Майкл Грей
Комната ужасов – 2

Глава 1

Грязный свинцовый пол холодит голый живот Полы. Неглубокая рана от левого соска идет вниз, переводит в рваную, выгнутую дутой бороздку под мягкой грудью девушки. Крови немного, но больно. Это от битого стекла: пивную бутылку уронили на пол и раздавили. Девушка подумала: «Может, в ране застряли осколки?» Смешно даже. Днем Пола добрых полчаса провела перед большущим зеркалом. Полчаса на складочки и оборочки – решить не могла, сколько показать. Гаремный костюм, конечно, должен быть откровенным, но и репутацию надо блюсти. Она ведь секси-шустро-соблазнительная. «Секси» и «шустрая» – так ребята говорят, а «соблазнительная» – это из последнего номера «Жестокого романса». Настанет день, и парень назовет ее «соблазнительной». Или мужчина. Тут, однако, грань, тонкая грань между секси и обычной дешевкой. Девушке надо заботиться о своей репутации. И вот бретелька отскочила, лифчик – в сторону, а ей – хоть бы что! Потеха! Вот потеха. Спасаемся истерикой. Такие вот глюки. Глюки и все. Кошмарики начались. Как хочется в это поверить. Приторчала малек, крыша поехала. Обкурилась, никогда столько не курила и не пила, плюс такое количество колес сразу. Халява! Да еще и в ханку подмешали что-то – ясное дело. Немножко выпить, травки покурить – Пола после этого всегда в форме: непринуждена. Уж лучше б было именно так: а то придется поверить, что все происходящее – правда. И тщедушный Джейми Халифакс все это проделал на самом деле. На самом деле вытащил на блестящем острие серпа живые, пульсирующие кишки своей собственной матери. На самом деле насадил своего брата на плохо оструганный деревянный кол. На самом деле содрал нежную кожу с незнакомой голой девушки, превратив ее в кусок сырого алого мяса с желтыми прожилками сочащегося жира. Карий глаз повернулся в ее сторону. «Оно» ее разглядывает! А на Поле тонкие газовые шаровары сеточкой. Соблазнительный вид. Только она хотела бы соблазнить Арнольда, а не эту гадину, для которой она только порция мяса и все. Кто-то наступил на Полу, нарочно наступил, не один из гостей, не из их компании. На нем черный развевавшийся плащ. Джейми! Прорывается к выходу. Девушка поднялась, схватила парня за руку – то, что левая грудь голая, ее уже мало заботило. Джейми повернулся, что-то сказал, расслышать невозможно: гвалт дикий. Кто-то орет, кто-то молится, а у кого-то бульканье из глоток, и все это многократно отражается свинцовыми стенами. Джейми поднял руку. Серп! Он окропил Полу красной теплой влагой, сталь врезалась в лицо. Пола скорчилась, зажала рот рукой. Острые осколки передних зубов, десна онемела, хлынул липкий, соленый, тошнотворный поток. Девушка упала, ударилась о стойку. Заляпанные кровью пальцы ухватились за скатерть. Она взглянула на руку, и губы разжались, выпуская кровь. Потом боль разом ударила в лицо. Руку свело. Пола опустилась на колени, чувствуя, что вот-вот рухнет. Скатерть – за ней, вниз. Чаша с пуншем и мерцающий канделябр свалились на пол, свечи гасли в разлитой жиже. Лужа доползла до колен девушки, лизнула, тонкая ткань впитала влагу. Коленная чашечка почувствовала мокрый липкий холод. Сзади раздался грохот. Девушка повернулась. Дверь. Металлическая безжалостная плита опускалась. Пола рванулась что было сил вперед, в закрывающуюся щель, но успела просунуть лишь пальцы: край плиты расплющил суставы. Изящные, тоненькие ее косточки размозжило разом, с хрустом, на пол брызнуло. Рука в ловушке, как в фильмах: под колесом стоящей машины.

Оно поднялось на задние ноги, оторвавшись от своего кушанья. Шмат темного мяса, что-то вроде печени, вывалился у Него изо рта и влажно плюхнулся на пол. По всему Его телу прошла судорога, Оно ударило в дверь. Звук был такой, будто кто-то гигантской ногой наступил на тысячу разом хрустнувших жуков. Оно заскребло по полу всеми ногами одновременно. Передние скрежетали по свинцу, оставляя бороздки, в то время как задние рвали мясо и кожу распростертого тела Полы – пытались найти точку опоры. Оно взвыло от ярости. Такого высокого тона никому из присутствующих в Комнате слышать не доводилось, разве что одной, самой молодой здесь девушке, но и та от шока уже впала в обморочное состояние. Холодная ярость. За свою долгую жизнь Оно попадало в ловушку три раза. Первый раз – естественным образом, второй – усилиями Эфраима, и вот теперь поймано его далеким отпрыском. Оно в преддверии грядущего голода пока попирует, но будет и на его улице праздник. Сколько их еще здесь замурованных, человеко-блюд! Семнадцать, но Оно считать не умеет. Их надолго хватит. Сколько страданий тела и духа можно будет еще посмаковать! Оно сыто сейчас, а надо, надо питаться, нужно разд… Есть в этом какой-то особый, резонирующий, шизофренический ужас, он переполняет жертву, когда стеклянные когти скользят по ее лицу и полый сосущий язык проникает в ее глазное яблоко, жидкость уже высосана, а осторожный кончик языка проникает дальше, глубже, ощупывает лобные доли пульсирующего от страха мозга. По ту сторону двери лежали два отрубленных пальца. Два силовых кабеля – для группы и для прожекторов, освещавших жутковатое джеймино шоу – корчились, брызгались бледными голубыми искрами. Когда Эфраим, еще в сорок седьмом, проводил в Комнату электричество, то использовал провода в предназначенных для этого оплетках. Они шли под полом. Эфраим, пользуясь оцинкованными скобами, которые забивают молотком, крепил провода в изолирующей ткани прямо к несущим деревянным балкам под Комнатой. Провод повредили только в одном месте, там Баунти поддевала монтировкой панели, когда безуспешно охотилась за «сокровищами». За сорок лет изоляция на проводах истлела. Пробки находились в деревянном шкафу рядом с верстаком, там, где Брайер размозжил себе палец. Предохранитель был только один. В чулане, за стеной комнатки, где Эфраим имел обыкновение сочинять свои зашифрованные правила, проскочила искра. Ткань начала тлеть. Мелькнул язычок пламени. Промежуток между дощатыми переборками успешно сыграл роль дымохода. Пол под Его животом становился теплым. Слишком теплым. Свечка, погашенная струей крови, начала Монстр выронил корчащееся человеко-блюдо, вонзил коготь в основание его черепа. Блюдо успокоилось. С проворством насекомого заметалось Оно от жертвы к жертве, стаскивая живых и мертвых в одну стонущую, корчащуюся кучу. Лужа из пунша высохла, превратилась в липкое пятно, свечки растеклись чистенькой лужей. Оно кружило по Комнате. Десятки специальных прядильных желез по бокам прозрачного тела чудовища извергали быстро застывающую тягучую массу. Куча брыкающихся тел быстро оформлялась в грубо укутанный в белое конус. Высохшие фитили свечек лежали на полу: последний воск испарился. Потолок распух, провис. Оно взбежало по склону своего гнезда из человечины на вершину и зарылось внутрь. Тела в основании начали пригорать, начали тлеть давно уже потерявшие вид хеллоуиновские костюмы. В верхнем углу свинцовая обшивка дрогнула. Потекла. Нагретый воздух вырвался наружу. Внутрь засосало холодный. Пары, заполнявшие Комнату, воспламенилсь. Чудовище завертелось, разрывая все вокруг себя зубами и когтями, скрепляя липкой массой разодранные плечи, искромсанные ноги, головы с болтающимися клочьями кожи. Паутина твердела. Внутри новой оболочки Оно съежилось, на мгновение оставив зазор для связи своего претерпевающего быстрые метаморфозы тела с внешним раскаленно-враждебным миром. Капли расплавившегося металла, попадая на кучу, шипели и застывали, испаряя оставшуюся в телах жидкость. Комната содрогнулась. Несущие деревянные балки накренились, подались. Середина пола сильно прогнулась. «Гнездышко» монстра соскользнуло во впадину, в шипящий слой жидкого человеческого жира. Кокон обволокло расплавленным свинцом. Пол провалился. Защищенное слоем человечьего мяса, Оно вместе с ливнем расплавленного металла ринулось через дыру вниз. Там, в подвале, под ревущей домной, в которую превратился дом, было холодней. Когда дом рухнул, свинцовый ком насадило на десяток крепких полуобгоревших бревен. Одна здоровенная балка проткнула освинцованный клубок почти до середины и чуть не задела монстра. Прибыла пожарная машина. Припозднившиеся мощные водяные струи пробили узкие стены из древесного угля. Свинцовая масса недевольно зашипела, свернулась, застыла. Дубовое бревно потушили, обуглившийся его конец торчал из кома под углом сорок градусов. То, что оставалось от дома, рухнуло, слиток-склеп был погребен в подвале.

Глава 2

Дождь лил вовсю. Когда он выходил из дома и садился в машину, стоял тяжелый, густой туман. Его кудрявые волосы лоснились, борода блестела. Ролло подал чуть вправо, прямо в лужу. Ролло любил дождь. Он встал в четыре утра, чтоб впустить в спальню чистый сырой воздух. Уютное тепло кровати, лицо чувствует легкое прикосновение холодной влаги – с чем еще это сравнишь? Больше всего Ролло любил сидеть у полуоткрытого окна или на старомодном крыльце, когда настоящая гроза расходилась как черт по бочкам. Мужчина дотянулся до правой дверцы и приспустил стекло. Брызги, влетая через щелку, пятнышками оседали на голубой коже сиденья, иногда, ласкаясь, долетали до щеки. Ролло понюхал воздух. Электричество. Отдает медью, что ли. Еще, чего доброго, молния ударит. Улица Кленов, 16. Направо. Опять потянул воздух. Походным костром пахнет. Значит, сюда. Огромные клены, «пурпурные короли осени», склонили над машиной мокрые шевелюры. Сейчас самый насыщенный цвет у – красный, это, видимо, заморозки со среды на четверг постарались. Скоро деревья со своей листвой распрощаются.

В конце улицы – хаос. Там, где была просторная кольцевая дорожка перед домом, теперь – изрезанная, изуродованная колеями грязная масса. Поперек стриженного газончика – глубокие рытвины. На гравии, между дорожкой и тем местом, где стоял дом, остались белые, хрустящие под ногой пятна. Куда ни глянь, везде масляные пятна, рытвины, уголья, битое стекло. Почерневшие сломанные доски торчали, как зубы, по краям ямины, образовавшейся на месте сгоревшего дома. Пожарные уехали. Одна пожарная машина боком саданула клен, последний из длинного ряда. Он так и остался стоять с зияющей раной. Края ее ощетинились щепками, волокна – как пух. За ним стоял красно-белый автомобиль управления пожарный службы: три колеса на траве, одно – на гравии. Машина увязла в грязи по самую ось. Под тентами сбились плотные кучки горожан: плачущие женщины, мужчины со стиснутыми зубами. «Скорая» стоит рядом с «Фредди. Быстрая и удобная пища». Под ярким ее балдахином? Ролло вырулил между «скорой помощью» и грузовиком с едой. Один из жующих взглянул на него, слизнул красный сок с подбородка. Ролло подождал. Никто не подошел к нему. Дождь лил. Люди со «скорой» бросили использованные салфетки в грязь. Из окошка яркого кузова машины сочился аромат кофе. Ролло поднял воротник куртки и перелез поближе, на пустое сиденье.

– Кофе, большой, черный. Без сахара.

Фредди, сухой и теплый Фредди, склонился над своей блестящей кофеваркой.

– Шеф полиции где? Не знаете? – спросил Ролло.

Фредди отсчитал сдачу и указал подбородком: мол, там, впереди.

Фургончик шефа полиции стоял задом к провалу. Полицейский в ярко-желтом макинтоше держал большой зонт над шефом, сидевшим на откинутом заднем бортике.

– Мистер Гилдер? – обратился Ролло.

Гилдер покосился на заговорившего сквозь струи дыма, дрейфующие вокруг болтающейся на губе сигареты. – В чем дело, сынок?

– Вы посылали за мной? В Университет. Университет Харлоу Шуберта.

– А-а. Астролог?

– Астроном. Да нет. Физик я. Читаю курс физики. Астрономия – мое хобби. У нас нет штатной единицы астронома, а я ближе всех к этому предмету.

Гилдер хрюкнул.

– Понимаешь, значит, в кометах? – Сигарета качнулась, пепел упал.

– В метеоритах, – кивнул Ролло. – Я так понял, вы решили, что тут метеорит свалился.

– Метеоры. Кометы. Не один черт?

– Не один. Отнюдь. Во-первых. – Тут до него дошло, что это не было вопросом. – С чего вы взяли, что тут метеорит?

Гилдер выплюнул окурок, тряхнул мятой пачкой, доставая новую сигаретку, прикурил от головешки. Вода в луже у ног полицейского приобрела желто-никотиновый оттенок от плавающих в ней разлохмаченных окурков.

– Иди, посмотри, – приказал Гилдер, махнув в сторону дыры.

Ручейки свежей дождевой воды устремлялись к пепелищу, выгибаясь дугой на коварном краю ямины. Ролло спрятал кулаки в карманы куртки и посмотрел вниз. Поначалу он вообще не мог ничего разобрать в мешанине обломков. Торчала бутылка из-под пепси с отбитым горлышком. Неопределенная часть одежды серого цвета дрейфовала, поддерживаемая на плаву вздувшимися пузырями. Валялся квадратный белый холодильник с языками гари, помятый, перекошенный. Книжка со сломанным корешком и вываливающимися страницами вертелась в медленном водовороте. Высовывались из воды гире причудливые чугунные ножки. Вокруг одной обмоталось полотенце. «Ванна», – догадался Ролло. Каких-нибудь двадцать четыре часа назад все было домашним, уютным, кому-то нужным. Кто-то читал книжку, наливал из бутылки, поправлял перед зеркалом кофточку, наполнял ванну, доставал продукты из холодильника. В середине все было перемешано: почерневшие доски, куски проволоки, гнутые трубы, поломанные картинные рамы. Венчал все мятый лист ржавой жести, под ним находилась часть какого-то механизма: шестерня с гнутыми зубцами, застрявшая в. В чем? Слиток. Металл: оплавленный, застывший, местами – в оспинах, местами – гладкий. Черепица с крыши, горелые доски облепили покатые стороны, скрывая его форму и размеры.

– Не метеорит, – доложил Ролло Гилдеру.

– Откуда это видно?

– Большой слишком.

– Ну и что?

– Дерево видите? – Ролло показал на обожженный клен.

– Дальше что?

– Стоит себе.

– Ну.

– Если б это был метеорит такого размера, то он бы свалил это дерево за милую душу. И следующее. И так на много метров вокруг.

– Дуришь меня, сынок?

Ролло погладил свою влажную бороду тыльной стороной ладони. – Нет, начальник. С полицией я никогда не шучу.

Гилдер хрюкнул.

– Ну и что это?

– Не знаю.

– Ты ученый или кто? Иди, посмотри.

До края объекта оставалось метров пять. Самая длинная доска была метра четыре. Ролло стал прикидывать. Длинная доска пересекала угол ямы. Физик взял другую и уложил ее на пружинящую середину первой, перегородив оставшуюся часть ямы. Импровизированный мост качался при каждом шаге. Ролло продвигался медленно, крошечными шажками. Дальний конец шаткого мостика вел к металлической глыбе. Доска так и норовила выскользнуть из-под ног. Ролло хватал руками воздух. Доска опять сдвинулась. Потом заскользила, дальний конец ушел под воду. Наклон значительно увеличился, стало Ролло поскользнулся, однако на доске удержался. Он начинал испытывать к Гилдеру чувства не самые теплые. По щиколотку в жиже, не имея твердой опоры под ногами, Ролло склонился над глыбой. На поверхности имелись отметины двух типов. Одни – черненые, другие – чистенькие. Из чего ученый сделал заключение: пока масса была мягкой, полурасплавленной, в нее попадали как капли воды, так и зола. Сизая твердая масса явно не была стальной. Ролло порылся в кармане в поисках ключей. Рябая поверхность процарапывалась легко, поддаваясь и стали, и бронзе. Молодой ученый развернулся и встал на четвереньки. Не смущаясь, он двинулся в обратный путь. – Свинец, – доложил физик, – свинцовая глыба.

– Ну и как она сюда попала? – Гилдер глянул на измазанные в грязи коленки Ролло.

– Не знаю. У старых домов бывают крыши со свинцовым листом.

– Жидкий свинец скатывается в шарики и катается ртуть. С чего бы ему сплавиться в один-единственный ком?

– Свинцовые водопроводные трубы?

– Опять же.

– Что же он, с неба упал? С самолета?

– Нет. Исключено.

– Тогда что?

Ролло вытер руки о штаны. Все равно стирать придется.

– Тайник? Может, кто-то припрятывал свинец? Кто здесь жил, кстати?

– Старик. Эфраим какой-то. Помер. Наследники заселились, совсем недавно.

– Эксцентричный старикан?

Гилдер отхлебнул дымящийся кофе, смял в кулаке стакан, швырнул его в табачную жижу. Закурил еще одну сигарету.

– Может, и так. Ага. Эксцентричный старикан свинец припрятывал. Мне это нравится. А зачем?

– Что «зачем»?

– Зачем свинец-то? Он богатый был. Зачем ему понадобился свинец?

– А я откуда знаю?

– Догадайся.

Ролло потянул себя за ухо.

– Бомбоубежище?

– Из свинца?

– Радиация. В шестидесятых многие себе бомбоубежища строили.

– Отлично, парень! – Ролло сложил руки и замолчал. – Соображаешь, – продолжал Гилдер. – Еще пару вопросиков и прикрываем дело. Первый: трупы.

– Трупы?

– А что, не заметил? Трупов-то нет нигде.

– Я полагал, их все убрали.

– Ученый, елки! Полагал он! Нет. Ни одного так и не нашли. В свинце, наверное. Похоже, вечеринка проходила в убежище. Все оказались в ловушка Кроме одного. Машины нет. Мы еще не знаем, кто именно сбежал. Машину пока не нашли. Теперь вопрос: в каком состоянии находятся тела внутри?

– Ну, собственно, никаких тел не будет. – Ролло потер нос. – Свинец плавится при трехстах с лишним по Цельсию… Триста двадцать семь и.

– Это сколько по-нормальному?

– По Фаренгейту? Шестьсот. – Ролло вытащил из нагрудного кармана логарифмическую линейку.

– Что это?

– Линейка. Калькулятор.

– У моего пацана есть. Ничего общего. На солнечных батарейках.

– Это старый.

– Потрясающие штуки япошки делают.

– Это – немецкая.

– И фрицы. Ладно. Ты сказал, шестьсот с лишним. – Шестьсот целых и.

– Моя старуха жарит в духовке при четырехстах. Прожарились они там что надо, ребятки, а?

Кулаки Ролло сжались в карманах куртки.

– Прожарились?. Я говорил, свинец плавится при трехстах двадцати семи. Внутри, когда все плавилось, было гораздо больше. Семьсот, восемьсот до тысячи градусов. При остывании там образуются чудовищное давление и конвекционные токи. Даже кости должны кальцинироваться.

– Кальцинироваться?

– Выгореть. В известь превратиться.

– Так. А осталось что?

– Примеси. Примеси в свинце.

– И никаких кусочков?

– Нет. Кусочков никаких.

Гилдер потер руки.

– Последний вопрос. Во сколько обойдется вытащить эту свинцовую глыбину?

– Я не инженер.

– Ты ученый или нет?

– Ну ладно. Сначала надо осушить яму. Может, сама высохнет, если дождь перестанет. Потом понадобится кран.

– Сколько это весит?

– Можно только догадываться.

Гилдер ждал.

– Тонны. Тут… э-э… пятьдесят, сто кубических футов. Сдельный вес – одиннадцать и триста сорок четыре тысячных. Раза в полтора тяжелее железа. Считай, тон двадцать, как минимум. Но это так, догадки. Всего-то не видно, может, она гораздо больше. И потом, может, свинец не чистый: оксиды, красный свинец, кристаллы углерода – масса примесей. Когда пол провалился, все потекло в одну дыру, вроде воронки, наверное, там что угодно может быть.

Гилдер вытащил еще одну сигарету. Полицейский в форме перехватил зонтик в другую руку и поднес зажигалку. – Тяжеловато… да и дороговато поднимать-то, а?

– Конечно.

– А тела все равно не восстановишь, так?

– Так.

– Хорошо. Держим в уме. Бомбоубежище – слишком большой вес, не стоит того, так?

– Да, но…

– Сегодня вечером на чрезвычайном заседании – в Городском собрании. Придешь в восемь: ты – эксперт.

– Но я не эксперт.

– Уже эксперт. Видишь, сынок, как выходит… В случаях стихийных бедствий Городское собрание оплачивает счета похоронным службам через полицию. Теперь смотри: ну вытащим мы эту свинцовую чушку из ямы, порежем на двадцать-тридцать кусочков, положим каждый в свой собственный гроб и похороним в своей могилке. Ну и что? Непонятно. И дорого. Очень дорого. Похоже, лучше похоронить всю эту хреновину как она есть. Разумно. И дешево. Ты только повторишь все, что здесь говорил мне, лады? С меня причитается. Гилдер не забывает своих друзей. В следующий раз, как прилепят тебе квитанцию за неправильную парковку, сошлись на меня. Идет?

Ролло побрел назад к машине. На лужи он уже не обращал внимания. Физик уже выезжал, когда пожилая женщина остановила его, постучав по стеклу. Лицо у нее было такое, будто его в темноте лепили. Ролло опустил стекло: – Слушаю вас.

– А все цветы, молодой человек. Говорила я им: никаких цветов, никаких растений. Правила есть правила. Взяли и принесли цветы. Говорила же: никаких цветов.

– Ах-ах. Да что вы говорите. – Ролло отъехал.

Ролло надо было вернуться к ритуальным службам. Он – вроде ответственного, так, кажется? Он миновал пораненное дерево (до раны никому нет дела) и запарковался в конце ряда частных машин – у служебных автомобилей свое место стоянки: отгорожено веревкой. Там стояли длиннющий «кадиллак» мэра, красно-белая пожарная Маршала и фургончик Гилдера. Последние две – пустые, а вот про машину мэра ничего нельзя сказать: темно-синие стекла. Родственники собрались в две кучки: справа – католики, все в черной униформе, слева – протестанты, в черном, сером и темно-синем. Обе поминальные службы – Ролло взглянул на часы – должны начаться минут через десять: одновременно. Чье-либо первенство недопустимо. Ролло открыл дверцу машины и застыл в нерешительности, с ногой на весу. Старушка стояла на краю ямы. Она вглядывалась в глубину, кулаки на бедрах, локти торчат в стороны. Ни дать ни взять птеродактиль, собирающийся взлететь. Голова повисла между приподнятыми плечами и медленно раскачивается из стороны в сторону на складчатой шее. Наконец старуха подняла голову и потрясла поднятыми кулаками, пригрозив небу и богам неприятностями. Она отошла. Резиновые боты под подолом черного из грубой ткани платья, вылезающего дюймов на шесть из-под коричневого плаща. Ролло взял зонт и подошел к освободившемуся краю. Доски убрали, укрепили стенки. Убрали мусор, холодильник, ванну. Дождь покрывает оспинами прозрачную водяную поверхность, на которой плавают цветы: слева – гортензии, справа – лилии. Соответствующие венки беспомощно висят на специальных штырях, воткнутых в холмик. Головки цветов или поникли под дождем, или медленно рассыпаются в воде. Позади родственников терпеливо ждут мокрые грузовики, полные чистенького дерна, бульдозеры. Водители покуривают себе с независимым видом. Напротив того места, где стоял Ролло, устанавливали переносную деревянную трибуну, прилаживали навесы. Желтые крашеные сиденья, никакой обивки. После церемонии мэр произнесет внеконфессиональную эпитафию. Молоток звякнул по последнему куску металлической трубки, конструкция готова. Словно сигнал прозвучал: обе службы начались. «Пребудь со мной» состязалось с «Аве Марией» в сопровождении портативного органа. «Аве Мария» пока выигрывала.

– Явный перевес!

Ролло думал так же, поэтому какое-то время прошло, прежде чем он откликнулся. Говорила женщина в плаще, туго перетянутом поясом, на голове у нее была шляпа «Феодора». Ролло заглянул ей в глаза сквозь очки, покрытые вуалью дождевых крапинок.

– Католики числом, протестанты – умением.

– А вы за кого болеете? – Женственность ее голоса сочеталась с напористостью.

– Вне конфессий.

– Вы Ролло Дернинг, не так ли?

– Да. Мы знакомы?

– Сэксони. Клэр Сэксони, «Монитор».

– А-а, пресса? Репортер?

– Верно. Я вас видела во время слушаний.

– О-о.

– Вид у вас был не слишком счастливый. Казалось, у вас было что сказать, но вы решили все оставить при себе.

– Нет. – Ролло ткнул носком неказистого башмака в грязь. – Пожалуй, нет.

– Пожалуй, нет?

– Не то, что вы думаете. Видите ли. – Ролло по правил свой макинтош. – Вы когда-нибудь..... трудно объяснить.

– Я слушаю.

– Ну. Может, у вас случалось: вот вы собираетесь что-то сделать, так как это необходимо. Но тут кто-то говорит, чтобы вы это сделали.

– Конечно, бывает.

– Что-то в этом роде и было. Все мои показания, все, что я говорил про тела там и прочее, – все это правда, но.

– Но?..

– Но это они хотели, чтобы я так сказал, вот что меня злило.

– «Они» давили на вас?

– Нет, вроде. Прямо – нет. Это было как… Ну, когда я говорил то, что нужно, они одобряли. А на остальное, что я говорил, внимания не обращали, не слушали. Не то, чтобы давили, а.

– А что вы еще говорили?

– Не знаю. Вроде ничего. Только, понимаете, какое-то неудобство, что ли, от всей этой истории. Разве ж это показания?

– Нет. Даже не сюжет.

– Сожалею. – Он пожал плечами.

Она повернулась, чтобы уйти.

– Ладно, что толку здесь болтаться. Стройплощадка, а не похороны. Поеду-ка лучше в Драммонвиль.

– Драммонвиль?

– Они нашли парня, который пропал.

– Ну-у?

– Сын из той семейки. Странный случай. Разбил машину о телефонный столб. На дороге – никого. Единственное дорожное происшествие. Погиб бы, да на нем было что-то вроде шлема – от хеллоуиновского костюма. Это и спасло ему жизнь. Сейчас парень в больнице.

– Вот и выяснится, что там стряслось, прав я был или нет насчет бомбоубежища.

– Может быть.

– Может быть?

– Амнезия у мальчика. Он к тому же наследник. Мать умерла, брат – умер: все достается ему. А тут амнезия. Официальная версия: кто-то подмешал в напитки ЛСД на вечеринке. Все впали в наркотическое опьянение, как-то получился пожар. Молодой Джейми Халифакс так поражен, ошеломлен, что удирает оттуда – уезжает. И ударяется в столб. Но он – единственный наследник.

– И это кажется вам подозрительным.

– Работа такая.

– Вы же не хотите сказать, что подросток убил всю семью и своих школьных друзей, чтобы наложить лапу на семейное барахло?

– И не такое бывает. Бомбы в самолеты подкладывают, чтобы избавиться от супруга и получить страховку, да мало ли что.

– Леди, у вас нехорошие представления о жизни.

– Работа.

Клэр ушла. Под легким моросящим дождем Ролло дождался, пока последний ковш земли опустят, заровняют, навсегда скрыв серую глыбу. Он так и не заметил бревно, торчащее из свинца под утлом сорок градусов. Никто не заметил.

Глава 3

Три сотни акров, просторных, ровных. Город, на глазах разросшийся из городка, словно притягивал деньги, как перезревшее яблоко. «Пластикорп» уже перенес сюда свое Центральное отделение. Утвердился триумвират сцепленных друг с другом империй: Рестораны «тикса», «Слатс & Спайкс уорлдуайд» и «Уайлд Кард Инкорпорэйтед». Множество компаний образовалось здесь, много больше, чем в подобных городах, одна из них приобрела заброшенную военную авиабазу и переоборудовала ангары в киностудии. Что там делалось – от широкой публики держали в секрете. Город процветал, разрастался. Новая больница, щедро дотируемая «Пластикорпом», новые библиотеки, зоны отдыха, бассейны. Бум ресторанного бизнеса. Построены два торговых гиганта: «Торговый» и «Увеселительный пассаж Ксанаду», «Отели Великого Хана» – Цены на недвижимость росли и росли без каких-либо признаков стабилизации. «Монитор» обзавелся разделами «финансы» и «стиль жизни», потом появился «дейли». График состязаний в гольф становился более насыщенным. Солнце сияло на улицах Ридж-Ривер. Бедные остались бедными. Что касается тех, у кого имеется талант продавать, то они.

Доходы, поступающие в ваше распоряжение, увеличиваются, у вас становится больше вещей. Больше вещей – требуется больше помещений. Старое перестраивается: трущобы снесли, поднялись высотные здания. Город оставался ненасытным, поглощая большие территории. Три сотни акров, ровных, просторных. Земли для первоочередной застройки. Пять с лишним лет, однако, понадобилось для того, чтобы первый землемер наконец пробрался сквозь высокие густые травы. Формальности, связанные с наследованием, заняли год. «G. & D. Недвижимость и инвестиции» по суду курировали эти дела. Имела место некоторая задержка из-за юридических сложностей. В деле имел интерес старик садовник, Вуди, но его так и не нашли. Наконец, суд постановил считать его умершим, предположительно погребенным в свинце. Наследник был еще слишком молод и содержался в санатории. В конце концов Джейми Халифакс достиг совершеннолетия и обрел дееспособность. Он хотел, даже очень хотел. В конечном счете – и это не явилось ни для кого сюрпризом – счастливым покупателем стала «Уайлд Кард инкорпорэйтед». Два главных условия были приняты. Застройщик согласился на то, что в парке будет воздвигнут Мемориал Школы, жилые постройки будут строиться не ближе ста пятидесяти футов от него и что Колдовской Холм будет передан в общественное пользование. Улицу Кленов расширили, улучшенное покрытие подняло ее сразу на несколько рангов, вдоль нее появилось множество сервисных пунктов. Проложили и новые дороги. В самой отдаленной части владения землю поделили на участки, площадью по акру каждый. Южную часть участка отдали под коммерческую зону. С внешней стороны, надвигаясь, росли дома. Акр за акром, медленно приближалось строительство к Мемориальному Парку.

К Нему.

Последним шагом стал персональный проект Питера Уайлда: «Гексаген». «Гексаген» должен был вырасти из земли пятьюдесятью этажами солнцезащитных стекол и меди. Подножие его должно быть ровно в ста пятидесяти футах от центра Мемориала. Название оправдано гексагональной формой. Каждый этаж, исключая первый, с рекреационной зоной, вместит двенадцать квартир-люкс, из которых шесть будет просторными, шесть – настоящими хоромами. Последние использовали дополнительную площадь шестиугольных выступов. Законченное сооружение представляло собой сверкающий многофасеточный кристалл. Поговаривали, что он походит на глаз насекомого. Линия, проведенная через сдобренную ферментом подстилку из гноя, венчающую Его кокон, и далее вдоль медленно разрушающегося дубового бревна, прошла бы сквозь восемь квартир, шесть холлов, шахту лифта, один гимнастический зал и бассейн. Его разум контролировал сей воздушный путь, встречая, однако, лишь пустоту… Пока ячейки не начали распродаваться.

Глава 4

Бэрр натянул плавки и надел халат. Ему уже мерещился запах хлорки. Сунул широкие ступни в тряпичные шлепанцы. Прихватил с туалетного столика часы. Ключ от квартиры опустил в карман. Пожалуй, все. Его квартира находилась рядом с лифтом – Бэрр не любил коридоры, даже широкие. Он коснулся рукой двери, покрытой защитной пластиной, расправил могучие плечи и направился к лифту. Уже из-за одного этого он въехал бы в «Гексагон»: лифты просторные, окна от пола до потолка – вот уж действительно открытость. Есть здесь и роскошный бассейн. Для клаустрофоба средних лет, любителя поплавать – вещи существенные. Четырнадцать ноль семь. Бассейн находится тремя этажами ниже – на десятом. Кабина лифта внутри тоже шестиугольная – шесть обтянутых муаровым шелком стен. В лифте никого. Бэрр не любил толкотни. Не будет бросать в дрожь, как бывало каждый раз раньше, когда он поднимался. Что ж, может, Бэрр приходит в норму. Время идет. Тридцать лет – срок достаточный. Сколько еще единственный несчастный случай может портить жизнь? Двери раздвинулись, и Бэрр поспешно вышел из лифта. Запах хлорки здесь гораздо сильней. Часы высоко на стене показывали семь минут третьего. «Грандиозный вечер. Начало в три», – что-то он рановато. Коридор здесь был еще шире, чем в жилых этажах. Набравшись смелости, Бэрр решил обойти хоромы по периметру. Себя проверить, да и время убить. Сауна для женщин, сауна для мужчин, общая сауна, где обязательны купальные костюмы. Все точно, как в рекламе, хоть он и не в силах вообразить себя в бане рядом с потеющими бабами. Гимнастический зал. Мужчина заглянул внутрь. Велотренажеры, имитаторы «Наутилус».

Стены, кажется, чуть ближе друг к другу. Да, правда. «Наутилус».. Вспомнился вдруг железный прут, давящий на грудь. И сразу Бэрр начал задыхаться. Еще что здесь? Ванны с подводным струйным массажем, горячие ванны, души – всего две кабинки. Ну, хоть не общая душевая. Бэрр дошел до шестого угла и повернул к лифтам.

– Добрый день.

Стройный и бледный молодой человек, произнесший эти слова, стоял за лифтом, прислонясь спиной к стене. Бэрр протянул руку.

– Здравствуйте, здравствуйте, молодой человек. Мы соседи? Вы здесь живете?

– Да. – Молодой человек локтем оттолкнулся от стены и вынул правую руку из кармана брюк. – Сэйлия. Хэрри Сэйлия, – сказал он, тряхнув руку Бэрра.

– Бэрр. Бэрр Карпатьян. Четырнадцатый этаж.

– У меня одиннадцатый. Как-как? Бэрр?

– От Бэрреклаф. Моей матери хотелось быть во всем истинной англичанкой.

– Карпатьян… Это же не английская фамилия? Да?

– Армянская. От отца.

– Рад познакомиться, Бэрр. Давно въехали?

– Примерно неделю назад. А вы?

– Одним из первых, но не жил здесь. Уезжал по делу.

Бэрр оглядел голубой блейзер Хэрри и серые фланелевые брюки. – Вы не будете сегодня плавать?

Хэрри осмотрел кончик тонкого носа своего ботинка. – Сомневаюсь я, что сегодня кто-нибудь вообще будет плавать. Приглашение было какое-то туманное, а?

– Торжественное открытие. Банкет на бортике плавательного бассейна. Что ж тут туманного?

– Вот именно. Банкет на бортике. Или в бассейне. Не одно и то же, правильно?

– Может, вы и правы. Выходит, я оделся неподобающим образом.

– Вряд ли кто-нибудь станет к вам с этим лезть.

– Преимущества возраста, сынок. Людская болтовня со временем перестает задевать – уж столько всего было. Войдем? – Бэрр кивнул на двойные двери.

– Потом. Увидимся внутри.

Бэрр, пройдя коридор, облицованный кафелем и, слава Богу, короткий, вступил в гулкое резонирующее пространство с мерцающим освещением. В первый момент Карпатьян почувствовал разочарование. Ширина бассейна – всего шесть метров. Потом понял, что бассейн кольцевой, или, скорей, шестиугольный, и охватывает все пространство этажа. Лифты и все другие службы образовывали посреди него остров. И хорошо, и плохо. Не нужно возвращаться обратно. Зато нужно все время держать голову над водой – следить за…

Справа от Карпатьяна стояла женщина, смотрела в воду. Оранжевые плетеные сандалии на каблуках клином, ядовито-зеленые брюки в обтяжку и лимонно-желтый прозрачный верх. Под тонкой тканью просматривались лямки желтого бюстгальтера. Они глубоко врезались в мясистую плоть – нагрузка, видно, немалая.

– Здравствуйте, – сказал Бэрр. Голос его отклик нулся эхом.

Женщина дернулась и качнулась, взмахнув руками.

– Извините, я не хотел вас напугать.

– Ничего страшного. – Она выпрямилась и обернулась к Бэрру. – Верхняя часть перевешивает. – Женщина улыбнулась и огладила руками грудь. – Я бы не утонула: плаваю прекрасно. Вообще-то я в любом деле хороша.

Волосы у нее были желтоватые, с правой стороны надо лбом зеленела закинутая назад прядь. Открытый лифчик был сильно затянут снизу, так что полные груди сидели в чашечках, как две порции мягкого розового пудинга. Женщина оплть улыбнулась. Передний зуб сверху чуть отличался по цвету, будто заплатку поставили. – Вы плаваете, мистер?..

– Карпатьян. Бэрр Карпатьян. Да, я люблю плавать.

– Брассом? – Веки с толстым слоем зеленых теней прикрылись. Женщина опустила левое плечо, повернула к нему раскрытые ладони.

– Иногда. Но чаще на боку.

– Тоже неплохо. Марша. Меня зовут Марша. Двадцать седьмой этаж, квартира один.

– Четырнадцатый, пятая. М-м, вы не знаете, где может происходить прием гостей?

Марша неопределенно махнула рукой, качаясь и почти падая.

– Спасибо, рад был с вами познакомиться, Марша. Наверное, в бассейне увидимся.

– Буду ждать с нетерпением.

Бэрр поспешил прочь не оглядываясь. Он знал, что в свои пятьдесят пять, с намечающимся брюшком и с челюстью, смахивающей на ковш экскаватора, до Адониса ему далеко. Как бы вела себя Марша с мужчиной помоложе и попривлекательней? Изнасиловала?

Из другого утла донеслись приветственные звуки голосов. К облегчению Бэрра, это оказалась семья – простые, нормальные люди. Тучный мужчина, впрочем, не слишком, если приглядеться. Он стоял в такой величественной позе – расставив ноги, выпятив живот и опустив двойной подбородок. На нем была темно-синяя тройка, бледно-голубая рубашка, красный галстук, ботинки из кордовской цветной кожи. Женщина – наверное, его жена – была одета в платье цвета морской волны с длинн…

– Бэрр, – представился он. – Четырнадцатый этаж. – По-видимому, нужно было называть квартиру, но после Марши Бэрру не хотелось выдавать сразу же все подробности.

Мужчину звали Рэндольф Эльспет.

– Торговый агент, «Пластикорп».

Жену звали Джейн, а дочек – Пандора и Персефона.

– Я на пенсии, – уточнил Бэрр. Неужели обязательно сообщать место работы?

– Я вижу, вы сегодня не собираетесь плавать, – заметил Бэрр, глядя в бескрайний простор голубого жилета.

– Не плаваю. Слишком занят, – будто это некая добродетель.

– У Рэндольфа, моего мужа, сердце пошаливает, – поспешила сообщить Джейн. – Ему нужно ограничивать свою, э-э, физическую нагрузку. – Женщина прикусила нижнюю губу.

– Я же сказал – некогда, – повторил Рэндольф.

– Я думал, что плавание не противопоказано сердечникам, в умеренных дозах, конечно, – заметил Бэрр.

– Видите ли, – сказала Джейн, – есть много вещей, которыми он МОГ бы заниматься, если б захотел. У меня диплом медсестры, но он меня не слушает.

Рэндольф взглянул на часы. Бэрр сменил тему. – А ваши дочки? Они-то плавают? – спросил он у Джейн.

– Как рыбы! – хором сообщили девочки.

За спиной у семейной группки разъехались раздвижные двери, открывая взорам комнату для приема гостей. В баре за стойкой появились две хорошенькие молодые девушки.

– Пойду, пожалуй, выпью чего-нибудь, – сказал Бэрр. – А вы как, не против?

– У меня встреча, – заявил Рэндольф. – Джейн!

– Да, Рэндольф?

Рэндольф смотрел на нее сверху, нахмурив брови. – Ты же знаешь.

– Да, Рэндольф.

Отец семейства повернулся к Бэрру.

– Приятно было познакомиться, мистер Карпатьян, Присмотрите за моими, ладно? Чтобы все было в порядке.

– Конечно, но разве миссис Эльспет сама не приглядит за девочками?

– Да-да, конечно. Я просто имел в виду. Ладно. Пора идти. Важная деловая встреча. До свидания.

Все посмотрели ему вслед. Бэрр повернулся к оставшейся троице, все как-то зашевелились, будто освободились от чар. Персефона, уперев руки в бока, откинула полы халата, демонстрируя молодые стройные ноги. Пандора привалилась спиной к стене, выставив одну лодыжку из-под халата и оттянув носок. Джейн, встряхивая головой, распускала крутые волны волос, откалывала камею. Шаль соскользнула с ее плеч. Глубокий острый вырез на платье обнажил полную грудь. Пожалуй, девочкам лет по пятнадцати. Джейн…

– Вы плаваете, миссис Эльспет? – поинтересовался Бэрр.

– Джейн, если не трудно. Я очень подвижная. В здоровом теле здоровый дух. – Она огладила платье руками сверху вниз. – Купальник на мне – под платьем.

Она посмотрела Бэрру в глаза.

– Вы что-то говорили насчет выпить…

– Конечно. Простите. Что вам предложить?

– Белого вина с содовой, если есть. Это мне, а девочкам – имбирный эль.

– Коку, – попросили девочки.

Мать посмотрела на них.

– Прекрасно, в порядке исключения. Значит, кока-колы.

– С водкой, – изрекла, подмигнув исподтишка, Персефона. Или Пандора. Бэрр притворился, что не расслышал. Напитки подавала третья девушка. Она стояла за покрытым скатертью столиком. Как и двум другим, ей было лет двадцать. Тоже симпатичная, в цветастом топе-лифчике и рубашке-саронг. «Из какого-нибудь агентства», – предположил Бэрр. Столик был заставлен бокалами для шампанского. Все внимание девушки было обращено на маленького мужчину в сером костюме. Бэрр наблюдал его со спины.

– Один кусочек сахару, одну каплю тоника, две унции шампанского, – говорил тот. – Именно две, не три, и не две с половиной, а ровно две. Ясно?

– Но мистер Тони сказал… – начала девушка. – Меня не волнует, что сказал мистер Тони. Он может руководить, как ему заблагорассудится, своим «Стиксом». Здесь я распоряжаюсь. Ясно?

Взгляд девушки встретил взгляд Бэрра, и она опустила глаза. – Да, поняла, сэр.

Серый костюм обернулся к девушкам за стойкой бара. – Одну унцию, будьте добры. И никакого потворства гостям, поняли? Когда будете подавать шипучку, сначала наложите в стаканы лед, и до краев, слышите?

Обе кивнули. Одна из них слушала коротышку, надув губки. Когда распорядитель отвернулся, она показала ему розовый язычок. Увидев, что Бэрр это заметил, девушка усмехнулась.

– Можно белого вина с содовой? – улыбнувшись, спросил он.

– Да, сэр.

Пока она наливала, Бэрр добавил:

– И два больших стакана кока-колы – безо льда, пожалуйста, и три рома, У вас есть темный ром? «Лэмб'с», например?

– Только белый «Баккарди», извините, сэр. – Маленький неуклюжий книксен.

– Замечательно.

Бэрр взглянул на ряд бокалов, а потом торжественно добавил по одному кубику льда из пластиковой вазы в каждую кока-колу. Девушка фыркнула и прикрыла рот рукой.

Бэрр налил два мерных стаканчика рома вместо положенного одного в третий бокал, где уже была унция. – Спасибо, – наконец произнес он.

Коротышка просверлил Бэрра яркими черными бусинами, когда тот проходил мимо него.

Бэрр стоял рядом с Эльспетами и рассматривал прибывающих гостей. Его внимание привлекла пара беседовавших в двух шагах от него женщин. Столь же привлекательных, сколь разных. Спиной к нему стояла блондинка со взбитыми, как шапка пены, волосами и белоснежными плечами. Откровенный вырез короткого платья. Тихим голосом она обращалась к высокой женщине в голубом платье. Платье на ней было из тех, что шьют на заказ. Его украшали хрустящие лацканы из белого пике. Бэрр понял, что ошибся насчет ее роста… Она глядела на блондинку – сверху вниз. Блондинка чуть шевельнула ногами, обращая внимание Бэрра на икры, красивые икры, и маленькие лодочки на дурацких завязках. Все здесь, за исключением самого Бэрра, казались молодыми и красивыми, даже Джейн Эльспет. Бэрр чувствовал себя не на месте, словно биде в уличном сортире. Он отставил стакан с остатками рома, а Джейн допила свой спикер.

– Еще? – спросил Карпатьян, – или коктейль с шампанским? Там есть.

– Шампанское? Было бы недурно!

Бэрр взял три маленьких пластиковых стаканчика и понес их в бар. – У вас высокие стаканы есть? – поинтересовался он.

Девушка принесла высокий бокал для коктейлей. Потом, не спрашивая, налила в его стакан порцию рома. Бэрр посмотрел вокруг.

– Все в порядке, – успокоила девушка. – Тричера нет, он надзирает за гостями. Чтоб все по стойке «смирно» стояли.

– Кто этот противный коротышка? – поинтересовался Бэрр.

– Вы разве не знаете? Он ваш домоуправитель.

– Вот черт!

– Ага! – Она улыбнулась. – Я от него столько всего выслушала по поводу этого вечера – да вы были свидетелем.

Бэрр налил три коктейля с шампанским в высокий бокал и понес напитки Джейн Эльспет. Девочки уже сбежали от матери. Она стояла с их пустыми стаканами в руках. Бэрр забрал стаканы и бросил в окошечко с надписью «для отходов». Две молодые женщины все еще болтали. Та, что в голубом платье, сложив руки на груди, переминалась с ноги на ногу, только что каблучком не постукивала. Вдруг она бросила: – Ах, извините. Я вижу, появился мой знакомый.

Полдюжины человек оглянулись посмотреть: кто же это? Блондинка с пышной прической тоже медленно повернулась и теперь смотрела недоуменно, открыв рот. Бэрр отступил на полшага, и они втроем образовали новую группку. – Эй, привет, вот это миссис Джейн Эльспет. А я – Бэрр Карпатьян. Мы все соседи, так?

– Х-Холли. Холли Колдер… мисс. Я живу на шестнадцатом, квартира два.

– Мисс? – вскинула бровь Джейн Эльспет. – Мистер Карпатьян на пенсии, мисс Колдер. Мой муж работает в «Пластикорпе». А вы чем занимаетесь?

Пальцы Холли дрогнули. На руках ни одного кольца. – Я-то? Ничем в основном, у меня и так все в порядке. С деньгами и со всем остальным.

– Это, должно быть, неплохо, – заметила Джейн. – Бэрр, вы не видели моих девочек?

Бэрр обернулся.

– Да вон они. Разговаривают с каким-то пареньком.

Юноша, о котором шла речь, был примерно на год старше близнецов. Он стоял спиной к Бэрру, поэтому тот мог видеть только его длинные волосы и острые лопатки с россыпью прыщей. Юноша уже разделся до плавок и собирался лезть в воду.

– Извините, – проговорила Джейн. Она сделала шаг в сторону своих девочек. Холли дотронулась пальцем до ее руки.

– Ах, оставьте вы их в покое, – попросила она. – Это не опасно.

Глаза Джейн сузились:

– Стоят слишком близко. Вот бы их отец.

– Но они совсем еще дети, – перебила Холли. – Они же не шумят. Знаете, как говорят: чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало.

Джейн кинулась к девочкам.

– Я что-то не так сказала? – спросила Холли.

– Не беспокойтесь, – успокоил Бэрр.

Джейн Эльспет ходила вокруг дочек. Те пытались ее не замечать. Дюйм за дюймом мать подбиралась к ним, пока наконец парень не повернулся и не прыгнул в воду. Тричер вихрем пронесся мимо Бэрра.

– Сейчас же прекратить! – завопил управляющий. – Прекратить и вылезти из воды немедленно!

Мальчик находился под водой. Когда его голова появилась на поверхности, он тут же увидел перед собой коротышку. Тот продолжал верещать, сидя на корточках.

– Здесь нельзя купаться!

Мальчик обеспокоенно огляделся. Бэрр извинился перед Холли и широко зашагал к бассейну. Тричер вытянул руки над водой, пытаясь схватить мальчика за волосы.

– Собираетесь искупаться, мистер Тричер?! – поинтересовался Бэрр.

– Нет, не собираюсь! Здесь нельзя купа…

– Да? А я вот как раз собираюсь, – перебил Бэрр. Он скинул халат и прыгнул в воду. Тричер отскочил назад, но волна успела-таки окатить его до колен.

– Вылезайте немедленно! – завизжал управляющий.

Бэрр подплыл к бортику и положил на него руки. – Уж не собираетесь ли вы меня схватить? – спросил он сладким голосом. – А то, может, я вылезу и сам вас схвачу? – Его бицепсы напряглись. Тричер поспешно отступил назад, потеснив близняшек.

– Я полагаю, вам известно, что. – начал он.

– Что известно? – спокойно переспросил Бэрр.

Тричер подлетел к высокому блондину в сером шелковом с выделкой костюме. Тот вел под руку рыжеволосую даму в чесучовом платье. Вслед за ними, покачиваясь, двигалась Марша. Тричер сглотнул слюну. Красноватые прожилки, заметные на его щеках, вдруг исчезли. Он побледнел. Теребя руки, он сжимал и поглаживал их, пытаясь прийти в себя. – Мистер Уайлд… – проговорил он.

Питер Уайлд повернулся к Бэрру и юноше:

– Я должен извиниться за это создание. Плавайте на здоровье. – Затем он обратился к Тричеру. – Эти джентльмены являются вашими нанимателями. Это следовало бы уяснить: в дальнейшем это поможет вам вести себя подобающим образом с постоянными жильцами «Гексагена».

Тричер смотрел в пол.

– Больше это не повторится, сэр. Даю слово.

– Вы очень любезны. В таком случае обещание за обещание. Вы дали слово, что второго такого инцидента не будет. В свою очередь разрешите мне заверить вас, что не будет и третьего. Вы меня понимаете, мистер Тричер?

– Да, сэр.

– Прекрасно. Я уверен, что у вас полно дел в других местах. – И Уайлд отвернулся от коротышки. – Я вижу пустые стаканы, господа! Так не годится! Пожалуйста, забудьте этот жалкий эпизод и продолжайте веселиться.

Владелец «Гексагена» повел рыжеголовую в бар. Марша последовала за ними. Мальчик подплыл к Бэрру: – Спасибо. Ну и проучили вы этого маленького подхалима!

– Не бери в голову, сынок. Купайся, сколько хочешь.

– Видели вы эту шлю… девушку, ну, что с мистером Уайлдом пришла? – спросил мальчик, закатив глаза. – Даму с рыжими волосами?

– Ага. Знаете, кто это?

– Нет.

– Честити.

Бэрр не понял.

– Кинозвезда, ну как же, Честити.

– Что-то не припомню…

– В порнухе! В порнухе снимается. Там, в студии, ну, на бывшей авиабазе.

Бэрр старательно убирал с лица улыбку.

– А откуда вам известно о порнофильмах, молодой человек?

Мальчик взглянул на воду.

– Слышал. Про Честити все знают. Ее показывали по телевизору на прошлой неделе. Передача была, она там интервью давала.

– В самом деле?

– Да. Интервью Клэр Сэксони, знаете передачу: «Клэр и Симпл»? – Прости, не знаю такую.

– Как, Клэр Сэксони не знаете? Клэр Сэксони, с телевидения? Она же здесь живет. Да вон она.

Юноша указал на стоявшую по-военному женщину в бело-голубом платье. Теперь она беседовала с брюнеткой в розовом органди. Вот уж эта была действительно ниже ее ростом. Зато ее волосы спускались ниже поясницы. Клэр Сэксони смотрела поверх головы своей компаньонки, осыпая комнату пулеметными очередями взглядов. Бэрру хотелось, чтобы брюнетка повернулась, хоть он и готов был к разочарованию. Женщины с такими длинными волосами редко оказываются красивыми.

– Как вы думаете, она тоже здесь живет? – прервал мальчик размышления Бэрра.

– А? Кто?

– Честити. Вы не знаете?

– Нет. Может, дадим еще кружок?

Не успел мальчик ответить, как Персефона и Пандора сбросили халатики и, оставив их на попечение надоедливой матери, попрыгали в воду.

– Я думаю, у тебя теперь есть занятие, – заметил Бэрр, но мальчика уже не было рядом.

– Очень мило с вашей стороны, – пророкотал над ухом у Бэрра чей-то голос.

Он взглянул вверх. Перед ним стоял широколицый мужчина в шотландском клетчатом костюме.

– Приглядели за моим мальцом, – продолжал мужчина. – Оч-чень мило. Мы вам благодарны, я и миссис Эккерман. Меня Элом зовут, вот жена моя, Рона. А сын – Тони.

Представился и Бэрр.

– Я бы сам на его месте струхнул. Когда не на работе, там я не робею. Я программное обеспечение продаю. Тричер вот пашет на Уайлда. А Питер Уайлд-то – это ж из моих лучших клиентов в Ридж-Ривер. Он и «Пластикорп». Мы же от океана до океана, в международном смысле. Как филиалы открыли в Торонто и Ванкувере. Полмиллиона миль в год – по земле и по воздуху. А ты что? Работаешь?

– Я на пенсии.

– А-а. – Лицо Эккермана потеряло выражение. – Ну ладно, еще раз спасибо. Увидимся.

Бэрр подумывал о том, чтобы проплыть еще кружок. Он привык плавать один – и получать удовольствие. Но сейчас случай особый, светский: совершать одиночный заплыв выглядело бы неучтиво. Вот только по отношению к кому? Тем временем шум все нарастал. Народу прибавилось, в баре почти все места заняли. Здесь, в воде, у него идеальная позиция для наблюдения за людским водоворотом. Со стороны. Может, возраст? Пришлось признаться себе, что здесь хорошо подслушивать – вот он и сидит в бассейне. Сплетни – дело женское, конечно. Бэрр всегда считал, что это занятие для похотливых стареющих дам, отягощенных определенными расстройствами. Теперь он сам – и стареющий, и с расстройствами. Мужской климакс? Это было. Это было-.. Ого! Месяцев шесть, как Бэрр последний раз проснулся рядом с женщиной. С теплым тельцем под боком. Как тут не разыграться самым скотским наклонностям.

Плотная бурлящая толпа вытолкнула на бортик длинноволосую брюнетку. Бэрр подался в сторону. До того, чтобы заглядывать под юбки, он еще не докатился. Без приглашения, во всяком случае. Клэр Сэксони произнесла:

– Извините, там, кажется, мой знакомый.

Видимо, так она поступает обычно. Пройдя вдоль бортика, Клэр постучала какого-то молодого мужчину по плечу:

– А я, кажется, вас знаю.

Мужчина повернулся и наморщил лоб.

– Что-то я не. А-а, ну конечно! Конечно, вы меня знаете. Ролло. Ролло Дернинг. А вы – репортер из «Монитор».

– Была. И недолго. Теперь я на «Ридж-Ривер TV», Передача «Клэр и Симпл». У вас ведь была борода?

– Я ее сбрил. Тогда я был моложе.

– Это я заметила.

– Простите. Я не сразу связал – телевидение и вы. На экране вы выглядите несколько иначе. Я думал, вы выше. Разве вы не носили очки?

– А вы были свидетелем от Сити Стар на слушании га… – мы встретились на заупокойной службе. Это – э...... да уж лет семь прошло. Вы тогда были недовольны мной – насколько я помню. Вы не в Университете? Уже нет. В промышленности. Я работаю в «Пластикорпе».

– Вы, физик, в фирме по производству пластмасс?

– Ну, «Пластикорп» не только пластмассами занимается. Впрочем, неважно. Я не физик. Математик. Топология – моя специальность, если уж быть точным.

– Топология?

– Да. Некоторое время мы занимались этим вместе профессором Андреа Мартинсон – до ее смерти.

– Помню. Они с мужем были убиты этим сбежавшим убийцей, как его?

– Смай. Только это был не муж, а брат, насколько знаю.

– Какая разница. Извините меня, там, кажется, что-то происходит.

Бэрр подтянулся на руках посмотреть, что же там «происходит». Стройная фигурка – Бэрр не мог понять, мужчина это или женщина – в форме шофера прошествовала в зал и сейчас разговаривала с Питером Уайлдом. Питер повернулся и что-то сказал Честити, подал кому-то знак рукой и отбыл вместе с шофером-шоферессой. «Любопытно, – подумал Бэрр. – Уайлд оставил знаменитую или скандально знаменитую Честити в одиночестве. Кто же будет первым? Кто из мужиков к ней подойдет?» Но это оказался вовсе не мужчина. Желтоволосая Марша в своем цитрусовом одеянии вскоре зажала рыжеволосую в углу. Марша махнула рукой в сторону бассейна, и Честити кивнула. Обе женщины подошли к бортику, провожаемые взглядами всех присутствовавших здесь мужчин. Даже юный Тони Эккерман прекратил возиться с Персефоной и Пандорой. Оставленные без внимания девочки одинаково надули губы. Марша скинула свой прозрачный топ. Эл Эккерман подхватил его на лету. Держась за плечо Честити и прыгая на одной ноге, женщина стягивала лимонные брюки. Эккерман подобрал и их. Миссис Эккерман стояла, опустив длинный острый нос. Нижняя часть бикини Марши представляла собой пухлый выпирающий треугольник. Основание его находилось шестью дюймами ниже шва от аппендицита. Марша подошла к краю бассейна, приложила к губам согнутый палец, потом высоко подняла руки – груди при этом почти выскочили из чашечек лифчика – и ласточкой скользнула в воду. Это был великолепный прыжок. Мужчины одобрительно загудели. Некоторые женщины направились к бассейну и начали раздеваться. Честити подождала, пока сошла рябь на воде после прыжка Марши и стихли аплодисменты мужчин. Она взялась рукой за язычок молнии на своем зеленом чесучовом платье. Воцарилась абсолютная тишина. Рыжеволосая потянула язычок молнии, и платье упало к ее ногам в бассейн. По сравнению с бикини Марши купальный костюм Честити выглядел очень скромно. Белый целиковый, в верхней части напоминающий блузу. Нижняя часть подчеркивала формы, но вырезана была но вырезана была неглубоко. На лицах мужчин читалось разочарование. Женщины, собравшиеся на краю бассейна, продолжили раздевание. Честити спрыгнула в воду. Она погрузилась в воду только по шею, чтобы не испортить прическу и макияж. Пройдя под водой вдоль стенки, она взобралась на бортик. Все ахнули. Белый скромный купальник Честити стал совершенно прозрачным.

«Да, это не просто 1:0 в пользу Честити, – подумал он. – Это нокаут». Розовые соски порно-звезды повернулись в сторону бара. За Честити отправилась половина мужчин. Неожиданно и Бэрр почувствовал жажду. Вечер был в разгаре. Вскоре бассейн наполнился криками и всплесками. Бэрр со своей удобной позиции на краю бассейна наблюдал вовсю флиртующих гостей, со всеми их быстрыми легкими прикосновениями в воде. Джейн Эльспет позвала девочек, приказывая им выйти из бассейна. «И правильно, – решил Бэрр, – это уже вечер для взрослых».

Близняшки взобрались наверх, и Бэрр заметил Тричера. Тот прищурившись смотрел на них. «Недоволен? – размышлял Бэрр. – Или тут что-то другое? Нездоровый интерес?» Карпатьян встал и направился в бар. Честити все еще находилась там, ее окружали мужчины, уговаривавшие красавицу опять залезть в бассейн. Почти высохший купальник стал вновь разочаровывающе целомудренным. Бэрр маленькими глотками допил ром и завязал разговор с Джоном Холлом – студентом, заканчивающим учебу в Университете. Джон, похоже, единственный здесь мужчина, чьи мысли не занимало тело Честити. Увы, парень был одержим ловлей рыбы на мормышку – тема, которая доводила Бэра до зубной боли. Карпатьян извинился и пошел прогуляться среди собравшихся. Он опоздал. Толпа незнакомых до этого людей уже разбилась на небольшие оживленные группки. Бэрр толкнул дверь сауны с надписью «общее отделение». Марша сидела на верхней полке. На нижней растянулся мужчина, которому она наливала вино в разинутый рот. Мужчина отплевывался. У нее с одного плеча свалилась бретелька. Мужчина вцепился в лодыжку Марши, будто она была его собственностью.

– Пардон, – пробормотал Бэрр. Но эти двое даже не заметили его.

Бэрр отыскал свой халат и направился к лифту, одинокий и никому не нужный. Ему было невероятно жаль себя.

Глава 5

Оно обучалось медленно. Таково существование в ожидании, в преддверии жизни «с открытым концом». И все же, Оно училось. Двухглавый Бог – Боль и Наслаждение – учит все живое. Оно узнало, что нет равных человеку в способности к сладостному ужасу, к изысканному страданию. Чудовище узнало: человек может стать опасным, даже для Него. Как любое создание, пострадавшее от одного и того же дважды, Оно научилось уважению к врагу и бдительности. Подобно дохлой рыбе, колеблемой слабым течением, Оно ворочалось в кашице разжиженной гнили, но ни разу Его голова не очутилась в том месте, где дубовое бревно пронзало толстые стены свинцовой тюрьмы. Медленно разлагавшаяся древесина пробкой закупоривала свинцовую бутыль.

Крохотные частички эмоций просачивались туда. Лакомые ломтики страха и радости, малюсенькие смерти всасывались невидимой воронкой. Через эту же воронку шло наружу излучение. Через единственную отдушину в стенках металлической фляги, достаточную, однако, для поддержания Его жизни, для раздразнивания ненасытного Его аппетита. Но был и аппетит другого свойства, тот проявлялся раз в тысячелетие. Оно созревало, вступали в действие определенные железы. Чуть побольше пищи, всего несколько капелек страдания, маленький глоток горячей крови, немного живой плоти, и возникла бы новая потребность – спаривания, а затем и размножения.

Ему[1] не требуется для этого подобное существо. Годится любая особь мужского пола. Монстр возьмет семя и изменит его – упростит состав ДНК до требуемого уровня. Оно вырабатывает энзимы, которые могут растворять тонкие ячеистые стенки клеточной мембраны, не нарушая внутреннего генетического кода. Мужские гены передадутся отложенным яйцам. После этого Ему потребуется второе существо, предпочтительно женского пола, для имплантации гибридного семени.

Отпрыск будет сочетать лучшие способности к выживанию, полученные от Него, и характерные черты выбранной особи.

Судя по легендам, Его предки уже были известны человечеству. Их называли «суккубами» или «инкубами», исчадиями ада. Оно существовало в разнообразных формах, названий было много.

Постепенно Оно выбиралось из тюрьмы. Ночь. Время снов. Оно наводило конус своего воздействия на спящего. Легчайшее прикосновение – и сон сможет обратиться в…

Филогенез этого существа несколько необычен. Много-много лет тому назад в приливных бассейнах моря, которого уже несколько миллионов лет не существует, обитали существа, сочетавшие признаки как растений, так и животных. По виду они напоминали морской огурец.

Жизненный цикл этих существ делился на два отличающихся периода. В течение первого существа были подвижными. Но двигались они не сами. Их переносили приливы и прибрежные течения. Пищей им служили планктон и водоросли, а защитой от хищников – целый арсенал тошнотворных запахов.

На определенном этапе развития Оно закреплялось на какой-либо поверхности и оставалось там на всю жизнь. В этой фазе Оно завлекало добычу с помощью фермионов, воспроизводя запахи некоторых существ из своего окружения. Добыча подплывала, подползала или скатывалась прямо Ему в брюхо. Причем в этот период спобность защищать себя, выпуская химические вещества, которые вызывали как отвращение, так и страх, сохранялась.

Будучи неподвижным, Оно размножалось, подманивая маленьких рыб и покрывая их бока своим семенем. Затем, если ни о чем не подозревающая жертва не оказывалась уже покрытой семенем его собрата, рыбки отгонялись. В противном случае Оно пожирало жертву. Этот процесс выглядел бы так, говоря современным языком, как если бы переносящая пыльцу пчела была бы съедена вторым по счету опыляемым цветком.

В процессе пищеварения сперматозоиды, покрывавшие его рыбу-носителя, всасывались Его пищеварительными органами и переносились оттуда к органам размножения. Можно сказать, что именно Ему мы обязаны изобретением орального секса.

Для того чтобы Оно не расщепляло живую сперму, Его пищеварительные энзимы умели распознавать и выделять семя вида.

Прошло несколько сот тысяч лет. В результате мутации, при которой пищеварительные энзимы потеряли способность отличать собственную сперму от чужой, чужое семя стало обрабатываться так же, как свое. Фактически Оно оплодотворялось семенем разных видов живых существ.

Большая часть потомства этих чудовищ оказывалась нежизнеспособной, но иногда гибрид сочетал способности к выживанию от обоих родителей и «расцветал». Как правило, новый вид терял способность спариваться с другими видами и оставался неизменным. Изредка эта способность сохранялась. Таких потомков следует относить к потомкам по прямой. Некоторые биологи полагают, что такого рода процесс насильственной мутации являлся жизненно важным компонентом эволюции.

Способность к скрещиванию была генетически связана со способностью вырабатывать фермионы привлекательности и отвращения, поэтому, каким бы причудливым и отталкивающим ни получался отпрыск, он всегда мог найти себе пару. На каком-то этапе Оно научилось сочетать действие фермионов и слабого электромагнитного поля – то, что мы можем идентифицировать как примитивную форму телепатии.

Одна из теорий гласит, что эта способность приобретена от той же бабочки или мотылька, от которых Оно унаследовало жизненный цикл чешуекрылых.

Одна из ветвей отличалась гигантизмом в результате спаривания с примитивными головоногими и породила легендарную Сциллу. Представители другой, более развитой и жизнеспособной ветви, у которых определенные особенности млекопитающего и рыбы сочетались с базовыми способностями привлекать и отталкивать, стали известны как «русалки» или «сирены».

Большая часть линий Его эволюции прервалась во время ледниковых периодов, но именно в эти периоды, предположительно при спаривании с неизвестным млекопитающим, у выживших особей появилась способность впадать в спячку. Данная особенность на генном уровне обуславливалась механизмом работы желез, который вводил в развитие организма стадию куколки. Таким образом, последующие поколения приобрели способность прятаться в кокон и замедлять процессы жизнедеятельности в своем организме.

Так, впрочем, происходило не каждый раз, а только в тех случаях, когда окружающая среда несла несомненную угрозу.

Глава 6

Бэрру снился старый, плохой сон. На этот раз понятный. Понятный и логичный, таким реальным и таким логичным он еще никогда не был.

Бэрра направляли в «ТЭХ». В Тель-эль-Хабир. Это было странно: что делать водолазу в пустыне?

Гражданское платье. Ему предстоит миновать места, где ношение формы могло вызвать осложнения. Между двумя полетами в Рим получены новые задания, диспозиции. Из Рима в Афины, из Афин на Кипр. Восемь часов в аэропорту Никосии в ожидании связного, затем – в бешеном темпе в Лимасоль. Спеши и жди. Так уж повелось у военных с незапамятных времен.

Зима тысяча девятьсот шестьдесят четвертого оставила на Кипре свежие следы. Весна с осенью – редкие гости на острове. В один прекрасный мартовский или апрельский день лето накидывает на остров одеяло жары, и зной стоит месяцев шесть. В это лето казалось что остров мучается под двумя, а потом и под тремя одеялами. Лето выдалось тяжкое. В июне температура колебалась между сотней по Фаренгейту «прохладной» ночью и ста десятью сухим, как в печке, полднем. Ночь с запахом пота в Лимасоле, оттуда на «лендровере» в Фамагусту, ту, что англичане упорно называют Фамагией. Передышка в Фамагусте, в маленькой коричневой комнатке, прохлада лишь от скрипучего вентилятора под потолком при ста четырех градусах, а в качестве развлечения – итальянское издание «Ридерс Дайджест». Увеличил свой итальянский словарный запас в течение сорока восьми часов, после чего вернувшийся «лендровер» доставил Бэрра на Транзитную базу Британской Армии – «Уэйновский карантин».

«Уэйновский карантин» – бараки, палатки и колючая проволока, жара и вонь гальюнов траншейного типа, переполненных четырехлетним запасом дизентерий и поносов. Два дня добровольного запора до боли в прямой кишке. И никаких «Ридерс Дайджест» – ни на каком языке.

Капрал в выцветшем от пота хаки приехал за ним на открытом грузовике. Новое назначение – Тыловой ГШСВСВС. Тыловой Генеральный Штаб Средневосточных Сухопутных Вооруженных Сил. Место называлось Епископи.

Капрал швырнул Бэрру на кровать сверток.

– Давай-ка, залезай в маскировку хренову.

Блеклые штаны из хаки были длинны и сидели мешком. Рубашка жала в груди и в плечах. Ни погон, ни знаков отличия, ничего.

– Как тебе эта дерюга, а? Ничего-о. Нормалек. Скидавай очки черные. Черные очки бабы носят. И гомики. Ты ж не пидер, а?

Капрал Ярдли показал Бэрру, как складывать, точнее уродовать, берет, чтоб он лучше защищал от прямых солнечных лучей. Ранец Бэрра полетел в кузов. Они отправились.

– Это тебе, – сказал капрал и протянул Карпатьяну сумку из мешковины.

В сумке лежал автомат «Стэн» и два магазина, прикрученные друг к другу.

– Имел с ним дело? – спросил капрал.

– Нет. И не знаю, кто имел. Разве сейчас в Британской Армии не SSBA на вооружении?

– SSBA, ага. Видел один такой. Ну его. Вот «Стэн» – это да. Если не держать его, как Эррол Флин, за магазин. Вверх держи, от греха. Вот предохранитель. Сейчас снят, так что порядочек. Эти кнопки – «одиночные» – «очередью». Поставь на «очередь», если ты не спец. А какой ты спец. Взводишь вот так. – Ярдли щелкнул затвором. – Вот. Теперь только целься и жми на курок. Когда остановится, – ты в меня-то не целься – отстегни магазин, вот так, вставь новый, взведи и пали себе опять. Усек?

Грузовик болтало. Они ехали.

– Ожидаются осложнения?

– Не-а. «Стэн» тоже для маскировки, понял? Мы просто из снабжения. Ты, я и Смитти просто конвоируем груз. Этим, из Эоки, до нас нет дела.

– Это почему же?

– Это ясно! Или нет? Нас четверо с шофером. Трое с оружием, начеку. Эоковцы ходят по двадцать, не больше. Они на нас не полезут.

– Не понял. Что им мешает?

– Любому понятно. – Капрал фыркнул. – У нас превосходящие силы, а то нет?

Дорога поднималась к подножию Троодоса. Прохладней, однако, не становилось. Бэрр чувствовал себя так, словно находился под плоским потолком из раскаленной до бела стали в футе над головой. Он провел ладонью по лбу и стряхнул пригоршню пота. Бриза не было. На тридцати милях в час должно хоть как-то обдувать. Карпатьян встал, опершись локтями на кабину грузовика. Это было ошибкой. Волосы встали дыбом. Появилось чувство, будто в ноздри загнали двойное острие из раскаленного железа. Бэрр сел.

– Что, не вышло? – засмеялся капрал. – Пить хочешь?

– Если можно.

Ярдли вытащил из-под скамейки приземистый глиняный кувшин. Горлышко было плотно обмотано куском принявшего его форму высохшего муслина. Капрал налил в эмалированную жестяную кружку.

– На здоровье.

Бэрр набрал в рот и выплюнул.

– Не очень холодная, а? – поинтересовался Ярдли. Вода была нечто среднее между теплой и кипятком. Бэрр брился с водой попрохладнее.

Капрал достал пергаментный пакет и вручил его Бэрру.

– Обед.

Три сандвича. Бэрр надкусил. Хлеб черствый. Он разнял половинки. Внутри находилось нечто, напоминающее кусок бледно-желтого мыла. С внутренней стороны ломти-хлеба лоснились жиром.

– Считается, что это сыр. К нам в жестяных банках приходит.

– А это? – Бэрр ткнул в жир.

– Масло. Средневосточного производства. Тоже в жестянках. Топленое. Считается, что, если добавить на банку масла полбанки молока и взболтать, будет как настоящее масло.

– Может, так и сделать?

– Молоко-то откуда взять. На Кипре коров нет, одни козы хреновы, да овцы. А козье молоко не советую пить – животик пухнет.

Раздалось звонкое «понг!».

– Что это? – спросил Бэрр.

– Ля бемоль, наверное.

– Ля бемоль?

– Струна от пианины. Эоновцы натягивают струны поперек дороги. Вроде как от связных на мотоциклах. Если едешь со скоростью сто миль в час, – раз и голова твоя хренова – на хрен.

– И много они так связных наловили?

– Одного. Мы с тех пор на «лендроверах». Привариваем кусок уголка спереди, как на грузовиках. Пока едешь, один-два «понга» – обязательно.

– Если нет толку, чего же они продолжают?

– Да этих идиотов хреновых разве научишь?

С восходом они въехали в маленькую деревеньку. – Руку на затворе, приятель, – предупредил капрал. Грузовик прибавил ходу и прогромыхал по булыжнику мимо белых и розоватых стен на скорости миль сорок-пятьдесят. Выехав за пределы деревеньки, он снова сбавил скорость до тридцати.

– А это по какому поводу?

– Во избежание моральной дилеммы.

– Как-как?

– Вот смотри. Едем мы медленно, первое, ясно, – дети. Сначала машут, приветствуют. Ты совсем почти останавливаешься, чтоб не переехать их, сволочей маленьких. Тогда они начинают швырять гнилые апельсины, а нам это ни к чему.

– Гнилых фруктов испугались?

– Не-а. Среди апельсинов-то, нет-нет да и граната попадается. Тут и «моральная дилемма». Застрелить какую-нибудь девчонку восьмилетнюю, которая фруктами кидается, или не застрелить кидающую в тебя лимонку? И не разберешь, пока она не шарахнет.

– У нас об этом не знают, в Штатах.

– А чего вам? Мы ж так, «миротворческие силы». Потери не больше четырех-пяти мужчин или женщин в неделю.

– Женщин? – Бэрр был потрясен.

– Ну. Полно тут кошелок, семейных. От сержанта и выше можно с семьями. Жены – по магазинам. Классная мишень, а? Вряд ли выстрелит в ответ. Становись на рынке за спиной какой-нибудь старой жирной торговки и стреляй – дело нехитрое, а? Честно воевать – это не для них. Потерял вот из-за них эту нашивку хренову. – Ярдли показал на невыцветшую полоску на рукаве выше двух, положенных капралу.

– Как это вышло?

– Да все корешок мой, твой земляк, янки. В карауле был у ворот Главного Генштаба. Тут жарковато бывает – ты заметил. У нас привычка: когда шипучку пьешь, наклонишь ее и пасть раскрываешь на хрен. Проходит за секунду, точно. Ну так корешок. Протягивает ему какой-то местный бутылку коки, трехсотграммовую. Корешок мой понюхал, отпил, ну и засосал всю. То же самое следующей ночью, и следующей. Прошла неделя, он больше не проверяет, только «спасибо», буль-буль – и тама. А тут ночью раз – а там не кока. Витриоль: серная кислота. Помер, а как ты думал. Мало приятного.

Бэрра передернуло.

– А нашивка-то причем?

– Так это я гада поймал. «Превышение необходимой самообороны», – майор сказал. Так и остался жить. «Превышение», вот говно!

Бэрр пробормотал что-то во сне и перевернулся на другой бок. Простыни были мокрые. Сон приближал его к прозрачным теплым водам Средиземноморья.

Тыловой ГШСВСВС. Епископи. Сияющие, белые как мел холмы, размеченные бульдозером террасы и бесконечные ряды квадратных палаток. Дороги и тропинки под шикарным трехдюймовым ковром мягкой белой пыли. Капрал Ярдли показал Бэрру, как пройти к «гальюну траншейного типа», вполне невинному в сравнении с гальюнами «Уэйновского карантина», потом – к «мойке», душевым из ржавого железа, где из кранов с «холодной» течет теплая вода.

Временным жилищем Бэрра стала палатка в верхнем ряду. Выцветшая крыша из хаки была грязная и в заплатках. Палатка была примерно десять на десять футов, семь футов высотой в середине, пять – у холщевых стен. Квадратный столик с электрической розеткой и стальным ящичком зелено-оливкового цвета, два складных стула и две железные койки.

– Пожал-те, янки! «Тепло родного дома».

– Не слишком просторно, не правда ли?

Капрал кинул на Бэрра негодующий взгляд:

– Чего тебе надо, дворец? Хилтон хренов в Епископи? Тут восьмиместные палатки такие же. Считай, что тебе охренительно повезло.

Ярдли оставил Бэрра размещать свои вещи и вернулся через пять минут с двумя дымящимися кружками темно-коричневого чая и двумя лепешками с завернутым в них фаршем и ломтиками помидора. Под мышкой капрал нес маленький радиоприемник.

– Пожал-те. Нашел чи-валла. Это не армейская баланда. Это ты сможешь проглотить.

Бэрр был достаточно голоден для того, чтобы этот сандвич показался вкусным. Чай состоял из танина, кофеина и сахара в равных пропорциях. Половину чая Бэрр оставил.

– Оставлять ничего нельзя, – сказал капрал Ярдли, – тут муравьи повсюду. Я выброшу и пойду раздобуду коку, или пива хочешь?

– Коку было бы недурно.

– Твое дело. Здесь пиво-то – «Кео», хуже вашего, извини. А-а, вот что! Зайду в палатку к Майку, может, него чего возьму. Я мигом.

Радио играло «Отель, где разбиваются сердца». Бэрр, однако, не мог разобрать слов. Капрал вернулся с тремя эутылочками коки. Две были открытые. Ярдли поднес третью крышкой к раме кровати и стукнул по крышке ладонью.

– Вот. Попробуй.

Жидкость, мягко и ароматно проскользнув, расположилась в желудке с яростью расплавленного металла.

– У-у! Черт, что это?

– Мой дружок Майк достает. У него делишки с турками-горцами. Две пачки папирос за бутылку, двадцать пять центов по-вашему. Курево у нас дешевое. Они когда вино делают, выжимки сохраняют. Через год – под пресс и перегоняют no-новой. По моим расчетам тут сто восемьдесят градусов крепость. Здорово, а? В карты будешь?

Капрал Ярдли не брал американских денег.

– Хорошенькое дело, а? Считается же, что тебя здесь нет, ты ж – невидимка хренов, а? Как я буду объяснять, откуда у меня ваши доллары?

Урок в «брэг», довольно чудной английский вариант покера, обошелся Бэрру в десять кипрских фунтов долга, даже при том, что ставка была пять, а в конце – сто миллионов за фунт. Становилось темновато.

– Ну что, не пора? – спросил капрал.

– Что?

– В кровать?

Лежа в своей квартире в «Гексагене», Бэрр застонал. Средиземное море уже ближе. Намного, намного ближе. Сумрачные толщи воды ждали его.

В два ноль-ноль Ярдли растолкал Бэрра. Они собрали вещи и отправились в сторону холмов.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Sirenis Amoranthis Horribilis. В просторечии Оно. – Прим. автора

Вернуться