Руслан Белов
Тени исчезают в полночь

Глава 1
Прыжок в лавину

1. Евгений Евгеньевич приходит домой с работы, ест, пьет, курит гаванскую сигару, спит с женой и... рвет когти

Девятнадцатого октября Евгений Евгеньевич Чернов пришел домой как всегда в 19.40, поцеловал встретившую его у порога жену Милочку, почесал за ухом вилявшую хвостом афганскую борзую Анечку, не торопясь переоделся (этим вечером он решил надеть свой любимый расшитый золотом и серебром китайский халат) и, обстоятельно умывшись, направился в столовую.

На столе его ждала нежнейшая утка с яблоками из "Пекина", вареные овощи и бутылочка прекрасного грузинского вина двенадцатилетней выдержки. Усадив мужа за стол, Милочка включила телевизор (за ужином Евгений Евгеньевич всегда смотрел "Вести") и устроилась напротив.

В пятничный вечер они всегда занимались любовью, и потому Милочка была в необычайно эротичном черном пеньюаре и в домашних туфельках на высокой шпильке. Она знала, что Евгений Евгеньевич любит ее стройное белокожее тело, особенно в ансамбле с дорогим женским бельем, и поэтому время от времени, как бы невзначай, демонстрировала ему то свое аппетитное округлое плечико со сползшей к предплечью бретелькой ажурного бюстгальтера, то ножку в тончайшем чулке.

Узнав, сколько российских солдат сегодня погибло на Кавказе, Евгений Евгеньевич не спеша принялся за утку. Съев ее почти всю, он поблагодарил Милочку и направился в курительную комнату. Сегодня он решил выкурить гаванскую сигару (трубку курил он вчера, а сигареты – позавчера). Просматривая свежие журналы, он пил принесенный Милочкой чай. Закончив с журналами, Евгений Евгеньевич разгадал с женой кроссворд и, похлопав ее по высокой попке, направился в ванную комнату. Приняв душ и тщательно побрившись, он пошел в свой кабинет подготовиться к завтрашнему рабочему дню.

Ровно в десять сорок пять Евгений Евгеньевич вошел в супружескую спальню, открыл и поставил на тумбочку бутылку охлажденного французского шампанского и, потушив верхний свет, лег в кровать. В это время Милочка у себя в будуаре наносила на свой сегодняшний сексуальный образ последние мазки...

В одиннадцать она вошла к мужу, включила видеомагнитофон с "мягким" порнографическим фильмом и нырнула под одеяло. Обнявшись, они поговорили немного о событиях минувшего дня и затем, несколько минут понаблюдав за играми лесбиянок, занялись любовью.

После небольшой прелюдии с обязательными ласками и поцелуями Милочка приняла любимую супругом по пятницам позу: став коленями на пол, легла на живот поперек кровати. Евгений Евгеньевич налил в высокий фужер шампанского и, поставив его на расстоянии вытянутой руки, пристроился сзади. Сначала он целовал жену в шею, затем в спину (Милочка в это время поигрывала вслепую его половыми органами). Лишь только эрекция достигла максимума, Евгений Евгеньевич вставил член во влагалище и мерно задвигал задом, внимательно следя за своими ощущениями (Милочка в это время притворно стонала). Обычно, когда подступала эякуляция, он останавливался, отпивал глоток шампанского и начинал наблюдать по телевизору за любовными утехами игривых проституток с похотливыми негритянскими юношами. Иногда он закуривал легкую сигарету и делал несколько затяжек. Лишь только член начинал опадать, Евгений Евгеньевич снова принимался целовать жену в шелковую спину, в сладкое ушко и под мышками, пахнущими ненавязчивым дезодорантом и совсем чуть-чуть – только что выступившим потом... Милочка, как правило, кончала через две паузы, и Евгений Евгеньевич присоединялся к ней, лишь почувствовав (тук-тук) сокращения ее матки.

* * *

Но на этот раз второй паузы не было – в самой середине второго цикла Евгений Евгеньевич вынул член из влагалища и, не сказав ни слова, покинул спальню. Вернулся он через пятнадцать минут одетым в дорожную одежду и с рюкзаком за спиной.

– Я уезжаю. Когда вернусь – не знаю, – не переступая порога спальни, сказал он донельзя изумленной Милочке.

И, не дожидаясь ответа, ушел.

2. Тбилиси. Баламут слагает оду авантюре, а Бельмондо тестирует южанок

Прилетел я в Тбилиси где-то в середине дня и сразу направился в аэровокзальный ресторан. Оглядев зал с порога, улыбнулся и пошел к столику, за которым спал под шляпой мужчина средних лет.

– Недавно, кажется, в бане мылся, а вот уже и год пролетел, – сказал я, подсаживаясь к нему. – Здорово, Баламут! Хреновые у нас дела, да?

Мужчина поднял опухшее заспанное лицо и долго смотрел на меня ничего не понимающими глазами. Узнав, протяжно зевнул:

– Ага, хреновые... С Ольгой что-то случилось.

Она с полчаса уже не дает о себе знать... Да ты в курсе.

– Ну, значит, все образовалось. Рад видеть твое личико! Ты, я вижу, опять керосинить начал?

– Да как тебе сказать? Сегодня первый раз. А так все это время – ни-ни. Но после того, как эта история с Ольгой началась, я, кажется, прежним стал. Не знаю, жалеть или не жалеть об этом. Да и ты, по-моему, уже не этот хрен моржовый Евгений Евгеньевич.

– Со вчерашнего вечера. Сейчас мне эти итальянские ботинки и жена Милочка в фирменной упаковке ничего, кроме блевотины, не напоминают.

– Слушай, Черный, закажи что-нибудь! У меня в кармане полный кукиш.

– Полный кукиш??? – изумился я. – А где твои пятнадцать миллионов? Ты что, за год их растратил?

– Жена помогла. После того, как я ее от алкоголизма Шуриными клещами вылечил, она об религию сильно ударилась и все спустила на храм Христа Спасителя. А мне все равно. На фиг мне бабки, когда кругом полный штиль?

– И в штанах тоже?

– Да как тебе сказать... Просто ничего не хочется. Живешь по оглавлению.

– Как это по оглавлению? Поясни свою мысль примером.

– Понимаешь, мы как будто по книге жизни живем. Глава первая, глава вторая, глава последняя... Как Маяковский говорил: "Дочка, дачка, водь и гладь – сама садик я садила, сама буду поливать". А мне не хочется. Тоскливо, когда знаешь, что будет завтра, через месяц и через год. Да ты сам об этом как-то говорил.

– Люди это счастьем называют.

– Ну и хрен с ними! Козлы они. А мы с тобой, братан, авантюристы! – вдруг загорелся Баламут. – И это прекрасно! Понимаешь, братан, писатель – это человек, творчески относящийся к перу и бумаге, художник – к холсту и краскам.

Авантюрист же им не чета – он творчески относится к своей собственной жизни! Он делает из нее то же самое, что художник делает с холстами, а писатель с бумагой. Он лепит из нее необычные события, страх и кровь, чудеса и падения... Он ее переписывает, перекрашивает ежедневно. Авантюрист не терпит постоянства. Прочитав тысячу книг; он понимает, что остальные читать нет смысла. Понимаешь, если ты прочел тысячу книг и читаешь дальше, ты не авантюрист, ты – житель! Ты – житель, не авантюрист, если каждый день любуешься закатами, ты не авантюрист, если тебе не надоели телевидение и жена. Ты, братан, не авантюрист.

– Все! Понял! – смеясь, перебил я заговорившегося Баламута. – Я – авантюрист. А как все же насчет штиля в штанах?

– А насчет штиля в штанах... Интересный вопрос. Ты знаешь, я часто вспоминаю, как мы с Ириной Ивановной в шесть часов утра на Шилинской шахте в тумане трахались. На пленэре. На росистой траве. Среди тайги. Ренессанс! И как ты с Ольгой глазел, глазел на нас, а потом такие кренделя с ней начал выделывать, что мы с Ириной уписались. Вот это была жи-и-знь! А так...

Жена надоела, друзья и знакомые все в дерьме зеленом копаются. Деньги, престиж, карьера...

Тоска, хоть удавись. Ты знаешь, это наши жены из нас импотентов делают. Иногда до того все надоест, что не встает. Я вон с Наташкой раз в неделю на героизм был способен. И это – при благоприятном расположении звезд. А познакомился как-то раз с одной хрупкой продавщицей из отдела сосисок – ренесса-а-нс!!! Я неделю с нее не слазил. Кстати, а где наш Бельмондо? Он, что, не проинтуичил?

– Да нет, проинтуичил. Здесь он. И даже в ресторане. Догадайся с трех раз, чем он занимается...

– Официантку небось кадрит? Или блядей местных? – улыбнулся Баламут, оглядывая ресторанный зал.

Мне не надо было оглядываться – я давно заприметил Бельмондо, кокетничавшего в другом конце зала с двумя темноволосыми красавицами-южанками. Заметив наше внимание, Бельмондо приветственно помахал рукой и продолжил охмурять девушек. Спустя три минуты он уже вел их по направлению к выходу.

– Через полчаса явится... – одобрительно пробормотал Баламут сам себе и, обращаясь уже ко мне, продолжал:

– Ну что ты как неживой телишься? Закажи водки побольше и пожрать чего-нибудь.

Я подозвал официанта и заказал полный обед на троих, водки для нас с Баламутом и шампанского для Бельмондо. Когда стол был накрыт, последний сидел уже с нами.

– Ты, я вижу, тоже от последствий клещевого энцефалита отошел? – спросил я Бориса сразу после объятий и рукопожатий.

– С сегодняшнего утра! А до этого целый год с одной только женой трахался и доволен был выше крыши.

– Да и сейчас ты отнюдь удрученным не выглядишь, – усмехнулся Баламут.

– Аск! Такие девочки!!! Пальчики оближешь! С Ольгой, похоже, все в полном порядке?

– Да как тебе сказать? – Я пожал плечами. – С одной стороны, сигналов от нее нету, а с другой, если мы сейчас сидим в своих прежних шкурах, то, значит, не все так хорошо...

– Прежних шкурах? – переспросил Баламут. – Ты думаешь, что потом, когда все образуется, ты опять Евгением Евгеньевичем станешь?

А я убежденным трезвенником? Кошмар!

– Я думаю, что станем. Сейчас мы в зомберской своей ипостаси, бледной, но зомберской. А потом, когда все образуется, последствия энцефалита опять возобладают. Но это потом...

Ладно, давайте покушаем, выпьем и заодно обобщим все наши впечатления по этому кейсу.

Если бы вы знали, как я рад видеть ваши морды... Этот сукин сын, Евгений Евгеньевич, о вас и не вспоминал!

Мы выпили по рюмочке и налегли на закуски. Потом нам принесли очень неудачный супхарчо (во мне наверняка еще сказывался Евгений Евгеньевич, привыкший питаться от лучших поваров Москвы и Западной Европы).

Повозили немного ложками в тарелках и принялись за довольно приличные отбивные. После обеда Бельмондо заказал коньяку, и мы стали рассказывать друг другу, как очутились за этим столом.

– Сигнал меня с бабы снял, в самой середине полового акта, – начал я, грея в ладонях рюмку. – Кайфую я от ощущений, дурочка моя подыгрывает, старается... И вот когда я уже подумывал потянуться за фужером с шампанским, ударили в мозги Ольгины мысли: "Я в смертельной опасности!" И картинка появилась – ущелье в Чечне на границе с Грузией, башни и какие-то навалы человеческих костей. Картинку эту я узнал – бывал среди этих башен, когда в девяносто втором золото в тех краях искал... А навалы костей – это древний, развалившийся чеченский могильник. Ну, я слез с жены и поехал сюда. Из Грузии легче в те места попасть, чем из России.

Вот такие вот дела... Ну, а ты, Баламут, как из дому выскользнул?

– Я с женой Наташкой о боге всевышнем разговаривал... Вернее, она мне что-то о вине как крови Христовой рассказывала, уж не помню что, и вдруг я Ольгину речь услышал.

Отчетливо, как будто из соседней комнаты:

"Плохо мне, Коля, – сказала. – Очень плохо".

И через минуту ты. Черный, врубился и посоветовал лететь в Тбилисо. Немедленно причем.

Ну, я вздохнул с облегчением, поцеловал подругу в щечку, занял деньжат у соседа и сюда рванул. Вот и все...

– А я с Людмилой своей на приеме был в Союзе композиторов, – продолжил Бельмондо, внимательно оглядывая зал в поисках приятного женского лица. – Платье ей офигенное из Порижу прислали, и мы пошли его демонстрировать. И вот, когда я с самим Максимом Дунаевским о Шнитке весьма умно беседовал...

* * *

Бельмондо не договорил. Все вместе мы выпрямились на своих местах и начали воспринимать Ольгины мысли.

3. Предыстория: в одной упряжке с сумасшедшими, а также зомберы, ангелы и доллары

Читатель, надеюсь, уже изрядно заинтригован вышеописанными событиями, и наверняка его интересует, кто такие эти герои со странными прозвищами и как они дошли до жизни такой? Итак, расскажем сначала о главных наших героях.

Необязательный, незлобивый и благодушный Борис Иванович Бочкаренко (170 см, 54 кг) всегда гордился своей внешней схожестью с Жаном Полем Бельмондо.

Отец у него был пехотным полковником, дотопавшим до Берлина. Борис рассказывал, что папаша всю войну не расставался с противотанковым ружьем и в часы затишья, бывало, ходил с ним на передовую – при удачном выстреле зазевавшегося немца эффектно разрывало надвое. В семидесятые годы старший Бочкаренко работал военным консультантом в ЦК Компартии Таджикистана, и в подарок на свадьбу Борька получил от этой партии просторную трехкомнатную квартиру.

По специальности он был гидрогеологом и очень скоро стал начальником с обширным кабинетом, премиленькой секретаршей и белой "Волгой". Но пробыл он начальником лишь года два, потом случился скандал с очередной секретаршей, и только благодаря отцу Борис вылетел из своей гидрогеологической конторы относительно сухим.

Бельмондо умел подбирать приятелей... Одним из его друзей был капитан милиции Толик Зубков. С Зубковым на пассажирском кресле можно было ездить по городу под мухой, к тому же Толик время от времени выручал Бельмондо из неприятных ситуаций, в которые Борис постоянно попадал в поисках острых ощущений...

Другим его приятелем был Искандер Сафарзаде – тихий, сухощавый, чрезвычайно уверенный в себе таджикский аристократ и начинающий ученый-филолог. Борька любил ходить с ним по злачным местам и затевать там драки. Сафарзаде обладал черным поясом, и для него уложить человек десять подвыпивших бугаев было плевым делом.

Третьим его приятелем был я. Борька любил приходить ко мне в любое время суток с дюжиной шампанского или пачкой сигарет. Мы болтали до утра о перспективах построения коммунистического общества в СССР, об Андрее Платонове, Шопенгауэре и о многом другом.

Как-то на Новый год я познакомил его с Людмилой, подругой одной из своих девушек, и через полгода узаконил их брак своей свидетельской подписью.

Брак Бориса и Людмилы оказался не слишком счастливым. И все потому, что упомянутый выше скандал с секретаршей отнюдь не был случайностью: Борис – законченный бабник. Он легко заводил знакомства, почти никогда не влюблялся и более двух раз с одной женщиной встречался редко. Очень скоро возбуждавшие его стимулы "красивая", "очень красивая", "оригинальная", "страстная", "жена или подруга того-то" перестали действовать, и ему пришлось вырабатывать другие. В 1977 – 1981 гг. таким стимулом была национальность. Переспав с представительницами основных национальностей оплота социализма, он перешел к сексуальному освоению представительниц малых и, особенно, вымирающих народностей СССР. В конце 1981 года поставленная задача была в основных чертах выполнена, и взоры Бориса все чаще и чаще стали устремляться на географическую карту мира. По вполне понятным причинам он был вынужден отложить на неопределенное будущее реализацию своих заграничных фантазий и заменить их реальными. Новым стимулом стало место жительства. Постельные знакомства с представительницами Ленинграда, Вологды, Киева, Саратова, Архангельска, Астрахани, Тобола и Иркутска продолжались вплоть до падения "железного занавеса", чтобы в открытом обществе смениться (вы правильно угадали!) отложенными зарубежными фантазиями...

Борис не раз пробовал бороться со своим пагубным хобби. Он по-своему любил Людмилу, детей, ему нравилось приходить домой и даже делать что-нибудь по хозяйству. Но стоило ему узнать, что в соседний институт поступила на учебу шоколадная жительница далекого Буркина-Фасо, он нежно целовал жену в щеку и уезжал в городскую библиотеку выяснять, как по-буркинафасски будет: "Вы так прекрасны, мадам! Давайте проведем эти сутки вместе".

Людмила пыталась что-то сделать, раза два даже изменяла ему в воспитательных целях, но ничего не помогало. Она привыкла и стала дожидаться того счастливого времени, когда половые часы мужа достигнут половины шестого и навсегда остановятся. Судьба вознаградила ее за долготерпение – после прошлогодних приключений в Приморье Бельмондо стал не только богатым, но и верным мужем...

* * *

Среднего роста, плотный, скуластый, смуглый, часто незаметный в общем развороте событий, Николай Сергеевич Баламутов, по прозвищу, естественно, Баламут, любил выпить до, во время и после всего. Он пил утром, днем, вечером и ночью. Он пил до экзаменов и после них. Он пил, когда был здоров, и пил, когда был болен. Но в ауте его никто не видел. Однажды, правда, на практической базе геологического факультета его вырвало после второй бутылки натощак, но он успел подставить только что опустевший стакан и после непродолжительной паузы вернул его содержимое на место.

В свободное от учебы и пьянок время Коля занимался прыжками в воду, подводным плаванием, пописывал весьма неплохие стихи и любил Наташу Ростову, переселившуюся в Душанбе из Балакова. Отец-казах по националистическим мотивам запретил ему сочетаться с ней законным браком, хотя сам был женат на русской. И Баламут напился уксусу. Папаша такого рода выпивку оценил и дал согласие на брак. Свидетелем на свадьбу Коля позвал меня.

Крутой поворот в Колиной биографии был связан с крутым поворотом дороги Пенджикент – Айни. На этом повороте его "ГАЗ-66" свалился в Зеравшан, славившийся крутыми берегами. Поломанного во многих местах Баламутова выходила медсестра-разведенка. Прямо из больничной палаты он переехал к ней и двум ее сыновьям. Наташа в это время в очередной раз приходила в себя в Балакове. Не найдя там хоть сколько-нибудь достойной замены Коле, она вернулась в надежде склеить разбитые семейные горшки, но он скрылся на дальнем разведочном участке.

Потом, когда Коля разбогател и вылечился от своей страсти к спиртному, они сошлись вновь.

Наташа, не выдержав ударов судьбы, к этому времени спилась вчистую, но Баламут ее вытащил (об этом мы еще расскажем).

* * *

Ольга Игоревна Юдолина – 168 см, 52 кг, синие, насмешливые глаза, светлые длинные волосы, умопомрачительная фигура, короче, очаровательная девушка во втором своем десятке.

Родилась в богатой, но недружной семье постсоветского приватизатора. Честолюбива, два или три европейских языка, скрипка, фортепиано, гитара, черный пояс, решительный, если не жестокий нрав и явная склонность к авантюрам. Молодых людей своего возраста и круга считает надутыми карьеристами и болванами. Иногда мне кажется, что она любит меня, иногда, что ваш покорный слуга – лишь пылинка на ее длиннющих ресницах...

А я – Чернов Евгений Евгеньевич. Сведения обо мне слишком противоречивы, и потому изложу лишь непреложные факты: 177 см, 85 кг, инертен как в покое, так и движении, пять счастливых браков, мальчик от первого, девочка от последнего, кандидат наук, четыре перелома, три наркоза, два привода, авантюрист по натуре, мечтатель по призванию, люблю Уоррена, Платонова, Камю и пельмени, а также поплакать в жилетку, выпить с друзьями и вляпаться в какую-нибудь историю с непредсказуемым концом. В последние годы – графоман, пытающийся привить потенциальным читателям свои авантюрные склонности.

В августе прошлого года, раздавленный обломками очередной семейной жизни, я подался в глухую приморскую тайгу, чтобы окончить там свое неудачливое светское существование в покосившемся от времени охотничьем зимовье.

Но мне не повезло – зимовье оказалось занятым останками некоего Юдолина Игоря Сергеевича. Покопавшись в этих останках, я обнаружил около пяти тысяч долларов и записную книжку, из которой следовало, что в неподалеку расположенной заброшенной Шилинской шахте на глубине 400 метров спрятано нечто весьма и весьма ценное.

Посетовав на судьбу, снова посылающую меня на вечный бой, я вызвал телеграммами на подмогу своих старых друзей – Бочкаренко и Баламутова и отправился на шахту на рекогносцировку.

Шахта оказалась оккупированной как тихими, так и буйными психами, разбежавшимися из забытой государством Харитоновской краевой психиатрической лечебницы. Глава самоопределившихся сумасшедших, Шура, страдал манией преследования. Он, думая, что я и мои друзья подосланы его врагами и недоброжелателями, подверг нас в целях перевоспитания так называемым перезомбированиям, а проще – всевозможным изощренным издевательствам (заключение в жарко натопленной сауне на два дня, пытка энцефалитными клещами, травля уголовниками-убийцами, русская рулетка и т.п.).

Но мы с присоединившейся к нам дочерью Юдолина Ольгой стоически выносим все испытания и в конечном счете становимся богатыми – Шура оказался отъявленным фальшивомонетчиком, обладателем десятков миллионов настоящих и сотен миллионов долларов собственного изготовления и подарил каждому из нас по состоянию, равному годовому бюджету города Урюпинска. Но наши приключения на этом не кончились...

Дело в том, что на заключительной стадии добывания денег выяснилось, что постоянные обитатели шахты – марионетки некой Большаковой Ирины Ивановны, прожженной авантюристки, преследующей далеко идущие цели. Будучи главным врачом Харитоновской краевой психиатрической лечебницы, эта экстраординарная и не лишенная внешней приятности дама в течение многих лет проводила над своими подопечными бесчеловечные опыты и в конце концов выявила химические вещества, способные превращать людей по методике "а" в не контролируемых монстров, по методике "б" – в хорошо контролируемых зомберов, а по методике "в" – в ангелов (!) во плоти.

Обманом и химией подчинив себе Шуру и его средства, Ирина Ивановна замыслила (ничего себе размах!) вырвать Приморский край из состава Российской Федерации и превратить его в собственную независимую республику, в которой она могла бы бесконтрольно проводить разнообразные химико-политические опыты над населением. В этих целях она коварно превратила нас, уже предвкушающих праздную жизнь на лучших мировых курортах, в зомберов, беспрекословно и жестоко исполняющих все ее приказы, а превратив, объединила в зомберкоманду – группу, вернее, единую банду телепатически связанных убийц.

Наша команда в тесном взаимодействии с составленной из профессиональных киллеров зомберкомандой Леньки Худосокова (трижды отпетый уголовник, он явился на Шилинскую шахту за "шерстью", но сам был острижен Шурой) практически полностью подчинила Большаковой Владивосток. После трагической смерти последней и перед смертью собственной Шура решает спасти нас. С этой целью он отправляет меня и моих друзей назад, на Шилинскую шахту, с тем чтобы остававшаяся там его ближайшая сподвижница Инесса (бывшая пациентка Харитоновки) обратила нас в нормальных людей.

Однако Инесса, больная бредом Девы Марии и полная решимости родить человечеству нового Христа Спасителя, тайно превращает нас по методике "в" в стопроцентных ангелов. Впрочем, все кончается благополучно – я и мои друзья вновь становимся нормальными людьми – вернее, почти нормальными людьми... Почти нормальными, во-первых, потому, что в минуты, когда беда подступает к одному из нас, мы телепатически объединяемся и начинаем чувствовать опасность на расстоянии, а во-вторых, потому, что Шура, во втором по счету перезомбировании, натравил на нас клещей, зараженных специально выведенной им особой формой энцефалита. Переболев им в разное время, каждый из нас потерял свою главную отрицательную, а точнее сказать – отличительную черту. В результате такой фатальной утраты Бельмондо прекратил волочиться за женщинами, Баламут – беспробудно пить и вернулся к законной жене, а я полностью утратил свои авантюристические наклонности, женился на богатой белотелой дурочке и (о боже!) стал совладельцем обувного магазина на Тверской.

4. Рассказ Ольги: Аль-Фатех интересуется психами. – Бельмондо сделал не только девочек

Сначала мысли Ольги были путаными, но через несколько минут они оформились и стали вполне понятными.

"Алекс – Юстасу[1], ха-ха! Я рада, что вы собрались. Хотя мне сейчас и очень плохо, у меня есть время пообщаться с вами. И я расскажу вам все с самого начала.

Как вы знаете, несколько месяцев назад я вышла замуж за сэра Чарльза, богатого английского аристократа, который оказался занудой похлеще Черного. Я получила все, о чем мечтала, включая и шапочное знакомство с королевой Англии.

Но через некоторое время мысли мои все чаще и чаще стали витать над Приморской тайгой, как в свое время витал над ней дым от бивуачных костров Черного[2]. Все чаще в кругу знакомых я рассказывала о наших с вами приключениях, но никто мне не верил. Никто, кроме Аль-Фатеха, тридцатидвухлетнего сына арабского нефтяного магната. И однажды он зазвал меня с мужем на барбекю в свою загородную резиденцию. Как только мы прибыли туда, Аль-Фатех провел нас в гостиную и после короткой разминки изложил истинную цель нашего приглашения.

Этот смуглый общительный спортсмен оказался не промах – оказывается, он, заинтересовавшись моими рассказами о зомберах, месяц назад послал своего агента в Приморье. Агент досконально изучил все местные приморские газеты за прошлый год и понял, что мои рассказы скорее всего правдивы. И более того, он узнал, что во Владивостоке базируется сверхжестокая банда, возглавляемая неким Худосоковым (я, ненормальная, рассказывала Аль-Фатеху и о нем). И что возможности этой банды весьма напоминают возможности зомберкоманды...

И Аль-Фатех решил действовать. Конечно, его интересовал не Шурин печатный станок и фальшивые доллары – ему своих, настоящих, девать было некуда. Его интересовали архивы Шуры и Ирины Ивановны, а именно – возможность использования их для быстрого создания качественного зомберпрепарата...

Из последующих его откровений я поняла, что Аль-Фатех задумал подготовить и поставить под свои знамена сотни зомберкоманд, взять с их помощью контроль над крупнейшими преступными группировками (якудза, "Коза Ностра", Семья и так далее) в свои руки и затем приступить к тайному зомбированию мировой политической элиты. Дабы преодолеть последние свои сомнения, он решил в экспериментальных целях задействовать нашу зомберкоманду, поместив меня в сверхопасные условия.

По понятным причинам (SIS есть SIS[3]) он не хотел проводить задуманный эксперимент с нами на Британских островах и потому предложил мне лететь в Москву.

"Никто не знает, что вы здесь, у меня... Если вы откажетесь, – виновато улыбаясь, сказал он напоследок, – я немедленно убью вас и вашего мужа и пойду с Роз-Мари, своей молчаливой и преданной любовницей, смаковать жаренную на углях молодую оленину. И прошу учесть, что я – это не ваша доморощенная Большакова. По сравнению со мной она бойскаут-малолетка с мороженым на палочке и на лице".

Поразмыслив, что в Москве он и его люди вряд ли будут для нас серьезными соперниками, я согласилась. И через сутки полета в его личном самолете оказалась... в безлюдном высокогорном ущелье среди высоких каменных башен.

Нас с мужем поместили на втором этаже одной из них. На первом квартировали чабан со своими овцами и десяток вооруженных до зубов людей.

Поздним вечером в башню явился Аль-Фатех. Он приказал своим охранникам спустить нас вниз и, когда мы предстали перед его глазами, начал с улыбкой расстреливать ягнят. Расстреляв их всех, он приказал убить чабана-чеченца и двух его подпасков. Потом убил моего мужа. И я превратилась в зомбериху и удавила одного охранника и сломала Аль-Фатеху руку в локте. Но второй охранник ударил меня автоматом в затылок, и я умерла...

По крайней мере, так я подумала, без всякого для себя сомнения проваливаясь в смерть. Но, секите (мы с Колей и Борисом почувствовали, что наша подруга лукаво улыбнулась, произнеся это часто используемое нами жаргонное слово), оказывается, нас с вами убить весьма сложно. Я очнулась полчаса назад, связанная проволокой, вся в крови, но живая и здоровая. Скальп мой несколько пострадал, и вмятина на голове изрядная, но волосы у меня густые, и я думаю, что Черный от меня не отвернется. Тем более что сумка с отпадными тряпками от Версаче лежит у меня под головой. Но эти прикольные тряпки мне могут и не понадобиться..." Ольга замолчала, мы встрепенулись, но через минуту она продолжала:

"Сейчас, судя по звукам, раздающимся снизу, на первом этаже башни находится не менее дюжины бандитов. Говорят они на арабском и русском. Слышала несколько фраз на мелодичном украинском. Кажется, есть среди них прибалтийка с почти мужским голосом. Короче, вавилонская башня с антироссийским уклоном. До нее от грузинской границы километров пять-семь по горной тропе и вчетверо больше по дороге. Вот и все. До свидания. Или прощайте... Я устала. Мне надо отдохнуть перед завтрашним днем. Целую всех. Папочку особенно крепко[4]. Я теперь вдова, и заботиться обо мне некому. Жду".

* * *

– Ну что? – спросил Баламут притихших друзей, лишь только сеанс телепатической связи с Ольгой закончился. – Что делать будем? Вы усекли, где она находится?

– Знаю эти места, бывал в девяносто втором, – ответил я, всеми своими мыслями уносясь к Ольге.

– А что ты там потерял? – спросил Баламут, задумчиво рассматривая графин с водкой.

– Золото искал... Дудаев как-то по телеку сказал, что в Чечне самородного золота полно, вот мне один знакомый-чеченец и предложил поискать его в горах. Неделю в тех краях шлихи мыл.

Под охраной двенадцати автоматчиков.

– Нашел?

– Да нет там ничего. Я только потом понял, что не за золотом они в горы шли, а просто пострелять. А я отмыл десяток шлихов и форелью занялся. Незабываемые ощущения! И еще, секите, – перед отлетом в Москву чуть было не встретился с Дудаевым по проблеме увеличения нефтеотдачи скважин. Он не смог меня сразу принять, а когда смог, уже я не мог на ногах стоять. До сих пор думаю – встреться я с ним тогда, история, может, пошла бы совсем по другому руслу.

– От скромности ты не умрешь. Ни в коем случае. А дорога в те края из Грузии нормальная? – поинтересовался Бельмондо, оценивающим взглядом наблюдая за выпорхнувшей на сцену ярко-рыжей певичкой в обтягивающем трико.

– Нормальная... По ней чеченцев снабжают людьми и оружием, – ответил я и, вздохнув, начал сетовать:

– Все-таки мудаки мы! Сорвались с шахты, взалкав миллионерщицкой жизни, оставили на произвол судьбы архив Шуры и Иринины Ивановны. А он, судя по всему, побольше всех американских долларов стоит. Сотни зондеркоманд... Это вам не хрен собачий, это – мировое господство...

– Не оставили мы архив, – улыбнулся Бельмондо мне в ответ. – Когда ты с Ольгой напоследок тет-а-тет вплотную прощался, мы с Баламутом ящик с их бумагами в фальшивомонетную мастерскую снесли, а дверь потом наглухо замуровали. Фиг кто найдет... Из живых о мастерской знает только Инесса и трое ее последних буйных.

– А Ленчик Худосоков? – на всякий случай спросил я.

– Он не должен знать, – покачал головой Коля. – Нет, не должен. Мы и слова о музее при нем не говорили. Разве только потом, когда Ленчик зомбером и ближайшим подручным Ирины Ивановны стал. Но это маловероятно.

– Маловероятно, не маловероятно, – пробурчал недовольный чем-то Бельмондо. – Горазды вы языками чесать. Я вот, между прочим, после этих очаровательных южанок "Форд" 4х4 в хорошем состоянии купил, и он в настоящее время дожидается нас с полными баками на стоянке неподалеку. Мы с Колей сейчас к нему пойдем, а ты, Черный, подойди вон к тому лысому красавцу-грузину, Мойдодыром его кличут, скажи, что ты от Борика, дай ему тысячу баксов и получи три "калаша" с запасными рожками. Я с ним обо всем договорился. Вот тебе бабки. Веди себя покруче и, умоляю, не говори, что нас здесь всего трое, не то кинет.

И, отправив напоследок в рот ложку салата с фасолью, он поднял Баламута за плечи и направился с ним к выходу.

5. "Вавилонская" башня. – Демонстрация зомбервозможностей. – Ольга ошарашивает. – Черный вне игры

Через несколько часов в долине Аргуна, уже на чеченской территории, наш "Форд" был в пух и прах раздолбан парой деловитых "сушек". Но мы, естественно, были заранее предупреждены своими внутренними голосами и вовремя покинули машину. Отсидевшись в пещере-бомбоубежище в компании десятка молчаливых украинских фашистов, направляющихся в Грозный, потопали к Ольге напрямую, через перевал...

– Слушай, Черный... – спросил меня пыхтящий впереди Баламут, наблюдая, как украинцы голосуют на оставшейся далеко внизу дороге. – Наверное, мы как правоверные россияне должны были их в штабель сложить? Они же до наших пацанов-первогодков идут?

– Вот Ольгу выручим, и можешь заняться ими вплотную...

– А что гарны хлопци так чеченцев полюбили? – поинтересовался неугомонный Баламут у Бельмондо, вторым по счету прозвищем которого было Хохол.

– При чем тут чеченцы? – ответил я за Бориса. – Встречал ты при советской власти хоть десяток чистокровных украинцев, которые не считали бы, что нищая Россия сидит на шее у богатой Украины? Если встречал – плюнь мне в глаза. Хоть сейчас и ежу понятно, что дело обстоит как раз таки наоборот, этот комплекс российского сексуального домогательства у них сохранился. Ненавидят они нас почем зря.

– Ты просто ностальгируешь по сгинувшему Союзу... – огрызнулся Бельмондо-Бочкаренко.

– Ничего я не ностальгирую. А если и ностальгирую, то по Скобелеву и Ермаку. А что поделаешь? Умом я за полную самостийность вплоть до отдельно взятого микрорайона, но предки мои – кубанские казаки и татаро-монголы – империалисты, собаки, до мозга костей... А моя страна сейчас – Илья Муромец, побеждаемый клопами.

Я клопов не люблю. И учти – при развале Союза пострадали миллионы людей, при развале России миллионы погибнут. И мы будем среди них.

На этом месте Бельмондо хотел что-то ехидное вставить по поводу Ильи Муромца и клопов, но не успел – Аль-Фатеху наконец доставили и вкололи что-то обезболивающее, и он вспомнил об Ольге. Как только он подошел к ней, сброшенной Али-Бабой[5] со второго этажа башни, силы наши удесятерились, и мы, обгоняя друг друга, побежали к перевалу. Десять километров до башни мы пробежали всего за сорок пять минут. На обстоятельную рекогносцировку подступов к ней ушло еще несколько минут.

Аль-Фатех в это время что-то кричал Ольге в лицо; она отвечала ему оскорблениями. В конце концов он плюнул девушке в глаза и приказал Али-Бабе распять ее. Подручные бросились искать гвозди или что-нибудь их напоминающее и нашли в пристройке, прилепившейся к башне, пару допотопных ножниц для стрижки овец.

Удовлетворенный находкой, Аль-Фатех повертел их в руках и приказал разъединить лезвия, чтобы "шампуров", как он сказал, было четыре.

* * *

Пока мы с Колей обустраивались на удобных огневых позициях, найденных напротив выхода из башни, Борис, самый легкий из нас, поднимался по ее стене к окнам второго этажа. В нормальном своем состоянии он вряд ли сумел бы это сделать – камни кладки довольно плотно прилегали один к другому, и найти среди них щели для пальцев в опустившихся сумерках было непростым делом. Но зомбер есть зомбер, и Бельмондо сложным маршрутом, зигзагом прошедшим по всем четырем стенам башни, подобрался к бойнице второго этажа и проник внутрь.

* * *

Когда подручному Аль-Фатеха удалось наконец разломить ножницы на половинки, Борис был уже на втором этаже. Стараясь оставаться незамеченным, он изучал сквозь лаз обстановку в логове бандитов.

Найдя подходящий камень вместо молотка, Али-Баба, доверенный помощник Аль-Фатеха, подошел к Ольге, уже поставленной его коллегами с большой дороги к столбу, подпирающему кровлю первого этажа башни. Ольга сама подняла связанные проволокой руки и обхватила ладонями столб над головой.

– Молодец! – одобрил ее Али-Баба по-английски. – Как это у вас в Библии написано – ударили тебя по одной щеке, подставляй другую?

Руки подставила, может, и задницу подставишь?

Он захохотал, довольный своей шуткой.

Ольга и глазом не моргнула. Она думала Борису:

"Ты не забыл, что Аль-Фатех все это со мной делает, чтобы вы сюда прибежали? Не надо мордобоя. Просто покажите, что вы здесь, а потом разберемся".

И Борис, высунув голову из лаза, негромко, но четко посоветовал Аль-Фатеху:

– Кончай вы... бываться!

Мгновенно восемь автоматных стволов повернулось в его сторону, но Аль-Фатех, предвидевший подобное развитие событий, поднял руку, останавливая своих, и спокойно, с легкой улыбкой произнес:

– Точность – вежливость королей! Остальные ваши друзья, как я понимаю, блокировали выход из башни?

Не ответив ему, Борис спустился вниз, подошел к Ольге, развязал ей руки, бережно подвел и посадил за стол посередине башни. Затем он сел рядом с ней и жестом подозвал Аль-Фатеха. Тот подошел и сел напротив.

– Мы готовы внимательно выслушать вас и сообщить затем свое мнение о ваших предложениях, – выдержав точную паузу, сказал Борис на неплохом английском (весной он два месяца изучал его на Брайтон-Бич и еще один месяц – в Австралии).

– Давай я его шлепну? – вмешалась прибалтийская снайпериха на ломаном английском. – Он у меня сотым "иваном" будет...

– Заткнись! – прикрикнул на нее Аль-Фатех и, обращаясь к Борису, ехидно поинтересовался:

– Вы, кажется, считаете себя хозяевами положения?

Борис ответил презрительным взглядом, доставшим его визави до печенок. Аль-Фатеха повело, но он довольно быстро взял себя в руки и начал говорить:

– Дело в том, что предусмотреть ваши действия было не так уж сложно. И мы оставили вне башни отряд с минометом. Если вы мне не подчинитесь, они накроют ваших друзей, которые, как они думают, блокировали выход из башни.

Лениво-презрительное выражение на лице Бельмондо сменилось откровенно уничижительным, и он мягко, как говорят малолетнему ребенку, сказал:

– Они будут знать не только куда упадут мины, но и куда полетят осколки, – загнул Борис на всякий случай. – Прошу вас, убедитесь в этом.

Тем более, вы здесь, насколько я знаю, именно для того, чтобы познать наши возможности...

Аль-Фатех подумал с минуту, затем кивнул сам себе и, взглянув на Али-Бабу, щелкнул пальцами.

Али-Баба, зловеще улыбаясь, подошел к двери, высунул наружу дуло автомата и трижды выстрелил в небо. Через минуту в ночи засвистели и начали рваться мины...

Те, кто находился в башне, насчитали пять разрывов. Промежуток времени между четвертым и пятым разрывами был заполнен несколькими короткими автоматными очередями. После пятого разрыва перестрелка продолжалась минут десять, затем, после непродолжительной паузы, мы услышали несколько одиночных выстрелов, перемежавшихся приглушенными расстоянием предсмертными криками – это выигравшая сторона добивала уцелевших противников.

– Вот и все! – улыбнулся Бельмондо. – В вашей кодле ба-а-льшие перемены, милейший.

– Кодле? – переспросил Аль-Фатех, потирая предплечье сломанной руки ("кодлу" Борис обозначил по-русски).

Бледность его была заметна даже в тусклом свете керосиновых ламп.

– "Кодла" – это хреновая банда, – разъяснил Бельмондо, разминая сигарету.

– Хреновая? – не зная, что делать или говорить, переспросил вконец удивленный араб.

– Хреновая – значит плохо организованная, – ответил Борис и, не спеша закурив, отвернулся к улыбающейся Ольге.

– Еще пара дней, и ты его материться научишь, – пояснила Ольга причину своей веселости...

– Ну, миледи... – осклабился Борис. – Обижаете! Когда это я при вас матерился?

– А ты забыл свои первые слова в башне? Что ты посоветовал Аль-Фатеху? Ну, вспомни, вспомни... Ну, как будет по-русски "кончайте, милорд, выпендриваться"?

– Это – нервное, миледи... – покраснел Бельмондо и тут же сменил тему:

– Ну, что с этими будем делать? – спросил он Ольгу, мотнув головой в сторону бандитов. – Отпустим на все четыре стороны?

Последние два вопроса Борис задал с расчетом на уши Аль-Фатеха. Борису было ясно, что отпускать бандитов – значит подвергнуть опасности свое будущее. Аль-Фатех наверняка сразу же двинет во Владивосток, найдет там Худосокова, и последний, невзирая на тупость зомбера, наверняка проникнется идеями Аль-Фатеха и поможет ему отыскать архив Шуры и Ирины Ивановны.

Значит, надо им помешать... Но справятся ли они с бандитами в человеческой своей ипостаси?

Нет... Ведь зомберами они становятся лишь тогда, когда им или одному из них угрожает опасность. Если они пойдут на бандитов, опасность возникнет, и они должны будут вновь обрести свои удивительные возможности. А если нет?

– Не надо никого отпускать... – пристально глядя Борису в глаза, ответила Ольга. – Вы как хотите, а я пойду с ними. У меня есть все – деньги, положение в высшем обществе, но нет власти.

А этот человек, – кивнула она на араба, – обладает тем, чего всем нам не хватает. Он обладает волей к неординарным действиям и поможет мне подняться на самый верх. И, может быть, через несколько лет английская королева, папа римский и сам Чернов собственной персоной будут месяцами добиваться у меня пятиминутной аудиенции...

Сказать, что Борис был поражен словами Ольги – значит ничего не сказать. С одной стороны, Бельмондо понимал, что слова Ольги могли быть единственно возможным правильным ходом в их положении, а с другой стороны, он слишком хорошо знал Ольгу по шилинским событиям, знал, что она непомерно честолюбива – обожая Черного, тем не менее положения ради вышла замуж за никудышного английского аристократа. А ее попытка похитить злополучный ящик с долларами? Ящик, с таким трудом вытащенный с четырехсотметровой глубины Шилинской шахты?

– Я балдею! – изобразив радостную улыбку на лице, наконец воскликнул Бельмондо. Он слышал, что Аль-Фатеху перевели все, что сказала Ольга. И, поэтому, решив не выяснять при нем истинный смысл сказанного девушкой, продолжал:

– Мне и в голову не приходило, что мы можем присоединиться к этой великолепной авантюре. Но дружба есть дружба, и перед тем, как согласиться, я должен перемолвиться с Черным и Баламутом. Так у нас, извините, принято.

Он неторопливо пошел к двери, провожаемый тревожными взглядами бандитов.

Лишь только он вышел из башни, Ольга подозвала к себе Аль-Фатеха и сказала, что ее друзья наверняка присоединятся к назревающему глобальному проекту. Но лично у нее есть одно условие, неукоснительное выполнение которого подтвердит намерение Аль-Фатеха честно и благородно сотрудничать с ее друзьями, – он должен немедленно убить избившего ее охранника и эту жуткую снайпериху.

Аль-Фатех пожал плечами, жестом подозвал Али-Бабу и что-то бросил ему по-арабски. Али-Баба невозмутимо кивнул, вернулся к товарищам, отдыхавшим на кошмах, разостланных в дальнем углу башни, и, вытащив пистолет, выстрелил по два раза в головы заказанных Ольгой бандитов.

Затем приказал выкинуть тела из башни и улегся отдыхать на одно из освободившихся мест. Услышав выстрелы, Бельмондо вернулся с полпути, но, увидев убитых, брошенных собакам прямо у порога башни, успокоился и вновь направился к товарищам.

Выслушав Бельмондо, мы с Баламутом задумались.

– Мне кажется, надо для виду поиграть в эти фатеховские игры, – первым прервал молчание все давно решивший Бельмондо. – А там посмотрим. Но кого-то надо оставить вне игры. На всякий пожарный случай. Предлагаю на роль диссидента своего старого товарища Черного Евгения Евгеньевича. Кто за?

– Ну, гад! – взорвался я. – Ты же это из-за природной своей вредности! Знаешь ведь, как мне хочется увидеть Ольгу!

– В последней твоей фразе, как мне кажется, слово "увидеть" можно опустить, – захохотал Баламут. – Поэтому Борька тебя и предложил, ты ведь увидишь Ольгу и обо всем забудешь, да и она, судя по всему, тоже! Так что оставайся и зырь в оба, из виду нас не упускай! Если что, мы тебе протелепатируем.

И, оставив меня и без того в весьма плохом и тем не менее стремительно ухудшавшемся настроении, Баламут и Бельмондо ушли в башню.

Рассказав Аль-Фатеху об отказе Черного участвовать в начальной стадии задуманного предприятия, Бельмондо подошел к друзьям и начал демонстративно обсуждать с ними предстоящую кампанию по захвату земного шара.

Аль-Фатех послушал их минут пять, потом щелкнул пальцами, и на столе появился жаренный на вертеле баран и несколько бутылей настоящего грузинского вина. Пиршество продолжалось до глубокой ночи. По окончании банкета (так назвал мероприятие Баламут) Ольге и ее друзьям постелили на втором этаже башни.

А я, голодный и злой, слушал-слушал гуляющие по округе веселые выкрики пирующих, потом плюнул в их сторону и ушел искать место для ночевки. Найдя на берегу речки ввиду башни небольшой стожок сена, зарылся в него, распугав полевок, и очень не скоро заснул. – Проснулся в шесть часов утра. Башню окутывали свинцовые облака, спустившиеся с перевала; в их холодных объятиях она казалась неприступно-безжизненной, совсем как окружающие горы. Подозрение закралось в мою душу, и я, крадучись, направился к башне. С каждым шагом мое сердце билось все тревожнее и тревожнее.

Последние пять метров я бежал. Распахнув дверь, увидел, что башня пуста...

6. Что он мог придумать? – Следы на дороге. – Согласиться на Антарктиду? – Неожиданная находка

Осмотрев все помещения башни вплоть до самого ее верха, я не нашел ничего, что могло бы подсказать мне возможные пути развития вечерних событий. Надежда, что товарищи оставили записку или хоть какой-нибудь знак, оказалась тщетной и не могла быть иной – если бы им угрожала опасность, они дали бы знать мысленно.

Значит, либо они, прельщенные мировым господством, встали на сторону Аль-Фатеха, либо этот умник придумал что-нибудь этакое...

"Что он мог придумать?.. – напряженно думал я, выйдя из башни и сев на камень лицом к древней, еще языческой башенке-склепу. Один угол у нее вывалился, и было видно, что вся она заполнена выбеленными временем человеческими костями, включая и черепные. – Что же Фатех мог придумать... Он повязал их во сне! Или убил...

Нет, вряд ли... Только мы знаем, где спрятан научный архив сумасшедших. А с Худосоковым каши не сваришь, зажует задолго до готовности...

Нет, все-таки этот араб убил их! Если бы не убил, товарищи дали бы мне знать. Нет, не убил. Они все-таки вошли с Аль-Фатехом в сговор и потому молчат. Нет, надо начинать с самого начала. Начинать надо с двери".

И я, вернувшись к башне, стал внимательно изучать следы на тропе, ведущей к автодороге в Грузию. Их было много, но среди них я не нашел следов ботинок Баламута и Бельмондо (я хорошо запомнил их, когда вслед за ними подымался на перевал). Через полтора километра тропа вышла на грунтовку, и на ней я сразу обнаружил следы протекторов "ГАЗ-66" и еще двух легковых машин.

"Из Грузии сразу после нас приехали. И в Грузию рванули", – подумал я, устремив глаза в сторону перевала.

Что же делать? Сигналов о помощи нет. Значит, ребята и в самом деле ввязались в аль-фатеховскую авантюру. А я в такие игры не играю. Не тот характер. Но, может быть, спасти все-таки от них человечество? Или ну его на хрен? Поеду к своей белотелой верноподданной Милочке, надену любимый халат с павлинами, поем фаршированного дикобраза под красным соусом и залягу на нее до утра. Раздену, положу на край постели, пристроюсь сзади с фужером... И так далее... А через годик-другой приедет Ольга с Аль-Фатехом и предложит мне место генерального директора Африки. Нет, Африку себе Бельмондо заберет, он шоколадок любит. Мне они, гадом буду, Антарктиду предложат. А на фиг мне мерзлая Антарктида с пропахшими рыбой пингвинами?..

...Интересно, с кем трахается Милка? С сантехниками? Нет, наверное, с самоуверенным Трахтенгерцем из отдела маркетинга. На этом сраном банкете в честь десятилетия моей сраной фирмы она так на его задницу смотрела... А он гад, но чистенький, триппера мне не подарит! Ой-ой-ой!

Похоже, я опять превращаюсь в Евгения Евгеньевича! Атас! Полный назад!!! Вернее, полный вперед в Приморье! Еще неизвестно, кто первый до подземного музея с мировым господством доберется!

И я встал, забросил за спину автомат и решительно направился в сторону Грузии. Но что-то дернуло за душу, и я обернулся, чтобы бросить последний взгляд на встречающую утреннее солнце красавицу-башню... На башню, в которой мог встретиться с Ольгой. На глаза навернулись слезы, застыдившись их, я хотел было продолжить свой путь, но тут из бурьяна на обочине дороги что-то блеснуло. Подойдя и пошарив ногой в траве, я наткнулся на золотой медальон с порванной цепочкой. Медальон Ольги, когда-то принявший на себя пулю Худосокова...

"Она носила его с собой? – удивился я. – Он же был в лепешку смят пулей!"

Но, повертев медальон в руках, я обнаружил, что золотое сердечко починено, вернее, переделано искусным мастером так, что могло выполнять свое непосредственное предназначение. Разобравшись с нехитрым замком, я открыл медальон и увидел там свою фотографию! Фотографию, которая когда-то лежала в моем паспорте на всякий случай (для удостоверения там какого-нибудь) и которая мне не нравилась – очень уж я там получился хмурым и, главное, зрелым...

Сердце у меня потеплело, и я улетел мыслями к Ольге. Повитав вокруг нее минут с пятнадцать, одернул себя: "Размечтался, старый хрыч... Это она просто от ностальгии фотку в медальон сунула... И у меня ностальгия... Причем в острейшей, хронической форме. Нет, надо срочно чесать в Приморье, на родимую Шилинскую шахту. Она будет там! Непременно! Вольно или невольно, но будет!

* * *

В Тбилиси я немного загудел. Настроение было совсем никуда. Эйфория, охватившая меня после того, как я нашел Ольгин медальон, постепенно прошла, и я понял, что Аль-Фатеху не было никакой надобности сохранять своим пленникам жизнь.

"Зачем ему очеловеченные зомберы? – думал я, еще трясясь в попутной машине. – Которые осознают свои поступки и сами решают, что делать? Тем более что с ними всегда необходимо держать ухо востро? А шилинский архив? Вооружась современными геофизическими средствами поиска, Аль-Фатех в два счета найдет его... А медальон? Как он был потерян? Судя по всему, Ольга дорожила им и так просто обронить его не могла. Скорее всего он оборвался, когда ее тело (безжизненное?) грузили на машину... И сигналов никаких нету. А вдруг они еще здесь, в Грузии?"

И, не зная, что делать, я пошел по злачным местам...

7. Похищение "под газом". – Финиковая пальма и последние желания. – Шансы – 0,1%

После того как Ольга с Бельмондо и Баламутом взяли пуховые спальные мешки, предложенные им услужливым Али-Бабой, и ушли спать на второй этаж башни, Аль-Фатех сел думать. Хотя все было обдумано и решено заранее, еще в Лондоне, и вроде ничего особенного, что могло бы изменить его планы, не случилось, он, родившийся под созвездием Весов, привык тщательно готовить каждый свой новый шаг.

Черный был прав – очеловеченные зомберы Аль-Фатеху были не нужны и даже смертельно опасны. До сегодняшнего вечера он не был уверен в том, что во время сна они не чувствуют опасности. Но, внимательно понаблюдав за ними и увидев в их глазах слабую тень озабоченности, он понял, что его "новые друзья" не вполне уверены в своей безопасности. Убивать их в башне Аль-Фатех не решился – кто-нибудь из них в агонии мог послать сигнал оставшемуся на воле товарищу, и тогда жизнь Аль-Фатеха оказалась бы под угрозой, какой-никакой, но угрозой. И он решил оторваться с пленниками от болтавшегося где-то вокруг башни Чернова. Сделать это надо немедленно – еще полдня без хирургической операции, и он останется без руки.

Для эвакуации пленников у него был заранее приготовлен баллончик с усыпляющим на сутки газом. Убедившись, что обитатели второго этажа башни крепко заснули (вино, поданное к столу, было с транквилизатором), Аль-Фатех надел изолирующую маску, жестами приказал подчиненным прикрыть носы и рты мокрыми платками, затем просунул в щель потолка конец присоединенной к баллону трубки, открыл вентиль и сел ждать.

Когда весь газ вышел из баллона, Аль-Фатех" поднялся наверх удостовериться в том, что его жертвы надежно отключились. Посидев для удовольствия над побежденными врагами, он надел на них специальные маски, поддерживающие сон, и спустился на первый этаж башни. Там он увидел, что большая часть его подчиненных, надышавшись газом, спит сном новорожденных.

Но и это было предусмотрено Аль-Фатехом.

Усмехнувшись, он достал из дорожной сумки коробку с одноразовыми шприцами, отдал ее вовсю зевавшему Али-Бабе и приказал сделать всем, в том числе и оставшимся на ногах, по возбуждающему уколу. Затем вынул из нагрудного кармана мобильный телефон и, дозвонившись до своего базового лагеря, приказал немедленно подать к условленному месту машины.

* * *

Ольга с товарищами находилась под наркозом два дня. За это время Аль-Фатеху вставили протез локтевого сустава (сделал это срочно вызванный в Тбилиси личный врач одной из королевских особ арабского мира).

Оклемавшись после операции, Аль-Фатех приказал готовить перелет его личного двухмоторного самолета в Северную Корею.

В ящиках с мандаринами пленников пронесли на борт и поместили в просторную железную клетку, установленную в служебном отсеке с запасным выходом. Через несколько минут диспетчер тбилисского аэропорта дал пилоту Аль-Фатеха разрешение на взлет.

* * *

Поспав после взлета пару часов, Аль-Фатех проснулся полным сил и энергии и тут же приказал личному врачу привести в себя приговоренных к смерти. Да, Аль-Фатех, решив, что Черный теперь не опасен, решил немедленно избавиться от его друзей, причем одним из самых надежных и эффективных способов.

Едва пленники пришли в себя, Али-Баба, облаченный уже не в одеяние египетского десантника, а в безупречный синий с искоркой костюм-тройку, сказал им с довольной улыбкой, что ровно через полчаса они будут сброшены с самолета.

– Без парашютов, естественно, – добавил он, огласив смертный приговор.

– Я попрошу Черного, – выслушав Али-Бабу, бесстрастно обратилась Ольга к Аль-Фатеху, – вернее уже попросила, чтобы он повесил вас за яйца, извините, за половые органы на ближайшей финиковой пальме. Да, на финиковой пальме.

– А почему на финиковой пальме? – простодушно поинтересовался Аль-Фатех.

– Так получилось, – зловеще глядя на араба, ответила Ольга. – К слову пришлось.

– К слову пришлось, – осуждающе отреагировал Бельмондо. – Ты просьбу свою национальными финиками украсила, а Черному теперь потеть придется. Он ведь наверняка этого сукиного сына в Приморье отловит, а откуда там финиковые пальмы?

– Ничего, пусть попотеет! – улыбнулась девушка. – Я ведь потела с ним...

– Ну ты даешь! – удивился Коля ее ответу. – Это пошло, киса...

– Да нет, просто вспомнила приятное, – начала Ольга, но была прервана Аль-Фатехом:

– Вы, наверное, забыли, что присутствуете на собственной казни? – спросил он жестко. – Ваши последние желания?

– Мне бутылку... бутылку холодненькой водочки, – сразу отреагировал Баламут.

– А стюардессы на борту есть? – поинтересовался Бельмондо.

– Бросьте паясничать! – прикрикнула на них Ольга. – За бортом пятьдесят с лишним градусов, внизу скалы и лед, а они, как дети малые, резвятся.

И, обратившись к Аль-Фатеху, попросила:

– Принесите нам теплую одежду, рукавицы или перчатки!

– Понимаю! – широко и непринужденно улыбнулся удивившийся было Аль-Фатех. – Вы, как истинно светская женщина, цените комфорт.

И хотите достичь земли, не застудив ваших прелестных щечек? Я, как истинный джентльмен, воспитанный в самой Англии, не могу вам отказать в такой милой просьбе. Вы получите все, включая меховые шапки-ушанки, купленные мною специально для русской зимы. Но взамен... дорогая товарища, я попрошу ваш высочайший разрешение сфотографировать вас в этом одежда на... долгий память!

Последнюю фразу Аль-Фатех произнес на русском. Ольга и ее товарищи удивленно переглянулись.

– Вы сейчас подумали: "Да, этот парень вполне может мир перевернуть!" – сказал уже по-английски премного довольный своей проницательностью араб. – Я угадал? Угадал, вижу по вашим глазам! Да, я уже два месяца учу русский. И, как говорит мой учитель, прибавляю каждый день. И российский паспорт у меня есть! В Приморье я буду Курозадов Моисей Мусаевич...

– Моисей Мусаевич? – прыснула Ольга. – Кто вам такие имя-отчество придумал?

– Начальник мой канцелярию сказал мне, профессионал одна мне паспорт делал, – по-русски ответил Аль-Фатех.

– Ну-ну, – усмехнулся Бельмондо. – Да, простоват ты, батенька! Курозадов да еще Мусаевич!

С такой фамилией вам в России на каждом перекрестке кланяться будут. Это же фамилия древнего русско-татарского шейха!

– Хватит сказать! – продолжил упражнения в русском Аль-Фатех. – Берите ваш последний желание и прощай!

По его знаку к клетке подошел бесстрастный стюард и побросал в нее принесенную одежду.

Как только Ольга и понуждаемые ею Бельмондо и Баламут натянули ее на себя, стюард сфотографировал их несколько раз. Затем не спеша выдвинул обращенную к запасному люку стенку клетки и бесшумно ушел.

Аль-Фатех, неприятно удивленный отнюдь не нервозной веселостью смертников, стоял и рассеянно смотрел в клетку. "Этих русских не поймешь, – думал он. – Все так говорят".

– Можно, мы попрощаемся перед смертью? – прервала его мысли смешная в кроличьей шапке-ушанке Ольга. – Пятнадцати минут нам хватит.

Когда они истекут, открывайте дверь.

Аль-Фатех пожал плечами и, посмотрев на часы, упал в кресло напротив клетки.

Пленники сели на пол и начали смотреть друг на друга. Они давно уже поняли, что из клетки им не выбраться. Толстенные прутья, голову не просунешь, прикреплена десятком надежных болтов к полу. "Придется прыгать", – решили они еще полчаса назад. И объединенными чувствами принялись искать по курсу самолета более или менее надежную посадочную площадку. Но впереди не было ни озер, ни даже лесных массивов. Когда стюард швырнул им в клетку одежду, они почувствовали, что через двадцать две минуты впереди, в горах Памира, будет то, что им нужно – крутой (около семидесяти градусов) сверху и переходящий в пологий книзу гладкий скат, покрытый только что выпавшим снегом. Если аккуратно упасть на спины в верхней его части, не попав при этом на скалы и острые выступы, в изобилии торчащие из него, то вероятность выжить составит около одной десятой процента, или один шанс из тысячи.

"Этого вполне достаточно, – куражась, решили друзья. – Будем прыгать".

И стали тянуть время. Но, когда ровно через пятнадцать минут Аль-Фатех чуть приоткрыл с пульта управления запасной выход и сказал:

"Если через две минуты вы не выпрыгнете живыми, Али-Баба выбросит из самолета ваши обезображенные трупы", а потом ушел в свою гостиную, шансы их выросли на целый порядок – нисходящие потоки воздуха потянули машину вниз, и она начала резко терять высоту.

Взяв друг друга под локоть, смертники вы-, прыгнули в снежное безмолвие с высоты всего в пятьдесят метров. И тем самым спасли самолет – потеряв ровно двести двадцать килограммов, он перестал снижаться и потому не врезался в выросшую перед ним горную цепь...

8. Я бессовестно балдею с премиленькой Зазой. – Получаю инструкции и покупаю вынужденную посадку

Я лежал безупречно пьяный в будуаре совершеннейшей грузинской красавицы. Сама красавица сидела на пуфике перед зеркалом голенькая и не спеша расчесывала свои дивные иссиня-черные волосы. Полные ее ягодицы чуть свисали с пуфика, и было ясно, что по мягкости им во всей Грузии не сыскать равных. Бродя по ним самоопределившимися один от другого глазами, я в который раз с грустью вспоминал расхожее мнение, что секс и алкоголь несовместимы...

И в это время мне в голову пришли финиковые пальмы. Поначалу я подумал, что мне грезятся оазисы Ираншахра, вокруг которого я маршрутил в далекие и прекрасные времена своей иранской экспедиции. Но, приглядевшись, я увидел на самой высокой пальме Аль-Фатеха, подвешенного к верхушке дерева за половые органы. Вдоволь полюбовавшись этой замечательной жизнеутверждающей картиной, я вновь отдался распоясавшемуся в крови алкоголю. Но последний не смог победить странных видений и я, помотав с минуту пьяной головой, снова начал вглядываться в пальмы, и скоро промеж ними и своими залитыми хмелем глазами предположил Ольгу...

– Ты сделаешь это! – сказала она, когда я смог, наконец, сфокусировать на ней свои пьяные гляделки.

– Аль-Фатеха подвесить за яйца? – вслух пробормотал я. – В полный рост. С завтрашнего утра начну вплотную. Вот только кончу здесь. Целый час ни хрена не получается – перепил, подлюка, хоть плачь. Все время полшестого...

– Какого Аль-Фатеха? – врубился в сеанс телепатической связи мелодичный голосок грузинской красавицы. – Ты что, милый, глючишь потихоньку?

– Ага, – пробормотал я. – Глючу.

– Ты бы лучше мужа моего подвесил! – прыснула Заза – так звали грузинскую красавицу. Нос у нее был точь-в-точь, как у Веры (одной из моих жен). – Правда, его почти не за что привязывать!

Но я найду тебе хорошую лупу!

– Пьянь болотная! – передала Ольга и, добавив что-то непонятное, но явно неприятное, прекратила связь.

Озадаченный ее откровенной ревностью, я выпил еще и принялся закусывать черной икрой из хрустальной салатницы.

– Сволочь ты! – почувствовал я голос Баламута. – У нас тут одна десятая процента, а он грузинское вино икрой закусывает. Плебеем был, плебеем и остался...

– Да ладно тебе, сноб несчастный! – передал я. – Давай рассказывай, чего надо.

– Мы тут над Памиром летим, – ответил уже Бельмондо. – Через несколько минут нас Аль-Фатех отправляет на жесткую посадку. Без парашютов. Если приземлимся без летальных осложнений, встречай нас в долине Пянджа.

– Само собой встречу! А если с летальными, то как хоронить? Есть просьбы по ритуалу?

– Как, как! Коле бутылку водки кристалловской в яму положи, мне журнальчик порнографический брось, а Ольге поплачь немного. Сердитая она на тебя, сукин ты сын...

– Да ты, Боренька, на моем месте отложил бы сеанс связи на завтра! Как говорится, бросил бы трубку. Что, нет?

– Не береди душу! Баба-то ничего?

– Огонь! Под ней ты, как в шелковой мясорубке. Всего перелопатит, все вытащит.

– Дашь адресочек?

– Хоп, ладно. Водки я прихвачу, а тебе живую бабу. До встречи, через пятнадцать минут убываю к вам.

* * *

Отрезвленный осознанием своего более чем свинского поведения по отношению к друзьям и любимой девушке, я на триста процентов реабилитировался перед Зазой (как джентльмен, я не мог уйти, оставив ее неудовлетворенной), затем принял оздоровляющие холодные душ и сто граммов и, чмокнув донельзя утомленную хозяйку в благодарно подставленную щечку, помчался в аэропорт.

В такси я подсчитал наличку и немало удивился – Заза оказалась порядочной девушкой и почти ничего не экспроприировала. Денег оставалось около десяти тысяч долларов. Их с лихвой хватило на то, чтобы самолет с грузинской культурно-коммерческой делегацией, следующий в столицу солнечного Казахстана, совершил вынужденную посадку в аэропорту города Душанбе.

В Душанбе я сразу направился к Сергею Кивелиди, своему другу и однокашнику. По ходу нашего повествования нам придется встретиться с ним несколько раз и поэтому познакомлю вас поближе.

Сергей – мой однокурсник – в молодости был известным саблистом и всегда вел себя независимо и с достоинством. Я уважал его за настырность, за то, что он никогда не претендовал на первенство в наших отношениях, за значок "Мастер спорта" и за то, что он с малых лет мыл дома полы и мог запросто дать любому обидчику в рожу. Мать его, грузная, стопятидесятикилограммовая женщина, в свое время была заведующей детским садом, отец – крутым зеком, в отсидках наизусть выучившим "Капитал" Маркса.

Из-за отца Сергей не смог вступить в партию, – и ему были закрыты все пути в обеспеченную часть общества. Когда он понял это окончательно (начальником партии назначили не его, а коллегу, никчемного геолога, но коммуниста), все бросил и пошел на стройку мастером.

Получив квартиру в построенном им доме, занялся разведением на продажу тюльпанов, потом еще чем-то и всегда напролом и всегда неудачно... Не смог Кивелиди и уехать из Таджикистана.

Связанный по рукам и ногам тяжелым диабетом матери (да и ехать некуда и не на что), он вынужден был не только оставаться в разоренной войной республике, но и принимать участие в чуждой ему гражданской войне одних таджиков с другими: несколько месяцев Сергею пришлось служить в правительственной армии – призвали ночью и забросили с двумя дюжинами кишлачных пацанов в какой-то мятежный район в памирских предгорьях. И забыли. Без продуктов, без палаток они сидели там на подножном корму 34 дня.

После наших приключений в горах Ягноба Кивелиди на деньги, вырученные от продажи золота Уч-Кадо[6], открыл фехтовальный зал, который несколько месяцев пользовался заслуженной славой среди богатеньких буратино города Москвы.

Но через месяц ему предложили делиться доходами, и Сергей, опять не справившись со своей природной независимостью, облил зал бензином и, когда приехали пожарные, сидел уже в самолете, улетающем рейсом Москва – Душанбе.

Подсчитав по прибытии на родину свои активы, он понял, что надо шевелиться. Сначала он хотел ехать на Уч-Кадо вытряхивать из него остатки золота, но у него вдруг разыгралась профессиональная болезнь геологов – радикулит, и он вернулся к прежнему своему занятию: стал управдамами, то есть вновь принялся руководить десятком очаровательных своей доступностью девушек.

Этим он худо-бедно кормился с полгода, затем, присоединившись к нам на завершающей стадии наших приключений на Шилинской шахте[7], разбогател на целых десять миллионов долларов. Не желая наступать на московские грабли вторично, Кивелиди вернулся в свой родной город и открыл там шикарный публичный дом под названием «Полуночный рассвет». Поставив его главою свою мамашу, имевшую солидный опыт руководства детским садом, Сергей купил себе халат с павлинами, мраморную копию Афродиты, рождающейся из пены, и вплотную занялся изучением древнегреческой истории.

К счастью, Кивелиди был дома. По телефону он обсуждал с мамочкой достоинства некой Милочки Бизоновой, претендовавшей на вакантное место в борделе.

– Нет, мама! Это твои проблемы! – сказал он в трубку, указывая мне глазами на роскошный диван. – Пока, мамуля, у меня гости.

– Ты смог отказать маме? – удивился я.

– Она просит протестировать эту девицу по полной программе, – ответил Сергей раздраженно.

– Дык в чем же дело? Зови ее сюда, я помогу.

– Ты за этим явился?

– Вообще-то нет. Мне кажется, что нам сейчас же надо ехать на Памир. Там Ольга, Баламут и Бельмондо без парашютов вчера приземлились.

Надо их проведать.

– Живые?

– Не знаю, молчат.

Сергей внимательно посмотрел на меня и, насмотревшись, начал давить кнопки телефона.

– Когда там у тебя самолет в Хорог? – спросил он, лишь только на том конце линии отозвались. Получив ответ на вопрос, Кивелиди приказал не терпящим пререканий голосом:

– Задержи его на полчаса. Я полечу.

Собеседник его, видимо, бурно запротестовал, но Сергей жестким голосом отрубил:

– Кончай, Ваня, ерзать! Я девочек с собой прихвачу. Приготовь тулупы на... на семерых.

Все.

– Ты это с кем говорил? – спросил я, лениво перелистывая учебник древнегреческого.

– С начальником погранвойск республики генералом Калюжным. Ты не беспокойся, он мужик что надо и, кроме того, у меня под одеялом... – И пояснил, перехватив мой недоумевающий взгляд:

– Моих красавиц одеялом. Поехали, что ли?

– Поехали. А как девочки? Ничего?

– Мы, Черный, веников не вяжем. Увидишь еще. У нас народ самый лучший. По конкурсу в три этапа отбираем. Одна из прошлогодних неудачниц недавно стала мисс Каракалпакия, а другая депутаткой известной сделалась, но до сих пор к нам просится. Честнее, говорит, у нас коллектив и не такой продажный.

9. Ольга растерялась. – Еще одно свойство зомберов. – Черный опоздает на несколько минут?

В свободном полете, длившемся считанные секунды, Ольга с Баламутом и Бельмондо провели корректировку своей траектории и в результате выжили на все сто процентов. Они вовремя прочувствовали, что несколько севернее их расчетной точки приземления располагается округлая, почти замкнутая глубокая впадина или, как говорят географы и альпинисты, цирк. Эта впадина по самые краешки была заполнена надутым в нее первым осенним снежком (в здешних горах он всегда выпадает в середине последней декады октября), Толщина снежного покрова в цирке достигала двадцати и более метров, и несостоявшиеся смертники возвестили окончание своего полета не дикими предсмертными криками, а развеселым смехом первоклассников, добравшихся до первого снега.

Но падение с предутреннего неба двухсот двадцати килограммов живого веса вызвало подвижки не слежавшейся снежной массы с последующим ее стремительным сбросом сквозь узкую щель, зиявшую в южной, опущенной, части цирка...

Короче, наши друзья разбудили лавину, и им сразу же стало не до смеха.

Пролетев вниз почти полтора километра, друзья потеряли друг друга, вернее (как могут потеряться зомберы в критической ситуации?), очутились достаточно далеко друг от друга. Хотя Баламут с Бельмондо, много лет проработавшие в лавиноопасных районах Средней Азии, и рекомендовали Ольге делать в теле летящей лавины энергичные плавательные движения с тем, чтобы не оказаться у самой ее подошвы, девушка растерялась и отдалась на волю стихии. А в горах так: испугался – погиб! И в конце пути Ольга очутилась на пятнадцатиметровой глубине, намертво придавленная уже не пушистым напоминанием Деда Мороза о предстоящей зиме, а хорошо спрессованным снегом.

– Двигайся, двигайся! – мысленно кричали ей Бельмондо с Баламутом. – Ползи вверх!

Но Ольга молчала.

Выбравшись из лавины, Бельмондо и Баламут бросились к месту захоронения девушки, не представляя себе, как они ее раскопают – ведь ничего, кроме голых рук, у них не было. Вообразите, что вам надо разбросать слежавшийся мартовский сугроб пальчиками, привыкшими разве только к "Московскому комсомольцу" или хрустальному фужеру с игристым шампанским, и вы поймете чувства, испытываемые моими друзьями в тот момент!

Подбежав к наименее отдаленной от Ольги точке поверхности тормы[8], Баламут и Бельмондо несколько мгновений смотрели друг на друга, затем начали стягивать с себя по ботинку, а сняв, начали их потрошить, и через минуту в их руках было по железному супинатору.

Рыли они как загнанные звери, вернее, как загнанные зомберы. Через два с половиной часа попеременной работы они прорыли наклонный тоннель длиной около десяти метров. Ошкуренные остроугольными кристаллами льда пальцы уже не чувствовали боли и кровоточили, но самое страшное случилось, когда до Ольги оставалось всего полтора метра – сломался последний супинатор! Баламут попытался рыть голыми, бескожими уже пальцами, но они, не углубляясь ни на микрон, скользили по плотному, окровавленному ими снегу... В отчаянии он попытался грызть его зубами, но только ободрал и обморозил губы.

– Все, хана! Сливай воду! – сказал он, выбравшись из тоннеля к лежавшему в полубеспамятстве Бельмондо. – И Черного что-то не слышно совсем. Ослабели мы, наверное. Чувствительность потеряли. Или телепатические способности...

– Пошли, умрем там, около нее... – с трудом приоткрыв веки, прошептал Борис. – Я тут понял, что мы, как однояйцевые близнецы, которые друг без дружки жить не могут. Если помрет один, то и другой помирает.

– Мне тоже так кажется, – пробурчал Баламут и, окинув небо прощальным взглядом, полез в тоннель.

Добравшись до самого его забоя, они стали мысленно разговаривать с Ольгой.

– Как ты там? – спросил ее Баламут.

– Я? Я нормально, холодно только очень, – ответила Ольга. – А вы как?

– Да никак! Рыть уже совсем не можем, нечем.

Вот приползли к тебе умирать.

– Да ладно тебе. Завтра утром Черный прилетит...

– На крыльях любви, что ли? Да он там с Зазой какой-то развлекался. Развлекался, когда этот идиот нас с самолета сбрасывал. Ничего, говорил, девушка.

– С Зазой – это он назло мне, – улыбнулась Ольга. – Из ревности. Мстит мне за моего англичанина. А что Женя прилетит сюда на вертолете, я предчувствую. А вы?

– Я чувствую, что мы, вернее, наши освобожденные от тленных оболочек души встретятся с Черным в воздухе, – подал голос, то есть мысль, Бельмондо.

– Да он всего на пару минут, наверное, опоздает. А вас он спасет... Точно.

– Вас... – усмехнулся Баламут. – Мы тут с Бориком дотумкали, что если хоть один из нас умрет, то умрем мы все. Поэтому у нас и эти необычные свойства проявляются. Проявлялись...

– Я давно об этом знала. Догадывалась. Мы же с вами – единое существо.

– Выходит, спасая друг друга, мы себя спасаем? – вздохнул Баламут. – Не очень романтично, я вам скажу, получается, шкурно как-то.

– Ладно тебе, – прошептала Ольга из последних сил. – Тоже мне романтик нашелся. Давайте... помолчим... Энергию... надо экономить...

Может быть... он все-таки успеет...

– Слушай, Оль... Ты тогда... в башне, хитрила... или... в самом деле решила идти... с Аль-Фатехом? – спросил Баламут, мысленно заглядывая девушке в глаза.

– Не знаю, – слабо улыбнулась Ольга. – Но, признаюсь, я видела себя в мечтах Всемирной Королевой. И вас рядом со мной. Верных и любящих. Но все это уже из другой жизни. Давайте теперь помолчим, помечтаем о ней, не сбывшейся.

И они забылись в предсмертном сне...

* * *

Предсмертный сон, однако, был недолгим.

– Алле, гараж! – сквозь забвение услышали они от устья тоннеля веселый голос Черного. – Вы что там разлеглись? Хотите как де Фюнес в "Замороженном" праправнукам своим головы поморочить?

Не услышав ответа, Черный быстро проник в лаз, вытащил одного за другим Бельмондо с Баламутом, тут же вернулся к забою с саперной лопаткой, за несколько минут откопал еще живую Ольгу и бегом перенес ее в боевой вертолет, в котором уже хлебал из горла кристалловскую водку на сто процентов оживший Баламут. Напротив него, между двумя обнаженными юными красавицами в тулупах армейского образца, сидел розовощекий Бельмондо и, вертя головой с промороженными ушами, решал, с которой из них начинать новую жизнь.

Сергей Кивелиди принял Ольгу в свои руки, быстро облачил ее в униформу юных красавиц и, бережно положив на пол, начал приводить в чувство.

В это время в оживающем от ночного сна небе раздалось тарахтение второго вертолета. Не успела машина опуститься на землю, как из нее выпрыгнул и направился к нашей вертушке бравый генерал Иван Калюжный. Справившись о здоровье спасенных и получив положительный ответ, он приказал командиру вертушки немедленно лететь на боевое задание – через Пяндж опять прорывается многочисленная и хорошо вооруженная банда с наркотиками.

Ольга пришла в себя через пятнадцать минут от грохота ракетного залпа...

10. Шашлык на Дарвазе. – Отказываемся от спасения мира. – Всероссийская телеграмма

После расправы с контрабандистами вертолет полетел на Дарваз – памирские предгорья. Там стояла еще по-летнему теплая погода, как нельзя более располагающая к отдыху на пленэре, и бравый генерал Калюжный решил устроить прощальный банкет близ живописного кишлака, приколотого к зазубренным скалам высоченными пирамидальными тополями. Я понял его сразу: если бы он не придумал банкет, то наверняка вывел бы из строя свой вертолет – уж очень не хотелось ему расставаться с розовощекой, брызжущей молодостью Ольгой.

Генералу было всего 38 лет, он прошел Афганистан "от и до" и Чечню до самой безоговорочной капитуляции в Хасавюрте. Он несколько прихрамывал и был глуховат на левое ухо, но парень был хоть куда, и Ольга время от времени с удовольствием на него поглядывала, вызывая тем глухую мою ревность.

Однако, лишь только на нашу стоянку привезли молодого барана, генералу по рации приказали срочно лететь в Душанбе, а оттуда в Москву – он получил очередное повышение в звании и был назначен в "Арбатский военный округ" каким-то важным помощником второго заместителя. Генерал расстроился, но, выпив стакан водки, значительно повеселел и попросил разрешения поцеловать на прощание ручку английской подданной. Поцеловал, затем распорядился насчет ночлега и, пообещав вернуть назавтра в наше расположение вертолет, был таков с одной из юных красавиц в овчинном тулупе.

Проводив покорившего наши сердца генерала (не скрою – я сделал это с большим облегчением), мы лишили барана жизни и затеяли веселый пир с шашлыками и пловом. И, естественно, шампанским, ибо Калюжный оставил нам полящика.

Мы с Ольгой избегали смотреть друг на друга.

Я боялся, что она стала другой, боялся формальных слов, боялся, что, опять покорив меня, она вновь умчится за своей синей птицей за тридевять земель. А она просто ревновала меня за мои легкомысленные поступки в Тбилиси и корила за неумение или нежелание удержать ее.

Пока жарились шашлыки, мы решили обсудить свое ближайшее будущее. Бельмондо по понятным причинам участия в беседе не принимал – доверив мне свой решающий голос, он пошел показывать оставшейся с ним красавице в тулупе живописные клеверные поля, густо зеленевшие в окрестностях кишлака.

В общих чертах рассказав Сергею Кивелиди о сути дела, я предложил кругу раз и навсегда определиться с Аль-Фатехом.

– Надо ехать в Приморье, – сразу сказала Ольга.

– Не хочешь, чтобы кто-нибудь, а не ты, стал владычицей мира? – с иронией усмехнулся Баламут, разливая шампанское по зеленым эмалированным кружкам, дорогим каждому геологическому сердцу.

– Ты догадлив, сэр! – стараясь выглядеть непроницаемой, ответила Ольга. – Нет-нет, мне вина, вон из той бутылочки. Но в данном случае меня как слабую женщину больше всего интересует выполнение данного мною обещания.

– Это ты насчет финиковой пальмы? – встрепенулся я и в результате пролил вино на колени.

– Ты, милый, попал в самую точку. Не хочу, чтобы кто-нибудь думал, что я бросаю слова на ветер.

– Понимаю, – просиял на это Бельмондо. – А что? Идея мне нравится. Спасать мир от бредящего мировым господством сумасшедшего – это пошло. Особенно для нас после спасения вселенной от воплощения доморощенных идей Шурика и Ирины Ивановны. Эдак мы каждую среду мир спасать будем. А поимка Аль-Фатеха с целью подвешивания его на пальму за половые органы – это свежо! Знаете, я согласен лететь в Приморье.

Не разбегаться же по домам?

В это время из кишлака пришел подросток с дутаром и, присев на камень, начал наигрывать заунывную мелодию. Покачав недовольно головой, Кивелиди занял ему руки несколькими пригоршнями карамели. А нам приказал разливать.

Лишь только приказ был исполнен, Сергей раздал каждому по палочке великолепного своей нежностью шашлыка и мы, выпив за удачу, принялись его уничтожать. Мальчишка-музыкант, съев свою палочку, опять начал играть.

– А я ведь был однажды музыкантом на таджикской свадьбе, – улыбнулся раскрасневшийся после ста пятидесяти граммов Кивелиди. – Встретил как-то кореша на улице, и он предложил мне с его ансамблем на свадьбе поиграть. Платили им не за музыку, а поголовно. Ну, приехали мы в пригородный кишлак, разместились посреди пиршества на музыкантской тахте, и тут выяснилось, что я, по причине фатального отсутствия слуха, не умею играть ни на одном, даже народном инструменте. А Вовик, это кореша так звали, не растерялся и – вот голова! – дал мне два булыжника и попросил в такт музыке стучать одним о другой. Я стакан выпил, начал свою музыку и, знаете, очень скоро все звуки вокруг, кроме моих, естественно, смолкли. Вовик с огорчением отобрал у меня камни и стал с тахты прогонять. А на меня кураж наехал, я вырвался и объявил, что по заявкам брачующихся спою таджикскую народную песню на русском языке. И запел:

Пачему-у-у иш-а-а-а-к на гора бежи-и-и-и-т?

Патаму-у-у, что на иш-а-а-а-к девичка-а-а сид-и-и-и-т...

И без перерыва на бурные и продолжительные аплодисменты как пошел в стиле рэпа:

Если твой моя не любит,

На арык пойдем.

Твой мой больше не увидит —

Мы как рибка уплывем!

– Что, побили? – спросил Бельмондо с сочувствием, когда Сергей, закашлявшись от смеха, кончил петь.

– Да нет... Вовик мне вовремя второй стакан налил, потом другой, и меня куда-то отнесли.

Только под утро очнулся, голова в плове и камни в карманах...

Очень скоро от шашлыка остались одни воспоминания и приятная тяжесть в желудке, и мы, разлегшись на траве, стали расспрашивать друг друга о жизни за прошедший год. Я заметил, что Ольга не участвует в беседе и задумчиво смотрит в костер.

– Ты что насупилась? – спросил я, подсев к ней поближе. Ольга обняла меня за талию и, положив головку мне на плечо, тихо сказала:

– Значит, милый, мы с тобой умрем в один день и час?

– Это всего лишь предположение, гипотеза, так сказать... Или метафора. Когда умрет один из нас, во всех что-то умрет. И это что-то может быть и малым, и существенным.

– Значит, я проживу на двадцать лет меньше, чем все вы?

– Не горюй! Знаешь, жизнь – долгая штука. А иногда и слишком долгая...

– Ты циник. А я вспоминала о тебе. Часто.

– Я знаю... На, возьми.

Я протянул ей медальон. Ольга чуточку покраснела и прошептала:

– Ты, наверное, думаешь, что я слезы по тебе лила?

– Нет, не думаю. На тебя это не похоже. Ты не сентиментальна. Я... Я люблю тебя такую. Суверенную и непредсказуемую. Ты и сунула мою фотографию в медальон непредсказуемо, в порыве.

– Пойдем в дом, милый. Холодно уже, октябрь как-никак на дворе. Я попросила генерала Ваню устроить нас с тобой отдельно. Будем спать в... ки... китебха...

– Китобхоне? То есть в библиотеке?

– Да... Давай только не становиться мужем и женой, ладно? Это так пошло.

– Хорошо, давай обойдемся без загсовских корочек. Только сразу предупреждаю – чинов я не ищу, определенно, и с помощью зомберов толкать тебя на Олимп не стану...

– А не скучно без Олимпа будет?

– Нам, хоть и одомашненным, но зомберам?

Сомневаюсь... По крайней мере, в ближайшие полгода. Пойдем в постельку, а?

– А плов? Я вдруг есть захотела.

Поев великолепного плова, приправленного душистой айвой, и выпив еще по паре стаканчиков, мы с Ольгой удалились в натопленную библиотеку. Там, на столе заведующего, лежала стопка стеганых разноцветных одеял без пододеяльников и несколько плоских подушек. Мы постелили между двух книжных стеллажей и улеглись. Как только я впился в Ольгины губы, в дверь постучали.

Чертыхаясь, я встал, пошел к двери, открыл ее и увидел Кивелиди, пошатывающегося от незначительной передозировки спиртного. В руках у него была телеграмма.

– Вот, генерал Ваня прислал, – сказал он, чему-то улыбаясь. – Это факс телеграммы для тебя на мое имя. В бордель мой пришла, хорошо, что там Ваня с подружками прощался.

Взяв в руки факс, я подошел к столу, включил настольную лампу и прочитал: "Срочно вылетайте все вместе во Владивосток. В аэропорту встречу. Гриша".

– Что за Гриша? – удивился я. – Не знаю никакого Гриши из Приморья.

– Это, наверное, тот буйный с Шилинки, – предположила Ольга. – Помните, я ему еще глаз выбила.

– А... – вспомнил Кивелиди. – Бригадир буйных? Славно мы с ним попьянствовали. Веселый парень. Как напивались, становились с ним на карачки и бодались по-козлиному. Уписаешься.

И я вспомнил трех буйных сумасшедших, привезенных на Шилинку инвалидом Валерой, первым помощником Шуры. Буйные были отходами опытов Ирины Ивановны (послушные и жестокие зомберы получались не из всех людей). Такие отходы обычно посылали главарю шилинской колонии сумасшедших для использования их в качестве личных телохранителей и для охраны подземной фальшивомонетной мастерской. Сергей Кивелиди с Юрой Плотниковым[9], появившиеся в глубинах шахты независимо от нас по тайному приглашению Шуры, сумели на почве совместных попоек подружиться с этими буйными. Когда мы, Ольга, Баламут, Бельмондо и я, в полной темноте восьмого горизонта шахты были атакованы этой разношерстной пятеркой, моя подруга в завязавшейся ожесточенной драке выбила Грише глаз, но все кончилось очень даже неплохо. Как уже упоминалось, в конце той истории Инесса, повариха и соратница Шуры, превратила Гришу и двух его товарищей по несчастью, Макарыча и Киркорова, в существа, полностью лишенные недостатков, то есть в «ангелов»...

– А откуда Гриша узнал твой адрес? – спросил я Сергея Кивелиди, удивленно рассматривая телеграмму.

– Гриша после своего превращения в ангела так меня полюбил, что адресочек на память потребовал. Но это не самое смешное Самое смешное то, будто Калюжный мне сказал, что милиция по просьбам трудящихся вовсю интересуется этими телеграммами...

– Телеграммами???

– Дело в том, дорогой, что телеграммы аналогичного содержания получили все российские Евгении Черновы (58 человек), все Борисы Бочкаренко (24), все Николаи Баламутовы (21), все Ольги Юдолины (17) и все Юрии Плотниковы (224). Вот так вот – всего на пятнадцать тысяч рублей... Ну ладно, спите давайте. Вертолет в девять утра прилетит. Надеюсь, он вас разбудит.

И мы остались среди книг вдвоем с Ольгой, и никто нас больше не тревожил.

Мы долго лежали, обнявшись. Будущее страшило нас. Мы знали, что счастье не будет вечным. Когда-нибудь оно завершится бытом, усталостью, ошибками. И мы лелеяли его как ребенка, приговоренного судьбой к ранней смерти; ребенка, который угаснет, не дожив до зрелости.

Мы уже были безмерно счастливы на Шилинке, но ушли друг от друга, и все из-за того, что наши жизни разошлись на двадцать с лишним лет. Разошлись наши юность, зрелость и старость, разошлись наши надежды и их крушение...

– Но в этом же есть что-то, – прошептала Ольга. – Что-то страшное и прекрасное... Да, прекрасное!

Я не ответил – в порыве единения мы отдались друг другу без остатка, мы окунулись в нечто, не имеющее границ ни в пространстве, ни во времени, ни в любви... И было в этом единении что-то невообразимо новое – я чувствовал и ее тело... Касаясь рукой ее груди, я ощущал удовольствие не только от этого прикосновения, но и удовольствие Ольги. Поначалу это даже пугало – такими яркими были эти ощущения. Все ее эрогенные зоны стали неотъемлемой частью моего существа... Все ее тело стало моим, и оно, трепеща, подсказывало: еще раз проведи здесь ладонью, так... еще, сильнее... теперь нежнее и медленнее... Я чувствовал томление возбужденного ее влагалища, чувствовал, как оно просит: нет, нет, не кончай, я еще могу потерпеть, это так сладостно оттягивать апофеоз, так сладостно оттягивать то, что заслонит собою весь мир.

– У меня такое ощущение, милый, – не открывая глаз, проговорила потом Ольга, – что я переспала... с самой собою... Нет, не с собою. А с нами... У меня были твои губы... твои руки... твои ягодицы... твоя пиписка... Я чувствовала ими.

– И я так чувствовал, – улыбнулся я, вспомнив, как во мне сначала появилось премиленькое сладострастное влагалище, а потом и бьющаяся в оргазме матка.

– А ты догадываешься, откуда у нас такое?

– Догадываюсь. Наверное, эта телепатия ощущений – продолжение наших зомберских достоинств.

Наутро мы улетели в Душанбе, а на следующий день – через Новосибирск во Владивосток. Сергей Кивелиди с нами не поехал – греческая история его не отпустила.

Глава 2
Сумасшедшая шахта

1. – Встреча с адмиралом. – Моисей Мусаевич занялся безнадежными алкоголиками. – Нас обещают трахнуть

В аэропорту города Владивостока нас действительно встретил Гриша. Любой человек, бросивший на него пусть даже мимолетный взгляд, сразу понимал: перед ним – ангел. Но затем глаза любопытствующего необходимо устремлялись к небольшой черной повязке, скрывавшей выбитый правый глаз Гриши, а с нее – на одежду, которую не принял бы ни один старьевщик.

– Здравствуйте, Нельсон! – сказал я, закончив рассматривать ангела. – Как ваше "ничево"?

– Люди вашего, Евгений, уровня всегда меня Нельсоном называют! – огрызнулся Гриша и, застыдившись своего резкого ответа, чуть покраснел. – Извините меня за грубость и здравствуйте.

Я рад вас видеть.

– Так в чем дело? – с места в карьер спросил Баламут, бросив сумки под ноги ангелу. – С чего вдруг такая спешка, адмирал?

– Какой-то араб месяц назад взял в аренду сто гектаров тайги вокруг Шилинской шахты и организовал там платную лечебницу для законченных алкоголиков. Платную, потому как алкоголикам там платят за лечение сто пятьдесят рублей в сутки. И потом неделю этот араб что-то под землей с приборами искал... Говорят, бумаги какие-то. А недавно там люди странные с красными глазами появились. Я думаю, не к добру все это. Вот я и пригласил вас. Я думаю...

– Смотри, Черный, – испуганно перебил его Бельмондо. – Вон там, под табло, мужик в клетчатом костюме...

Я посмотрел в указанном направлении, нашел глазами клетчатый костюм, но ничего подозрительного в нем не заметил. Но, когда я уже хотел спросить у Бориса, почему я должен любоваться этим безвкусным ширпотребом, мужчина резко обернулся и пронзил меня глазами.

Это был Ленчик Худосоков! Мы все застыли от изумления, а он злорадно улыбнулся и, ткнув в нашу сторону кулаком с торчащим вперед средним пальцем, растворился в толпе.

– Похоже, он показал нам: "Fuck you!" – растерянно пробормотал Баламут. – Почему только по-английски? Наша отечественная фигура из двух рук много выразительнее...

Но мы его не слушали – ощущение близкой опасности поселилось у нас в крови, и мы настороженно забегали глазами по залу аэропорта. Но ничего не подозрительного не обнаружили.

– Смываться надо! – озвучил Бельмондо нашу общую мысль и, подхватив Нельсона под локоть, побежал к выходу.

Я обогнал их, выскочил на привокзальную площадь и начал шарить по ней глазами в поисках свободной машины. Найдя таковую у самого выезда из аэропорта, я бросился к ней, сунул хозяину несколько скомканных сотен и, усевшись на переднее сиденье, открыл задние двери.

Через секунду Бельмондо уже боролся с зажиганием, а Баламут с Ольгой, запихав Гришу на середину заднего сиденья, усаживались по обе его стороны. Хозяин машины, ошеломленный нашей наглостью, склонился к Борису и, брызжа слюной, начал что-то вопить. И тут же был прерван – первая пуля автоматной очереди, выпущенной притаившимся где-то Худосоковым, пробила ему голову навылет. Пробила и безучастно свалилась на колени Бельмондо. Вторая пуля попала в корпус у водительской двери, третья влетела в открытое заднее окно и, просвистев мимо предусмотрительно увильнувшего носа Баламута, вляпалась за моим вовремя отпрянувшим ухом в крепление ремня безопасности.

Куда попали остальные пули, мы заметить не успели – Бельмондо рванул с места и, сделав несколько крутых виражей, на полной скорости вывел машину на шоссе, ведущее к Владивостоку.

Через пятнадцать минут мы были в пригороде Владивостока Океанском. Удостоверившись, что погони нет, Бельмондо свернул в первый переулок. Оставив там изрешеченную пулями машину, мы пересели в первую попавшуюся неприметную "четверку" и помчались во Владик.

– Нехорошо это – машины красть, – вздохнул Гриша, едва мы перевели дух. – Грешно...

– Ничего, ничего, – улыбнулся я. – Ты богу помолишься, и он нам грехи отпустит...

– Мы богу не молимся, у нас все помыслы – о людях. Просто истинная вера много души отнимает и людям остатним ее не хватает.

– Так вы что, в бога не верите? – изумилась Ольга.

– Только через людей. Мы думаем только о них. Люди верят, а мы проникаемся.

– Вот хохма! Ангел-безбожник! – рассмеялся Бельмондо, разглядывая Гришу в зеркало. – А что это на вас, адмирал, надето?

– Мы отдаем все, что люди попросят. А эту одежду никто не берет. Но вы не бойтесь – она чистая, я каждый день ее стираю и глажу...

– А пятнадцать тысяч на телеграммы где взял? – спросил я, стараясь придать голосу суровость.

– Я на телеграф специально для этого устроился, – густо покраснел Гриша. – И женщина одна мне помогла...

– А где вы живете? И, главное, что едите? – вспомнив свое ангельское прошлое[10], поинтересовался я.

– В котельной одной живем... Мой товарищ Макарыч, ну тот, которому Оленька чуть руку не отломала, кочегаром в ней работает. Едим мы просто, нас старушки из соседнего дома вместе с бездомными кошками кормят. А Владик Киркоров, это, значит, третий наш компаньон, огородик маленький на отшибе содержит. Нам хватает, – вздохнул Гриша с ангельской улыбкой на смиренном лице.

– А почему Киркоров? – машинально спросила Ольга, думая о чем-то своем.

– Он когда-то в Ленинградской консерватории на певца учился. И в психушке его за личность круглую так прозвали. Теперь он худой совсем – ест мало...

– Понял мысль! – хмыкнул Бельмондо и, обернувшись к нам, предложил:

– А не пора ли нам, братва, ангела нашего подкормить и заодно подвести кой-какие итоги?

– Это ты здорово придумал! – согласился я. – Вот только где? Худосоков нас будет искать именно в забегаловках...

– Поехали в общежитие "Приморгеологии", на нашу бывшую зомберскую базу?

Борису никто не ответил – все унеслись мыслями в свое зомберское прошлое. Я вспомнил, как мы бездумно и жестоко убивали десятки людей, заказанных нам Ириной Ивановной, как недалеко от этого самого общежития мы насмерть запинали приставшего к Ольге подвыпившего прохожего, как мы скотски спали с ней, сменяя друг друга без перерывов. Видимо, вспомнив то же самое, Ольга нахохлилась и уткнулась в окно.

– Не надо жить прошлым... – прочитав наши мысли, мягко сказал ангел-безбожник. – Поедемте в нашу котельную.

– С кошками завтракать? – усмехнулся Баламут. – Поехали.

По дороге мы завернули в гастроном, накупили еды и кое-какой выпивки. Едва наша команда уселась в машину, нам почудился заскорузлый палец, медленно выжимающий курок гранатомета...

2. Ангел получает телесные повреждения. – Пансион у актрисы. – Неожиданный поворот

Мы-то успели выпрыгнуть, а Гриша остался в машине. Я его вытащил всего за полсекунды до взрыва бензобака. Закинув истекающего кровью ангела на спину, я вбежал в подъезд первого попавшегося дома и, положив Гришу на лестничную площадку второго этажа, начал осматривать.

Один осколок гранаты попал ему в скрытую повязкой глазницу, второй сидел в правом плече, третий – в желудке. Гриша был в сознании и смотрел на меня благим глазом. Ободряюще улыбнувшись ему, я подошел к ближайшей двери и начал звонить; после четвертого или пятого безуспешного звонка в подъезд вбежали трое моих товарищей. У Баламута был в руках автомат.

– Достали мы этого парня... – ответил он на мой немой вопрос. – Не повезло ему – затвор заело, и мы его сцапали. Но он, гад, сильнющий и злой как черт, вырвался и убежал, пока я с автоматом возился. Видишь, Бельмондо до сих пор за яйца... тьфу, за ушибленное место держится.

Пошли быстрее, менты уже сюда едут.

Голубой "БМВ" Копченого, подручного Худосокова, стоял у подъезда. Мы втащили в него Гришу и помчались в ближайшую больницу. Оставив ангела в приемном покое, уехали в центр города. Там, рядом с фуникулером, бросили машину и пошли на сопку, не забыв прихватить с собой в спортивной сумке автомат Копченого.

...Много лет назад прогуливаясь по этой сопке, я случайно наткнулся на нетронутый современной городской застройкой уголок старого Владивостока. Старенькие, в основном двухэтажные дома с наружными деревянными лестницами и переходами, увешанными сохнущим бельем, прятались в складках местности... Здесь было уютно и безопасно, как в детстве.

Поговорив с женщиной, гулявшей с ребенком у одного из этих домов, мы узнали, что "у Марины Ивановны, вон в том подъезде, можно снять две чистенькие комнаты. Берет дорого, но это со столом. А готовит она замечательно".

Быстро сговорившись с Мариной Ивановной (немного за пятьдесят, заметные следы былой красоты, грудь вперед, холеные руки, короче – актриса драмтеатра, скоропостижно отправленная на пенсию после ссоры с любовницей главного режиссера), мы осмотрели комнаты. Дальнюю с видом на море выбрали мы с Ольгой, проходная досталась нашим товарищам. Мы заказали хозяйке праздничный обед и разлеглись на диванах и кроватях, чтобы, наконец, определиться с Худосоковым. Бельмондо в обсуждении участия не принимал – мысли его были заняты Мариной Ивановной.

"А ведь женщины за пятьдесят у меня не было, – думал он, рассеянно рассматривая разлегшуюся на стене "Диану, ждущую Зевса". – Все молоденькие да молоденькие... Какой фатальный пробел! Так... Прямой натиск здесь не пройдет. Надо будет за обедом напеть ей, что я давно мечтал познакомиться с настоящей драматической актрисой, потом попросить прочитать что-нибудь из репертуара, потом изобразить из себя донельзя растроганного почитателя, который немедленно наложит на себя руки, если великая актриса, да к тому же еще и красавица, не дозволит прикоснуться к ее белоснежной ручке горящими от вожделения губами...

Потом, поздним вечером, постучаться к ней в спальню с огромным букетом красных роз и попросить разрешения излить израненную прошлым душу... Если удастся выдавить слезу – дело сделано".

– Похоже, ты, Коля, будешь сегодня спать один! – ухмыльнулся я, догадавшись, о чем размышляет Бельмондо.

– Похоже на то, – ответил Баламут. – Да и черт с ним. Меня, дорогой, больше всего интересует не с кем, а где я буду спать сегодня вечером – в этой уютной квартире или на дне морском. В каком-нибудь холодном гробу из свежеприготовленного бетона. Этот Худосоков чует нас за десять верст...

– Надо определиться со всем этим, – сказала Ольга, задумчиво играя мочкой моего уха (я пристроил голову у нее на бедрах). – Если он всегда знает, где мы находимся...

– Знает – не знает, – проговорил я, весь поглощенный теплом, распространявшимся от девушки. – Все это к лучшему. Я вот что предлагаю. Мы в городе наследили дай бог. Нас милиция по всему Владивостоку ищет, вы знаете.

Гришу в больнице уже прижали, и он скоро им все расскажет – ведь ангел, врать не умеет. И я предлагаю следующее. Надо заманить Худосокова куда-нибудь в тайгу или на пустынный берег моря и там прикончить...

– Да ты, Черный, просто мордобойных американских фильмов насмотрелся, – усмехнулся Баламут. – В которых положительные искоренители зла вызывают отвратительно противных гангстеров на честный поединок. И торжествуют, но, как правило, после того, как им надают по голове выхлопными трубами или огнетушителями. Не хочу железом по голове.

– А я согласна, – произнесла Ольга. – В городе могут люди пострадать. Вот только оружие надо где-то достать. У нас ведь один автомат на всех.

– Я знаю где, – буркнул Баламут, принюхиваясь к замечательным запахам, доносящимся из кухни. – В Шаморе[11], в особняке Ирины Ивановны, тайник был, да вы знаете... В нем все есть, было, по крайней мере. А сейчас мне надо выпить. Не знаю, как у вас, но у меня от спиртного чувствительность к опасности на порядок повышается.

– Дамы и господа! Прошу к столу! – раздался от двери мелодичный голос Марины Ивановны. – У меня уже все готово, прошу отобедать чем бог послал.

И мы, ведомые нашей гостеприимной хозяйкой, направились в столовую и окружили стол, заставленный многочисленными и весьма привлекательными на вид домашними закусками. Посередине стола стояли старинная супница и блюдо с жареным палтусом. Баламут первый заметил, что спиртного нет никакого, тут же засуетился и, извинившись, убежал в магазин. Марина Ивановна была несколько изумлена поведением нашего товарища, и Ольге пришлось объясняться.

– У Николая сегодня месяц рождения, – сказала она виновато. – Ему исполнилось сегодня ровно пятьсот месяцев. А мы заговорились и забыли об этом событии. Увидев ваш праздничный стол, он вспомнил и побежал за шампанским.

Коля явился через пятнадцать минут весь помятый, донельзя возбужденный и с горлышком от бутылки не откупоренного французского шампанского в правой руке. К этому времени мы уже принялись за суп с фрикадельками.

– Вы представляете, – начал он говорить, озабоченно посматривая на изумленную его видом Марину Ивановну. – Когда я уже шел сюда, пристал ко мне здоровенный плешивый детина с бегающими поросячьими глазками, схватил за грудки и стал предлагать пройтись с ним до ближайшей рощи. Я, естественно, культурно отказался, а он мне в живот кулачищем своим тюкнул. Я не удержался на ногах и бутылкой его по голове погладил! А она возьми и разбейся. Простите, Марина Ивановна! Хотел вас порадовать, да вот не получилось.

– А мужчина? Он жив? – пролепетала Марина Ивановна, опершись о стол обеими руками.

– Да...А что?

– Вы же его... бутылкой...

– А... Вы за него волнуетесь, да? И напрасно.

Вы его не видели. Шкафчик такой метра два на два. Он после удара, кажется, только воспитаннее стал – извинился так вежливо, повернулся и ушел мелким хилом. А об остальном не беспокойтесь – в прихожей я бутылку литрового "Абсолюта" оставил. Употребляете "Абсолют"?

После обеда мы собрались в нашей с Ольгой комнате.

– Ну, давай рассказывай о шкафчике, – опустившись на кровать, сказал я Баламуту. – Это, догадываюсь, третий зомбер Худосокова?

– Он самый. Квазиморда его зовут, до сих пор сам себе улыбаюсь, – ответил Коля, устраиваясь в позе лотоса на потертом ковре. – Только я что-то не пойму... Во-первых, он же мог меня сразу замочить, во-вторых, я его появления совсем не предчувствовал, значит, угрозы моему драгоценному организму не было, а в-третьих, представляете, он со мной разговаривал. А где это вы видели, чтобы зомберы разговаривали? Вот ты. Черный, болтун, каких в нашем парламенте не сыщешь, а много ты в зомберах беседовал?

Двух слогов подряд сказать не мог. Нет, по-моему, от настоящего зомбера у него мало что осталось.

– Мало что осталось? – переспросила Ольга задумчиво. – Ну да, мало что осталось. Понимаю. Нас же Ирина Ивановна каждую неделю своим озверином колола. Без этих еженедельных уколов у них все и повыветрилось. И осталось только то, что у нас, предчувствие беды и, возможно, телепатия.

– Учитывая, что и до своего зомберства он был зверь и прирожденный убийца, того, что осталось, на всех нас с лихвой хватит, – вздохнул Бельмондо и, немного помолчав, обратился к Баламуту:

– Ну и что Квазиморда тебе сказал?

– Худосоков нам встречу назначает. Рандеву, значит. Завтра в девять утра он будет ждать нас у магазина, в котором я злополучное шампанское покупал...

– Интересные шляпки носила буржуазия... А ты и вправду о него бутылку разбил? – поинтересовался я.

– А ты что сделал бы, если бы он перед тобой во всей своей красе нарисовался? Я его не узнал и от страха вдарил, не раздумывая. И он на самом деле не обратил на это никакого внимания. Остальное вы знаете. Ну, что, пойдем на разборку?

– Конечно, пойдем, – бесстрастным голосом ответила Ольга. – За оружием только надо съездить. И в больницу – ангела Гришу проведать. В больницу, пожалуй, я пойду – так безопаснее, а вы прямо сейчас на Шамору езжайте.

– Слушай, Ольга! – лукаво глядя на девушку, произнес Бельмондо. – Давай, ты нашим паханом будешь? По-моему, у тебя получится. Жесткости и самообладания у тебя хоть отбавляй, поболе нашего будет.

– Я согласен на светлое время суток! – засмеялся я. – Но только до повешения Аль-Фатеха на ближайшей финиковой пальме. Но сразу предупреждаю: если вы намылитесь Ольгу Игоревну до всемирного трона сопровождать, я – пас!

Оружием мы запаслись без проблем. Особняк Ирины Ивановны был заколочен, и охраны при нем не было никакой. Взломав подземный склад, мы нашли в нем не только нужные нам автоматы, пистолеты и боеприпасы к ним, но и спортивные сумки для их транспортировки.

Явившись к вечеру к Марине Ивановне на квартиру, мы нашли там уже вернувшуюся из больницы Ольгу. Она рассказала нам, что адмирала Нельсона прооперировали, и сейчас он находится вне опасности и под опекой своих товарищей. Ангел Киркоров ей сказал, что через день Гриша сможет передвигаться самостоятельно и невзирая ни на что собирается перебазироваться на Шилинку. Оставив им денег и телефон Марины Ивановны, Ольга с легким сердцем покинула больницу.

– А "БМВ" Копченого я отдала хозяину позаимствованной нами "четверки", – улыбнулась девушка, окончив свой рассказ. – Гриша был очень рад.

3. Аль-Фатех берет быка за рога. – Алкомерат растет как ком. – Сражение при Кирюхинске

Аль-Фатех, попав в Россию в лице гражданина вселенной Моисея Курозадова, сразу взял быка за рога. Он не стал прикрытия ради брать Шилинку на концессию – одиозная роль расхитителя российских природных богатств его не устраивала. Он решил стать благотворителем в области искоренения векового российского алкоголизма, тем более что законченные пьяницы представлялись ему прекрасным материалом для проверки препаратов Большаковой.

Приморские власти пошли ему навстречу – быстренько выписали лицензию на лечение и предложили для открытия клиники десяток отдаленных от Владивостока мест. Среди них была Шилинка, которую Курозадов, естественно, и выбрал. Техника, медицинское и иное оборудование, а также специалисты низшего звена были отправлены на Рудную Пристань (ближайший к Шилинке морской порт) задолго до его появления в Приморском крае. Рабочая сила (в основном исполнительные и молчаливые северные корейцы) и квалифицированные специалисты мирового уровня были переброшены в Кавалерово несколькими самолетами.

Рабочие за несколько дней провели в двухэтажной шахтной конторе основательный косметический ремонт, а еще через день оборудовали на первом ее этаже три палаты на четыре места каждая и одну палату на десять коек. Одновременно на втором этаже полным ходом была устроена и оснащена современным оборудованием химическая лаборатория и процедурные кабинеты.

В приморских газетах появились объявления:

"Платное Лечение Алкоголизма! Лучшие Специалисты США и Западной Европы! Принятый на Лечение Получает Сто Пятьдесят Рублей в Сутки и Через Три Недели Покидает Клинику Полноценным Членом Общества!"

Сразу после этого на Шилинку со всей России и ближнего зарубежья хлынули алкоголики, надежные и безнадежные, богатые и бедные, бездомные и с семьями. И всего через несколько дней вокруг шахты образовался целый палаточно-фанерно-жестяной городок на несколько сотен жителей.

Моисей Мусаевич не ожидал такого наплыва алчущих излечения, но быстро придумал выход.

На койко-места он распорядился принимать только совсем уже очумелых, а остальных приказал записать в очередь и обязать отмечаться в ней каждые три часа.

Спихнув дела своему главврачу, он занялся поисками архива Шуры и Ирины Ивановны. При помощи разнообразных геофизических приборов Моисей Мусаевич всего через несколько дней обнаружил фальшивомонетную мастерскую, а в ней – три чемодана научных записей, журналов наблюдений, историй болезней и так далее.

Привезенные им специалисты немедленно занялись тщательным круглосуточным изучением творческого наследия Большаковой и скоро немало в этом преуспели. Будучи высококлассными специалистами в своей области, они поняли химическую и физиологическую природу превращения людей в зомберов и ангелов и после недолгих опытов даже значительно усовершенствовали и упростили методику получения необходимых для этого химических препаратов. Первые опыты над горькими алкоголиками, не учтенными в журналах регистрации клиники, принесли великолепные результаты – к началу ноября был сотворен первый десяток первоклассных зомберов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Позывные из "Семнадцати мгновений весны".

Вернуться

2

Чернов шесть лет проработал в приморской тайге в составе геологической партии.

Вернуться

3

SIS – британская разведка.

Вернуться

4

Папочкой Ольга называет Чернова. Их роман в Приморье начался с просьбы Ольги о покровительстве после того, как трагически погибли ее отец и дядя.

Вернуться

5

На самом деле этого подручного Аль-Фатеха звали Абубакр ар-Рахман ибн Абд аль-Хакам, но очень скоро я и мои друзья стали называть этого отъявленного разбойника и международного террориста более подходящим для него именем.

Вернуться

6

См, книгу "Бег в золотом тумане".

Вернуться

7

См, книгу "Война в стране дураков".

Вернуться

8

Торма – сошедшая лавина.

Вернуться

9

Юра Плотников – бывший коллега Чернова по научно-исследовательскому институту.

Вернуться

10

Став ангелами, мы с друзьями, памятуя о миллионах голодных пенсионеров, перешли на воду и хлебные корочки.

Вернуться

11

Шамбра – пригород Владивостока.

Вернуться