рыбозавода, заказал на вторник сто пятьдесят килограммов живой форели среднего размера. Положив трубку, спросил мечтательно:

– А помнишь, как мы ловили рыбу на Каратаге? На День геолога? Сидели за достарханом на берегу и ловили. Один раз я даже чуть водкой не подавился, такая крупная попалась…

– Помню! – улыбнулся я, вспомнив фотографию, на которой красовался Сергей со стаканом водки в одной руке и зарыбленной удочкой в другой. – А помнишь…

* * *

Вспоминали мы до вечера. После ужина с Анастасией, хорошо отдохнувшей и выглядевшей весьма и весьма премиленькой, поехали к Сережке на дачу, вернее в загородный филиал его предприятия. На заднем сидении машины возлежала томная Дельфи.

"Как это ни странно, но за всю свою многострадальную жизнь я ни разу не спал с профессиональными проститутками… – думал я, искоса поглядывая на жрицу любви. – Нет, вру, спал. Да сразу с двумя… В Приморье, на яхте Восторг в ночь перед тем, как нас с Ольгой, Баламутом, и Бельмондо зомбировали… Ольга их подсунула. Намеренно. Чтобы превратить в пустяк, то что между нами случилось. Хотя, нет, не спал с проститутками – денег ведь тогда не платил, хозяин яхты, Валерий Никанорович, платил. И за Дельфи платить не буду. Значит, она честная девушка? Вот блин, так видно в этой графе галочку и не поставлю.

…Дельфи меня потрясла. И в смысле белья, и в смысле телесной конституции, вдобавок она прекрасно танцевала танец живота и строила глазки на пять с плюсом. Но действительно оказалась с вывихами.

Самый незначительный из них заключался в том, что ближе к концу прелюдии она вколола себе в молочные железы по сто пятьдесят граммов французского коньяка и потом заставила его отсасывать. Короче, я назюзюкался почти до поросячьего визга, но скоро отрезвел, потому как завершить второй по счету сексуальный цикл Дельфи предложила на крыше. Предложила, и тут же выпорхнув из моих объятий, вылезла из окна на пожарную лестницу и скрылась в засыпанном звездами небе.

Что мне было делать? Я полез за ней. Забравшись наверх, увидел ее лежащей на небольшом листе то ли линолеума, то ли еще чего, на самой середине ската довольно крутой крыши, крытой новеньким оцинкованным железом. Ноги ее были согнуты в коленях, чуть раздвинуты и упирались голенькими пятками о едва заметный горизонтальный шов на обрезе кровли. Полногрудая, волнующая, беленькая на блестящей под звездами крыше… Ну, как не поставить галочку? Да и не идти же на попятный, она же Сережке все расскажет?

И, лицемерно вздохнув, я расположился на девушке. И не пожалел об этом поступке, хотя он оказался весьма и весьма рискованным. Рискованным, потому что закончился он весьма необычно: Дельфи за несколько мгновений до того, как застучала ее матка, закричала от охватившей ее бури чувств, подняла ноги и мы заскользили вниз по крыше, заскользили на листе линолеума, заскользили, как на салазках. А оргазм состоялся в свободном падении. Можете представить себе оргазм в свободном падении? Вряд ли… Это надо быть Эйнштейном, чтобы представить, не испытав.

…Любовь в свободном падении закончилась на высокой и хорошо взрыхленной клумбе, сплошь поросшей мясистыми георгинами, и прочими весьма приятно пахнувшими цветами. Сергей стоял невдалеке и курил длинную тонкую сигару.

– Что, пора ехать? – спросил я, поднявшись с разметавшейся по клумбе девушки и подойдя к другу.

– Да нет… – ответил Кивелиди, чему-то ухмыляясь. – Она тебе еще не все показала. Это только начало.

В это время из цветов поднялась Дельфи с георгином за ухом. И уставилась в луну, вожделенно потягиваясь, выпячивая грудь и водя одной ладошкой по бедру, а другой – по животику.

– Дворнику позвони. Забудет еще посадочную площадку в порядок привести, – сказал ей невозмутимый Сергей и, щелчком выкинув окурок в декоративную мусорницу (Деймос с разинутой от ужаса пастью), пошел прочь.

Я не стал испытывать судьбу и, благодарно чмокнув девушку в щеку, пошел за другом. В который раз думая, что нет ничего лучше тривиального секса.

2. Синичкина прощает. – Петруха и чабан. – Молитва под винтом. – Арбуз и ревность… – "Не бензин, а карасин", – улыбнулся пилот. – Последние микроны.

Ровно в девять утра 28 июля мы были на вертолетной площадке душанбинского аэропорта. Сережка с нами решил не ехать, как я его ни уговаривал.

– Мне кажется, твоего Веретенникова лучше в городе поискать, – сказал он, проводя нас с Синичкиной в обход зоны досмотра. – Они с Баклажаном заявятся в Душанбе с часу на час, и, если твой дружок не осел, то сможет попасть на глаза милиции. Фотография у тебя есть? Отдам друзьям в МВД, будут искать, как миленького.

Фотография Веретенникова у меня была – взял специально. Передав ее Кивелиди, сказал:

– Слушай, Серый, я понимаю, ты многому не веришь, в частности, в существование фаршированного алмаза. Но если ты забудешь об Веретенникове тотчас же после моего отъезда, человек может пропасть…

– Ты что, Черный, за фраера меня стал держать? Да я уже навел в Москве справки о твоем Веретенникове… Пропал, он, точно… Ищут по всей России, жена его по первому каналу объявление давала… В общем, не бойся, я обещал – значит сделаю! Вон ваш вертолет, топайте, а мне пора – в одиннадцать у меня планерка.

* * *

…Анастасия со мной все утро не разговаривала, отводила глаза.

"Вот ведь послал бог на мою голову! – сетовал я, направляясь к разогревающемуся вертолету. – Сколько лишних слов и переживаний! Веретенников, наверное, сейчас не живой, не мертвый, а я думаю, не как его поскорее найти, а как наладить нормальные отношения с этой темноглазой девицей. Нет, надо с ней оформить отношения. Товарищи – и все, никаких гвоздей! А иначе Валерке несдобровать".

И надо же, как только я это подумал, Анастасия, шедшая впереди, обернулась и одарила меня прощающим взглядом. Вы знаете эти прощающие взгляды? "Ну, хорошо, милый, нашкодил, так нашкодил… Но ты ведь мой, да?"

И я ответил глазами (а что мне было делать?): "Ну, да, конечно, милая, конечно, я твой навеки…"

В Ми-восьмерке кроме пилотов находились еще двое человек – серьезный, высокий, дочерна загоревший таджик в коричневых брезентовых сапогах и чапане и веснушчатый разбитной русский парень в штормовке, болотниках и с удочками. Последний сразу назвался Петрухой.

Удивившись их присутствию, я спросил пилотов, что, мол, за люди? Штурман ответил, что зарплата у них маленькая, а эти просятся за три сотни рваных доставить их до Арху – у таджика там стадо баранов, а русак форелью мечтает побаловаться. Я возмутился, хотел дать пилоту тысячу с тем, чтобы он отправил свой левый груз восвояси, но Петруха скорчил такое несчастное личико, что Анастасия взглядом попросила меня смилостивится.

Когда машина уже почти прогрелась, чабан сказал что-то по-своему штурману (тоже таджику), вылез из вертушки, отошел в сторону и начал омываться водой из армейской фляжки. Неторопливо, с достоинством.

– Помолиться ему надо, – смущенно улыбаясь, ответил штурман на наш с Синичкиной немой вопрос.

Мне пришлось брать себя в руки. Если бы не Анастасия, устроил бы скандал…

Молился чабан на газоне метрах в двадцати от вертолетной площадки, там, где ветер позволял ему более-менее свободно совершать положенные поклоны и челобитья. Как ни странно, его неспешное общение с богом под рев вертолета успокоило мои подозрения: увидев нежданных попутчиков, особенно того, с удочками (такие живчики рыбаками не бывают), я не мог не заподозрить в них людей Баклажана.

Но кой-какой опыт, приобретенный в переделках последних лет, не позволил благодушию воцарится в моем сердце. Как только чабан вернулся в машину, я тщательно обыскал его, затем принялся за рыбака. Ничего подозрительного не обнаружив, хотел усесться на свое место, но рыбак, добродушно улыбаясь, предложил мне осмотреть свой рюкзак, а также мешок чабана… Что я, ничтоже сумняшися, и сделал.

Конечно же, я поступил опрометчиво, позволив летчикам взять в машину незнакомых людей. Будь с нами Сережка, он, не раздумывая, отправил бы их к чертовой матери. И оказался бы прав – долетели бы мы до места без всяких приключений.

А с ними влипли мы с Синичкиной по самые уши. Потому как далее произошло следующее: как только вертолет, подлетая к Арху, начал потихоньку снижаться, Петруха сказал Синичкиной, что перед тем, как покинуть винтокрылую машину, он мечтает сделать ей небольшой подарок. И, подмигнув мне, полез в рюкзак и достал из него большой арбуз. Анастасия, конечно, обрадовалась. И вовсе расцвела, когда рыбак вынул из арбуза и вручил ей сочную красную пирамиду, вырезанную продавцом в целях демонстрации спелости своего товара.

Пораженный лучащимися глазами девушки, я несколько растерялся (вот ведь бабы – за кусок арбуза готовы дарить черт знает кому такие драгоценные улыбки!). А рыбак тем временем развалил полосатого утолителя жажды небольшим перочинным ножом, и в самой его середине в тонком целлофановом пакете я увидел нечто очень знакомое. Что представляет собой это нечто очень знакомое, я осознал лишь после того, как оно удобно расположилось в правой руке бессовестного обольстителя моей неотъемлемой собственности – это был "макар", "макар", нацеленный прямо мне в живот. А чабан, понаблюдав с одобрительной улыбкой за действиями своего сноровистого сообщника, подошел к двери, ведущей в кабину пилотов и, просунув в нее голову, спросил на ломанном русском:

– Камандир, там, в хвост твой машина болшой желтый бочка стоит. Там, бензин, да?

– Не бензин, а карасин. Если полет дальний, то мы в ней карасин возим на обратную дорогу, – улыбнулся пилот, не оборачиваясь.

– А если в нее пуля стрелять, что будет?

Командир недоуменно повернул голову и увидел сначала рыбака, корчащего идиотскую улыбку, а потом и пистолет в его руках. "Макар" был уже освобожден из целлофановой оболочки и выглядел весьма убедительно.

– Давай, Ягноб лети, – сказал чабан командиру. – Я окно смотреть буду. Если радио говорить будешь, один человек убью, если не туда будешь лететь – другой убью, если свой пистолет не отдаешь, всех убью.

Летчики, – бледные, озабоченные, – отдали свои пистолеты и начали подымать машину: невдалеке пилил небо Гиссарский хребет, и надо было срочно набирать полтора километра высоты.

Удостоверившись, что вертолет летит в нужном направлении, чабан вернулся в салон. Петруха приказал ему последить за нами, а сам, обыскав меня и отняв бумажник с документами и деньгами, прошел в кабину пилотов. Перегнувшись через спину бортрадиста, он уверенными движениями сведущего человека привел в негодность все средства связи.

Я смотрел ему в спину и думал, что разговор чабана с пилотами уже сидит в черном ящике, и террористы, по всей вероятности, не захотят, чтобы он попал в руки соответствующих органов. И, значит, пилоты обречены…

В это время, – вертолет уже летел над хребтом, и были уже видны кумархские скалы, – Синичкина посмотрела на меня своими пронзительными глазами, и тут же у меня в мозгу сверкнул ее мысленный приказ: "Толкни его в спину!!!"

И я без рассуждений (вот дурак, женщину послушался!) бросился на Петруху и втолкнул его в кабину к пилотам. А Синичкина бросилась на чабана, однако, неудачно: прежде чем упасть, он успел выстрелить трижды.

Первая пуля пробила потолок салона, вторая – иллюминатор напротив, а третья полетела в двух кубовую емкость с керосином.

Я видел, как она микрон за микроном вдавливается в крашенный желтой краской дюралюминий.

3. В подвале под гаражом. – На всю оставшуюся жизнь. То есть максимум на сутки. – Яйца, нож и пассатижи. – Значит убьют… – Проверка на вшивость.

Веретенников был Лев по зодиаку и к людям относился соответственно. Чернова он выделял, но цену ему знал – говорила, копун и не нужник. После того, как Валерий уволился из НГИЦ РАН, они встречались раза два в год. Почему? Может быть, потому, что Черный искренне считал его другом? Или "говорил про другое"? Или делал на трезвую голову то, на что Веретенников мог решиться разве что спьяна? Наверное, нет. "Зачем же я поперся к нему на дачу? – думал Веретенников, отчаявшись освободиться от пут. – В народ пошел? По-видимому, да…"

Лет пять назад Черный рассказал ему, что под Новый год, а именно часов в девять-десять, когда одна половина Москвы едет в гости к другой половине, он ходит "в народ", то есть с бутылочкой хорошего вина в дипломате становится где-нибудь в людном месте и ждет, пока кто-нибудь на него не найдет. Общительный одинокий москвич, которому некуда идти, колоритный бич с колоритным лексиконом, крепкий парень первый раз в галстуке и с цветами, второй час ждущий то ли Ниночку, то ли Валечку. "Вот и я поперся, чтобы хоть на пару часиков вырваться из себя… И вырвался", – подумал Веретенников, наливаясь "ершом" из злости и отчаяния.

* * *

…Баклажан нес алмаз в упаковке из Веретенникова как пушинку. Добежав до очередного забора, перекидывал через него Валерия, перебирался сам, хватал и бежал дальше. Добравшись таким образом до своей машины, закинул в багажник ношу, еще не пришедшую в себя после преодоления последнего препятствия, включил зажигание и был таков.

Очнулся Веретенников на матрасе в подвальном помещении.

"Гараж", – подумал он, вдыхая в себя резкие запахи смазочных масел и бензина. Подумал и весь сжался от страха – недавно, кажется в прошлую субботу, краем глаза видел телефильм о нескольких женщинах, много месяцев промыкавшихся в подвале под гаражом в плену у сексуального маньяка.

Боялся Веретенников минут пятнадцать, потом начал отходить. Рук и ног не чувствовал – видимо, они были туго связаны проволокой или тонкой капроновой веревкой и потому совершенно онемели.

"Если не развяжут через полчаса, то на всю жизнь останусь инвалидом, – неожиданно равнодушно подумал он. – На всю жизнь… То есть максимум на сутки".

И, закричав во весь голос, задергался, забился о матрас – мысль, что Баклажану нужен не он сам, а алмаз, якобы содержащийся в его кишечнике, – лишила его остатков самообладания.

– Заткнись, подлюка… – раздался из глубины подвала недовольный сонный голос.

Валерий мгновенно затих и стал напряженно вслушиваться. Когда он уже подумал, что у него начались слуховые галлюцинации, сзади протяжно зевнули:

– А-а-а-а. Поспать не дал, сука драная. Мне маманя снилась… Вся в белом, а зубы железные, к чему бы это? А-а-а-а!

После очередного "А-а-а-а" раздался щелчок выключателя и в подземелье вспыхнул свет. Еще не привыкнув к нему, Веретенников посмотрел себе за голову и увидел на небеленой стене черный выключатель, под ним – раскладушку, на ней – Баклажана. Он лежал на спине и смотрел на своего пленника заспанными глазами.

– Не глотал я алмаза, не глотал! – сказал Веретенников срывающимся голосом. – Его Черный наверняка проглотил!

– Да не суетись ты! – недовольно поморщился Баклажан. – Не буду я тебя резать. Резону, ха-ха, нет. Сейчас отосрешься, и если стекляшки не будет, то я тебя шнурком от ботинка удушу.

– Я знаю, где много таких алмазов! Чернов мне рассказывал! – крикнул Валерий, представляя, как его мертвое тело бросают в яму, зияющую в углу подвала.

– В самом деле? – протянул Баклажан, потягиваясь и зевая. – В самом деле???

Второй раз "В самом деле" бандит произнес резко привстав.

– Да знаю! – засверкал глазами Веретенников. Он понял, что у него появилась соломинка, по которой он сможет выбраться на волю.

– Где? – вопрос прозвучал уже с показным равнодушием. Бандит взял себя в руки.

– Скажу в обмен на свободу…

Баклажан, огорченно покачав головой, улегся на раскладушку и подпер взглядом потолок.

– Дурак… Торгуешься… – сказал он через минуту. – Я же тебя изувечу, и ты все расскажешь и про алмаз, и про жену и про мамочку с папочкой и про то, как онанизмом в детстве занимался…

– Я могу обмануть, и ты потом от досады яйца себе оторвешь.

– Яйца? Интересно… – задумавшись над словами Веретенникова, проговорил Баклажан. – Яйца я тебе прямо сейчас отхвачу, чтобы много не разговаривал. Так, где там у нас ножик…

Ножик нашелся под матрасом. Лезвие вылетело эффектно – "Чек".

– Отрежешь – заражение крови может случиться, – стараясь не смотреть на нож, выдавил Веретенников. – Или что-нибудь с моей психикой… Если ты действительно хочешь алмазы найти, то должен меня беречь… Вот руки и ноги у меня обескровились… Еще час-полтора и гангрена может начаться. Как ты меня без рук, без ног в Таджикистан повезешь?

– В Таджикистан? – удивился Баклажан. – Не в Якутию?

Веретенников сделал паузу.

– Нет, в Таджикистан. Там в горах на одной штольне есть алмазная жила… И Чернов в ней, может быть, уже копается.

– В горах алмазная жила… – повторил Баклажан задумчиво. – И Чернов в ней копается…

– Да, жила набитая алмазами… Сотни, тысячи розовых ювелирных алмазов!

– Сотни, тысячи розовых алмазов… – переваривая услышанное, Баклажан перешел в положение сидя, затем оперся локтями о колени и, поместив подбородок на оттопыренные большие пальцы, задумался. Посидев так несколько минут, пошарил рукой под раскладушкой, нащупал и достал пассатижи, встал, подошел к Веретенникову и начал перекусывать вязальную проволоку, стягивавшую руки и ноги пленника. Валера был парень спортивный, но вряд ли мог быть опасным в ближайшие полчаса – затекшие руки и ноги ему не подчинялись.

Освободив пленника от пут, Баклажан пошел к лестнице. Поставив ногу на первую ступеньку, обернулся к Веретенникову и сказал бесцветным ровным голосом:

– А как ты думаешь, есть в той жиле алмазы с мухами?

– Конечно, есть! Черный мне говорил, что мухи в алмазах давно предсказывались некоторыми видными учеными-минералогами Соединенных Штатов, Австралии и Островов Зеленого Мыса, – не моргнув глазом, соврал Веретенников. – Дело в том, что некоторые земные слои насыщены ископаемыми насекомыми, в частности древними членистоногими хоботковыми мухами. И если трубки взрыва образуются в этих слоях, то насекомые служат для алмазного вещества центрами кристаллизации. Все очень просто. Ты ведь знаешь, если в солевой раствор опустить затравку на ниточке, то скоро она окажется заточенной в кристалле галита, то есть поваренной соли. Точно также кристаллизуется и алмазное вещество.

– Хорошо, – выслушав пленника, посветлел лицом Баклажан. – Знаешь, я пойду, кое с кем посоветуюсь, а ты сиди пока тихо. Сверху человек мой будет ошиваться. Побьет тебя сильно, если базлать начнешь.

* * *

Сколько времени отсутствовал Баклажан, Веретенников оценить не мог. Сразу же после ухода бандита он растер онемевшие руки и ноги, затем часа два предавался отчаянию, затем успокоился и начал вспоминать приятное прошлое: поездки в Лондон, Италию, Испанию.

В Лондоне он был дважды и оба раза в командировке. Первую английский шеф выписал ему за подарок в виде офицерской полевой сумки, вторую – за новенькую рабочую спецуху Министерства геологии СССР (защитного цвета штаны с накладными карманами, штормовка с капюшоном и нашивкой со скрещенными молотками). Еще он вспомнил, какой завистью светились глаза Чернова, когда Веретенников, работая еще в институте, уезжал в казавшиеся всем фантастическими бесплатные поездки на научные конференции в Соединенные Штаты и во Францию. Он смог их себе устроить, потому что всегда действовал целенаправленно, и везде у него были добрые друзья. Как-то в чебуречной на Сухаревской Черный называл его везунчиком.

– Да нет, я просто эгоист, – улыбнулся на это Валерий. – Я люблю только себя, и с людьми меня связывают преимущественно деловые отношения. А не чувства, как тебя.

– А я все равно тебя люблю, – сказал тогда пьяненький Чернов. – Давай, поцелуемся?

* * *

Баклажан вернулся ночью. Увидев, что пленник безмятежно спит, растолкал его ногой:

– Мы решили тебе поверить. Завтра утром едем в Таджикистан. Если выкинешь чего по дороге, детей твоих и женку в один день прикончат. Усек, ботаник?

– Усек, – ответил Веретенников, демонстративно позевывая. Перед тем, как заснуть, он назначил себе цель – выжить любым способом. И потому решил, что паниковать больше не будет.

– А ты чего такой довольный? – оглядев своего узника с ног до головы, спросил Баклажан с подозрением. – Что ли Нобелевскую премию по ботанике получил?

А Веретенников, дружески улыбнувшись бандиту, ответил:

– Нет, пока не получил. А завтра это скоро?

– Через два часа. Вот тебе шмотки (кинул под ноги спортивную сумку). Звать меня будешь Иннокентием Александровичем.

* * *

Вышли они из гаража рано утром. Веретенникову не понравилось, что ему не завязали глаз. "Значит, убьют, – подумал он, уставясь в равнодушное утреннее солнце. Но, вспомнив свое решение выжить любым способом, изменил формулировку: "Попытаются убить".

Хмурый, не выспавшийся Баклажан позевал, позевал, рассматривая белесое небо, затем приказал Веретенникову сесть в жигуленок, стоявший неподалеку. Тот хотел устроиться на переднем месте, но бандит, покачав головой, указал пальцем на заднюю дверь.

Минут через пять езды по шоссе Веретенников понял, что прятали его в одном из небольших населенных пунктов, располагавшихся поблизости от Виноградова. Но это открытие его взволновало мало – оно ничего не давало.

В тот момент, когда он раздумывал, как и где бежать, машину остановили два милиционера. Они попросили подбросить их до ближайшего кафе. Баклажан, тяжело посмотрев на обнадеживавшегося Валеру, нехотя согласился. Один милиционер, младший лейтенант, сел на переднее сидение другой, старшина, устроился рядом с Веретенниковым (позади Баклажана).

"Через пару километров выступлю!" – решил Веретенников, как только машина тронулась с места. Но через пару километров не получилось – Иннокентий Александрович наблюдал за ним в зеркало заднего вида. По его озабоченным глазам было видно, что бандит догадывается о намерении своего пленника, но не знает точно, что предпринять. "Убьет милиционеров при первом же удобном случае! – закусил он губу. – Вон там, у тех полей! Да нет, как же убьет, их же двое? Нет, он сможет! Отвлечет внимание и убьет"

И действительно, Баклажан начал заговаривать милиционерам зубы: да как жизнь, да сколько платят, и сколько перепадает? А те отвечали сквозь зубы, что, мол, ничего, не пропадаем и тому подобное.

Веретенников послушал их с минуту, затем, не поворачивая головы, шепнул сидевшему рядом служителю порядка:

– Это бандит, он захватил меня на даче Чернова.

Милиционер оказался понятливым. Сделав паузу, он незаметно вытащил пистолет и приставил его к затылку Иннокентия Александровича.

"Даже не интересно…" – подумал Валерий через минуту, наблюдая, как служители порядка обыскивают лежащего на капоте бандита.

– Так вы тот человек, которого украли на даче под Виноградово? – спросил его один из милиционеров, доставая наручники из кобуры.

– Да, это я… – ответил Веретенников и тут же упал на землю: милиционер с размаха ударил его в живот.

…Били его все трое, били, не калеча, с умением. От одного из ударов в сердце Валерий потерял сознание. Очнулся в машине, проезжавшей Бронницы. За рулем сидел один из милиционеров, рядом с ним развалился Баклажан; плечо второго служителя порядка служило Веретенникову подушкой.

– Ты все понял, козел? – спросил бандит, не оборачиваясь (он видел своего пленника в зеркале заднего вида).

– Все… – ответил Валерий, стараясь придать голосу бодрые нотки – разве можно выжить, раскиснув после первой же проверки на вшивость? – Кругом, дорогой Иннокентий Александрович, ваши люди и если ко мне подойдет сам господин Грызлов и, по-дружески положив руку на плечо, поинтересуется, не нужна ли мне экстренная помощь в виде усиленного наряда милиции, то я откажусь.

– А кто такой Грызлов? – немного подумав, спросил Иннокентий Александрович.

– Да так… Главный милиционер России, – ответил Веретенников, осторожно ощупывая гудящую от боли голову. – А Россия – это страна такая, мы в ней сейчас проживаем.

– Шутишь… Это хорошо… – удовлетворенно протянул бандит, механически разминая родинку на мочке правого ухе.

Больше они не разговаривали. До самого аэропорта.

4. Запахло керосином. – "Зайцы" улетели. – Рай был совсем ничего. – Вот так вмазались! – Переломов ягодицы нет. – Видите ли, ей почудилось! – Повесят все на нас?

В бочке керосина не было ни капли, и поэтому вертолет не взорвался. Но лучше от этого нам не стало: первая пуля чабана повредила, видимо, либо втулку, либо автомат перекоса несущего винта и машина, значительно снизив скорость, по плавной кривой развернулась прямо на высокие отвесные скалы восточного борта долины Хатанагуля, левого притока реки Кумарх. Запахло керосином: пилоты сливали топливо.

Увидев, куда летит машина, Петруха одного за другим застрелил летчиков, выбрался из пилотской кабины, перекрестился, одарил меня бессмысленным взглядом и, открыв дверь (вот шальной!), прыгнул примерно с десятиметровой высоты на проплывавший внизу водораздел. За ним бросился его ведомый, то есть чабан. А Синичкина, поняв, что дела обстоят хуже некуда, весьма противно заголосила.

Я не стал ее успокаивать. "Зачем? – думал я, глядя, как расплывается тушь на ее ресницах. – Все равно ее концерт завершиться через десяток секунд гробовой тишиной. Ну, сначала, правда, будет громкий "бах" об очень твердую скалу. Но она-то этот "бах" заслужила своими необдуманными действиями, а вот мы с летчиками-вертолетчиками? Всегда знал, что от бабы погибну… Но чтобы от такой дуры… Обидно".

"Бах" раздалось неожиданно. Нас с Синичкиной бросило вперед и сразу же все кончилось.

* * *

…Райские ощущения были совсем ничего. Голова, правда, немного побаливала (наверное, от резкой перемены климата) и перед глазами все расплывалось. И потому личная гурия показалась мне странной. Она гладила меня своими шелковыми ладошками, целовала в лоб, в прикрытые глаза и потом делала что-то приятное внизу. И я, вконец покоренный ее действиями, протянул руку, чтобы прикоснуться к телу небесной жительницы, но не смог достичь цели – резкая боль в груди заставила меня широко раскрыть глаза и приподнять голову.

И знаете, что я увидел? Не гурию, а подозрительную одутловатую женщину. В руке у нее была иголка с белой, испачканной кровью ниткой. Все – и положение ее тела, и положение швейного приспособления и особое выражение в устремленных на меня глазах, говорило, что она, эта небесная белошвейка, что-то зашивает (или пришивает!!?) там, у меня между ног. Следующий, более внимательный взгляд на операционное поле меня успокоил. Все, без чего я никак не мог обойтись даже на небесах, было на месте.

С трудом сфокусировав глаза на лице девушки с иголкой, я понял, что никакая это не гурия, а Анастасия, Анастасия с заплывшим глазом и вся в кровоподтеках.

– Нет, мы не умерли… – одним глазом прочитала Синичкина мои мысли. – Вертолет в расщелину влетел. Я об тебя ударилась и потому сознания не потеряла…

– Ну и дела… Врала, значит, насчет того, что можешь будущее предугадывать?

– Почему врала? – искренне удивилась девушка. – Ты чем-нибудь недоволен? Ты жив, здоров, враги твои мертвы, Кумарх в двух шагах…

Мне стало не по себе. Головой ударилась, понятно. "Ты чем-нибудь недоволен?" – спрашивает. С синяком на пол лица. В вертолете, врубившемся в скалу. С тремя трупами в кабине.

– А что со мной? – поинтересовался я, вообразив мертвых вертолетчиков. Зияющие раны. Выпученные глаза. Лужи крови на полу кабины…

– Открытых переломов вроде нет. Штаны, правда, по шву разошлись. Весь срам был наружу. Давай, я тебя пощупаю…

– Пощупай, пощупай, – сказал я, скептически разглядывая травматический "макияж" девушки.

Осмотр показал, что у меня ушиблено два ребра, а также правое колено и левое плечо. После констатации Синичкиной этих фактов, мы поменялись ролями и минут через пятнадцать обстоятельных мануальных исследований я выяснил, что никаких переломов ягодиц, животика и молочных желез у девушки нет и в помине. В течение всего обследования Анастасия лежала спокойно: видимо, была уверена, что в ближайшие несколько недель вряд ли сможет привлечь внимание даже крайне неразборчивого мужчины.

Но Синичкина ошибалась: о нескольких неделях вынужденного воздержания я думал, проверяя на целостность ее нижнюю челюсть и заплывший глаз. Когда же принялся тестировать бедренные и тазобедренные кости девушки, эти несколько недель съежились до нескольких суток (кстати, правильно говорят: если в одном месте что-то уменьшается, то в другом увеличивается). Закончив осмотр, я некоторое время приходил в себя от нахлынувших чувств, затем решил установить, что же все-таки случилось с вертолетом.

Через пять минут я знал, что мы выжили чудом: наш вертолет влетел в узкую, метра три, расщелину в скалах и в ней застрял. Покопавшись в памяти, я вспомнил эту глубокую расщелину – в 74-ом году наносил ее на геологическую карту масштаба 1:10000. Она представляла собой фрагмент сместителя крупного разрывного нарушения, отпрепарированного природными водами…

Кое-как открыв люк в полу салона, я увидел, что спрыгнуть вниз нам с Синичкиной не удастся. Вернее, спрыгнуть с восьмиметровой высоты, конечно, было можно, ведь спрыгнуть можно и с Останкинской башни, но вот приземлиться без существенных телесных повреждений мы едва ли смогли бы. И я принялся искать полиспаст, чтобы использовать его канаты для спуска. Но его на борту не оказалось.

– Придется шмотки и одежду на веревки рвать, – сказал я, озабоченно разглядывая блузку и джинсы Анастасии.

– У нас палатка есть, забыл? Ее растяжек хватит, чтобы спуститься с пятиэтажного дома, – ответила она, снисходительно улыбаясь. И тут же принялась развязывать рюкзак.

Веревок набралось больше десяти метров.

– А с пилотами что будем делать? – поинтересовалась Синичкина, наблюдая, как я их связываю. – Здесь оставим? Или зароем где-нибудь? Чтобы следы запутать?

– Интересный, однако, вопрос… – задумался я. – Понимаешь, все это крушение в любом случае на нас спишут. Найдут вертолет, исследуют и придут к твердому убеждению, что мы его хотели угнать в Афган… О Петрухе с чабаном ведь никто не знает.

– Так что же делать? Ты узлов на веревке побольше навяжи, чтобы легче было спускаться.

– Не знаю. Попали мы с тобой в переплет. Благодаря тебе, кстати…

– Кстати, если бы не я, то ты сейчас отдыхал бы на леднике с тремя пулями в животе. Белый снег, кровь и ты, уткнувшийся мертвым лицом в голубое небо – вот что мне почудилось за секунду до того, как я тебя толкнула.

– Почудилось, и катастрофу устроила! – взвился я. – Опасный ты человек. Креститься чаще надо! Психопатка!

– Ну ладно, ладно! Раскипятился! Ты лучше скажи, что делать будем? – спросила Анастасия и, увидев, что я задержал взгляд на ее синяке, уткнулась в карманное зеркальце.

– В принципе, как законопослушные граждане мы должны оставаться на месте аварии…

– А зачем? По всей вероятности "зайцы" – известные бандиты. Их найдут, и все на них спишут. Если мы попадем под следствие, а это месяц, не меньше, то друга твоего наверняка убьют.

– Это точно…

– Мне кажется, что надо просто исчезнуть. Пусть думают, что бандиты нас где-то высадили или выбросили.

– Ну-ну, – усмехнулся я. – Значит, мы спускаемся по веревке, а потом ее отвязываем, да?

– Ну да, – ответила Синичкина, чуть улыбнувшись. – Я морской узел такой знаю, если к концу его подвязать бечевку, моток у нас есть, Сережка положил, то, дернув за нее снизу, можно узел распустить.

– И откуда ты о таких любопытных вещах знаешь? Пиратствовала в молодости в антильских морях?

– Да нет. Я же дочь моряка. Смотри, как это делается.

* * *

Через десять минут мы были на земле. Еще через пять, тщательно уничтожив следы, ушли на правый водораздел Хаттанагуля.

Укромное место, с которого просматривался как Кумарх, так и место катастрофы, нашлось быстро. Палатку ставить не стали – ее могли заметить чабаны. По той же причине не стали разжигать костра. Поев в сухомятку, залегли спать в восьмом часу вечера.

Наутро 29 июля, часов в десять, прилетел вертолет, тоже Ми-8, покрутился над местом аварии, затем, выпустив веревочную лестницу, завис над своим искореженным собратом… К середине дня погибшие вертолетчики были извлечены из своей машины. К этому же времени нашлись трупы Петрухи и чабана. Улетел поисковый вертолет уже под вечер.

5. Сексуальные фантазии и ностальгические реминисценции. – Похоже, они кого-то грабят. – Внутренний голос рекомендует смыться.

Ночевать мы решили в устье Хаттанагуля. Во-первых, потому, что глупо было в сумерках идти к штольне, рядом с которой мог обретаться Баклажан, во вторых, мне очень хотелось провести ночь на месте, где четверть века назад стоял лагерь поискового отряда, лагерь, в который я пришел со студенческой скамьи.

Поставив в укромном месте палатку, мы перекусили консервами и, усевшись на берегу реки на теплых еще от солнца камнях, принялись молчать. Палатку в принципе можно было не ставить, июль все-таки. Но я надеялся, что ночью или под утро Синичкину одолеет ночная прохлада и, может быть, даже сексуальные фантазии (вот была бы удача!) и она импульсивно придвинет ко мне свое горячее тело. Но ее глаза, постоянно убегавшие от меня, глаза полные тяжелых мыслей, говорили мне, что такой исход ночи (пылкие объятия счастливых тел, бесконечное упоение бросившихся навстречу одиноких сердец, и, наконец, апофеозный крик дуэтом, крик, пронзающий ночь от края до края) скорее всего весьма и весьма маловероятен.

– Ты чего такая кислая? – спросил я, вдруг подумав, что Синичкину мучит предчувствие опасности. – Песец какой-нибудь подкрадывается? Ты скажи, я соломку подстелю.

– Да нет, опасности я никакой не чувствую, – ответила она в сторону. – Просто мне вдруг стало очень грустно… Здесь так тоскливо. Камень кругом… Он давит.

– Это для тебя здесь тоскливо… Ты просто ничего не видишь. Хочешь я раскрою твои глаза?

И, не дождавшись ответа, начал гальванизировать прошлое…

– На этом месте в октябре 1974 года стоял лагерь поискового отряда под командованием Мартуна Онановича Хачикяна. А вон там, на самом краю, под той отвесной скалой, стояла моя одноместная палатка Я, только-только принятый в Тагобикульскую партию, работал в отряде на должности техника-геолога с окладом 105 рублей, плюс 15% районных, 40% полевых и столько же высокогорных.

…Ночью было холодно, температура опускалась до восемнадцати градусов (речка еще днем промерзла до дна) и вылезать утром из спальника было совсем тоскливо. Да еще вчера разбилось стекло керосиновой лампы. Последнее.

Ноги в холодных резиновых сапогах быстро окоченели, и перед завтраком мне пришлось оживлять их у кухонного костра. Усевшись на раскладной стульчик, я снял сапоги и протянул бесчувственные стопы к огню. Они быстро согрелись, на душу накатила приятственность, тем более, что из казана приятно пахло макаронами по-флотски. Потом запахло паленой синтетикой, и я понял, что остался без предпоследней пары носок.

Так и оказалось: взглянув на одну, а потом и на другую ступню, я увидел, что они голые. "Пора переходить на портянки" – вздохнул я и направился к палатке канавщиков. Но байковый утеплитель в ней уже отсутствовал.

"Партянка нада? – сразу же догадался взрывник Бабек. – Иди палатка Мартуна, там еще есть". Мартун был в отгуле, и я без зазрения совести оторвал от его утеплителя четыре квадратных куска (два на смену) соответствующего размера, переобулся у костра, съел тазик макарон и ушел с Раей Галимзяновой, тоже молодой специалисткой, на верхние канавы. Они были на самом верху, на 3400…

По дороге мы здорово согрелись. "Ненавижу горы", – болезненно морщась, сказала Галимзянова, увидев, наконец, что все окрестные вершины топчутся под ее ногами. И брезгливо повертела перед глазами пальцами левой руки: большинство из них были разбиты при отборе образцов непослушным геологическим молотком.

…На документацию канавы и отбор бороздовых проб ушел весь день. Спускался я в лагерь в дурном расположении духа – еще в обед стало ясно, что прошедшая холодная ночь прошла весьма плодотворно: на обоих верхних веках появились признаки многообещающих ячменей.

После ужина – тазик борща, тазик гречневой каши, литр крепкого чая – я заглянул в палатку канавщиков и минут пятнадцать слушал, как коногон Махмуд играет на дутаре. Перед сном зашел в палатку Галимзяновой (а вдруг поманит пальчиком?), но Рая смотрела мне в глаза и видела в них Ксюху, молодую мою жену, которую последний раз я целовал еще в августе, на пятом месяце ее беременности.

Поняв, что не обломиться (ну и слава богу), побрел в свою палатку и по дороге забыл обо всех неприятностях и неосуществленных желаниях. Причиной перемены настроения к лучшему стала сумасбродная идея склеить осколки стекла керосиновой лампы силикатным клеем.

Идеи, особенно сумасбродные, всегда отвлекают от жизненных неудобств.

К моему удивлению идея воплотилась в жизнь, и я, забравшись в спальный мешок в тренировочных штанах и шерстяном свитере, смог немного пописать в свой дневник о том, как бесконечно я люблю свою молодую жену… Перед сном зачеркнул в десятой колонке карманного календарика цифру 4. До встречи с Ксюхой оставалось 22 дня…

* * *

– Ты, что, во всех своих женщин влюбляешься? – немного помолчав, спросила Синичкина с ноткой удивления в голосе.

– Практически. И это – моя трагедия, – ответил я, стараясь сделать свои глаза проникновенными. Чтобы Анастасия не сомневалась в том, что и она сможет стать сегодня навеки любимой. Но фокус не удался. Эта девушка в командные игры не играла. Только в свои. Но об этом я узнал позже.

* * *

Наутро (30-го июля), наскоро позавтракав, мы окольными тропками пошли к пятой штольне. Она располагалась на высоте 3020 метров, и нам предстояло подняться на треть километра и даже больше – перед тем, как уйти под землю, я хотел забраться повыше с тем, чтобы удостовериться, что в Шахмансае (ущелье, в правом борту которого пробиты вторая и пятая штольни) никого нет. К моей великой радости ушибленное колено почти не давало о себе знать – видимо, благодаря мази, втертой в нее волшебной лапкой Анастасии. Ребра, правда, побаливали, но вполне терпимо.

Взобравшись на водораздел Шахмансая, мы залегли за камень и осмотрелись. Ущелье с места наблюдения было видно, как на ладони, и мы сразу же увидели на промплощадке второй штольни двух таджиков, спешно укладывающих на осла несвернутую желто-голубую палатку.

– Похоже, они кого-то грабят, – прокомментировала Анастасия их действия. – Смотри, там выше, у скалы, еще два осла стоят с рюкзаками притороченными.

– Точно грабят, – согласился я. – У чабанов отродясь не водились импортные палатки и рюкзаки… Сдается мне, что с похитителями Веретенникова случился дефолт… Либо погибли в штольне, либо… либо Валера просто-напросто сбежал, и они скопом бросились за ним в погоню. Но почему Баклажан поставил лагерь у второй штольни? Сом в ней никогда не работал… Может быть, Валерка решил в Сусанина поиграть? Сомнительно…

Погрузив палатку, грабители погнали ишаков вниз по ущелью.

– Кстати, ты знаешь, что это истинные арийцы Баклажана ограбили? – спросил я Синичкину, провожая их глазами.

– Знаю, – механически откликнулась девушка.

– Откуда ты знаешь? – удивился я.

Анастасия смутилась, увеличив мое удивление, и спросила:

– Какие арийцы? Они, что ли, немцы?

– Напротив. Немцы, славяне, индийцы, иранцы и многие другие народы произошли от предков этих самых мародеров.

– Шутишь?

– До нет… В ягнобских кишлаках до сих пор рождаются голубоглазые светловолосые детки… Арийцы именно с этих краев по индиям и европам разбрелись.

* * *

Когда караван мародеров скрылся из виду, мы пошли ко второй штольне. По тропе, которую я топтал с друзьями семь лет своей жизни… Лучших лет.

"Черт, вот бы вернуть те годы… – думал я, воочию представляя обветренные лица своих давних товарищей и коллег. – Взять молоток, обуть трикони и вперед, на дальние канавы… На дальние канавы, в маршрут по окраинам рудного поля… Забраться на самый верх челноком, потом, часа в три, сесть у родника в первобытную зелень, сесть усталым до безразличия, сесть, достать фляжку с чефирком, банку кильки в томатном соусе, обломанную краюху черствого хлеба, пару кусочков сахара и съесть все это, поглядывая на утомленные зноем горы и голубое небо… И потом опять уйти в скалы и до ночи бегать от обнажения к обнажению, набивая свой рюкзак образцами и пробами....

И так каждый день. Каждый день мы пахали до седьмого пота с утра до ночи, теряли здоровье и жизни. И все коту под хвост. В жизни – все коту под хвост. Все труды, все старания… Если бы мы знали тогда, что все наши труды сгинут без пользы… Ну, а если бы знали? Все равно бы пошли! Вверх, вверх, чтобы возвыситься над собой, чтобы хоть на минуту проникнуться к себе уважением.

Это ненависть к себе. Ненависть к себе, слабому, не дает сидеть на диванах и в креслах, в офисах и уютных квартирах. Это ненависть к себе, к слабому, никчемному человечишке, ведет в скалы, ледники, пустыню и тайгу. В опасную бесполезность.

* * *

…Спустившись на промплощадку второй штольни, я осмотрел место, на стояла снятая чабанами палатка.

– Не чабанская это была палатка, точно, – помрачнел я, обозревая разбросанные повсюду пустые консервные банки из-под тушенки, в том числе и свиной. – Наверняка Баклажана.

– Так это же хорошо, – пожала плечами Синичкина. – Значит, пропал он под землей. И давно пропал, если чабаны решились на противоправный поступок.

И, ткнув пальцем в устье штольни, спросила:

– Здесь алмазы?

– Нет, штольня с ними, там, внизу, за поворотом.

– Пойдем тогда?

– Чтобы на пулю напороться? – буркнул я. – Мне почему-то кажется, что денек другой надо в засаде посидеть… Где-нибудь на господствующей высотке. Ведь ясно, что Баклажан был здесь и, может быть, по-прежнему здесь. Сидит где-нибудь в рассечке вторые сутки, сидит на коленях перед грудой розовых алмазов и перебирает их дрожащими от счастья руками. А его пособники, спрятавшись во тьме, ждут нас с тобой. Вспомни, ты же сама сказала, что Баклажан сюда поедет убить двух зайцев. И алмазов набрать, и на живца словить всех тех, кто знает о розовых алмазах. То есть нас с тобой.

– Не бойся, трусишка! Я чувствую, что нам пока ничего не угрожает. Хочешь, я пойду первой?

* * *

…Оставив вещи у устья выработки, мы вошли внутрь. И увидели, что она истоптана в обоих направлениях, по меньшей мере, четырьмя парами ног. Следы были свежими, и мне стало не по себе.

– Надо вернуться и шмотки занести. Слямзят их "чабаны", и нечем тебе будет свой синяк ремонтировать, – сказал я, прошагав метров тридцать. Сказал, чтобы не идти тотчас в черное чрево штольни: внутренний голос (впервые прорезавшийся с тех пор, как я послал его в задницу, после того, как он послал меня к Лужкову в мэрию) шептал мне все настойчивее и настойчивее: "Это ловушка! Ты не выйдешь из нее! Никогда не выйдешь!"

И я пошел к выходу. Если бы не Валера Веретенников, умчался бы в город на четвертой скорости. Тем более, что внутренний голос продолжал твердить: "Уходи, беги отсюда скорее! Если ты войдешь в эту штольню, то никогда более не увидишь ни неба, ни солнца, ни звезд, ничего не увидишь, ничего, кроме тьмы, пронзающей сердце ".

Синичкина уловила мое отнюдь не боевое настроение и с ненавистью подумала вслед: "Трус! Вернись! Ты ведь можешь получить в этой штольне то, что нигде и никогда не получал!"

Я чувствовал эти мысли спиной, и некоторое время они замедляли мой шаг.

Но я не удрал, а вернулся с рюкзаками. И все потому, что Синичкина, в конце концов, придумала, чем меня взять. Я был уже на промплощадке, когда в мой затылок вонзился ее крик: "Там же настоящая кимберлитовая трубка с алмазами! А ты же прирожденный геолог, неужели тебе не интересно? Неужели ты не хочешь самолично покопаться в ней?"

Я вернулся. Бросив рюкзаки где-то на отметке 30 метров, включил фонарь, подмигнул девушке и, не спеша, потопал в расступающийся мрак. Если бы я знал, что ждет меня впереди…

6. Баклажану сниться Поварская. – Появляется Александр Сергеевич Кучкин. – "Гюрза", Владимир Крючков, страх и три пули одна в одну.

Прилетев с Веретенниковым в Душанбе, Баклажан, он же Иннокентий Александрович, узнал, что Чернов в этих краях еще не появлялся. В самолете (рейс был ночным) ему приснилась московская Поварская улица, по которой взад-вперед ездили тяжеленные большегрузные бетоновозы.

Встревоженный сном, он решил не дожидаться Чернова в столице Таджикистана, а немедленно ехать в Ягнобскую долину за алмазами. Купив в аэропорту крупномасштабную географическую карту (полумиллионку), он тут же, у киоска, развернул ее перед Веретенниковым и потребовал показать местоположение кумархских штолен.

Реку Кумарх, левый приток Ягноба, Веретенников обнаружил быстро. Найдя в ее долине значок, обозначавший заброшенные горные выработки, Баклажан задумался, как к этим значкам добраться. У него получилось, что быстрее всего это можно сделать, если по автомобильной дороге Душанбе – Айни доехать до реки Ягноб и затем свернуть по грунтовке на запад. От конечной точки грунтовки до Кумарха было километров двадцать пять.

– Двадцать пять километров – это немного, – заключил он, пряча карту в полевую сумку. – Пехом за пять часов одолеем.

– Конечно, одолеем, – сказал Валерий, раздумывая, где ему лучше ускользнуть – в городе или в горах.

– Ты о побеге-то не думай, дорогой. Хоть здесь и не Москва, но все заметано, – разгадал его мысли Иннокентий Александрович.

Скривив лицо, он обернулся к залу ожидания, поманил пальцем стоявшего в его дверях русского парня лет тридцати двух в выцветших синих джинсах и футболке с изображением Бориса Ельцина с кружкой пенистого пива в руке.

Парень (это был Петруха) подошел и вопросительно уставился в бандита.

– Останешься в аэропорту, будешь ждать Чернова, – сказал ему Баклажан сквозь зубы.

– Хары, – улыбнулся парень, показав ровные мелкие зубы, покрытые табачным налетом.

– Сразу не убивай. Он один знает, где находится то, что мне нужно.

– Заметано. Расколю.

– Расколю… Пижон. Полковник тут?

– Да. С вертолетом у него ничего не получилось – все разлетелись. Сейчас он вас на стоянке дожидается, в "уазике". С геологом местным. Чудной мужик этот полковник. Рассказывал, как через ядерную бомбу можно к богу придти.

– Много говоришь, – сузил глаза Баклажан. – Я видел, ты тут не один тасуешься?

– Истинно, ваше благородие, – заулыбался Петруха. – Давеча прикупил одного местного блатного. Абдуллой зовут. Ничего, послушный. В Москву хочет на постоянное место жительства. Я обещал.

– Ну-ну. Вас там только не хватало. Когда с Черным закончите, добирайтесь вот сюда, – достав карту, Иннокентий Александрович показал Кумарх сообщнику. Вопросы есть?

– Никак нет, товарищ майор! – скорчив преданную рожу, отдал честь парень с Ельциным на груди.

– Тогда свободен.

Парень, кивнув, подошел к таджику в чапане и тюбетейке, сидевшему в зале ожидания, сказал ему что-то на ухо и удалился. Проводив его тяжелым взглядом, Баклажан сказал Веретенникову:

– Это Петруха, мой помощник. И он не один здесь. Дернешься – сразу пулю в кишки получишь. Ферштейн?

Веретенников не ответил. Ему неожиданно стало страшно: он понял, что надобности в нем у Баклажана нет никакой. Нет после того, как бандит узнал, что алмазы с Кумарха. А выведать на каких именно штольнях работали хорошо известные в геологических кругах Чернов и Никитин, было при возможностях Иннокентия Александровича сущим пустяком. Без сомнения, в архивах Управления геологии еще хранятся журналы документации штолен, а также погоризонтные планы, и определить месторасположение рассечек, которые документировал Никитин, смог бы любой завалящий техник-геолог.

"Значит, Баклажан держит меня при себе, чтобы обменять на черновский алмаз с мухой? – заметались мысли Веретенникова. – Или просто на всякий случай? И выстрелит без сожаления, лишь только я попытаюсь бежать?

Держит на всякий случай… Какой случай? Если столкнется с Черновым и тот прижмет его к стенке? А я – заложник! И он начнет мною торговать. А если Чернова убьют? Петруха с Абдуллой? Тогда все! Конец мне тогда! О, Господи, убереги Черного, пусть он живет до ста лет…"

– Ты что так побледнел? – перебил Иннокентий Александрович смятенные мысли Веретенникова.

– Да так… Жарко…

– Потерпи… Через час напьешься из горного ручья.

* * *

Через час Веретенников действительно пил из ручья, впадающего в свирепую речку Варзоб. Перед тем, как рвануть без остановок на Ягноб, Баклажан решил накормить свою разношерстую команду. По дороге он купил в загородном кафе полтора килограмма плова (за сто рублей повара продали под него кастрюлю), полдюжины порций шашлыка, салата из тертой зеленой редьки, десяток мясистых помидоров и несколько бутылок минеральной воды. Веретенников попросил еще водки, и не пивший и не куривший Иннокентий Александрович, оценив его глаза, обезличенные покорностью, добавил к покупкам еще и бутылку "Кубанской".

Разместились они в теснине у самой беснующейся реки, на полянке, поросшей густой невысокой травой.

Водку Веретенников пил с геологом (худощавым человеком среднего роста с жиденькими, хорошо причесанными волосами и водянистыми глазами), нанятым Полковником для поисков алмазоносной жилы. Назвался этот геолог Александром Сергеевичем Кучкиным. Из разговора с ним Валерий понял, что этому быстро хмелеющему любителю французской певицы Патриции Каас и бывшему коллеге Чернова, грош цена и заплатит ему Баклажан, скорее всего, пулей в голову. И еще осознал: факт наличия этого человека в группе подтверждает предположение, что Баклажану он, Веретенников, в принципе не нужен. Его люди давно уже узнали, где находится пятая штольня и, более того, наняли человека хорошо ее знающего.

А геолог был весел. Узнав, что Веретенников близко знаком с Черновым, он начал рассказывать полевую историю, с ним связанную. Валерий не слушал, думал, как убежать, но Кучкин, раззадорившись, все говорил и говорил:

– И вот, эта повариха Анфиска на свой день рождения бражки наварила. Целую молочную флягу, представляешь? Градусов пятнадцать. И сели мы ее пить и так под вечер накушались, что ноги не ходили. Ни в какую. Очнулся я в землянке Черного, пить хотелось, сам понимаешь, хоть умри. Лежу на кровати, Черного охами разбудил и умоляю воды найти хоть кружку. А он, сам едва живой "отвяжись", да "отвяжись" стонет. Ну, пришлось мне самому вставать. Поднялся кое-как, пошел в сени, все по пути опрокинув, – тубусы, стулья, козла[11] даже кирпичного. Нашел ведро, а там воды – на донышке, соловью не напиться. Ну, я выпил, назад ползу, а Черный, от грохота проснувшийся, кричит: «А мне?» Ну, я думаю, щас, гад, получишь! И хватаю с подоконника банку трехлитровую, она у него второй месяц, с мая, с цветами стояла, выкидываю, то, что от незабудок, осталось, а воду эту вонючую, черную, с прогнившими стебельками-сопельками, Черному сую. Он как присосался, так сразу всю и банку выел. Отплевался потом, обозвал благодетелем и отрубился вчистую.

"И этот Александр Сергеевич тоже подлец и сукин сын, – думал Веретенников, механически разжевывая остывший шашлык. – Ну, правильно – сукины сыны к сукиным сынам собираются. Не-е-т, надо срочно бежать. Куда угодно бежать, хоть в эту речку спрыгнуть".

И вытаращился в огромные валуны, обглоданные не на шутку раскипятившейся водой. Передумав прыгать (глупо, это же форменная мясорубка!), принялся доедать плов (когда еще покормят?). Напротив него сидел Полковник – поджарый шестидесятилетний поседелый человек среднего роста со странными зелеными глазами. Сидел и смотрел прямо в душу. Так смотрел, что Валерия порывало все рассказать и про себя, и про свою жену, и вообще все, что спросят.

– Ты смирись, мой милый дружочек, не сопротивляйся струе жизни и легче тебе будет… Ведь другого выхода у тебя нет, кроме как быть с нами, – тихим ласковым голосом сказал ему Полковник. – Это мы с Иннокентием Александровичем определенно знаем…

– А я не сопротивляюсь… – потянувшись к достархану за бутылкой, натянуто улыбнулся Веретенников. Полковник опередил его неуловимым движением и, победно взглянув, поровну распределил оставшуюся водку в два пластиковых стакана. Удовлетворившись результатом, выбросил опустевшую стеклотару в кипящую воду и сделал Веретенникову с Кучкиным приглашающий жест.

Веретенников выпил залпом, закусил подсохшей помидорной долькой и безучастно уставился в бушующую реку. А Полковник знал свое дело. Отечески глядя на пленника, он подмигнул:

– Смотри, что у меня есть.

И, вытащив из-под пиджака пистолет, протянул пленнику. Тот автоматически взял его в руки (отметив, что оружие находиться в боевом состоянии) и прочитал надписи на металлических пластинках, прикрепленных к рукоятке с обеих сторон. Одна из них, затейливая, сообщала, что пистолет называется "Гюрза" (Веретенников знал из телевизионной передачи – пуля, выпущенная из этого оружия, с нескольких десятков метров пробивает человека в бронежилете насквозь). Строгая надпись на второй пластинке (серебряной) гласила, что пистолет в феврале 1990 года подарен председателем КГБ Владимиром Крючковым Вольдемару Владимировичу Купцову-Дворникову, за меткость в стрельбе и особые заслуги.

– Вот такие дела, – улыбнулся полковник, возвращая себе оружие. – Смотри теперь туда.

И, кивком указав на противоположный берег, на обгрызенную рекой отвесную гранитную скалу, начал стрелять. Три пули легли одна в одну, хотя до цели было метров пятнадцать.

– Понимаешь, ты человек такой, – спрятав пистолет подмышку, продолжил разлагать пленника Полковник. – Вот Чернов твой, я наводил о нем справки, давно бы сиганул в воду, предварительно подравшись с Сашкой для отвода глаз. И, скорее всего, ушел бы. И знаешь почему? Потому что он дурной, он уверен, что пуля его минует, а подводный валун если и двинет по тыкве, то легонько. А ты умный и будешь действовать только наверняка, а "наверняка" этого у тебя не будет… Ты уж поверь опытному человеку. Так что жуй свой шашлык и не дергайся. А я тебе за твое послушание слово дам офицерское, что зазря тебя никто из нас не убьет… Не такая, понимаешь, у нас философия. И вообще, молодой человек, знай, что жизнь очень похожа на преферанс. А в преферансе первое место занимает тот, кто знает прикуп. А второе – тот, кто умеет держать себя в руках… И я вам это место великодушно предлагаю.

Веретенников не слушал Полковника, он вдруг подумал: а не стоит ли ему действительно принять сторону этих странных людей? Ведь этим решились бы все его проблемы?

По дороге к Ягнобской долине машину останавливали на двух или трех КПП. Но у Вольдемара Владимировича сохранилось удостоверение сотрудника ФСБ Российской Федерации (выйдя на пенсию, он взялся за серьезный научный труд о Юрии Владимировиче Андропове и поэтому был желанным гостем на Лубянке). К тому же в Душанбе он смог получить проездную бумажку от важного чина таджикской госбезопасности (знакомого своего знакомого). И поэтому все проверки кончались тем, что милиционеры со словами "рохи сафед[12]" брали под козырек и отпускали машину без досмотра.

В два часа дня "уазик" сдал свои полномочия четырем крепким ишакам, купленным в кишлаке, миновав который дорога превращалась из разбитой грунтовки в широкую вьючную тропу. К вечеру все четверо, усталые до изнеможения, добрались до развалин кишлака Кумарх, поужинали там остатками завтрака и пошли наверх, в скалы, ко второй кумархской штольне.

Палатку на ее устье они поставили уже в сумерках. Баклажан предлагал ставить лагерь у самого устья пятой штольни (чтобы ходить было недалеко), но Кучкин отговорил его – врез второй штольни, располагавшейся в глубине сая[13] Шахмансай, был ближе к ручью, да и с большинства окружающих высот не просматривался. Полковник поддержал Сашку, так как в дороге с удовольствием узнал, что его отец был в свое время майором КГБ.

Утром следующего дня (27 июля) все, за исключением Полковника, оставшегося на страже, обулись в резиновые сапоги, надели каски с шахтерскими фонарями и ушли в гору[14].

Глава третья. Вечность и темнота

1. Отец ядерной бочки. – Это не просто изба – это судьба. Чердак, алмазы в шлаке и Вечность. – Нигде не смотрятся… – Что он задумал???

Алмазы попали к Михаилу Иосифовичу в 1983 году, в июле, и попали случайно. Если, конечно, случайности вообще существуют в природе. А вот алмазы существовали и попали они ему в руки на чердаке старого дома, бодро гнившего где-то на юге Архангельской области.

Михаил Иосифович был видным ученым и работал в крупной секретной организации, которая в те времена называлась Министерством среднего машиностроения (последним его детищем был ядерный реактор размером с небольшую стиральную машину или пятидесятилитровую бочку).

Совсем неплохо зарабатывая, Михаил Иосифович в принципе мог отдыхать на любом курорте мира. Но никуда в заграницы и российские юга не ездил, по той простой причине, что все свои вакации предпочитал проводить на севере России и именно в Архангельской области – нежаркий климат и спокойные пейзажи, как нельзя лучше способствовали работе его изощренного ума. Несколько лет подряд Михаил Иосифович снимал живописную избу на окраине одной из малых деревень на берегу Северной Двины.

Снимал, пока совершенно случайно, в одной из многокилометровых одиночных пеших прогулок, не свернул в сторону от обычного маршрута и не наткнулся на невзрачный старенький дом с приколоченной к стене фанерной табличкой, на которой обычной зеленкой была сделана надпись: "Прадается. Дешево".

Увидев дом, он ясно понял, что это не просто изба, настоятельно нуждающаяся в капитальном ремонте вплоть до переборки по бревнышку, не просто летнее жилище на пару-тройку недель, а какая-то особенная часть его, Михаила Иосифовича, души.

Через три часа он вернулся к дому с деньгами. Крепенькая востроглазая старушка в черном платочке, назвалась Марьей Ивановной и сообщила, что продает свое родовое гнездо, потому как ей тягостно стало в нем жить. И многословно рассказала, как месяц назад скоропостижно скончался ее болезненный с рождения младшенький сын. Рассказала, промокнула повлажневшие глаза пожелтевшим от времени платочком и попросила за дом и участок десять тысяч. Получила одиннадцать с условием съехать немедленно.

– Да я хоть сейчас уйду, – сказала она, радостно пересчитывая деньги. – Меня старший сынок с невесткой давно в Северодвинске ждут. – Документы сосед Еремеич тебе вечером на велосипеде привезет. Добавил бы, товарищ профессор, еще тысчонку за барахло и бельишко чистое?

Михаил Иосифович раздраженно мотнул головой, но в карман полез. Завернув деньги в носовой платок, Марья Ивановна повела его в дом, показала, что где находится, и тут же ушла в деревню, сопровождаемая увязавшимся за ней огромным черным котом.

Жена Михаила Иосифовича, Жанна Андреевна, со своей компаньонкой, двоюродной сестрой Ларисой Карповной, должна была переселиться в приобретенный дом только на следующий день, и новый хозяин был рад этому: он не хотел, чтобы кто-то присутствовал при его воссоединении с неотъемлемой частью его души.

Посидев с четверть часа за черным от времени столом, стоявшем у окна, и вдоволь насладившись чарующим видом небольшого темного озерца, Михаил Иосифович обернулся и увидел ведущую на чердак лестницу с шаткими резными перилами. Увидел и немедленно ощутил неодолимое желание воспользоваться ею.

Маленькое оконце без стекол, паутина, пыль, мышиный помет, старинные коричневые картонные чемоданы, стопка заштопанных(!?) целлофановых пакетов, сломанная прялка, кипы журналов "Крестьянка" и "Юный натуралист", пожелтевшие лица Хрущева, Брежнева и многочисленных космонавтов на повсюду валявшихся газетах "Правда", встретили его вполне доброжелательно. Внимательно осмотрев крышу (она была крыта тесом) Михаил Иосифович хотел уже спуститься вниз, но вдруг у него под ногами что-то блеснуло. Из пыльной, хрустящей шлаковой засыпки.

Опустившись на корточки, Михаил Иосифович ковырнул пальцами в отходах печного отопления и остался один на один… с крупным розовым алмазом, внутри которого бычилась обычная комнатная муха.

Надо сказать, что Михаил Иосифович совсем не удивился. Находку свою он принял скорее как данность, явившуюся ему не благодаря стечению обстоятельств, а как следствие всеобщей связанности событий. Внимательно изучив алмаз пытливо сузившимися глазами, воровато сунул его в карман и порылся пальцем в шлаке на месте находки. И тут же наткнулся на небольшой цветастый матерчатый мешочек (не завязанный), в котором находилось еще три драгоценных камня, обернутых в пожелтевшую газетную бумагу. Они, как и первый, были розовыми, имели точно такие же размеры, но никаких энтомологических начинок в них не содержалось.

Спустившись в горницу, Михаил Иосифович сел за стол, разложил перед собой алмазы и, опершись локтями о бедра, склонился над ними. Черные, давно не скобленые доски столешницы никак не гармонировали с красивейшими детищами естества и Михаил Иосифович, недовольно покачав головой, встал из-за стола и пошел к своему рюкзачку за чистым полотенцем.

На вафельном полотенце алмазы тоже не смотрелись, вернее преобычный предмет человеческого обихода оскорблял их достоинство, и они делались какими-то недовольными, даже, казалось, съеживались от обиды. Не смотрелись они также на футляре для очков, на перевернутой тарелке, на монографии по технологии разделения изотопов радиоактивных элементов (ее, свое детище, Михаил Иосифович всегда носил с собой), ни на чем не смотрелись.

И Михаил Иосифович спрятал розовые кристаллы в мешочек, предварительно, конечно завернув их в обрывки газеты (за ней пришлось сходить на чердак). Но когда мешочек был помещен в середине стола (именно помещен, а не брошен), его осенило. Вынув и освободив алмазы от оберток, Михаил Иосифович пошел во двор, отыскал на завалинке местечко, поросшее ровной изумрудной травкой, и любовно разложил на нем ослепительно сверкавшие кристаллы. Но и здесь, на природе, алмазы казались чуждыми…

Михаил Иосифович расстроился. Потоптавшись во дворе, вернулся в дом, походил взад-вперед и, ничего не измыслив, решил перекусить. Достал термос, бутерброды, устроился у окна и стал есть, посматривая на задумчивое северное озеро. Алмазы лежали посередине стола. Мысли его, конечно, были о них. Он не думал, как и откуда появились эти розовые кристаллы в деревенском доме – он знал, что они доподлинно не с Зимнего Берега, коренного месторождения алмазов, несколько лет назад обнаруженного в Архангельской области. Он не думал, как в один из них попала муха – он знал, что они, с мухой и без нее, это чудо, природное или рукотворное. Он думал, что эти алмазы, прекрасные, таинственные, невозможные, совершенно переделавшие его, должны быть частью чего-то чудесного, чего-то чрезвычайно значащего и даже, может быть, страшного. И что именно ему, Михаилу Иосифовичу, ему, в руки которого они были ниспосланы, предстоит сотворить это не хватающее Нечто, Нечто, в пределах которого необходимо реализуется все совершенство этих розовых богов Вселенной.

Забыв о бутербродах и кофе, стынущем в колпачке термоса, Михаил Иосифович смотрел на алмазы и в мозгу его зрело решение. "Вечность, истинная вечность, могущая ежесекундно и никогда превратиться ни во что! – думал он, чувствуя, что мыслит плодотворно. – Самое твердое в мире вещество, и самое хрупкое! Вечное, пока не ударишь! Самое красивое, самое насыщенное светом вещество, в мановение ока превращающееся в банальную сажу! Вечное, пока не сожжешь! О, господи, я придумал им место!

И забыв о бутербродах, о кофе, о чемодане, о жене Жанне Андреевне, Михаил Иосифович сунул мешочек в карман брюк и ушел на ближайшую автобусную остановку. Через сутки он был в Москве, а еще через сутки с головой ушел в осуществление своего сумасшедшего проекта.

2. Алмазы сдерживают смерть. – "Хрупкая Вечность" и Сом Никитин. – Розовое пламя оживляет воспоминания. – Такого не похоронишь. – Баклажан не хочет обмана.

На осуществление проекта у Михаила Иосифовича ушло двенадцать лет, целых двенадцать лет, которые, впрочем, пролетели для него единым мигом. Необходимое количество плутония ему удалось собрать лишь в конце 1993 года.

К концу 1995 года в глубоком подвале его дома, располагавшемся в пределах Садового кольца (рядом с Поварской улицей) он соорудил алтарь, центральную часть которого занимала плутониевая бомба мощностью приблизительно в 500 килотонн. Она представляла собой устройство из нескольких частей. Соединение их с превышением критической массы могло произойти только в том случае, если верхняя часть бомбы – полусфера в мощной оболочке из свинца и никеля – подалась бы хоть на миллиметр к нижним своим частям. В результате даже такого незначительного движения оказались бы задействованными весьма сложные вспомогательные механизмы, слаженная работа которых привела бы к немедленному образованию на месте Москвы и прилегающей к ней части Московской области безжизненного радиоактивного пепелища. Но вся соль этого устройства была в том, что верхняя часть плутониевой бомбы отделялась от нижней… четырьмя розовыми алмазами![15]

Несколько лет (примерно до середины 1996 года) Михаил Иосифович единолично поклонялся созданному им мерилу Вечности (с женой и ее компаньонкой он развелся по соображениям конспирации). Радиоактивный фон в "святилище" не превышал 1000 микрорентген в час, что для вдоль и поперек облученного расхитителя социалистического плутония было сущим пустяком.

Время шло, крыша у Михаила Иосифовича съезжала все больше и больше, жить оставалось все меньше и меньше, и он решил найти своему кумиру верных служителей, которые могли бы восторгаться бомбой и после его смерти. Такие, как он, видят друг друга издалека, и ему не составило труда организовать разношерстую секту численностью в семнадцать человек.

Своим заместителем по кадрам сумасшедший физик назначил полковника ФСБ, ушедшего на пенсию по состоянию здоровья. За двадцать пять лет службы в органах этот человек заработал десяток правительственных наград, именной пистолет, несколько маний и один премилый бред. Навыки, полученные им на Лубянке, а также на оперативной работе в Афганистане, Египте, Анголе и в некоторых других странах, позволили ему тщательно законспирировать секту, а также поднять контрразведку на уровень, исключавший утечку какой бы то ни было информации, не говоря уж об утечке членов.

Сом Никитин попал в секту случайно. По пути в Старый Оскол, в окрестности которого из Таджикистана, разоренного междоусобицами, бежали многие его русскоязычные друзья и собутыльники, он заехал в Москву и надолго осел на Ярославском вокзале в качестве бомжа. Там его подобрал один из активистов Хрупкой Вечности (так, в конце концов, назвал Михаил Иосифович свою тайную эстетическую организацию, назвал, напрочь забыв, что плутоний имеет период полураспада около восьмидесяти миллионов лет и, следовательно, бомба когда-нибудь, но утратит свою взрывоопасность).

После того, как Сом вышел из запоя, его обработали (как морально, так и медикаментозно – от педикулеза и чесотки). Месяца через два пристального наблюдения на него был возложен еловый венок кандидата в члены секты. С этого самого момента он был обязан ежедневно думать о том, что самое вечное, самое устойчивое, самое привычное (не важно что) ежеминутно может обратиться в прах. Конечно, ему не показали бомбу – на низшем уровне членства не полагалось не только видеть ее, но и знать о ней.

Трезвый Сом всегда был излишне активным и любознательным. Невзирая на неусыпную деятельность шефа контрразведки и четырнадцати его помощников, он довольно скоро узнал, что в подвале дома, в котором происходили собрания и посиделки, находится нечто, напрямую связанное с его основной профессией, то есть с поисками полезных ископаемых. Это знание возбудило его любопытство и, ради удовлетворения последнего, он решил наступить на горло собственной песне и продолжить свое членство в невыносимо и постоянно трезвой секте.

Бомбу он увидел через год, когда и забыл, как пахнет спиртное. Шефу контрразведки в этот день предстояло сделать научный доклад по внутренней теме 009801А-44 "Хрупкая Вечность и развал Российской империи" и он, донельзя возбужденный, ничего не видел и не слышал. Его помощники также были поглощены вожделением предстоящего события и окружающее воспринимали весьма неадекватно действительности. И Сом смог незамеченным проникнуть к алтарю и увидеть бомбу.

Бомба его не поразила, его поразили алмазы, вернее один из них, тот, который выполнял свою природоохранительную роль на переднем плане. Увидев его и муху внутри, Сом Никитин испытал чувства, весьма близкие к чувствам, испытанным Михаилом Иосифовичем в Архангельской области на чердаке старого северного дома.

Алмаз, сверкавший розовым пламенем, всколыхнул воспоминания – Сом Никитин ведь видел почти такие же на Кумархе, видел, но не поверил своим глазам. Теперь же алмаз вернул себя, пронзив собой время, вернул, чтобы вновь заворожить его, Сома, своей невозможностью, своей вечной силой, своей диалектикой (единство и борьба противоположностей!), своей иронией (засиженный мухой фетиш человечества!).

И Сом решил завладеть драгоценностью единолично. Да нет, ничего он не решил, просто алмазное пламя вошло в его сердце, в его измученный трезвостью испитый разум и он, ничего не понимая, начал действовать, как заведенный.

Разломав венский стул, стоявший у стены напротив алтаря, Никитин с превеликой осторожностью расклинил гнутой его ножкой щель между фронтальной нижней и верхней частями бомбы, вынул освободившийся алмаз, полюбовавшись с минуту, сунул его в карман и прошел (руки в брюки), в актовый зал, прослушал там лекцию о развале сверхмощной державы и смылся под шум заключительных аплодисментов.

Конечно, если бы Сом подумал, если бы его измученный мозг мог думать, то он, в конце концов, допер бы, что красть алмаз нельзя, ибо очень опасно и не только для него, но и для всего человечества.

Еще он допер бы, что Михаил Иосифович в глубине своей взбудораженной души, души, бесконечно изможденной ежесекундным умственным трудом, желал, чтобы когда-нибудь похищение алмаза случилось, желал поставить человечество на грань жизни и смерти, поставить, чтобы оно, наконец, себя оценило и смогло, захотело, наконец, спастись, желал и потому запретил Полковнику установить в святилище телекамеры и двери с секретными замками.

Неожиданное свершение этого подсознательного желания (без сомнения, внушенного мухой) вкупе с потрясением, испытанным им при виде ножки венского стула, торчащей из его алмазно-плутониевого детища, привело бедного гения к третьему по счету инфаркту.

Умирая, Михаил Иосифович попросил похоронить себя рядом с бомбой… И удалить, наконец, из нее ножку.

Руководители секты выполнили лишь последнюю просьбу – рытье могилы рядом с бомбой, лишившейся одной из своих опор, было признано ими опасным.

…Хоронила Михаила Иосифовича вся научная общественность Москвы, хоронила на Новодевичьем кладбище. Было много поминальных статей в газетах, в том числе и иностранных, его именем даже назвали какой-то физико-математический институт (кафедру?) в Екатеринбурге и улицу то ли в новосибирском Академгородке, то ли в Ижевске, то ли в Сарове, то ли в другом секретном атомном городке.

Но суть данной части нашего повествования не в этом. Дело в том, что вес верхней части сакральной бомбы был рассчитан Михаилом Иосифовичем так, что он мог выдерживаться в течение сколь угодно продолжительного времени лишь четырьмя алмазами. Три же алмаза (особенно два диагонально расположенных) могли в любой момент разрушится от скалывающих напряжений, ведь алмаз при всей его твердости является чрезвычайно хрупким минералом… Достаточно было большегрузному автомобилю, проезжающему по Поварской (цементовозу, к примеру), наехать на обломок кирпича или просто попасть задним колесом в колдобину, и через несколько секунд Первопрестольная перестала бы существовать в принципе.

И Баклажан, да, да Баклажан, бывший первым помощником Михаила Иосифовича, конечно же, знал об этой опасности. Безусловно, он мог сунуть на место украденного алмаза нечто блестящее, даже настоящий алмаз соответствующего размера, ведь денег у него, бывшего бандита-рэкетира, а потом и оперативного помощника видного экспортера сырой нефти, было достаточно. Но чтобы эта "реставрация" оставила бы от сакрального смысла Хрупкой Вечности? Все превратилось бы в подделку, в пародию, в насмешку, в религию, как и все религии, основанную на обмане. А Баклажан, всю свою отвратительную прежнюю жизнь проживший среди жуликов и обманщиков, не хотел обмана. И, поручив судьбу столицы большегрузным автомобилям, бросился в погоню за Сомом Никитиным. Бросился в погоню, не минуты не сомневаясь, что алмаз будет возвращен.

3. Никого нет. – Первый раз под землей. – "А-а-а!" Синичкиной. – Еще "А-а-а! – И еще. – Они мне, похоже, сочувствуют!!? – Красные глаза и длинное имя.

До третьего штрека надо было идти минут десять. Пройдя метров пятьдесят, мы остановились, и минуты три слушали тишину. Так, на всякий случай. Или, скорее, для того, чтобы обмануть самих себя – наш скандал на устье, особенно крик Синичкиной, без сомнения был слышен во всех уголках штольни; и люди Баклажана, находись они в ней, вряд ли позволили бы себе переговариваться.

Услышав лишь тихое журчание воды, струившейся по водоотводной канавке, мы продолжили путь. Ствол штольни имел ухоженный вид – водосточная канавка была добросовестно почищена, небольшие завалы разобраны, а через крупные устроены удобные проходы.

– Это местное население старается, – сказал я шедшей сзади Синичкиной. – В штольне много мест, закрепленных рудостойкой, то бишь бревнами, а почти всю арчу, то есть можжевельник, в этих краях вырубили еще сто лет назад. Вот они и ходят сюда по дрова как в лес. Смотри, в приустьевой части все крепление сняли, того и гляди, кровля рухнет[16].

Анастасия смолчала и я, обернувшись, посветил ей в глаза – они были полны страха. "Первый раз под землей", – догадался я и вспомнил, как сам впервые ходил один в заброшенную горную выработку. Потушишь фонарь, специально потушишь, чтобы впустить в кровь немного сладенького страха и сразу же тьма выедает глаза до затылка. Кругом неизвестность, кругом лабиринты горных выработок, под завязки залитых стопроцентным мраком. Вытерпев его с минуту, не больше, вытерпев самую малость и в который раз убедившись, что темнота сильнее, что еще чуть-чуть, и она растворит тебя, сожрет полностью, нервным движением включаешь фонарь. А, включив, видишь, что мрак не побежден вовсе, он всего лишь спрятался в рассечки, сжавшись пружиной, отступил в глубину ствола и штреков.

Потом это проходит. Когда понимаешь, что потеряться в штольне невозможно. Набить шишек на каску – это пожалуйста, а потеряться – никогда. Почему? – спросите вы. Да потому что штольни проходятся с небольшим уклоном в сторону устья и рудничные воды в них всегда бегут к выходу.

…Как только устья первого и второго штреков остались за нашими спинами, мне пришло в голову испугать уже пришедшую в себя Синичкину (ожидание опасности частенько вырождается у меня в эйфорию). И я стал придумывать, как это сделать. Подходя уже к устью третьего штрека, решил: "Заверну в штрек и закричу благим матом, трусики точно подмочит".

И прибавил шагу. Анастасия не отставала и бодро шлепала по лужам метрах в трех позади. В глазах ее сверкала решимость не поддаваться никаким страхам, а также предполагаемым провокациям с моей стороны.

"Ну, погоди!" – подумал я и, завернув в штрек, прошел пару метров, обернулся назад и возопил во все горло: А-а-а!!! Вышедшая из-за угла Синичкина, была намного бледнее, чем несколько секунд назад, но губы и кулаки у нее были сжаты, будь здоров. А глаза сверкали презрением, к которому была подмешана всего лишь пара с половиной килограммов страха.

"Да, дорогой мой, тебя уже раскусили и предугадывают!" – подумал я огорченно. И как раз в этот момент глаза Анастасии кинулись мне за спину и тут же округлились, выпучились, взорвались неимовернейшим, убийственным страхом. Закричав пронзительно "А-а-а!!!", она импульсивно подалась назад. Мгновенно обернувшись, я… ничего не увидел… А за спиной раздался смех Синичкиной, смех, грозивший в скором времени завершиться временной потерей голоса. "Купила покупщика, артистка, – подумал я, понемногу приходя в себя. – Уважаю!"

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Трубка взрыва – трубообразный канал, выполненный рыхлым вулканогенным материалом и обломками стенок канала. Образуются в результате однократного прорыва глубинных газов.

Вернуться

2

Незначительные примеси титана придают корунду синий цвет, а хрома – розовато-красный.

Вернуться

3

Шкала твердости Мооса относительна: алмаз тверже корунда в 5 раз, а корунд тверже топаза в 1,4 раза.

Вернуться

4

Изумительный блеск и красота алмазов объясняется их аномально высоким двупреломлением и дисперсией света. Двупреломление (двойное преломление) – раздвоение лучей света при прохождении через кристаллы на так называемые "обыкновенные" и "необыкновенные". Чем больше двупреломление, тем больше "необыкновенные" лучи отклоняются от первоначального направления. Дисперсия света (зд.) – разложение белого света на составляющие (красный, оранжевый, и так далее) Чем больше дисперсия, тем больше расходятся красные и фиолетовые лучи.

Вернуться

5

Интересующимся моей персоной, расскажу о себе в данной сноске (думаю это достойное место, для человека, весьма тепло относящегося к строкам: "жил-был я, стоит ли об этом?"). Сведения обо мне, имеющиеся у моих друзей, знакомых и врагов, слишком противоречивы даже в пределах каждого из перечисленных классов и потому изложу лишь непреложные факты: рост – 177 см, вес – 85 кг, родился аккурат между Рыбой и Овном (с точностью до секунды); инертен как в покое, так и движении; четыре перелома, три наркоза, два привода и одна клиническая смерть; безудержный ценитель женщин; пять счастливых браков, мальчик от первого, девочки от предпоследнего и Ольги; кандидат геолого-минералогических наук, но до сих пор не понимаю (и никогда, наверное, не пойму), зачем нужен грамм-моль; авантюрист по натуре, мечтатель по призванию, люблю домашних пауков, Уоррена, Платонова, Камю, пельмени, поплакать в манишку, выпить с друзьями и вляпаться в историю с непредсказуемым концом.

Вернуться

6

Камералка – помещение, в котором обрабатываются полевые материалы. Также подобного рода работы.

Вернуться

7

Забой – поверхность, ограничивающая горную выработку и перемещающаяся в результате горных работ. Также примыкающее к нему пространство, в котором производятся такие работы.

Вернуться

8

Крепкие горные ботинки, к подошвам которых прикреплено винтами или скобами полтора десятка собственно триконей – железных накладок с шипами.

Вернуться

9

Не могу не привести рецепта приготовления напитка богов, употребляемого мною по ходу действия. В выварку побольше необходимо нарезать опавших яблок (можно немытых), добавить литр воды и варить с полчаса. Полученный компот вылить в старые колготки дочери, прибитые к краю стола, стоящего на чердаке (не забудьте подставить тазик). Через несколько часов слить фильтрат в бутыль, добавить малины, ягод, сахара пару килограммов, закрыть водным затвором и забыть на несколько недель. По прошествии указанного времени добавить сахара, черноплодки (для цвета) и раза два снять с осадка.

Вернуться

10

Я слышал, что наш отчет из пяти томов и восьми толстенных папок с графикой и дискетами до сих пор лежит в подвале детского сада.

Вернуться

11

Козел – самодельная электрическая плитка.

Вернуться

12

Счастливого пути (тадж.).

Вернуться

13

Долина, распадок (тюрк.).

Вернуться

14

"Уйти в гору" – шахтерское выражение, ср. "подняться на-гора".

Вернуться

15

Выбор плутония в качестве начинки для бомбы не был случайным. В единении Плутона, бога мрачных недр, бога недосягаемой глубины с исторгнутыми им алмазами, богами света, Михаил Иосифович видел некий тайный смысл.

Вернуться

16

Приустьевая часть штолен, как правило, сложена неустойчивыми породами и потому закрепляется всплошную метров на десять-двадцать.

Вернуться