Рут Уокер
Клуб разбитых сердец

Пролог

Если позволяла погода, Арнольд Уотерфорд всегда просил своего шофера – и по совместительству привратника – останавливаться на Юнион-сквер, так чтобы четыре квартала, остаток пути до своей юридической конторы, пройти пешком.

Не то чтобы ему так уж нужно было размяться – бег трусцой и прочую мерзость в этом роде он вообще ненавидел – просто он любил утренний Сан-Франциско, когда солнце не успело еще разогнать ночную дымку и предупреждающая о тумане сирена на Алкатрасе все еще пела на три голоса, напоминая любовную перекличку морских львов, устроившихся на лежбище неподалеку от Сиклиффа.

Роман Арнольда Уотерфорда с Сан-Франциско начался в середине пятидесятых, когда свежеиспеченным выпускником юридического колледжа в Канзас-Сити он впервые приехал в Калифорнию. С той поры он успел приглядеться к лику города, обнаружив на нем бородавки и прочие косметические дефекты, однако же первая влюбленность так и не прошла. Он любил этот город во всякое время года и в любом настроении, как любят красивую, хоть и капризную женщину, но больше всего он привлекал его осенью, когда, соблазнительно сверкая золотом, город с особым тщанием прихорашивался перед местным людом, словно благодарный за то, что туристский сезон кончился и гости разъехались до следующей весны.

Сентябрьское утро выдалось славным, и Арнольд двинулся на работу кружным путем. Пересекая Юнион-сквер, шагая по Гири-стрит, минуя старый драматический театр с его покрывшимися благородной патиной стенами, он прокручивал в голове четыре дела, которыми предстояло заняться в первой половине дня.

Арнольд Уотерфорд занимался разводами. Ну да, разумеется, он знал, как коллеги называют его за глаза. «Адвокатишко» – это еще самое мягкое прозвище. Чего вся эта публика не могла взять в соображение, так это того, что он искренне сочувствовал своим клиенткам. Он любил женщин и считал: коль скоро дело доходит до бракоразводного процесса, особенно если разводятся дамы пожилые, достаются им чаще всего одни объедки, хоть правда и на их стороне.

Муж самой первой его клиентки избивал ее. Тогда Арнольд был молод и неопытен, в результате чего этой пожилой даме досталось в суде так же, как доставалось ей в супружеской спальне. Этот случай многому научил Арнольда, и теперь он сделался самым знаменитым или – с какой стороны посмотреть – самым бездарным адвокатом по бракоразводным делам в северной Калифорнии.

Арнольд приветливо кивнул попавшемуся по дороге знакомому, но поговорить не остановился. Во-первых, он и без того уже опаздывал, а во-вторых, ему не терпелось побыстрее покончить с утренними делами, ибо на час дня – как дар судьбы – у него был назначен обед с Дженис Мурхаус.

А Дженис не только его крестница, но и одно из самых любимых существ на всем белом свете.

Остановившись перед светофором на углу Гири – и Тейлор-стрит, Арнольд бросил оценивающий взгляд на моложавую женщину – обладательницу исключительно красивых ног.

Арнольд ступил на мостовую и добрался уже почти до противоположной стороны, когда визг тормозов предупредил его о надвигающейся опасности: из-за угла прямо на него летел небольшой спортивный автомобиль.

С живостью, которую трудно предположить в человеке, четыре года назад отметившем свое пятидесятилетие, Арнольд рванулся в сторону и буквально врезался в борт припаркованной машины.

Последней его мыслью, уместившейся в коротком промежутке между шоком от сильного удара и обмороком, было: как жаль, что придется отменить утренние деловые встречи, не говоря уж об обеде с Дженис.

Глава 1

Когда Шанель Деверю заявила мужу, что начинает бракоразводный процесс, он даже не попытался отговорить ее.

Расстались они вполне спокойно, что и неудивительно, если иметь в виду, что не спали вместе уже лет десять.

Шанель было обидно оставлять особняк, ради которого она в какой-то степени и вышла в свое время за Жака Деверю, но ведь нельзя же требовать, чтобы съехал он; в конце концов, в этом большом, построенном в стиле итальянского Ренессанса доме на Пасифик-Хайтс жили три поколения семьи Деверю.

Или даже, может, четыре?

Сидя за туалетным столиком и тщательно расчесывая свои густые серебристо-русые волосы, Шанель думала о том, что после расставания с Жаком жизнь ее не так уж переменилась.

)Арендная плата за новое шикарное жилье была баснословной, даже по меркам Пасифик-Хайтс, но, поскольку все счета пересылались Жаку, она спокойно подписала годовой контракт на эту шестикомнатную квартиру, затем пригласила самого лучшего специалиста по интерьеру, а кончила тем, что заказала новую мебель.

Все это время Жак, который вообще-то щедростью не отличался, на удивление спокойно оплачивал ее счета, из чего она заключила, что постоянные его причитания насчет затруднений с «ликвидным имуществом» – до вульгарного понятия «деньги» он никогда не опускался – обычное вранье. Может быть, великодушие его объясняется просто: жизнь с нею превратилась в такой кошмар, что он до смерти боится, как бы она не вернулась назад.

Шанель довольно подмигнула себе в зеркале. Разумеется, она нарочно не давала ему покоя, ибо знала, что он этот брак может тянуть бесконечно, лишь бы его не трогали и дали жить своей привычной уютной жизнью. Все это время он редко выходил из дома, практически всегда находился в комнате, где поддерживалась постоянная температура, поскольку в ней хранились книжные раритеты да коллекции старых марок и монет, отвлекался только на еду и на сон.

Но у нее были свои виды на эти собрания; скоро ему предстоит в этом убедиться. И уж теперь ему придется встряхнуться по-настоящему. Ему либо придется продать что-то из своих сокровищ, либо достать деньги где-нибудь еще, чтобы выполнить ее требования Добрую часть своих коллекций он преумножил за время их пятнадцатилетней совместной жизни, значит, не менее половины ценностей, по мнению Шанель, по Праву принадлежит ей.

Предвидя возможное развитие событий, когда в прошлом году Жаку пришлось лечь в больницу, чтобы удалить грыжу, она на всякий случай сфотографировала самые редкие марки, монеты и первоиздания. Так что теперь нет смысла припрятывать раритеты, чтобы лишить Шанель ее законной доли.

Внезапно Шанель охватило какое-то странное ощущение, не вины, пожалуй, а чего-то похожего на жалость. В каком-то смысле Жак не так уж и дурен. Да, конечно, отшельник. Да, скуповат, и это еще мягко сказано. Но случались в их жизни и славные моменты. Жак умел быть забавным, мог посмеяться над каким-нибудь скромным анекдотом, но, разумеется, все это не компенсировало недостатков. Сколько приглашений пришлось ей отклонить, только потому что он не хотел сопровождать ее! Что же до домашних вечеринок, то об этом вообще речь не шла – Жак отказывался не только участвовать, но даже и оплачивать их.

Ладно, теперь все это позади. Отныне будет иначе. Двух неудачных замужеств с нее вполне хватит. Новый муж должен быть чистым золотом. И выбор уже сделан – Лэйрд Фермонт это и есть чистое золото в отличие от Жака, оказавшегося лишь позолоченной медью.

Шанель отложила гребень и поднялась, но перед тем, как начать одеваться, бросила последний взгляд в зеркало: надо убедиться, что каждый блестящий волосок на месте, а косметика наложена безупречно. Хоть предстояло сегодня только одно свидание – с адвокатом Арнольдом Уотерфордом, Шанель, порывшись в своем обширном гардеробе, выбрала отороченный мехом выходной костюм, словно шла на обед в какой-нибудь шикарный ресторан вроде «Комптон-Корта».

По опыту Шанель знала, что жизнь бросает тебе под ноги шанс, когда его меньше всего ждешь, так что всегда надо быть начеку, чтобы ничего, даже самую незначительную мелочь, не упустить. Кто знает, думала она, надевая меховую шляпку под стать костюму, может, именно сегодня произойдет что-нибудь неожиданное. Например, встретится ей случайно Лэйрд Фермонт. И коли так случится, Шанель О'Хара Деверю к такой встрече готова, как и всегда.

Глава 2

Когда Глори Браун вышла за Бадди Причетта, ей только-только исполнилось семнадцать, но даже и в этом юном возрасте не было у нее никаких прекраснодушных иллюзий относительно замужества и того, что за ним последует. Забавно, но облекла в слова ее тайные сомнения собственная мать.

– Отныне ты сама по себе, ну и скатертью дорожка, – сказала Флора Браун, рубя для убедительности воздух ладонью одной руки, а в другой держа банку пива. – С самого рождения от тебя одни только неприятности. Я знаю, тебе кажется, что вот ты выйдешь за этого здоровенного бейсболиста и жизнь пойдет по-другому. Черта с два. Скоро ему надоест трахаться с тобой, и он вышвырнет тебя на помойку. Так вот, когда это случится, не приходи сюда и не хнычь, потому что отныне и навсегда ты – отрезанный ломоть.

Спорить Глори не стала, не сказала даже, что «сама по себе» она в этой семье с тех самых пор, как научилась постоять за себя на улице. Скрывая обиду за молчанием, зная, что никакие слова мать не тронут, Глори просто продолжала складывать в продуктовые сумки – чемодана у нее не было – джинсы, безрукавки и дешевое нижнее белье.

Ее ничуть не удивило, что ни мать, ни сестры не пришли на скромное свадебное застолье. Разумеется, у всех нашлись какие-то оправдания, но все это, естественно, обычная дребедень. Они крепко обиделись на нее за то, что Глори захотелось встать на ноги, вырваться из этих ночлежек и перестать жить на пособие. А может, больше всего их задело то, что она оказалась первой в двух поколениях этой семьи, кто официально зарегистрировал свой брак.

Что ж, этот ранний свадебный обед в каком-то смысле действительно можно назвать торжеством. Пришли родичи Бадди; правда, они, в общем, воротили носы, потому что денег ей удалось наскрести только на скромный столик в жалком кафе на Норт-Бич. Но она делала хорошую мину при плохой игре, прикидываясь, будто не слышит колких реплик, в сущности, оскорблений, хоть и в форме шуточек. В конце концов, у нее была своя гордость, та же самая гордость, что не позволила ей уйти с первого же курса престижной школы Лоуэлла, где однокашники всячески потешались над ее дрянной одеждой из самого дешевого универсального магазина, халупой, где она жила, смешным именем.

Морнинг Глори Браун – Утренняя Краса Браун…

И как это мать додумалась? Правда, у старших ее сестер тоже были цветочные имена – Роза, Лилия, Вайолет,[1] – но Морнинг Глори?! Уж как только не изгалялись над ее именем сверстники. Всякий раз, когда семья переезжала на новое место – а случалось это, когда мать слишком уж долго не платила за жилье, – и Глори переходила в очередную школу, она Бога молила, чтобы никто не узнал ее полного имени. Но оно всякий раз выплывало наружу, и, как правило, выдавали ее сестры.

И почему все так ненавидят ее? Она-то никогда никому зла не желала. Ладно, пусть она на них не похожа. Все они темноволосые коротышки с большими, как у матери, задами, а она рыжая, бледнокожая и голубоглазая – вся в отца, которого Глори в жизни не видела. Но ведь отцы у всех разные, отчего же сестрам не нравится, что она другая? Положим, у нее хорошая фигура. Так что с того? Одни только неприятности. Если бы она была сложена похуже, Бадди и не взглянул бы на нее – а разве это было бы не счастье?

Глори изо всех сил зажмурилась, стараясь не расплакаться. Сейчас у нее есть в жизни вещи поважнее, чем прошлое.

Больше часа она, сжавшись в комок, лежала рядом с Бадди, поглядывая на него сквозь прикрытые веки, которые огнем горели от пролитых слез. Бадди задал ей крепкую взбучку.

Его большое и совершенно расслабленное сейчас тело занимало почти всю кровать, на долю Глори остался только самый краешек. Перед тем как швырнуть Глори на кровать, он разделся, и от вида его наготы, еще хранившей свидетельства совокупления, Глори сделалось дурно. Легче от этого не было, но Глори ясно отдавала себе отчет, что ей еще повезло: он просто отхлестал ее ладонью, а ведь мог бы пустить в ход и кулаки, и тогда бы ей пришлось совсем худо. Сложение у Бадди могучее – профессиональный бейсболист, – с годами, если, конечно, будет поглощать пиво в таких количествах, может превратиться в жирную свинью.

Как его отец, с отвращением подумала Глори.

Она глубоко вздохнула, и ее чуть не стошнило: в ноздри ударил запах дешевого виски. Бадди прикончил почти целую пинту «Джим Бим», которую притащил с собой домой. Интересно, он спит или просто вырубился? Или, может, лежит с открытыми глазами да лелеет обиды – на низшую лигу, откуда его вышвырнули пять месяцев назад, на нее, Глори, и на всех, кто не способен оценить Бадди Причетта, величайшего в мире питчера.

А сегодня-то он почему с цепи сорвался? Не в том же дело в конце концов, что она не выразила ему своих соболезнований по поводу не полученной в тот день работы? Может, дело в том, что она отказалась пить с ним? Но ведь знает же Бадди, что к спиртному она и не притрагивается, будь то даже пиво.

Видит Бог, свою долю она выпила еще ребенком, когда рядом была мать-алкоголичка, которая со стаканом вообще не расставалась.

Но учитывая то, в каком скверном настроении Бадди, может, стоило все-таки выпить с ним стакан пива, просто ради мира в семье? Впрочем, какая разница, не одно, так другое.

Судя по злобным взглядам, которые Бадди время от времени бросал на нее, он давно уже искал повод дать волю рукам.

Именно поэтому, с тех самых пор как он вернулся домой с той злосчастной весенней тренировки, Глори изо всех сил старалась не рассердить его ненароком.

Не то чтобы она боялась его физически, по крайней мере до сегодняшнего вечера. Просто ей не хотелось, чтобы он впадал в хандру, когда его тянет развалиться на диване и молча, с мрачным видом, смотреть телевизор и поглощать одну за другой банки пива «Берг», которое в общем-то было им не по карману.

Когда в тот день он вернулся с тренировки необычно рано и сказал, что из команды его выперли, заменив на новичка, у которого молоко на губах не обсохло, Глори попыталась его утешить. Но сочувствие он отверг. Так что она научилась терпеть эти его настроения, припадки хандры, а то и внезапного гнева и все время старалась убедить, что уважает его ничуть не меньше оттого, что он не играет больше в бейсбольной команде низшей лиги.

– Да что с того? – неосторожно спросила она как-то, явно не отдавая себе отчета в том, что именно ее Бадди винит в своих неудачах. – Всегда можно заняться чем-нибудь другим. Кому вообще нужен этот бейсбол?

Вот тут-то он и взорвался. Но даже и в этот раз не ударил ее, хотя выслушивать обвинения в том, что, если бы она не забеременела и не заставила его жениться на себе, он больше внимания уделял бы своей работе, было нелегко. Может, уже тогда надо было сообразить, чем все это кончится, и оставить его, да только куда было податься? К матери не вернешься, она ясно дала понять, что там ее не ждут, к сестрам тоже не пойдешь, они даже не пытались скрыть радости, когда выяснилось, что в профессиональном бейсболе Бадди уже больше ничто не светит.

Ладно, нечего копаться в прошлом. Теперь надо рассчитывать только на себя, ибо ясно, что здесь она больше не останется, грушей для его кулаков не будет. Человек, который ударил жену однажды, ударит и снова, уж это она, девчонка, выросшая в городских трущобах, знала хорошо.

Мужчина, разлегшийся на кровати, невнятно выругался и закинул руки за голову. Решив, что он просыпается, Глори застыла; но нет, напротив, Бадди захрапел. Вот он, ее шанс, – собраться побыстрее да смыться отсюда; только, что, если Бадди проснется до того, как она успеет уйти? Что последует – ясно; но она не позволит, чтобы ее изнасиловали еще раз, будь это даже собственный муж.

Впрочем, достаточно ли только одного ее нежелания, чтобы назвать происшедшее изнасилованием? Положим, сопротивления она не оказала – слишком боялась тяжелых кулаков Бадди. Но из этого еще не следует, что она и дальше будет здесь болтаться в ожидании, пока ее используют как сточную канаву. А ведь так оно и будет. Ему явно это понравилось, прямо в экстаз привело – врезать как следует, а потом заняться сексом.

Глори соскользнула с кровати и поморщилась от боли, покрытое синяками тело протестовало против резких движений. На мгновение она остановилась, глядя на обнаженное мужское тело, и глаза ее неожиданно наполнились слезами.

Когда же все это ушло – восторг, мечты, ночи, когда она заснуть не могла, думая о Бадди, сладкая дрожь от его поцелуев, прикосновений, страстных объятий?

Глори подняла с пола ночную рубашку и, надевая ее, обнаружила, что куда-то делся пояс. Впрочем, вот он лежит, извиваясь, как плюшевая змейка, на коврике, куда Бадди швырнул его, срывая с нее эту самую рубашку. Она наклонилась поднять пояс, и тут ей в голову пришла некая мысль. Если Бадди связать, то какой ему будет прок от мощных бицепсов? И что, если он проснется и увидит, как она собирает вещи? Все равно сделать он ничего не сумеет, и можно, не торопясь, чтобы ничего не забыть, заняться сборами.

Глори осторожно подняла пояс и выдвинула ящик, где Бадди держал галстуки Дорогие – не меньше тридцати долларов каждый. Бадди Причетт. Молодчик Бадди, носит все только самое лучшее, денег не считает, швыряется ими налево-направо, словно это простая бумага.

Из-за этого они тоже всегда собачились. Из них двоих именно Глори считала, что следует быть благоразумным и откладывать деньги на черный день. Когда этот день настал, она и слова не вымолвила, не принялась язвить, что, мол, вот я же говорила тебе. Даже не упрекнула Бадди в том, что он фактически пропил все свое выходное пособие. Да и какой в этом толк? Так и так он во всем винил ее – ив том, что она забеременела, и в том, что потеряла ребенка, и в их стремительном браке…

Старая, все еще не утихшая после двух лет замужества боль сделалась невыносимо острой, и Глори изо всех сил зажмурилась, чтобы не расплакаться да и воспоминания прогнать. Стараясь дышать как можно ровнее, она тщательно, в три слоя, обмотала пояс от рубашки вокруг правого запястья Бадди, а свободный конец тугим двойным узлом закрепила на столбике кровати. Огибая ее, она почувствовала, что сердце у нее колотится так громко, что это просто нельзя не услышать; она даже остановилась на секунду перевести дыхание, так ведь и в обморок грохнуться недолго. И только справившись с левой его рукой и обеими лодыжками, она позволила себе немного расслабиться.

На секунду ей даже показалось, что веревки затянуты слишком туго, но она тут же отбросила эту мысль. Как только она выберется на волю, сразу же вызовет полицию: захочет сохранить лицо, что-нибудь придумает, а нет – пусть говорит, как оно на самом деле было. Ей-то наплевать.

И вообще пусть катится к чертовой матери.

С верхней полки гардероба она достала несколько элегантных сумок – подарок родителей в день, когда Бадди подписал свой первый контракт с «Сан-Хосе биз». Быстро передвигаясь по комнате, она принялась опорожнять ящики и складывать вещи. Оставаясь по-прежнему в одной ночной рубашке, Глори отправилась на кухню и стала укладывать в картонные коробки серебряные ножи, вилки, ложки, тарелки, льняные скатерти и полотенца – утварь, нажитую за время их короткой совместной жизни. Все по-честному – половину ей, половину ему.

Она заколебалась, брать ли переносной телевизор, и в конце концов остановилась всего лишь на небольшом радиоприемнике, который купила на собственные деньги – за чужими детьми присматривала – еще до замужества. Она редко смотрела телевизор, не то что Бадди, он-то целыми днями, как приклеенный, перед ящиком сидел. К тому же где оставить такую громоздкую штуку, пока она будет подыскивать жилье?

Напоследок Глори опустошила мужнин бумажник, оставив ему только одну двадцатидолларовую купюру – этого хватит на такси, чтобы доехать до родителей, живших в Дейли-Сити, да еще на упаковку пива останется.

Затем Глори встала под душ и принялась яростно растирать тело, смывая все следы совокупления, до тех пор, пока кожа не разгорелась под колючими струями воды. Вытираясь, она подумала, что ей будет не хватать этой квартирки. Конечно, она была невелика даже для двоих, но ей, когда Бадди впервые привел ее сюда, показалась чуть ли не дворцом. Ванная со всеми ее отполированными кранами и краниками, блестящий кафель привели ее в полный восторг, тем более что раньше ей не доводилось видеть ничего подобного, разве что в открытых кабинках школьных туалетов.

А кухня! Один только вид плиты, на которой не было следов ржавчины и грязи, заставил ее захлопать в ладоши и радостно засмеяться. Бадди стало даже неловко перед агентом, показывавшим им квартиру, но ей было наплевать. Слишком нравилась ей эта удобная мебель, на которой обивка не протерлась до дыр, а еще ковры вместо привычного линолеума и свежевыкрашенные подоконники.

* * *

Вряд ли она сможет позволить себе что-либо хоть отдаленно похожее, даже если удастся сразу найти работу. Конечно, в привычные трущобы она не вернется. Лучше уж на улице ночевать, чем делить запущенную квартиру с матерью и ее очередным дружком, хоть бы она и согласилась принять ее, чего, вне всякого сомнения, никогда не случится.

Когда Глори вернулась в спальню, храп прекратился. Одеваясь, она стояла спиной к кровати и поняла, что Бадди проснулся, только когда он заговорил:

– Это еще что за идиотизм? У тебя что, юмор такой?

Глори обернулась и, увидев красные глаза и распухшее лицо, снова почувствовала приступ тошноты. Ни слова не сказав в ответ, она сложила рубашку и сунула ее в сумку.

– Немедленно развяжи меня, а то я из твоей задницы бифштекс сделаю, – с угрожающим спокойствием сказал Бадди.

– А пошел ты, – огрызнулась Глори и тут же, увидев, что Бадди старается освободиться от пут, пожалела об этом и даже задрожала, когда он начал в красочных деталях описывать, что ее ожидает, стоит ему только развязать эти чертовы путы.

Крепко сжав губы, она вытащила из ящика целую охапку носовых платков и двинулась к постели. У Бадди чуть глаза из орбит не выскочили, и только тут Глори сообразила, насколько же он сейчас беспомощен. Теперь он заговорил мирным тоном.

– Ну что ты, забудь, я ведь просто шучу, извини, что так все получилось. Знаешь, я прямо как с цепи сорвался, но это в последний раз, поверь, я больше никогда тебя не трону. Просто уж слишком паршивый день выдался, мне пришлось унижаться перед мерзким типом из отдела кадров, чтобы получить эту грошовую работенку.

– А на мне зачем зло срывать? Я ведь на твоей стороне, забыл, что ли? То есть была все время на твоей стороне. Но ведь еще в тот первый раз, когда ты ударил меня, я предупреждала, что будет, если это повторится. Короче, я ухожу, и не старайся найти меня, я уезжаю из города.

Лицо у Бадди так распухло, что глаза превратились в почти незаметные щелки.

– Да? И на что же ты собираешься жить? Будешь разносить гамбургеры в «Макдоналдсе» за три доллара в час? Ну разумеется, ты можешь пойти на панель Подстилка из тебя неплохая получится, секс ты любишь. А то, может, титьки свои будешь показывать на Норт-Бич? Или пособие получать, как сестрички да старушка твоя?

– Мели, мели, только лежи смирно, а то сейчас кляпом тебе рот заткну.

– Ах, вот как? Слушай, я ведь могу последнее терпение потерять, и тогда, шлюха, ты пожалеешь, что на свет родилась…

Глори почувствовала, что кровь так и ударила ей в голову, впрочем, тут же краска сбежала с лица, потому что совершенно неожиданно Бадди заговорил по-другому:

– Не обращай внимания, это я снова просто пар выпускаю. – Он с трудом выдавил улыбку, а Глори поморщилась, словно от боли, вспомнив, что точно такая же медленная улыбка так обезоруживающе действовала на нее. – Несправедливо винить меня в том, что я в последнее время сам не свой, и, между прочим, мне совсем не легче оттого, что ты постоянно плачешься, что лишилась ребенка. Могла бы последовать моему совету и просто сделать аборт.

«С меня достаточно». – решила Глори. Она подошла к кровати и запихала Бадди в рот носовой платок. Увидев, как отчаянно он пытается вытолкнуть кляп, она чуть не пожалела его и даже собралась было облегчить его участь, но тут увидела, с какой ненавистью он на нее смотрит. И опять ярость Бадди передалась ей, на сей раз Глори вовсе вышла из себя.

Она рывком вытащила из его брюк, валявшихся на полу, ремень и изо всех сил хлестнула по его груди:

– Это тебе за синяк, который ты мне поставил – Ремень снова засвистел, как настоящий кнут. На сей раз удар пришелся по гениталиям. – А это за то, что изнасиловал меня. В следующий раз подумаешь перед тем, как поднять руку на женщину.

Бадди весь так и корчился в своих путах, глаза на посеревшем лице горели, как угли, и неожиданно у Глори вся злость куда-то пропала. Она отшвырнула ремень и повернулась к Бадди спиной: теперь, когда роли их переменились, слезы, которые раньше ей удавалось сдерживать, хлынули из глаз.

Бадди лежал спокойно, угрожающе спокойно. Неожиданно Глори почувствовала какое-то покалывание в шее и круто повернулась, решив, что Бадди удалось развязать веревки и он сзади подошел к ней. Но нет, Бадди по-прежнему лежал, связанный по рукам и ногам; на коже у него явственно проступили два багровых рубца. Вид у него сейчас был совершенно бесстрастный, однако он не сводил с нее глаз.

Подхватив сумку, Глори сказала:

– Из аэропорта я позвоню в полицию. Они тебя развяжут. Я забираю твои сумки и бумажник от лишнего освободила – полагаю, мне кое-что причитается за твои пакости. Можешь взять в долг у своего старика. Он будет так счастлив избавиться от меня, что наверняка возьмет тебя на иждивение, пока ты не найдешь работу. Как только устроюсь, подам на развод. А хочешь, сам займись этим. Можешь сказать, что я тебя оставила или, допустим, обвинить в безжалостном обращении с животными.

Глори пришлось сделать три ходки, пока она вынесла на улицу все сумки и картонные коробки. Вызвав такси и в последний раз закрывая за собой дверь в квартиру, она заколебалась, стоит ли запирать ее. В конце концов она решила не запирать, чтобы полиции не пришлось взламывать дверь.

Через полчаса, добравшись до автобусного вокзала, она позвонила из автомата по номеру 911. Назвав номер дома, Глори сказала, что, проходя мимо квартиры 4Б, услышала за дверью какой-то странный шум. Нет, на ссору не похоже. Скорее, кто-то с кляпом во рту звал на помощь. Отказавшись назваться, Глори повесила трубку.

Оставив багаж в камере хранения вокзала, Глори отправилась на поиски ночлега.

Из Сан-Франциско уезжать она на самом деле не собиралась. Город большой, можно надеяться, что случайной встречи с Бадди она избежит. И в конце концов, здесь она родилась, знала все закоулки, автобусные маршруты, мексиканские, китайские, тайские рестораны, где можно вкусно и дешево поесть, улицы, куда в темное время суток лучше не заходить. Да и работу найти проще, есть знакомства.

К тому же и мать с сестрами здесь. Если уж совсем припрет, например, заболеет безнадежно, будет к кому обратиться. И потом вовсе не хотелось, чтобы выходило, будто Бадди заставил ее покинуть родные края.

К черту Бадди!

В тот день Глори сняла номер в гостинице на Пост-стрит.

Продавленная кровать и изрезанный стол напомнили ей вонючую ночлежку, где она когда-то жила со старшими сестрами.

На следующий день она нанялась официанткой в ночной клуб на Норт-Бич, а через неделю, обежав весь город, сняла двухкомнатную квартирку на Русском холме.

Квартирка была крохотной и почти пустой, в ней стояли только холодильник и кухонная плита; она прижималась прямо к задам хозяйского гаража, что для Сан-Франциско типично, но арендная плата приемлемая, а окна выходят на восток, так что с самого утра в доме солнечно.

В тот день, когда Глори наткнулась на объявление, будущий ее хозяин, пожилой итальянец, высаживал во дворе цветочные луковицы, и ей подумалось, как славно будет смотреть на распускающиеся нарциссы и тюльпаны, пусть даже придется подождать, пока наступит весна. Бесспорно, эта квартирка стояла несколькими ступенями выше ночлежек, где прошло ее детство; правда, задаток, а также арендная плата за первый и последний месяцы почти подчистую съели деньги, что она взяла у Бадди.

Перевезя вещи, Глори воспользовалась хозяйским телефоном и начала обзванивать адвокатов, чьи номера нашла в справочнике. Но повсюду ее ожидал отказ, даже встретиться никто не захотел. Когда выяснялось, что нет у нее ни личных рекомендаций, ни счета в банке, ей предлагали обратиться в другую адвокатскую контору либо в государственное агентство.

Чуть позже ей попался на глаза вчерашний номер «Сан-Франциско кроникл»; в нем была опубликована фотография седовласого мужчины с почти ангельской улыбкой на устах.

Он стоял рядом с пожилой женщиной, и подпись под фотографией гласила: «Адвокат Арнольд Уотерфорд и его подопечная, дама из высшего общества Патриция Лонгворт, у дверей суда после подписания бракоразводного соглашения, по слухам, на миллионы долларов, с мужем миссис Лонгворт, промышленником Филиппом Лонгвортом».

Основательно изучив фотографию, Глори отложила газету и снова попросила у хозяина разрешения воспользоваться телефоном. Набрав нужный номер, она услышала в трубке сухой, деловитый голос:

– Адвокатская контора Арнольда Уотерфорда. Чем можем быть полезны?

– Мне хотелось бы встретиться с мистером Уотерфордом.

– А раньше он вас консультировал?

– Нет, я обращаюсь к нему впервые.

– Позвольте спросить: кто вас сюда направил?

– Простите, не совсем понимаю…

– Откуда вы узнали имя мистера Уотерфорда? – Секретарша говорила по-прежнему вежливо, но в голосе ее послышались нетерпеливые нотки.

– Ах, вот оно что! Мистера Уотерфорда рекомендовала мне Патриция Лонгворт.

– Вы знакомы с миссис Лонгворт? – Температура звучания повысилась сразу на несколько градусов.

– Это моя близкая подруга, – твердо заявила Глори.

– Итак, ваше имя?..

– Глори – Эм Глори Причетт. Нет, лучше Браун.

Я Снова взяла свою девичью фамилию.

– Эм – сокращение от Эмили?

– Нет, Морнинг.

Повисло непродолжительное молчание.

– Так вас зовут Морнинг Глори Браун?

– Да.

– А как пишется – Браун или Брауни?

Глори на секунду задумалась. Брауни звучит пошикарнее, а ведь она собирается начать совершенно новую жизнь, разве не так? Так почему бы не изменить для почина имя?

– Брауни.

– Что ж, прекрасно, миссис Брауни, я запишу вас на прием. В ближайшую пятницу, в половине одиннадцатого утра вам удобно?

– А пораньше нельзя?

– К сожалению, нет. Да и то, если бы не отменилась одна встреча, я бы вообще не могла записать вас на эту неделю.

– Ну что ж, пусть будет так – в пятницу, в половине одиннадцатого.

И только повесив трубку и вернувшись к себе, Глори сообразила, что забыла задать секретарше два немаловажных вопроса: сколько мистер Уотерфорд берет за свои услуги и можно ли с ним расплачиваться в рассрочку?

Глава 3

Подъехав к коттеджу, где их семья занимала один из блоков, Стефани Корнуолл выключила мотор своей машины-фургона, но вышла не сразу. Во-первых, она страшно устала – всю первую половину дня бегала по магазинам, делая закупки для предстоящего уик-энда. А во-вторых, ей было просто приятно полюбоваться домом, куда они с мужем и сыновьями-близнецами переехали полгода назад.

Переезду сюда, в Милл-Вэлли, предшествовали долгие поиски. Поскольку копаться в саду ни она, ни Дэвид не любили, а до поступления сыновей в колледж оставалось еще целых четыре года, такой вот дом на несколько семей представлялся разумным выбором. Нельзя сказать, что это был типичный образец такого рода строений. Большой приземистый дом, собственно, целый комплекс с крышами на разных уровнях, большими арочными окнами и световыми люками, искусно выстроенный так, чтобы каждая квартира была полностью отделена от другой, рассекал аллею, поросшую секвойями, которую подрядчик благоразумно не тронул, создавая иллюзию, будто дом естественно вписывается в окружающий ландшафт.

Показывая этаж, который они в конце концов и купили, агент тонко уподобил архитектора самому Фрэнку Ллойду Райту. «Лучше местечка не найти», – разливался он соловьем, подчеркивая, что при всей своей укромности жилье расположено всего в квартале от торгового центра, самого лучшего во всем районе, и в получасе езды от квартала, где у Дэвида была адвокатская контора.

Выходя из машины, Стефани грустно покачала головой.

Все это, конечно, так, но и денег это жилье стоит бешеных; правда, за последнее время практика Дэвида так расширилась, что ему пришлось нанять в помощь двух молодых адвокатов.

Кто бы мог подумать, что начинающий юрист, за которого она вышла пятнадцать лет назад, добьется такого успеха? В ту пору он был счастлив, если удавалось прокормить семью, вовремя внести арендную плату за убогий крохотный домик в далеко не престижном городском районе да заплатить за учебу. А теперь они живут в роскошных апартаментах, да и район из самых завидных.

Поднимаясь к себе, нагруженная сумками со всякой снедью, Стефани услышала голоса сыновей и поморщилась: судя по всему, снова воюют. Сейчас у нее не было никакого желания выступать арбитром в тяжбе сторон, и к тому же у них гость, который наверняка отдыхает после обеда. Если только дети разбудили Тэда, пусть пеняют на себя – она лишит их на месяц карманных денег…

Стефани поставила сумки на ступеньки и принялась шарить по карманам в поисках ключей, но они не понадобились: дверь распахнулась, и на площадку вылетел один из ее четырнадцатилетних сыновей. Увидев Стефани, он в смущении застыл на месте.

– А, это ты, мама, привет, – начал Чак, – а я не слышал звонка.

– Я и не звонила. Какой толк? Судя по тому, как вы орали друг на друга, что звони, что не звони – все равно не услышите.

– Это все Ронни. Он опять рылся в моих вещах, я велел ему убираться, он обозвал меня занудой, ну и я…

– Избавь, меня, пожалуйста, от этих подробностей.

Сумки вон лучше помоги внести.

– Да, мама, конечно. У меня, правда, через полчаса футбольная тренировка, но я успею.

– Премного благодарна, – сухо сказала Стефани. – Яйца смотри не раздави.

– А если разобью, у нас на ужин, выходит, будет омлет? – ухмыльнулся Чак, и Стефани, как обычно, не смогла не улыбнуться в ответ. Он такой симпатичный парнишка, так что же дурного в том, чтобы гордиться им, хотя бы потому, что он так похож на Дэвида? Всякий раз, глядя на сыновей или мужа, Стефани только что не лопалась от гордости. Может…

А, к черту, разве такая любовь заслуживает упрека?

– Дядя Тэд говорит, что мы едим слишком много яиц, – сообщил Чак. – В них полно холестерина.

– Да знаю я, знаю, – откликнулась Стефани.

– Он прямо-таки помешан на здоровой пище. Представляю, каково тебе готовить ему. Слышала, как он вчера разглагольствовал насчет водорослей? – Чак фыркнул. – Да я на что хочешь спорить готов, что, если положить в салат амброзию да полить как следует соусом, он ничего и не почувствует.

– Говори потише, а то я тебе пластырем рот заклею, – пригрозила Стефани, хотя и сама с трудом удерживалась, чтобы не расхохотаться.

Тэд Таун был другом детства Дэвида и недавно снова появился на его горизонте. Тэд – актер, настоящее его имя Тимоти О'Кларк. Он живет в их доме с тех самых пор, как выступает в главной роли в новой романтической пьесе, идущей в каком-то театрике в Беркли. Если поток благожелательных рецензий не иссякнет, то следующий шаг труппы – сцена внебродвейского театра в Нью-Йорке.

Хотя, на взгляд Стефани, по внешности ему было до Дэвида далеко, неким мальчишеским обаянием он мог похвастать; отличался он также известной самоуверенностью, что могло и привлекать к нему, и отталкивать – в зависимости от того, гостит у тебя этот человек всего лишь один день или же целую неделю. Поскольку Стефани приходилось на протяжении последних двух недель убирать за Тэдом и заботиться о его диете, обаяние этого человека в ее глазах померкло, хотя от Дэвида она это тщательно скрывала. У мужа, всегда замкнутого, близких друзей было немного, и ей меньше всего хотелось дать Тэду почувствовать, что ему здесь не рады. Одно светлое пятно – отзывы пока неизменно хорошие, и через три дня Тэд со своей труппой отправляется в Нью-Йорк. «И скатертью дорожка», – подумала Стефани.

– Спасибо, малыш, за то, что… за все. Ты оказался молодцом, – сказала она. – Понимаю, что жить в одной комнате с братом, пока на кровати его спит Тэд, – не подарок.

– Да нет, дядя Тэд ничего себе. Только надоело, что он все время путает нас с Ронни. В конце концов не так уж мы и похожи. Слава Богу, хоть не доставал пока расспросами, каково это – быть близнецами, но, боюсь, в любой момент заведет эту песню. Да и все эти рассказы о том, с какими шишками он знается и что актерский талант – это таинственный дар судьбы, и еще эти разговоры про вегетарианскую пищу… – Чак снова фыркнул. – А как тебе история про то, как папа вместе с приятелями выкрасил дяде Тэду сама знаешь что в синий цвет, когда он напился? О Боже, это надо же в полной отключке быть…

– Детям, которые подслушивают чужие разговоры, не дают карманных денег, – назидательно заметила Стефани.

– Да ничего мы не подслушивали. Мы просто пошли в кухню за кока-колой, а дядя Тэд говорил так громко, что…

– Ладно, считай, что это предупреждение на будущее, – оборвала разговор Стефани и вошла в дом.

Несколько минут спустя, разгрузив сумки и нарезая овощи для салата, она услышала на лестнице шаги. Это Ронни, у него в отличие от брата, который всегда носится как угорелый, походка мягкая, кошачья.

Какие разные эти ребята, просто удивительно. Чак мгновенно сходится со всяким – настоящий Овен, если верить в такие вещи. Будь то мужчина или женщина, старик или мальчишка – он со всеми сразу находит общий язык. А Ронни, тот дичится, долго приглядывается к людям, точь-в-точь, как его отец. Прямо день и ночь. Впрочем, и отец с матерью тоже.

Странная парочка эти Корнуоллы…

– Чего это ты так веселишься, мама? – На пороге появился Ронни.

Стефани посмотрела на младшего сына – он появился на свет получасом позже Чака – и еще больше расплылась в улыбке. Ронни пока не привык к тому, что сильно вырос буквально за последние несколько месяцев, и выглядел по-прежнему таким беззащитным. Хоть фигурой он был посубтильнее брата да и лицом не так хорош, девушки, к удивлению Стефани, уже начали позванивать ему. Правда, улыбка у него была неотразимая, совершенно отцовская, в эту улыбку Стефани в свое время и влюбилась.

А когда он склонялся над учебниками, Стефани, глядя на его тонкую шею, едва удерживалась от слез. В жизни Ронни придется труднее, чем Чаку, но, может, и одарит она его щедрее.

– Так в чем дело, что за смех на тебя напал? – настойчиво переспросил Ронни.

– Это мое дело, оно не для твоих детских ушей.

– Вспоминаешь, наверное, как вы с папой любились, угадал?

Стефани почувствовала, что краснеет. Ладно, решила она, больно уж он разговорился, нельзя давать ему волю.

– Тэда видел сегодня? – спросила она. – Интересно, как вчерашний спектакль прошел.

– Ну так и спроси его. Он уже поднялся, я слышал, как воду в туалете спускают.

– Надеюсь, это не вы с Чаком его разбудили. На улице слышно, как вы собачитесь.

У Ронни вытянулось лицо.

– Это все Чак начал. Нельзя, видите ли, притрагиваться к его вещам. А что я сделал, всего лишь весь этот его мусор со стола убрал, чтобы уроками заняться. Господи, и когда я только вернусь к себе в комнату.

– Теперь уж осталось недолго, через три дня Тэд уезжает.

– Знаю, жду не дождусь.

– Ну же, малыш. Ну неужели все было так уж скверно?

Ронни помедлил с ответом. Стефани показалось, что он избегает ее взгляда.

– Да нет, все нормально. Но все равно хочется, чтобы мы поскорее остались дома одни, своей семьей. – Ронни пошарил в холодильнике и извлек пару яблок.

– Смотри, аппетит себе перед ужином не перебей.

Может, хватит одного?

– Ладно. Но ведь ты сама говоришь все время, что мне не помешало бы прибавить немного в весе. – Ронни вернул одно яблоко на место. – А как тут прибавишь, от этой кроличьей пищи, какой мы все последнее время питаемся, наоборот, вконец отощаешь, уже прямо ребра выпирают.

– Кстати, о ребрах – как насчет того, чтобы после отъезда Тэда устроить шашлык?

– А свой особый соус приготовишь?

– Конечно.

– Договорились. Знаешь, ма, а ты ведь отличный парень. – Ронни чмокнул ее в щеку – от него вкусно пахло яблоком – и, покачиваясь, пошел к двери.

Поужинали они в шесть, потому что в восемь у Тэда начинался спектакль, и, не показывая этого, конечно, Стефани с нетерпением ждала, когда он отправится в театр. Только тогда можно будет освободиться от какой-то странной скованности.

Говоря по справедливости, не так-то уж Тэд и досаждает хозяевам, думала Стефани, небрежно протирая кафель в его ванной комнате, застилая постель и собирая вещи, которые он разбросал по полу. Просто дом, хоть и большой, но не резиновый, четверо здесь вполне могут жить, но не больше, и к тому же все время кажется, что Тэд каким-то непостижимым образом занимает слишком много места.

После ужина они немного посмотрели телевизор, а потом рано отправились спать: Дэвид сказал, что у него сегодня был тяжелый день и надо отдохнуть. Стефани восприняла это как намек на то, что ему хочется заняться любовью, но, поцеловав ее на ночь, Дэвид, не успела она и одеяло натянуть, повернулся на бок. Ощущая одновременно и облегчение, и обиду – последний раз они занимались любовью три недели назад, – Стефани немного почитала, а затем выключила ночник и тоже заснула.

На следующий день должен был состояться ежегодный прием в женском собрании. Облачившись в строгий темно-синий костюм, Стефани отправилась в город, оставив Дэвида с Тэдом предаваться воспоминаниям за бокалом мартини. Но когда она добралась до отеля, где должна была проходить встреча, выяснилось, что ее отменили из-за неожиданной болезни главной героини, местной конгрессменши. Задетая тем, что ее не предупредили заранее, Стефани решила, что сейчас у нее нет настроения заниматься покупками.

Что ж, остается только вернуться домой. Видит Бог, там есть чем заняться. Впрочем, она ничего не имела против этой мелочевки, ведь дважды в неделю с работой потяжелее ей помогали. Она ничуть не жалела, что после замужества не пошла работать. Хоть в то время с деньгами у них было очень туго, Дэвид об этом и слышать не хотел. «Мне надо, чтобы ты охраняла нашу крепость, – говаривал он, – а уж о хлебе насущном я как-нибудь позабочусь». Он рос без отца, мать, тоже адвокат, много работала, потому его так рано и отправили в интернат. Мать Дэвида, после того как овдовела, так и не вышла замуж. Впрочем, невольно поморщившись, подумала Стефани, это отдельная история.

Проезжая под оранжевыми, как апельсин, сводами моста «Золотые ворота», она думала, что по-настоящему ей хотелось какой-нибудь интересной работы. Когда спрашивали, чем она сейчас занимается, это всегда вызывало у нее бешенство.

Впрочем, она никогда не пыталась оправдаться, а с другой стороны, не повторяла налево и направо, что жизнь ее протекает мирно и славно и она ею вполне довольна. Хотя так оно на самом деле и было. И скучать тоже не приходилось, когда под боком двое сорванцов и любящий муж. Муж, который все еще остается любовником.

Правда, последнее время Стефани все чаще посещало ощущение, будто жизнь их сделалась какой-то рутинной.

Может, пора съездить в Европу, о чем они давно уже говорили? Ладно, вот только избавятся от гостя, и она вытащит Дэвида в свет. В последнее время, особенно после того как Тэд на них свалился, он ходит какой-то взвинченный. Может, немного наскучили ему детские воспоминания да и сам Тэд, который только и знает что разглагольствовать о своих успехах и сыпать направо-налево громкими именами? Или просто слишком устал на работе, и надо ему немного встряхнуться?

Доехав до Милл-Вэлли, Стефани свернула направо и уже через несколько минут входила в дом. У дверей она на секунду задержалась, стараясь уловить мужские голоса, но нет, внутри было совершенно тихо: должно быть, Дэвид с Тэдом пошли пообедать в ирландский ресторанчик на углу.

Стало быть, дом полностью в ее распоряжении, поскольку по субботам мальчики играют в футбол. Отчего бы не воспользоваться этой редкой возможностью и просто не вздремнуть, приняв перед тем ванну с пышной пеной взамен обычного душа, – чистое блаженство.

Стефани сняла жакет и, перекинув его через руку, пошла наверх. Вдруг из их с Дэвидом спальни донесся какой-то странный звук, словно кто-то стонал. Может, ветер треплет шторы?

Дэвид был буквально помешан на свежем воздухе и всегда заставлял ее спать с открытыми окнами. Когда она утром уходила, он еще не проснулся. Может, встав, забыл закрыть окна?

Стефани раздраженно – в доме три этажа, счета за отопление приходят фантастические – дернула дверь и застыла от ужаса.

Нет, Дэвид с Тэдом не пошли обедать. Они лежали на кровати совершенно обнаженные и были настолько поглощены друг другом, что даже не заметили, как открылась дверь, хотя от сквозняка шторы так и взлетели.

Стефани ощутила такую боль, будто ей нож в живот всадили. Сейчас ее вырвет. Ох, лучше бы умереть, только не видеть всего этого. Ведь это ее муж, и они с Тэдом занимаются такими мерзостями, да еще на постели, которую она делит с Дэвидом вот уже пятнадцать лет. Глаза у Дэвида закрыты, на лице застыло выражение какого-то слепого блаженства, а Тэд шарит руками по его загорелому крепкому телу, которое она так хорошо знает, и лижет языком губы, заставляя его стонать, как от боли…

Хоть по-прежнему Стефани не издала ни звука, Дэвид открыл глаза и встретил ее застывший взгляд. Лицо его сразу же посерело, словно кровь застыла в жилах, а глаза сделались маленькими и несчастными.

– О Боже, – простонал он. – Отпусти меня, Тэд!

Тэд повернул голову. При виде Стефани в глубоко посаженных его глазах на мгновение мелькнуло какое-то торжествующее выражение. Впрочем, он сразу же отодвинулся от Дэвида и сел на край кровати. Он даже выдавил из себя слабую улыбку.

– Не обращай внимания. Мы просто перепили, начали бороться, ну, и вот… Право, Стефи, ничего во всем этом нет.

– Ах ты, ублюдок, – прошипела она. – Ах вы, ублюдки чертовы.

Тэд поспешно натянул джинсы и свитер. На сей раз он кажется, заговорил искренне:

– Дэвид тут ни при чем, Стефи, это я во всем виноват.

Ведь я же рассказывал тебе про тот случай, когда Дэвид и другие ребята выкрасили мне яйца в синий цвет и сказали, что я подхватил какую-то новую венерическую болезнь. Ну вот я и решил сыграть с Дэвидом ту же шутку. Напоил его – ты же знаешь, что пить он совсем не умеет, – а когда он пошел наверх отсыпаться, взял у тебя на столе синие чернила и последовал за ним. Но оказалось, что он не так пьян, как я думал, ну мы и начали бороться, а там – одно за другим… Мне ужасно неприятно. Только не сходи с ума и не наделай каких-нибудь глупостей.

Тэд говорил еще что-то, но она уже не слышала – вышла из комнаты. Задержись она еще хоть на мгновение – точно швырнула бы в них чем-нибудь тяжелым.

Как только Стефани захлопнула за собой дверь, она вновь ощутила приступ тошноты и едва успела добежать до ванной комнаты Чака.

Потом присела на кровать сына. Стефани все еще прижимала полотенце ко рту, когда скрипнула дверь.

Она подняла голову и, встретившись со взглядом Дэвида, задрожала.

– Чтобы духа твоего здесь не было, когда вернутся мальчики, – резко бросила она. – И можешь не волноваться: в заявлении на развод я укажу, что не сошлись характерами, и, видит Бог, это чистая правда. Но только смотри, если захочешь забрать детей, я там же, в зале суда, встану и во всеуслышание заявлю, что мой муж закоренелый педик.

Дэвид как-то разом увял и постарел; тыльной стороной ладони он стал тереть глаза, словно почувствовал сильную резь.

– Не торопись, Стефи. Неужели ты действительно хочешь отнять у меня мальчиков?

– Вот именно. И не советую затевать по этому поводу склоку. Думаешь, твоим клиентам понравится адвокат-педик?

В Прибрежном районе живет публика терпимая, но у тебя-то клиентура сверхконсервативная. Далее – твоя матушка. Человек она, конечно, общительный, обожает всяческие ассоциации, но не думаю, что членство в клубе родителей гомосексуалистов покажется ей таким уж привлекательным. Ну и, наконец, твой, как бы сказать, дружок. Если выплывет наружу, что Тэд – педик, придется ему распрощаться с амплуа романтического героя. Конечно, он всегда может получить роль в «Клетке для дураков» – как раз по нему будет.

– Замолчи, Стефи! – простонал Дэвид. – Что за чушь ты несешь? Никакой Тэд не педик…

– Да ну? А чему это я только что была свидетелем?

Новый вид борьбы придумали?

– Слушай, это же в первый раз. И в последний. Ладно, согласен, это глупость, чистый идиотизм. У спектакля хорошая пресса, и мы по этому поводу изрядно выпили. Я пошел к себе вздремнуть, ну а Тэд решил сыграть эту дурацкую шутку, а дальше…

– Одно за другим, так?

– Точно. Черт возьми, ведь последние три года он живет с женщиной, они подумывают о браке…

– Ее следует похвалить за терпимость. Или, может, она тоже того… девочек любит.

– Даже не верится, что ты можешь так говорить.

– А может, ты меня просто плохо знаешь? Я-то уж точно не знала, каков ты есть на самом деле. – Стефани встала и разгладила юбку. Руки у нее дрожали. – Надеюсь, ты сказал Тэду, чтобы он собирал вещички и выметался отсюда. Не хочу, чтобы он был рядом с моими детьми.

– С нашими детьми, Стефи.

– О нет. Ты потерял право называться отцом. Что же касается твоего приятеля-извращенца… – Стефани оборвала себя на полуслове, глаза у нее расширились. – О Боже! Да они же и так все знают. Вот почему им так неуютно в его присутствии. Они знают, что он не такой, как все.

– Да ошибаешься же ты, вовсе он не гомосексуалист.

И уж к моим-то ребятам он точно не стал бы приставать. Это и в голову ему прийти не могло.

– Если ты действительно так считаешь, тогда ты просто дурак. Ладно, ухожу, а то меня снова вырвет. Я буду на кухне, попрощаться не обязательно. Собирай вещи и двигай отсюда.

С тобой скоро свяжется мой адвокат.

Стараясь держаться от Дэвида как можно дальше, Стефани вышла из комнаты и, не оборачиваясь, спустилась вниз; поглощая чашку за чашкой обжигающе горячий кофе, она чутко прислушивалась к доносящимся сверху невнятным голосам – судя по всему, Дэвид с Тэдом паковали чемоданы.

В голове у Стефани роились десятки вопросов, на которые она не могла найти ответа.

Неужели их брак был фикцией с самого начала? Неужели Дэвиду всегда больше нравились мужчины? В постели ей постоянно чего-то не хватало. Может, вообще он занимался любовью через силу, просто выполняя супружеские обязанности? Кто он – гомосексуалист или бисексуал? И зачем тогда он женился на ней? Чтобы были дети, был дом? Или брак просто прикрытие для его гомосексуальных наклонностей?

На лестнице послышались шаги. Стефани так и сжалась, готовясь к новому удару по нервам.

– Стефи…

– Убирайся, – бросила она, не поворачивая головы. – Если что-нибудь забыл, вернешься, когда дети будут в школе.

А если мне твои вещи попадутся, оставлю в гараже, так, чтобы и ноги твоей в этом доме больше не было.

– Нам надо поговорить. Решить кое-какие вопросы.

– Я уже все решила. Как только найду адвоката, подаю на развод.

– Не могу я оставить тебя в таком состоянии…

– Уходи, Дэвид, уходи, а то я закричу и начну швыряться вещами.

– Сейчас ты не в себе и не в состоянии рассуждать здраво, да и я еще немного под парами. Я еду к маме и завтра, когда мы оба немного успокоимся, позвоню тебе. Видит Бог, как мне стыдно. Поверь, это чистая правда. Это было просто дурацкое недоразумение, могу повторить только, что ничего такого делать мы не собирались…

– Уходи, прошу тебя, – устало сказала Стефани. Привалившись к столу и обхватив голову руками, она ждала, когда же он наконец оставит ее одну. Ей почудилось, будто кто-то слегка прикоснулся к ее волосам, но, если это и был Дэвид, когда она подняла голову, он уже ушел. До этого момента Стефани как-то держалась, но теперь разрыдалась, ощутив себя несчастной и покинутой.

Впрочем, у нее не было времени предаваться чувствам, слишком много предстояло сделать до возвращения мальчиков. Стефани поднялась наверх, собрала оставленные Дэвидом вещи: спортивную одежду, всякие тетради и грамоты – память о колледже, – старые костюмы, книги, сложила все в картонные коробки и одну за другой принялась переносить их в гараж.

Покончив с этим и вернувшись в спальню, Стефани сорвала с постели покрывала, простыни, наволочки и вместе с оскверненными подушками и стеганым одеялом, которое она купила еще на новоселье, швырнула все это хозяйство в мусорные баки позади дома.

Воспользовавшись сильным – прямо в нос шибало – раствором лизола, Стефани как следует протерла ложе кровати и обрызгала комнату освежающим спреем, затем проделала то же самое с кроватью Ронни, на которой спал Тэд. Теперь обе комнаты были буквально наполнены парами дезодоранта, и все равно Стефани казалось, что она различает аромат одеколона, которым пользовался Тэд, и лимонного крема после бритья, который всегда предпочитал Дэвид, и еще – мускусный запах секса.

Было уже почти пять, скоро вернутся дети, но прежде ей надо кое-что сделать.

Стефани позвонила в справочное бюро и узнала телефон адвоката, который вел бракоразводное дело одной ее знакомой. Она порывисто набрала номер, и на удивление – ведь была суббота – ей ответили.

– Адвокатская контора Арнольда Уотерфорда, – послышался на том конце провода женский голос.

– Мне хотелось бы как можно скорее увидеться с мистером Уотерфордом, – заявила Стефани.

Справившись по поводу рекомендаций и получив ответы на некоторые вопросы, секретарша сказала, что может записать Стефани на пятницу, в половине двенадцатого.

– Лучше бы пораньше, но если нельзя, пусть будет пятница. Да, половина двенадцатого меня устраивает.

Глава 4

Дженис Джордан влюбилась в Джейка Мурхауса мгновенно, безоглядно, при первой же встрече, и для нее, девушки рассудительной и практичной, это было настолько необычно, что отдала себе в этом отчет она только по прошествии долгого времени.

Дело было в конце шестидесятых, ей было восемнадцать, она только что поступила в Беркли. В то утро она шла по университетскому городку со своей приятельницей и соседкой по комнате Кейси и, случайно подняв голову, увидела среди оживленно толкующих о чем-то, размахивающих руками студентов худощавого, темноволосого молодого человека в свитере с надписью «Ни за что!». Захваченная быстрым мельканием его беспокойных рук, легкой улыбкой, которой он одарил студентку, бросившую ему, что он мешок с дерьмом и пусть лучше заткнется, Дженис остановилась как вкопанная.

– Ладно, злополучного Джейка Соблазнителя ты увидела, теперь можешь идти своей дорогой, – поддела ее Кейси. – Через десять минут у нас лекция по математике, да и вообще можешь не строить глазки. Джейку нравятся девчонки с большими титьками. Так что тебе, малявка, тут ничего не светит.

Не успела Дженис сказать Кейси, что никакие Джейки Соблазнители ее не интересуют, как темноволосый повернулся и пристально посмотрел на нее. Тут-то все и произошло.

В животе вдруг образовалась какая-то пустота, в ушах зашумело, во рту сделалось сухо.

Оставив приятелей продолжать дискуссию, темноволосый двинулся в их сторону. На лицо ему падали солнечные лучи, особенно высвечивая лучащиеся, янтарного цвета глаза. Впрочем, впоследствии выяснилось, что они карие.

– Привет, Кейси, – заговорил он, не отводя взгляда от Дженис. – Продолжаешь заниматься культурой и отклонениями в жизненном поведении?

Кейси закатила глаза.

– Ладно, кончай. Девушку зовут Дженис Джордан. Свежачок, из самого Фресно, ни больше ни меньше Для тебя она слишком хороша. Так что отвали и дай ей идти своей дорогой.

– Не верь ни единому ее слову, – покачав головой, обратился Джейк к Дженис. – Просто ей не дает покоя мое мужественное тело.

Дженис невольно бросила взгляд на Кейси, в глазах подруги на какое-то неуловимое мгновение мелькнуло раздражение.

– Честное слово. Задница Джейк, впервые встречаю такого задаваку, – сказала Кейси. – Да я бы с жабой скорее легла, чем с тобой.

Неожиданно улыбка Джейка погасла. «Черт, а ведь его за живое задело», – подумала Дженис, бросив хмурый взгляд на Кейси.

Приятельница картинно развела руками.

– Вижу, старая черная магия по-прежнему срабатывает, – скорее устало, нежели сердито, сказала она. – Что ж, Дженис, не говори потом, что я тебя не предупреждала.

Засунув руки глубоко в карманы куртки, Кейси неторопливо двинулась вперед, оставив Дженис в полной растерянности. Она последовала было за подругой, но почувствовала на плече руку Джейка.

– Чушь все это. Моя репутация соблазнителя сильно преувеличена. Веришь?

– Верю – не верю, какая разница? – высвободила руку Дженис.

– Да брось, не надо притворяться. Ведь и ты почувствовала это.

– Это – что?

– Что-что? Какая-то искорка пробежала, когда мы посмотрели друг на друга. Иначе зачем бы мне прерывать спор и стремглав бежать сюда? Ну и ты тоже что-то почувствовала, разве не так?

Так, так. Только ей не хотелось в том признаваться. Предупреждение Кейси могло быть продиктовано чем угодно: может, она просто не любит его, а может, наоборот, Джейк Мурхаус ей нравится, только она это скрывает. Но в одном Дженис была уверена: подруга не лукавила. Так что надо смотреть в оба. Никаких сердечных переживаний из-за этого типа.

Ее решимости хватило ровно на час. Джейк буквально заболтал Дженис, не позволяя уйти. Он вроде и слышать не хотел никаких отговорок и в конце концов заставил ее согласиться съесть на следующий вечер вместе по сандвичу. Правда, она предусмотрительно сообщила, что ей надо быть дома пораньше, потому что на следующий день занятия с самого утра.

Но после ужина Джейк уговорил ее прогуляться до административного здания, где у стены стоял киоск, увешанный разными объявлениями. Он сказал, что не прочь бы пригласить ее на танцульки, да в бумажнике почти пусто, впрочем, с деньгами у него всегда проблемы. В конце концов, несколько неожиданно для себя самой, она очутилась за пределами студенческого городка, в квартирке, которую Джейк делил еще с двумя аспирантами.

К тому времени Дженис уже знала, что он сирота, единственный сын матери-вдовы («Она прямо помешалась на мне одном», – заметил он), рос в рабочем квартале Окленда, сейчас занимается социологией, пишет диссертацию, подрабатывает то тут, то там, обожает кошек, ненавидит птиц, а любимый его автор Лорен Эйсли, естествоиспытательница.

Некоторое время спустя Дженис специально заказала в библиотеке книги Лорен Эйсли, чтобы потолковать о них с Джейком, но ничего из этого не вышло, потому что, когда она процитировала самые знаменитые ее строки о морозах и божках, Джейк никак не откликнулся и быстро перевел разговор на другое.

Но в тот первый вечер она поняла только, что Джейк подобен ртути, или переменчивой погоде, или волне прилива, или движущейся мишени… одним словом о нем никак не скажешь.

О том, что он всегда глядит вперед и строит планы на будущее, ей стало известно потом, когда начала перебирать шаг за шагом их первый вечер. Разве не тщательной подготовкой объясняется то, что обоих его соседей в тот день не было дома? И что квартира, которую впоследствии ей придется не раз наблюдать в немыслимом запустении, была тщательнейшим образом прибрана? И что на столе стоял графин с красным вином, а блюдо из плетеной соломки, которое, как ей вскоре предстояло убедиться, обычно пустовало, в тот раз было доверху наполнено разнообразными сырами и печеньем?

Наступление Джейк предпринял не сразу. Сначала он предложил ей выпить и закусить, рассказал пару анекдотов, потом сделался очень серьезным и поведал трагическую историю о том, как его любимица собака оказалась на городской свалке. Дженис даже прослезилась. Когда он обнял ее, все предупреждения Кейси вылетели из головы: вернулось то же самое, не знакомое еще ей чувство боли-наслаждения.

Дженис была девственницей, о чем никому не говорила.

Не то чтобы ее сдерживали соображения нравственности или страх забеременеть, или чтобы никто не пытался ее соблазнить. Просто не встретился еще мужчина, который заставил бы ее отказаться от естественной самообороны. Вообще-то Дженис часто задумывалась, уж не фригидна ли она.

Джейк и не подозревал, что это у нее в первый раз, а она ему ничего не сказала. Губы у него оказались на удивление мягкими и очень подвижными. Язык терся о язык, вызывая дрожь где-то глубоко внутри. Он целовал ее взасос, но неторопливо, продвигаясь вперед медленными шажками.

Умело раздев, Джейк посмотрел на Дженис с таким восхищением, что она не испытала ни малейшей неловкости, даже когда и он сбросил одежду прямо у нее на глазах. В костюме он выглядел немного худощавым, чуть-чуть субтильным.

А когда разделся, впечатление это исчезло – мышцы у него были выпуклые и тугие. Да, тело сильное, мускулистое. Когда он повернулся, Дженис заметила, что на груди и гениталиях волосы у него такие же шелковистые и тонкие, как на голове, но, пожалуй, чуть потемнее.

Теперь она поняла, откуда у него эта слава непревзойденного соблазнителя, и неожиданно испугалась; впрочем, как только он прижал ее руку к древку копья, страх прошел.

– Перед тобою враг, но он тебе покорен, – торжественно продекламировал Джейк. – Тебе будет хорошо, Дженис, обещаю. Верь мне.

Она поверила, покорно уступила ему, позволила погрузить себя в мир чувственности, о котором раньше знала только понаслышке. А все, что ей приходилось читать о сексе, представляло собой либо чистую тягомотину, либо клинику, либо романтическую дребедень. Ничего похожего на то, чем одарил ее Джейк. Она и понятия не имела, что все ее тело, даже подошвы и крохотный треугольник плоти у окончания позвоночника, – это сплетение эрогенных зон. Не могла вообразить, что при первом сексуальном опыте можно достичь оргазма, и не раз.

– Боже, Дженис, да ведь у тебя, оказывается, это в первый раз, – пробормотал Джейк, когда они в изнеможении откинулись друг от друга. – Чего же сразу не сказала? Я бы еще лучше постарался.

– Лучше, чем сейчас? – зачарованно спросила она и с удивлением услышала его смех.

Через месяц Дженис переехала к Джейку, вытеснив его друзей. Влюблена была безумно, все чувства напряжены так, что казалось, будто живет она на вулкане. Выяснилось, правда, что Джейк повсюду расшвыривает вещи, а приготовление им одной-единственной чашки растворимого кофе превращает кухню в зону бедствия; но какое это, в конце концов, имеет значение?

Кейси, которую все еще одолевали сомнения, только головой покачала, когда Дженис сказала ей, что перебирается к Джейку.

– Ну что ж, может, я и ошибалась, тем более что, как говорят, он перестал волочиться за каждой юбкой. Не удивлюсь, если ты выскочишь за него замуж.

Следующей весной Джейк получил степень, и Дженис думала, что он займется преподаванием, но Джейк решил готовить докторскую, и, надо признать, логика в его рассуждениях была.

– Да, я хочу преподавать, – говорил он, – собственно, к этому всегда и стремился. Ну зачем брать серебро, когда можешь получить золото? Без докторской предел карьеры – старшие классы средней школы. А ведь ты меня знаешь, мне нужен стимул. И стимул этот – колледж. Конечно, можно совмещать работу над докторской с преподаванием, но у меня и на кандидатскую три года ушло, так что и подумать страшно, сколько на все это времени уйдет.

– А почему бы мне не подыскать работу, пока ты будешь писать диссертацию? – Практичности Дженис, как всегда, было не занимать. Она уже поняла, что пост министра финансов в их маленьком государстве – ее удел. – А когда защитишься, тогда и мой черед придет.

– Нет, нет, дорогая, ни за что! Это было бы несправедливо по отношению к тебе.

– У меня есть небольшой доход от фонда, который основала мать, – словно не слыша его, продолжала Дженис. – Ну и еще с годик поработаю. К счастью, приемные родители, когда я в школе училась, заставили меня окончить курсы официанток.

– Но это в долг, только так. – Джейк обнял ее за талию, приподнял и крутанул несколько раз в воздухе. – Я люблю тебя, малыш. Почему бы нам не пожениться?

Все получилось просто прекрасно. Теперь Джейк мог целиком посвятить себя диссертации, а Дженис оказалась допущенной во внутренние покои чьей-то жизни, вместо того чтобы, как прежде, наблюдать со стороны.

Ее мать умерла, когда Дженис была пятилетней девочкой.

Отец женился на вдове с тремя детьми. Через три года он погиб в автомобильной катастрофе, и мачеха снова вышла замуж за очередного вдовца с двумя младенцами на руках. В последующие два года появились еще двое детей, оба мальчики. Так что теперь у Дженис было три поколения сводных братьев и сестер, и ей, пусть и сама она еще была фактически ребенком, стало вполне ясно, что, если хочешь остаться членом семьи, надо доказывать, что без тебя здесь не обойтись. Вот она и принялась доказывать: и с малышами посидит, и приготовит, и дом уберет. Словом, Юная-мисс-на-все-руки.

По достижении совершеннолетия Дженис вступила во владение небольшим материнским наследством. К тому времени ее уже приняли в Беркли, так что, готовясь в путь, она знала, что это навсегда, что она никогда больше не вернется во Фресно, во всяком случае, жить там не будет, и слава Богу.

А потом она познакомилась с Кейси, затем с Джейком, и началась другая жизнь.

Ясно отдавая себе отчет, что новым кругом знакомств она обязана личной популярности Джейка, никаких комплексов Дженис не испытывала, ибо видно ведь, что она и сама по себе чего-то стоит. Джейк никогда не скрывал, как складываются их финансовые взаимоотношения. Выслушивая очередную похвалу, он всегда готов был щедро поделиться ею с Дженис: «По меньшей мере половина моего успеха принадлежит малышке».

И с улыбкой добавлял: «Она не только подпитывает меня деньгами, но и перепечатывает мои каракули». Дженис так и млела от этих комплиментов. И даже если порой ей тайно хотелось, чтобы они побольше времени оставались вдвоем, только вдвоем, воли чувствам Дженис не давала, в конце концов шумная компания не такая уж и большая цена за то, что она чувствует себя в тепле и покое.

Докторскую степень Джейка отметили шумным застольем. Дженис три дня, не покладая рук, трудилась, чтобы как следует подготовиться.

– Давай кутнем по-настоящему, – настаивал Джейк, и Дженис, хоть и поеживалась, думая о том, как эта пирушка отразится на их банковском счете, все же согласилась.

В конце концов это и ее торжество тоже. К началу осеннего семестра Джейк уже получил звание доцента кафедры социологии в Стэнфордском университете С годик она еще поработает, чтобы было на что есть-пить, а потом переведется в Стэнфорд, они сдюжат – зарабатывает Джейк прилично, и к тому же ей, как жене университетского преподавателя, положена скидка в оплате обучения.

Но получилось иначе. С наступлением очередного учебного года стало ясно, что Дженис придется еще немного поработать. Не говоря уж о том, что следовало заменить старый «фольксваген» – бедняга прямо-таки на последнем издыхании, – появились определенные светские обязанности. Как говорил Джейк, даже самый захудалый доцент не может позволить себе жить затворником.

Секретарскую работу Дженис сменила на канцелярскую, вела бумажные дела одного конструкторского бюро, и это помогало держаться семье на плаву. От такого места не отказываются даже ради того, чтобы вернуться на дневное отделение.

Дженис записалась на вечернее.

За год до того как Джейк начал свою преподавательскую карьеру в Стэнфорде, они залезли в материнское наследство, которое к тому времени, как Дженис исполнился двадцать один год, заметно потучнело – проценты набежали; удалось внести первый взнос за славный старый коттедж, известный под названием «Королева Анна», в профессорском городке; университетский люд селился здесь еще начиная с рубежа веков.

Дом особенно приглянулся Джейку.

– Мы из него конфетку сделаем, – убеждал он жену. – Ладно, как есть, выглядит он, конечно, не очень, но ты посмотри: сколько места. А потолки, а панели! Надо только руки приложить, и дом всем на зависть будет. Ну же, детка, соглашайся.

И он улыбнулся той своей обезоруживающей улыбкой, перед которой она не могла устоять, даже когда была не согласна с мужем.

– Я всегда хотел жить в таком доме. С мамой мы в Окленде ютились на задворках. Вокруг пьяницы болтаются, прямо за углом торгуют наркотиками, у самых наших дверей сутенеры предлагают девочек. Мне так хотелось, чтобы мама когда-нибудь перебралась в такое вот классное местечко.

– Жаль, что ты меня так и не познакомил со своей…

– Есть и еще одна причина. В моем положении важно, чтобы фасад выглядел прилично.

– Но ведь ты и без того один из самых популярных профессоров на своей кафедре.

– Может быть, но старперам, которые всем заправляют в Стэнфорде, на это совершенно наплевать.

– Пусть так, но многие ли могут похвастать тем, что отрывки из диссертации включают в антологию? А чьи Статьи публикует «Современная социология», журнал далеко не из последних? Это поважнее будет, чем дом, в котором живешь.

Видишь ли, платить за него придется столько, что я буду вынуждена работать Бог знает до каких пор…

Джейк хлопнул себя по лбу:

– Черт, разумеется, ты права. И о чем я, скажи на милость, думаю, свинья я этакая самонадеянная? И как это ты только со мной живешь?

Кончилось все тем, что ей пришлось убеждать его, что никакой он не эгоист и что она ничуть не против еще пару лет поработать. Только с вечернего отделения, на этом Дженис стояла твердо, она все равно не уйдет, будет набирать баллы для получения степени бакалавра. А когда Джейк получит повышение, можно вернуться и на дневное. Ждать, наверное, не так уж долго, все говорят, что у него впереди блестящая академическая карьера.

В общем, все так и получилось в конечном итоге. Как раз перед тем как отпраздновать семнадцатую годовщину свадьбы, Джейк стал профессором с бессрочным контрактом. Думалось, правда, что это случится раньше, но у Джейка не сложились отношения со старичком – заведующим кафедрой, который постоянно ставил ему палки в колеса.

К тому времени Дженис набрала баллы, достаточные для получения не только бакалаврской, но и магистерской степени, – то тут, то там, курочка по зернышку клюет. На докторскую она пока не замахивалась, тем более что пришлось продлить контракт на работе – свалился на голову незапланированный ремонт. Дженис никогда этого мужу не говорила, но она лично была вовсе не в восторге от старой «Королевы Анны». Зимой здесь было холодно, сквозило страшно, не говоря уж о том, что дом всасывал деньги, как губка пролитое молоко. Ремонт, отопление, электричество – счета приходили один за другим, и ко всему прочему трубы старые, проржавевшие, то и дело течь начинают. Да только ли трубы…

Но никому и в голову не приходило продать дом и купить другое жилье, поменьше и посовременнее. Джейк стал заметной фигурой, а для светских приемов да и просто вечеринок дом подходил наилучшим образом. Не было для Джейка большей радости, чем видеть, как студенты ловят каждое его слово во время застолий – а они происходили два-три раза в неделю, – когда он приглашал их к себе домой отведать стряпни Дженис, а после посидеть в кабинете за вином с сыром.

И хоть деньги на еду уходили астрономические, Дженис все безропотно сносила. К тому же ей и самой нравились эти посиделки, пусть даже порой она чувствовала себя официанткой, разносящей вино и закуски.

– Детка, это Шери и Марк. А с Нэнси ты, по-моему, уже знакома. Как насчет того, чтобы запечь пару картофелин? Мы все буквально с голоду умираем, – говаривал Джейк. А потом, на кухне, он делился с ней всякими маленькими секретами, словно видел в ней ангела-хранителя, всегда готового оберечь мятущуюся душу.

– Шери последнее время туго приходится, на личном фронте совсем плохо. А Джейсон совершенно разломал машину. А Карен только что сделала аборт. Ей бы только немного чаю да сочувствия. Ты ведь не против?

Разумеется, она была не против. В конце концов награда высока – благодарность и благосклонность Джейка. Поразительно, что даже сейчас, после стольких лет совместной жизни, в постели они никогда не надоедают друг другу.

– Мой личный меченосец, – так она его называла.

Однажды, после очередной вечеринки, Кейси спросила ее:

– Похоже, по части секса у вас все по-прежнему, верно?

Подруга и бывшая соседка по общежитию после окончания университета вышла за Мерва Скрэнтона, который там же, в Беркли, был доцентом. Через пять лет, когда Мерв получил место в Стэнфорде, они перебрались в Пало-Альто и теперь, вместе с двумя детьми, жили в уютном доме с большим участком в нескольких милях от университетского городка. И хоть жили они от получки до получки, Кейси не унывала.

Порой, слушая, как она возбужденно рассказывает о своей бурной семейной жизни, Дженис даже неловкость какую-то ощущала, что у нее все тихо и покойно.

– Представить себе не могу, как это вы умудрились так продлить свой медовый месяц. А я-то, стыдно признаться, думала, что у вас вообще ничего не получится. – Кейси сидела на стуле, наблюдая, как Дженис убирается на кухне. – Как вижу, у Джейка все в порядке, я не только карьеру имею в виду.

– Смотрю, ты от зависти помираешь, – рассмеялась Дженис.

– Оказывается, академия – это сплошное политиканство, – пожаловалась Кейси. – А я-то, выходя за профессора, думала, что буду жить тихой, размеренной жизнью. Черта с два, в Стэнфорде больше интриг, чем в Вашингтоне.

Дженис согласно кивнула в ответ, хотя слова подруги ее несколько покоробили. Насчет политиканства под священными сводами Стэнфорда Кейси права. Права она и в том смысле, что Джейк знает здешний устав. Однажды он сказал ей, что вся хитрость заключается в том, чтобы не высовываться. И он этим искусством вполне овладел. Не потому ли, стоило возникнуть каким-нибудь возможностям, он всегда получал больше, чем заслуживал?

– Насчет интриг ты права, – сказала она, увидев, что Кейси ждет ответа. – Но разве не повсюду так? Возьми хоть наш университетский клуб жен – когда правление выбирали, можно было подумать, что конец света наступил. А ассоциация родителей студентов? Ты же сама говорила, что чуть не половина членов из нее вышла из-за какого-то пустяка.

– Все так. Ладно, оставим это. Скажи лучше, как с твоей диссертацией? Думаешь, на этот раз профессор Йолански даст добро и можно будет представить на ученый совет?

– Очень хотелось бы верить, ведь я столько времени на нее угробила. Сама знаешь, дело это нелегкое, но, как говорит Джейк, таков порядок. В понедельник у меня свидание с профессором, тогда все и прояснится.

В ночь с воскресенья на понедельник Дженис почти не спала. Давно она уже так не нервничала, может быть, с тех самых пор, как сдавала вступительные экзамены. А памятуя о том, что первый вариант диссертации профессор Йолански завернул, она и вовсе себе места не находила. Как-то она посетовала, что у профессора, наверное, зуб на нее, в ответ Джейк только фыркнул, заметив, что, когда тот был его руководителем, жаловаться не приходилось, все было по справедливости.

– Это верно, мужик он строгий, но ведь это докторская.

Если бы все было так просто, какова же была бы цена степени? – урезонивал он ее.

В понедельник утром, загружая стиральную машину грязными полотенцами, Дженис почувствовала, что у нее совершенно пересохло во рту, а ладони покрылись испариной, как обычно бывает при сильном волнении. На сей раз все должно получиться. Она уже предупредила начальство, что через два месяца увольняется, чтобы закончить работу над диссертацией.

По причине, которой и сама себе объяснить не могла, Дженис ничего не сказала мужу, приступая к работе над вторым вариантом диссертации. А когда наконец призналась, он сгреб ее заметки, пошел к себе в кабинет и долго не появлялся.

В какой-то момент ей стало страшно, вдруг скажет, что все это мусор? Но нет, пронесло. «Так и дальше двигай, малыш, – с улыбкой произнес он, но тут же добавил:

– только без эмоций, не строй воздушных замков». Легче ей от этого предупреждения не стало.

Понятно, разумеется, почему он предостерегает ее, но в то же время как раз сейчас Дженис нужна была полная поддержка. Когда он сам был на ее месте, как загнанный, по дому метался, она разве что на уши не вставала, лишь бы подбодрить его. Правда, сравнивать не приходится. В Беркли у него была репутация звездного мальчика, все ожидали от Джейка настоящих чудес. Ну а она дело другое, даже если во второй раз провалится, друзья и глазом не моргнут. Большинство из них и так удивляются, на кой черт, имея такую хорошую работу, она пишет диссертацию по социологии.

Джейк особого оптимизма не выказывает. Ну и пусть. Она все равно продолжит работу. Надо углубить тему, уточнить методологию исследования и, самое главное, указать на актуальность предмета. И если ученый совет одобрит реферат диссертации, она непременно ее закончит. Дженис не терпелось добежать до финиша. В практическом ее уме так все и складывалось – сначала факты и гипотезы, потом обоснованные и веские выводы.

Особенно она любила сам процесс сбора фактов. Между прочим, ведь это она проделывала большую часть подготовительной работы к статьям Джейка, да и не только к статьям – и к диссертации тоже. А поскольку Джейк черную работу ненавидел, то такое разделение труда представлялось вполне разумным, точно так же, как и редактура его диссертации, чем он тоже терпеть не мог заниматься. По сути дела, он дал ей полную волю вносить при перепечатке любые изменения, и она редко беспокоила его по поводу всяких мелких, да и, признаться, не только мелких исправлений.

Но на сей раз ей предстоит писать и редактировать собственную работу – результат собственных изысканий. Не то чтобы она рассчитывала хоть сколько-нибудь сравняться с Джейком. Дай Бог ученый совет пройти.

А потом? Попытаться получить место по специальности в средней школе, где будут платить меньше, чем на нынешней ее работе? Или поступить в один из исследовательских центров, связанных со Стэнфордом либо Беркли? Ладно, об этом еще будет время подумать…

– Ты где, Дженни? – крикнул из кухни Джейк.

– Кончаю со стиркой, а потом у меня встреча с профессором Йолански. А ты как дома оказался?

– Я… Слушай-ка, иди сюда. Мне надо тебе кое-что сказать.

Встревоженная его неестественно ровным тоном, Дженис кинулась на кухню. Джейк стоял у мойки и наливал воду в электрический чайник.

– Что случилось?

– Погоди, дай чайник включить. Я сварю тебе кофе.

Пока он возился у плиты, Дженис успела приготовиться к дурным вестям. Зачем бы иначе Джейк, который кухонные дела ненавидел, стал возиться с кофе специально для нее?

– Да не молчи же ты. Я и так места себе от страха не нахожу…

– Мне очень жаль, малыш. Только помни, это еще не конец света. Но было бы несправедливо… Слушай, присядь-ка, а?

Дженис пристроилась на краешек стула.

– Что случилось? – повторила она.

– Сегодня утром Йолански попросил меня заглянуть на минуту…

– Да, и что?..

– Это касалось твоего реферата. Он просил меня сказать, чтобы ты., не строила чересчур радужных планов.

– Короче, ему не понравилось?

– Боюсь, что так. Ужасно жаль. Ему кажется, что на этом поле особенно не разгуляешься. Оно исхожено вдоль и поперек, так что вряд ли тебе удастся сказать что-нибудь новое. Словом, он отклонил твой реферат. Ну что мне еще сказать?

– А ты? Ты с ним согласен?

– Родная, ну как я могу быть объективным? – Джейк поник головой. – Нечестно задавать мне такой вопрос.

– Иными словами: да, ты с ним согласен. Так почему же ты с самого начала мне не сказал? Ведь я столько работала.

– Потому что я мог быть не прав. И боялся ошибиться.

Слушай, может, лучше оставить все это? На черта тебе лишняя головная боль? Диплом у тебя есть. Если хочешь преподавать, можно для начала подменить кого-нибудь на время в местной школе, а там, глядишь, и постоянное место подвернется.

– Но я хочу преподавать в колледже…

– Знаешь, давай смотреть на вещи реалистически.

В Стэнфорде тебе места не получить, даже с докторской. Да и не только в Стэнфорде – слишком жестокая в этой области конкуренция.

– Но у тебя-то получилось, – сказала она и тут же прикусила язык: сравнила, понимаешь, Божий дар с яичницей.

Джейка выбрали из сотни других претендентов, потому что был в нем некий магнетизм, а главным образом из-за его выдающейся диссертации, отрывки из которой были опубликованы в авторитетном сборнике статей. И все же не следовало ему так говорить.

– И что же все-таки ты сказал профессору Йолански?

– Сказал, что, конечно, объективным в этом деле быть не могу. – Джейк ухмыльнулся. – А почему бы не отложить все это до конца каникул, а еще лучше до весны? Может, к тому времени у тебя появятся какие-нибудь новые идеи.

Дженис промолчала. Она и так уже столько времени терпеливо ждала. Неужели он не понимает, как это все для нее важно? Или просто старается утешить ее единственным доступным ему образом, делая вид, что ничего не произошло?

Джейк обнял ее за плечи и поцеловал, а когда она заплакала, взял за руку, отвел наверх, уложил в постель и занялся любовью. Тоска не прошла, но стало чуть полегче.

– Мой меченосец, – пробормотала Дженис, все еще тяжело дыша и прижимая лицо к его груди. На этот раз обычного экстаза не было, но ощущение его близости – само по себе благо, на что он и рассчитывал.

* * *

На следующее утро Дженис позвонил ее старинный друг Арнольд Уотерфорд. Густой баритон его звучал, как эхо из далекого детства. Она улыбнулась.

– Кто это – уж не моя ли любимая крестница? – послышалось в трубке.

– Она самая. Насколько мне известно, я твоя единственная крестница.

– А тебе всегда нужна точность. Я тут подумал, что давненько мы не обедали вдвоем. Помнишь, как ты буквально забалтывала меня, когда совсем еще девчонкой была?

– Тогда ты был главным мужчиной в моей жизни. Отчим-то и имя мое с трудом припоминал.

– У этого типа рыбья кровь в жилах течет, а мачехе твоей следовало бы оставаться старой девой. Если бы не напоминать ей постоянно, что я твой законный опекун, а также крестный, она и на порог бы меня, наверное, не пустила.

– Она не слишком высокого мнения об адвокатах, особенно тех, что занимаются разводами.

– Но подумай, сколько несправедливостей я предотвратил. И сколько несчастных женщин страдают только оттого, что в бракоразводных делах их интересы не защищают должным образом, потому что им нечем заплатить солидному адвокату.

– М-да. А среди твоих клиенток много бедных?

– Ну, когда попадаются интересные случаи, я вообще не беру гонорара, только на покрытие расходов. Это облегчает мне душу, – голосом праведника сказал Арнольд.

– Ах ты, старый мошенник. И как это только я терплю тебя?

– А все потому, что ты от меня без ума. Все женщины, молодые или старые, от меня без ума. Поэтому я и был женат четыре раза и разведен столько же.

– Как, снова? А что с Илкой?

– Она решила, что лучше ей обойтись без этой старой развалины – адвоката. По-моему, она живет с каким-то продюсером в Тинзел-Тауне. На прошлой неделе окончательно расстались.

Голос его звучал вполне бодро, так что Дженис сочувствовать не стала и ограничилась только уверенной репликой:

– Ничего, кого-нибудь еще найдешь.

– Возможно. Но пока я пребываю в одиночестве. Так как насчет того, чтобы пообедать завтра с несчастным одиноким старичком?

– Старичком ты никогда не станешь. А насчет пообедать – с удовольствием. Может, заодно тоску разгонишь.

– А что случилось?

– Завтра расскажу. Так когда встречаемся?

– Может, зайдешь ко мне на работу, скажем, около двенадцати? Я попрошу Марту заказать столик в университетском клубе на половину первого, а перед тем пропустим по рюмочке в баре. Ты мне поведаешь свою печаль, а я расскажу, чего мне стоило избавиться от этой стервы Илки.

Дженис с улыбкой повесила трубку. Настроение у нее чуть улучшилось. Не то чтобы она поверила Арнольду, будто бывшая жена его основательно выпотрошила. Если кого и можно облапошить в зале суда, то только не Арнольда Уотерфорда, человека, которого в газетах называют Дедом Морозом, разносящим бракоразводные подарки.

Кое-что из того, что о нем пишут, – правда. Хватка у него действительно бульдожья. Но он настоящий, верный друг. И что бы там о нем ни говорили, он ее поймет – и ее разочарование, и решимость начать сначала и так до конца, пока своего не добьется.

Глава 5

Всю жизнь Ариэль ди Русси повсюду опаздывала – к застольям, к терапевту и стоматологу, даже на собственную свадьбу пришла не вовремя; так что неудивительно, что и к адвокату Арнольду Уотерфорду она тоже опоздала.

До брака с Алексом это не имело особенного значения, потому что родители давно примирились с ее хроническим пороком. Но Алекс – нет. Он никогда и ничего ей не прощал и не забывал. А прощать и забывать было что, начиная с того самого момента, когда Ариэль на полчаса опоздала в церковь на собственное бракосочетание.

Ну что ж, сегодня он наконец должен быть ею доволен.

Разве не сидит она в приемной Арнольда Уотерфорда, обставленной в стиле американского ампира, со стенами, оклеенными яркими обоями и рядами книг в кожаных переплетах, в ожидании, когда можно будет подписать бумаги, что положит начало бракоразводному процессу? Разве не этого он хотел?

Она-то, видит Бог, развода не желала. Она умоляла Алекса не идти на этот шаг, обещала, что теперь все переменится, она будет хорошей женой, всюду станет появляться вовремя, сделается гостеприимной хозяйкой, вместо того чтобы прятаться по углам, когда в доме гости. И даже в постели постарается быть такой, как ему хочется, хотя это становилось все труднее и труднее.

Но ко всем ее обещаниям Алекс оставался глух, и всю прошлую неделю она проплакала, так что веки опухли. Брак с Алексом был далек от совершенства – а по правде говоря, вообще невыносим, – но он ей был нужен: чтобы отгонять демонов. Когда посреди ночи возникали кошмары, избавиться от них можно было только одним способом – прикоснуться к его теплому телу, пусть лишь слегка, чтобы не потревожить сон мужа.

Алекс не любил, когда его будили ночью. Однажды он сказал ей, что именно поэтому и стал психиатром, а не терапевтом или хирургом, которого могут поднять с постели посреди ночи, чтобы принять роды или зашить рану какой-нибудь жертве автомобильной катастрофы.

Попросту говоря, он терпеть не мог всяческих перемен.

Его жизнь была «разложена по полочкам» – столько-то часов на сон, на регулярный прием пищи, столько-то времени на физические упражнения. И отклонения не превышали нескольких секунд. Все в жизни Алекса было строго регламентировано, включая секс три раза в неделю, по понедельникам, средам и воскресеньям. Неудивительно, что ее разгильдяйство приводило его в бешенство.

Вот почему Ариэль в конце концов и оказалась здесь, в ожидании разговора с адвокатом; она была очень несчастна, и внутри у нее все дрожало. Как же завидовала она брюнетке, сидевшей рядом, как хотела бы оставаться такой же хладнокровной! Алекс утверждал, что она выросла такой из-за того, что была у родителей поздним ребенком. Он психиатр, ему виднее, но разве они не старались воспитывать ее как положено? И разве отец с матерью виноваты в том, что всегда ее преследовали какие-то безотчетные страхи, а общаться с посторонними она вообще так и не научилась.

Удивительно, что, пока на то не указал Алекс, она и не задумывалась, что сделалась такой, какой сделалась, именно потому, что воспитывали ее дома, друзей-сверстников у нее не было. А это, в свою очередь, объясняется тем, что в пятилетнем возрасте ее поразил ревматический артрит. Никакой беготни, никаких резких движений, настаивали доктора. Ее отец, крепыш, кровь с молоком, что называется, однажды вслух подивился, отчего это Ариэль получилась таким заморышем, ведь у них-то с матерью корень крепкий, надежный.

– Старый сан-францисский корень, – добавил он, гордясь в душе тем, что ведет свой род от пионеров.

Печальная ирония судьбы заключалась в том, что мать Ариэль умерла пятидесяти пяти лет от роду – упала в спальне и разбила голову, – а отец скончался, когда ему было шестьдесят пять, от инфекции, попавшей в больной зуб. Так восемнадцатилетняя Ариэль осталась сиротой.

При первой же встрече с Алексом она впала в настоящую панику. У нее началась сердечная аритмия, потели ладони, домашний врач считал, что все это имеет психосоматическую основу, и порекомендовал обратиться к психиатру. Едва Ариэль увидела Алекса – чуть в обморок не упала, настолько он был похож на отца: такая же густая борода, такое же плотное телосложение, такой же пронизывающий взгляд голубых глаз.

Но когда этот взгляд упал на нее, Ариэль испытала глубокое облегчение: вот мужчина, которому можно доверить все свои тайны, все сомнения и страхи, всю жизнь.

Правда, тогда же она и испугалась и боится до сих пор.

Потому и старалась всегда никоим образом не рассердить Алекса. Так удивительно ли, что, разразившись тирадой – если только столь размеренный монолог можно назвать тирадой, – в ходе которой потребовал развода, Алекс заметил, в частности, что Ариэль опутывает его, как виноградная лоза?

Но это несправедливо. За три года совместной жизни она считанные разы позволила себе проявить инициативу, и то он обзывал ее в этих случаях сексуальной психопаткой. Ариэль никогда не могла понять, отчего он бывает так несдержан на язык, когда они остаются вдвоем. Ведь с другими, особенно с женщинами, он всегда изысканно вежлив. Интересно, что бы подумали его пациенты, доведись им услышать Алекса во время любовного акта. И пошли бы они на прием к психиатру, который, перед тем как лечь с женой в постель, смотрит по видео порнографические фильмы?

Что касается развода, то весть о нем оказалась, как гром среди ясного неба.

Конечно, в тот день, когда Алекс вернулся из своей ежемесячной поездки в Вашингтон, где уже давно пользовал одну пациентку – члена конгресса, он был в странном настроении.

После ужина вопреки обыкновению не удалился к себе, а сказал Ариэль, что им надо поговорить. В кабинете он долго смотрел на нее, не произнося ни слова, и Ариэль уж решила, что ему захотелось заняться любовью, хотя сегодня и не понедельник. Но она ошиблась. Ровным голосом, будто речь шла о погоде, он объявил, что им надо развестись.

* * *

– Ты напоминаешь лодку с пробитым днищем, Ариэль, – начал он. – Дурак я был, что женился на тебе. Мне нужна настоящая женщина, а не невропатка вроде тебя, которая только, и умеет что носиться с мячом по площадке.

Ариэль и слова вымолвить не сумела, только подивилась, как всегда, почему это Алекс, ненавидевший спортивные зрелища, так часто прибегает в разговоре к спортивной терминологии.

– Тебе понадобится адвокат, – продолжал он. – Я уже переговорил с Джеймсом Краветтом. Он проследит, чтобы твои интересы не пострадали. – Алекс на секунду замолчал, не сводя с жены своих водянистых глаз. – Как тебе наверняка известно, по законам штата Калифорния половина моей собственности принадлежит тебе и, естественно, наоборот. Меня бы вполне устроило выкупить принадлежащую тебе часть этого дома. У меня здесь кабинет, так что переезжать было бы неудобно, ну а тебе здесь бродить в одиночку тоже не с руки.

Неподалеку от Эмбаркадеро-плаза строятся новые дома, там тебе будет хорошо.

Наконец-то к Ариэль вернулся дар речи. Она стала уговаривать его отказаться от своих намерений, но тщетно. Как обычно, Алекс в конце концов своего добился.

Оглядываясь назад, Ариэль видела теперь, что тот единственный бунтарский жест, что она себе позволила, отдавал некоторым ребячеством. По совету Лэйрда Фермента, своего двоюродного брата, она обратилась к Арнольду Уотерфорду.

Толковать о своих интимных проблемах с Джеймсом Краветтом, партнером мужа, с которым он каждую среду играл в гандбол, показалось ей унизительным. Разумеется, Алексу она сказать об этом не осмелилась. Он и представления не имел, что сегодня утром она отправилась на встречу с незнакомым адвокатом. Впрочем, какая разница? Сейчас, когда жизнь ее разлеталась на куски, ничто уже не имело значения.

Она не выдержала и негромко всхлипнула. Сидевшая рядом женщина с каштановыми волосами оторвалась от журнала и посмотрела на нее; Ариэль поспешно опустила голову, делая вид, что целиком поглощена чтением прошлогоднего номера «Нью-Йоркера», лежавшего у нее на коленях. Вроде она где-то видела эту даму. Ариэль никогда не запоминала лиц, как, впрочем, и имен. Еще один повод для недовольства Алекса, который как раз ничего не забывал, особенно когда сердился.

Ариэль вздрогнула – дверь в приемную со стуком распахнулась. Секретарша, пожилая дама с острым личиком, скверно уложенными пегими волосами и порывистыми движениями, С явным раздражением подняла голову. Впрочем, увидев, кто пришел, она тут же заулыбалась:

– Миссис Деверю, добрый день. Боюсь, вам придется подождать. Мистер Уотерфорд немного задерживается, но с минуты на минуту будет.

Женщине, которую назвали миссис Деверю, это явно не понравилось. Она беспокойно обвела глазами комнату, остановившись взглядом сначала на Ариэль, потом на ее соседке; ни та ни другая ее явно не заинтересовали.

– Прелестно. Вот уж что я ненавижу, так это ждать.

– Я пыталась дозвониться до вас, но никто не взял трубку.

– Сегодня я рано ушла за покупками – у домработницы выходной.

Говорила она быстро, отрывисто. На даме были темно-серый костюм, отороченный норкой, и меховая шляпка в тон.

Ариэль, которая плохо разбиралась в моде, почудилось в ней что-то русское. Хотя, строго говоря, красавицей миссис Деверю не назовешь, Ариэль была уверена, что многим, а особенно Алексу, которому всегда нравились элегантные дамы, она показалась бы именно таковой.

Ариэль непроизвольно вздохнула, и соседка, смотревшая, как вновь прибывшая устраивается в кресле напротив, перевела на нее сочувственный взгляд:

– Ожидание не самое приятное занятие, верно?

Ариэль искоса посмотрела на нее. Шикарная дама – клетчатая юбка цвета винного камня, шерстяной жакет, болотно-лиловый берет. Сама Ариэль предпочитала мягкую, свободную одежду, редко надевая костюмы из плотной ткани. После замужества она всячески старалась одеваться соответственно случаю, а одежду, которую любила по-настоящему – она хранилась в сундуках на чердаке, – приберегала для дома. Сегодня – исключение, ибо она и понятия не имела, какой костюм приличествует для консультации с адвокатом – разве что власяница да голова, посыпанная пеплом. Нынче утром Ариэль почти час провела, роясь в набитом одеждой большом встроенном шкафу, и в конце концов остановилась на одном из любимых своих светло-зеленых, в талию, платьев, словно сошедшем прямо с обложки «Вога» 1924 года.

Как хорошо было бы, часто думала она, родиться на шесть десятков лет раньше. Со своей осиной талией и тонкой шеей она точно вписывалась бы в стиль той эпохи, и хотя бы уже поэтому к ней не предъявляли бы особых претензий. Для большинства женщин восьмидесятые, может, и лучше, но что делать тем, кто не умеет быть независимым? Им-то как приспособиться ко времени?

– Вам на какое время назначено? – спросила соседка.

– На десять, – робко улыбнулась Ариэль. – Правда, я на полчаса опоздала, но вроде бы это не имеет значения.

– Не пойму, что могло задержать Арнольда, то есть мистера Уотерфорда.

– Понятия не имею. А у вас когда с ним встреча?

– Вообще-то в двенадцать, но я управилась с покупками быстрее, чем рассчитывала. – Она дружески улыбнулась Ариэль:

– Меня зовут Дженис Мурхаус.

– Ариэль Фер, то есть я хочу сказать Ариэль ди Русси.

Ей понравился голос новой знакомой: сильный, густой. На вид Дженис Мурхаус лет на пятнадцать больше, чем ей – Ариэль всего двадцать один, – а впрочем, почему она так решила, ведь у ее соседки ни единого седого волоса, а вокруг полных губ всего несколько морщинок Что же до косметики, то, похоже, она ею не злоупотребляет. Да и вряд ли у нее в этом есть нужда. От Дженис так и веяло здоровьем и энергией, и в атмосфере этой жизненной силы Ариэль почувствовала себя едва ли не призраком.

Она раздумывала, что бы такое сказать, когда дверь снова открылась и в приемной появилась очередная посетительница.

Секретарша подняла взгляд. Лицо у нее так и вытянулось от удивления. Новенькая была совсем юной, настолько юной, что веки у нее были чуть припухлые, как у ребенка. Стройная, тоненькая, но при этом под оранжевым свитером, плотно облегавшим фигуру, полная, хорошо развитая грудь выпячивалась вперед даже несколько агрессивно. Но главное – волосы, именно они заставили Ариэль, позабыв о приличиях, буквально впериться в незнакомку взглядом. Волосы были рыжие, не имбирного цвета, не морковного или каштанового, нет – огненно-рыжие, и светились они, словно нимб.

– Вот это да, – негромко проговорила Дженис Мурхаус. – Прямо-таки зулуска из Ирландии.

Честно говоря, Ариэль не знала, что такое зулуска, но согласно кивнула.

– Вроде бы цвет свой, – рискнула заметить она.

– Это уж точно, – откликнулась блондинка, которую секретарша назвала миссис Деверю. – Кому придет в голову краситься в такой цвет?

Дженис Мурхуас отложила номер «Города и деревни» на стоявший рядом мраморный столик. На ее лице появилось какое-то странное выражение, словно молния в нее ударила.

Или неожиданная мысль промелькнула, подумала Ариэль с необычной для себя проницательностью.

– Что скажете? – выдохнула Дженис Мурхуас.

– Простите? – вежливо откликнулась Ариэль.

– Мне тут одна мысль в голову пришла…

– Вам назначено, мисс?

– Пока еще миссис. Ну да, конечно, иначе что бы я здесь делала? Я звонила в прошлый понедельник, и вы обещали записать меня на прием.

– Ах, да. Морнинг Глори Брауни, не так ли?

– Именно так. – Новенькая неожиданно улыбнулась. – И зовите меня, пожалуйста, просто Глори.

Ариэль смотрела на нее как зачарованная. Удивительно, насколько улыбка может менять внешность человека. В вызывающем наряде, со всей этой косметикой она выглядела… дешевкой. Но стоило ей улыбнуться… И зачем ей столько грима с такой-то внешностью? Может, чтобы скрыть синяк под глазом. Он, правда, побледнел, но все-таки еще заметен.

Похоже, улыбка обезоружила даже секретаршу. Она пустилась в объяснения, которыми других не удостоила.

– Что-то я начинаю беспокоиться, – заметила она. – Мистер Уотерфорд всегда звонит, даже если на несколько минут задерживается. Разумеется, вы можете подождать, только все эти дамы впереди вас.

– Подожду, – сказала Глори. – До шести мне все равно делать нечего. К тому же я едва держусь на ногах.

Ариэль машинально посмотрела на ее ноги. Сама она предпочитала босоножки, сшитые на заказ, чтобы они точно подходили к ее узкой стопе. Глори же Брауни была обута в туфли на каблуках-гвоздиках по крайней мере в четыре дюйма высоты, а колготки, которые ничуть не скрывала ее короткая кожаная юбка, были черные и тонкие, как паутина. И когда это такие снова вошли в моду? – подумала Ариэль.

– Каждому свое, – пробормотала блондинка, уловив взгляд Ариэль, и добавила:

– Похоже, мы все в одной лодке.

Что она имеет в виду? Что всем приходится ждать или что все разводятся – Ариэль не вполне поняла, но на всякий случай кивнула Дженис Мурхаус, смотревшая куда-то в пространство, встрепенулась:

– О чем это вы, миссис Деверю?

– Меня зовут Шанель. А разве не ясно? Ведь Арнольд занимается исключительно бракоразводными делами. Стало быть, все мы, естественно, разводимся.

– Ну да, конечно, – согласилась Дженис.

Наверное, это одна из тех дам-интеллектуалок, промелькнуло в голове Ариэль. Встретившись с Дженис взглядом, она удивилась теплоте и живости, светившимся в ее глазах. Выглядела она словно… словно вполне довольна жизнью, что странно, если иметь в виду, где они и зачем здесь находятся.

– Так. Даю Уотерфорду еще пару минут, а потом ухожу, – проговорила Шанель Деверю. – Ненавижу ждать.

Ариэль в очередной раз кивнула, хотя ее-то ожидание ничуть не раздражало. Под пристальным взглядом миссис Деверю она так и залилась краской.

– Что-то ваше лицо мне знакомо, может, встречались где?

Ариэль съежилась в кресле.

– Да вряд ли, иначе я бы наверняка запомнила, – тихо проговорила она и вздохнула с облегчением, когда рыжая, закончив переговоры с секретаршей, пересекла комнату и плюхнулась на стул рядом с Шанель.

– Не возражаете, если я присяду здесь? – спросила она.

– Добро пожаловать в клуб, – ответила блондинка, и Ариэль показалось, что в улыбке ее мелькнуло что-то злобное.

Глава 6

Чтобы чувствовать себя хорошо, Шанель Деверю требовалось всегда одеваться элегантно, где бы она ни была. Ради этого она тратила уйму времени на изучение моды и преуспела на этом поприще настолько, что с первого взгляда угадывала руку сколь-нибудь известного модельера. Любила она также заниматься покупками. Бывало, целый день потратит только на то, чтобы перейти из «Найман-Маркуса» к «Иву Манену», а оттуда в модную лавку неподалеку от «Мишн Долорес», которую обнаружила совершенно случайно, и все затем лишь, чтобы найти какую-нибудь мелочь – пояс, колготки, иногда просто пуговицу, – идущую к основному костюму.

А случалось, и вообще ничего не покупала, просто наслаждалась самим процессом хождения по магазинам. Она и с Жаком Деверю разводилась потому, в частности, что тот урезал ее расходы на одежду, заявив, что она его по миру пустит своими капризами. Утверждение дикое. На самом деле покупки она совершала в высшей степени осмотрительно, покупала Порой так дешево, что друзья от зависти с ума бы сошли, если бы, конечно, с нее сталось рассказывать им, что она не гнушается и магазинами, где вещи продаются со скидкой, и даже оптовыми складами.

Вот Шанель движется вдоль прилавков, вытаскивает из кучи, словно наугад, блузку, либо платье, либо юбку, и нате вам премилая вещица, есть на ней марка шикарного магазина или нет. Условие только одно: все должно быть высшего качества, и все должно быть практично.

– Вот этого, – говорила она своей дочери Ферн, – Жак как раз и не может понять. Нет у меня никаких капризов.

Уверена, что его мать тратит на одежду в четыре раза больше, чем я.

– Да, но тратит-то она свои собственные, – откликалась Ферн, получая в ответ не слишком-то «материнский» взгляд.

Ферн, которой исполнилось уже семнадцать, была плодом первого брака Шанель и самим своим существованием напоминала о старой промашке.

Шанель было шестнадцать, когда она сбежала с инструктором по конному спорту в средней школе, где тогда училась.

Абдул был строен и высок; его карие глаза были глубокими, как колодец, а выглядел он в своем тесно обтягивающем тело жокейском костюме и кожаных сапогах прямо как сын арабского шейха, за какового себя и выдавал. Они предавались любви ночами, прямо на полу в конюшне, и любовником он был таким страстным, и клятвы верности звучали так убедительно, что в конце концов она сбежала с ним в Рино, где они и поженились.

Беда только в том, что оба они лгали друг другу.

Он считал, поверив ей, что у Шанель есть собственное состояние, а Шанель была уверена, что Абдул происходит из знатного арабского рода – просто переживает трудную полосу жизни. К тому же она не сомневалась, что в постели он всегда будет на высоте. Она ошиблась в обоих случаях. Быстро обнаружилось, что он вообще никакой не араб – настоящее его имя Альберто Росселини, и родился он в Йонкерсе, штат Нью-Йорк, в семье мусорщика.

Это еще можно было пережить, если бы не перемены в постели. Когда стало ясно, что овдовевший отец Шанель, до тех пор потакавший всем ее капризам, не собирается накачивать деньгами своего безродного зятя, медовый месяц кончился. Инструктор по конному спорту не только обманул ее, он еще и выдохся как любовник, ибо сексуальные претензии сластолюбивой женушки оказались для него чрезмерными. Вот Шанель и бросила Эла Росселини (он же Абдул Хассан) и с неприличной поспешностью вернулась домой. И все бы ничего, но тут обнаружилось, что вся эта эскапада оставила о себе память в виде живого сувенира. Об аборте отец и слышать не хотел, так что через несколько месяцев на свет появилась Ферн. И пристала к Шанель на всю жизнь, как репей.

Ко всему прочему вскоре после рождения Ферн отец ввязался в какую-то биржевую авантюру и потерял почти все, что имел. Таким образом, Шанель, имевшая все основания рассчитывать на безбедную жизнь, в одночасье стала чуть ли не нищей, к тому же матерью с нежеланным младенцем на руках.

Когда малышке исполнилось два месяца, Шанель вернулась в школу, оставив Ферн со своим отцом. Вообще-то ее собрались было исключить за этот побег, но отец пригрозил школьной администрации судебным процессом, заявив, что следует более внимательно подбирать кадры. А когда он сказал, что уже говорил с адвокатом, начальство сменило гнев на милость; правда, стипендии на последние два года Шанель все же лишили.

Не стать в школе парией Шанель помогли ее исключительно острый язычок и умение постоять за себя, хотя за глаза косточки ей всячески перемывали. Тяжело было, конечно, ощущать, что так называемые подружки смакуют твое грехопадение, но Шанель выдержала, делая вид, что ей наплевать.

Через два года она получила диплом и, закрывая за собой двери школы, поклялась, что заставит своих мучителей сполна расплатиться за все издевательства, пусть на это всю жизнь придется потратить.

И вот теперь как будто становилось ясно, что и впрямь на это могут уйти все отведенные ей Господом сроки. В двадцать один год, вскоре после смерти отца от инфаркта, она вышла за Жака Деверю, ошибочно решив, что громкое имя соответствует материальному преуспеянию избранника. Внушительный особняк на Пасифик-Хайтс, принадлежавший семье еще до землетрясения и пожара 1906 года, великосветский круг, в котором вращались Жак с матерью, – все это сбило Шанель с толку.

Она долго водила его за нос, наконец позволила, после изнурительной осады, затащить себя в постель, а через два месяца произошло венчание в старой церкви Святой Марии, за которым последовал прием с большим наплывом именитых гостей, что нашло свое отражение в светской хронике.

Но вскоре выяснилось, что Шанель ошиблась снова. Во-первых, Жак был далеко не богат, во всяком случае, не так богат, как она думала, а главное, он оказался скуп, как Гобсек.

Вытянуть из него деньги стоило колоссальных усилий, и лишь то обстоятельство, что имя Деверю открывало доступ в высшее общество Сан-Франциско, удерживало ее до поры до времени от развода.

Но теперь он зашел слишком далеко. За последний год с ним вообще невозможно стало иметь дело, а недавно Жак заявил, что урезает ее содержание до четко определенных границ и, более того, настаивает, чтобы она прекратила свои выходы в свет.

Спорить Шанель не стала. Какой толк возражать ничтожеству, да еще и упрямому, как осел. Она просто круто повернулась и направилась прямиком к телефону звонить Арнольду Уотерфорду, адвокату, который вел ее первый бракоразводный процесс.

Вот так и оказалась она в свои тридцать четыре года в приемной Арнольда Уотерфорда, вооруженная длинным перечнем претензий к Жаку Деверю. Как это доченька назвала ее, услышав о разводе? Вечной неудачницей? Ну что ж, когда у Ферн появится новый отчим, не только богач, но и по-настоящему светский человек со связями, она еще поблагодарит мать.

Шанель беспокойно поерзала и бросила взгляд на золотые часики. Уже почти двенадцать, где же он, черт возьми? Ведь она сказала секретарше, что в час у нее другая встреча – что было не правдой – и что она устала ждать, что было правдой.

Эта дамочка, пародия на женщину, только плечами пожимает.

– Наверняка мистер Уотерфорд будет с минуты на минуту, – чопорно сказала она, когда Шанель подошла во второй раз. – Видимо, его задерживают какие-то важные дела, обычно он исключительно пунктуален.

Заскучав от чтения старого выпуска «Архитектурного обозрения», Шанель отложила в сторону журнал и поочередно оглядела женщин, собравшихся в приемной. Рыжая с этой сумасшедшей прической ее совершенно не заинтересовала, Дешевка – таков был ее приговор. Две другие уже были здесь, когда она пришла, и, похоже, изнывали от нетерпения. Будь та, что сидит слева, постарше, можно было бы подумать, что сна бредет в арьергарде молодежной революции, – выгоревшие, развевающиеся волосы, да и одежда под стать. Похоже, у нее менструация. Одежда, впрочем, дорогая, только явно из сундука либо в лавке старьевщика куплена. И все-таки в этой женщине что-то было – чувствуется, что она не из простых.

И лицо знакомое, где она могла ее видеть?

Другая, в пиджаке от «Брукс бразерс», юбке из шотландки и сапогах, выглядела совершенно иначе. Симпатичная, совсем еще молодая. Пожалуй, фунтов десять лишнего веса, но зубы и густые блестящие волосы – просто загляденье.

Была бы настоящей красавицей, если бы занималась своей внешностью.

Не мой круг, решила Шанель и переключила внимание на вновь прибывшую, которая как раз усаживалась рядом. Типичная жительница предместья. Туфли-лодочки, которые всем своим видом словно бы кричат: «для городских улиц», наверное, куплены в «Мейсиз», оттуда же и пальто из поддельного кашемира. С другой стороны, кожаная сумка стоит наверняка больше, чем все остальное вместе взятое. Подарок, решила Шанель. Рождественский подарок, какой дарят жене, если муж попадется в руки какому-нибудь оборотистому продавцу.

Шанель почувствовала, что ее тоже рассматривают, и машинально улыбнулась. Соседка улыбнулась в ответ, но как-то странно, только нижней половиной лица. Ей больно, бедняжке по-настоящему больно, подумала Шанель, испытывая редко посещавшее ее чувство сострадания.

– Вам на какое время назначено? – участливо спросила она.

– На половину двенадцатого. Секретарша говорит, что вы все впереди меня.

– Если он не появится сию минуту, мне лично придется уйти, – пожала плечами Шанель.

– А вы… – Женщина смущенно замолкла. – Впрочем, извините, это не мое дело.

– Да чего там, все мы здесь по одному и тому же делу.

Так что нечего стесняться. Это у вас впервые?

– Ив последний раз. – Лицо у соседки вытянулось.

– Ну, у меня это второй развод, но в монастырь я не собираюсь. Вообще-то говоря, у меня уже… – Шанель недоговорила, скосив взгляд на женщину, которую она мысленно обозвала Дитя Цветов. Ну конечно! Ее зовут Ариэль… Ариэль как ее там. Они однажды виделись на благотворительном обеде. Та пришла в сопровождении Лэйрда Фермента, который представил ее, кажется, как кузину. Замужем за психиатром и, судя по всему, разводится. Неудивительно, что она странно одета. Когда у тебя, как у всех Ферментов, денег куры не клюют, можно хоть в дерюгу облачиться, никто и бровью не поведет.

– У вас уже?.. – вернула ее к оборванному разговору соседка.

– Не важно, – вежливо улыбнулась Шанель. – Наверное, нам пора познакомиться. Меня зовут Шанель Деверю.

– Стефани Корнуолл. У вас чудесное имя.

Голос ее звучал сдавленно, и Шанель внезапно почувствовала раздражение.

– Да бросьте вы переживать, – отрывисто сказала она. – Развод надо воспринимать спокойно, как вещь вполне естественную – Боюсь, не получится. Мне кажется, это самое страшное, что у меня было в жизни.

– А почему бы не подойти к этому с другой стороны?

Почему бы не сказать себе: у меня появляется шанс начать все сначала? И кто знает, как все обернется.

– Это верно. Кто знает, как все обернется, – уныло откликнулась Стефани Шанель заметила, что дамы, сидевшие в мягких креслах, перестали болтать и прислушиваются к ним. Она воспользовалась этим, чтобы втянуть в беседу кузину Лэйрда.

– Слушайте, а мы вроде знакомы, – оживленно затараторила она. – Вы ведь кузина Лэйрда Фермонта, верно?

– Да, но разве… Точно, мы виделись на этом жутком… – Она вспыхнула и замолкла.

– Да, действительно, кошмарная была тусовка. И блюда несъедобные, и речи эти тягучие. Если б не благотворительность, ноги моей там не было бы. Помню, я еще тогда хотела с вами поближе познакомиться, да разве в такой толчее поговоришь!

– Куда там. Ненавижу толпу. Алекс говорит… – Внезапно Ариэль сникла, на глазах у нее появились слезы.

– Алекс – это ваш муж? – спросила темноволосая.

– Да. Он говорит, что надо появляться на людях, но дело всегда кончается тем, что я забиваюсь куда-нибудь в угол и мечтаю, когда же наконец можно будет вернуться домой.

Алекс – другое дело, он хорошо себя чувствует в обществе, умеет буквально в нескольких словах сказать так много, и ему даже голос не приходится повышать, чтобы услышали…

– А я на вашей стороне, – вздохнула Стефани Корнуолл. – Не люблю всякие там вечеринки-коктейли.

– А я – университетские чаепития, – сочувственно улыбнувшись, подхватила женщина, сидевшая рядом с Ариэль. – Мой муж работает в Стэнфорде, он профессор социологии. Порой мне кажется, что на очередных женских посиделках я просто умру.

– Но теперь-то вы от них свободны? – заметила Шанель, явно недовольная тем, что в их тет-а-тет с кузиной Лэйрда кто-то вмешивается.

– Ну да, если только… – Дженис резко оборвала себя.

– Ясно, ясно, понимаю, что вы имеете в виду. Вообще-то говоря, я не…

Ее прервала секретарша:

– Извините, но только что звонил мистер Уотерфорд. – Из-под шиньона у нее показались пряди волос мышиного цвета, и она неловко пыталась вернуть их на место. – Он попал в аварию.

Услышав испуганное восклицание Дженис Мурхаус, секретарша поспешно добавила – Нет-нет ничего страшного, миссис Мурхаус Но врачи говорят, что лучше бы ему провести день в больнице. Надо убедиться, что нет сотрясения мозга. Он предлагает перенести свидание со всеми вами на другой день, если можно, на субботу, потому что как раз сейчас у него масса дел.

Не ожидая ответа, секретарша поспешно удалилась.

В приемной повисло молчание. Шанель думала, как бы продолжить разговор с Ариэль, но тут вмешалась жена профессора.

– У меня замечательная идея, – бодро заявила она, что, учитывая обстоятельства, показалось Шанель совершенно неуместным. – Раз скоро никто из нас еще не обедал, почему бы не продолжить беседу за столом? У меня все равно заказан столик на половину первого в университетском клубе. Буду счастлива, если вы присоединитесь. Разумеется, плачу я.

Глава 7

Едва переступив порог роскошно обставленной приемной Арнольда Уотерфорда, Глори почувствовала себя не в своей тарелке и так и не смогла избавиться от этого ощущения. Хотя никто из уже находившихся там женщин не обратил на нее внимания, по крайней мере сначала, она была уверена, что в душе они подсмеиваются, как это ей хватило наглости обратиться к такому знаменитому адвокату. Потому с таким трудом и скрыла она удивление, когда выяснилось, что приглашение Дженис пообедать вместе распространяется и на нее.

Именно это удивление, а также природное любопытство заставили ее присоединиться к компании. Но к тому времени, как они добрались до места назначения – это было побитое временем здание из мрамора и гранита в двух кварталах от адвокатской конторы, – Глори уже спрашивала себя, а что, собственно, ей здесь нужно. Впрочем, даже и сейчас можно было бы найти какой-нибудь предлог и удалиться, если бы не всегдашнее упрямство.

– Упряма, как косоглазый мул, – говаривала в таких случаях бабка, которая перебралась в Калифорнию из Арканзаса в годы Великой депрессии.

– Тупица чертова, – подхватывала мать, и если Глори не отскакивала вовремя, то для убедительности следовала увесистая оплеуха.

Именно упрямство позволило Глори вопреки всем обстоятельствам поступить в престижную, почти на уровне колледжа, школу, чем она втайне гордилась. Будь у нее в голове такая же труха, как у сестер, она до сих пор глотала бы дерьмо, которым ее потчевал Бадди. Но вместе с тем из того же самого упрямства Глори заставила Бадди жениться, когда выяснилось, что она беременна.

Не то чтобы он потерял к ней интерес, когда она сказала ему, что ждет ребенка, – как бешеный, набрасывался, едва случай подворачивался. Но это не мешало ему уговаривать ее сделать аборт, а когда Глори заявила, что ни за что не станет убийцей собственного ребенка, попытался было заставить подписать договор с одним из тех учреждений, что находят для нежеланных младенцев приемных родителей.

Ко всему прочему он непрестанно пилил ее, что надо же, мол, быть такой идиоткой, чтобы не предохраняться, а когда она говорила, что ребенка делают двое и что можно было бы пользоваться презервативом, он только плечами пожимал – О таких вещах должны думать девушки. Однажды она взорвалась и пригрозила судом, который докажет, что отец – он.

Скандал мог получиться изрядный, поскольку в контракте, который Бадди подписал со спортивным клубом, был специальный пункт, касающийся нравственности, так что в конце концов Бадди пришлось сдаться и жениться на ней.

– Короче, во всей этой чертовой истории она виновата ничуть не меньше, чем он. Впрочем, теперь это прошлогодний снег. Ребенок родился мертвым, а Глори получила урок. В следующий раз, когда всерьез придется иметь дело с мужчиной, головой будет думать, а не задницей.

Ну а пока она ни за что не позволит этой компании чопорных дам вывести ее из себя. Глори с удовольствием припомнила, как быстро поставила секретаршу на место. Да, это ей тоже дано от рождения. Славненькая – так отзывался о ней один из учителей. Двуличная – так говорили в семье, может, потому, что она уже давно оставила всякие попытки быть славной с домашними.

Но посторонних она всегда могла очаровать, если хотела.

Собственно, доказала это Глори еще в школе, когда ее избрали самой популярной ученицей второго года обучения. Избрали, между прочим, те же мальчишки и девчонки, что всего год назад так безжалостно потешались над ней. Только сама Глори знала, чего стоит постоянно улыбаться, шутить и прикидываться, будто не слышишь и не видишь, как издеваются над твоим костюмом, рыжими волосами и манерой говорить.

И уж коль скоро она приняла это приглашение на обед, надо пройти этот путь до конца. А там, чем черт не шутит, может, и польза какая-нибудь будет.

Вслед за другими Глори прошла через тяжелую дверь со скромной медной табличкой «Университетский клуб»; дверь была такая старая, что вся ее лакированная поверхность покрылась паутиной крохотных трещинок. Оглядывая гигантский полуосвещенный вестибюль, Глори вновь испытала сильное желание повернуться и уйти.

Снаружи университетский клуб ничем не отличался от тысячи других подобных ему зданий, построенных еще до землетрясения, обыкновенный камень, разве что мрамора много да и в состоянии не лучшем пребывает. Но изнутри, ничего не скажешь, настоящий класс. Да, «класс» – самое точное слово.

Пусть медные ручки потерты, а коричневая кожа на диванах и стульях поцарапана, но выцветшие ковры – настоящий Восток, а картины маслом, развешанные на стенах, старинные, как в музее Де Янга.

Столики в ресторане, примыкавшем прямо к вестибюлю, были покрыты белоснежными, из чистого льна, скатертями, приборы из серебра с орнаментом, в вазах свежие цветы, а на пожилых официантах гладко отутюженные сюртуки: все в точности подпадает под определение «Класс». Именно – с большой буквы.

Когда-нибудь у Глори самой все это будет, потому она так внимательно и разглядывала всех этих дам. Ту, что звали Ариэль, с длинными развевающимися волосами, в помятом и слишком свободном платье, Глори сразу отвергла. Ничего особенного, тринадцать на дюжину. Но что касается блондинки – Шанель, как там ее – Боже мой, чего бы только Глори не дала, чтобы выглядеть так же!

Две оставшиеся, Дженис и Стефани, особо сильного впечатления на нее не произвели. По дороге они вспоминали какой-то концерт, на котором оказались вместе, не то чтобы отсекая тем самым остальных, но и не приглашая к беседе.

Правда, Дженис, жена профессора, тоже выглядела стильно, хотя и иначе, чем Шанель. Интересно, сколько могут стоить эти юбка-шотландка и вязаный берет? Ну и, наконец, Стефани. Пожалуй, из всех она самая миловидная, но прическа – точь-в-точь, как в студенческом ежегоднике издания 1970 года, а костюм, как у матроны. Вот именно. Как у матроны – точное слово.

Удивительно, что Шанель выказывает такое расположение к Ариэль. Еще по дороге к столику стало очевидно, как ей хочется разговорить ее и как трудно это ей дается. Пусть спросит у Глори, она сразу же сказала бы, что ничего и не получится, разве не видно, что с бедняжкой что-то не так – то ли она в прострации, то ли транквилизаторов наглоталась.

Подошел официант, на вид не менее старинный, чем само здание. Глори вслед за Шанель заказала салат, но в отличие от нее попросила приправу. Может, еда эта и благородная, и утонченная, и какая хотите, но без майонеза или какой-нибудь еще приправы на вкус – просто дерьмо.

Глори так и подпрыгнула от удивления, когда Шанель, оставив тщетные попытки вывести из полусонного состояния Ариэль повернулась к ней:

– Как видите, я слежу за калориями.

– Вижу и не понимаю, к чему вам это, – откликнулась Глори. – Полнота вам вроде не грозит. Что до меня, то все то, что попадает в рот, прямиком откладывается в бедрах. Боюсь, к сорока я буду похожа на бочонок.

– Отчего бы вам не заняться упражнениями? – вступила в разговор профессорская жена. – От сладкого я отказаться не могу, вот и приходится ходить в гимнастический зал три раза в неделю. Я подсчитала: если освободиться от пятисот калорий, можно смело есть на ужин десерт.

Не зная, надо ли расхохотаться, либо лучше оставаться серьезной, Глори ограничилась улыбкой.

– Мне нравится ваше имя, оно такое необычное, – продолжала Дженис. – Мое меня никогда не вдохновляло, неподходящее какое-то. «Дженис» ассоциируется с оборочками да бантиками, а все это я ненавижу. – Дженис замолчала на полуслове, подошел официант с заказанной ею бутылкой шабли.

Глори бросила на нее подозрительный взгляд. Да что, черт возьми, происходит с этой женщиной? Замечание насчет оборок в высшей степени неуместно: у Ариэль вокруг шеи и запястий больше оборок, чем у жабы бородавок. А сейчас у этой бедняги вид такой, будто ей хочется залезть под стол.

– Ну а мне мое имя вовсе не по душе, – сухо заметила Глори. – Морнинг Глори Брауни – бред какой-то. Не иначе моей старушке добрая бутылка понадобилась, чтобы додуматься до такого.

– А я своим именем довольна. Моя мать работала у Шанель. – Поймав непонимающий взгляд Глори, она пояснила:

– Ну знаете, Коко Шанель, модельерша. По-моему, в этом имени что-то есть.

– А меня назвали в честь тетки, – сказала Стефани. – Она удачно вышла замуж, и мои родители решили, что, может, тетушка завещает наследство тезке… – Стефани умолкла и покачала головой. – Что это я разболталась, ведь я никому, даже Дэвиду, этого раньше не говорила.

К удивлению Глори, глаза ее заблестели, хоть голос оставался совершенно ровным. Она изо всех сил принялась тереть веки, но все равно слезинки скатывались одна за другой.

– Извините, – хрипло сказала она. – Наверное, я выгляжу полной идиоткой.

– Ну и что? – отрывисто бросила Шанель. – Все равно мы тут друг друга совершенно не знаем, как говорится, синдром случайного попутчика. На мой взгляд, это куда лучше, чем утомлять долгими воспоминаниями друзей.

– Совершенно верно, – кивнула Дженис. – Нам всем бывает нужно время от времени излить душу кому-нибудь постороннему. Наверное, поэтому так популярны сделались группы доверия.

Она замолчала, словно ожидая ответной реплики, затем продолжила:

– Знаете, вот что Мне только что пришло в голову. Мы ведь все в одной лодке, верно? И нам всем не терпится покончить со старой жизнью. Так почему бы нам не…

– Полагаю, вы хотели предложить, чтобы все мы объединились и образовали группу поддержки, так? – спросила Шанель. – Действительно, смелая идея. Кажется, такие группы обычно возглавляет психолог или опытный консультант. А что нам мешает, – она снова остановилась взглядом на Ариэль, – время от времени встречаться за обедом? Терять-то нечего.

– Вы хотите сказать, встречаться и рассказывать друг другу, отчего не задалась семейная жизнь? – У Стефани собрались морщины на лбу. – Нет, это не для меня. Слишком тяжело.

По всему ее телу пробежала дрожь; она зябко поежилась, словно в зале было слишком холодно. Что-то ее гнетет, подумала Глори, искоса поглядывая на соседку. Совсем, наверное, до края дошла, вон как дрожит при одной мысли о том, что вслух придется рассказывать.

Ну а она сама? Неужели ей и впрямь хочется докладывать этим дамам, что Бадди ее поколачивал? Пожалуй, для такой рафинированной публики это будет слишком. С другой стороны, как еще сблизиться с дамами, подобными Шанель? Если ей и впрямь нужен образец, то другого шанса может и не представиться.

– Что вы, собственно, имеете в виду? – Шанель повернулась к Дженис.

– Ну, можно было бы встречаться здесь, скажем, раз в месяц, – возбужденно заговорила Дженис, и Глори вновь насторожилась. – Уверена, что мне удастся заполучить для наших свиданий солярий. Это славная комнатка, и такая уединенная.

– Раз в месяц мне, наверное, подходит, – сказала Стефани. – Правда, мне придется поискать работу, и не знаю пока, сколько дней в неделю я буду занята и в какие часы.

Шанель смерила ее долгим взглядом:

– Надо полагать, вам известны законы этого штата.

Я слышала, как вы говорили Дженис, что ваш муж – специалист по гражданскому праву. Надеюсь, вы не позволите ему облапошить вас.

– От Дэвида мне нужны только алименты, – напряженно проговорила Стефани.

Шанель поджала губы, словно ей было нанесено личное оскорбление. Не дав ей ответить, Ариэль спросила:

– А сколько у вас детей, Стефани?

– Двое мальчиков. Им по четырнадцать, они близнецы.

Мы… то есть я очень горжусь ими.

– Счастливая вы, – робко улыбнулась Ариэль.

– В этом смысле – да. – Под глазами у Стефани залегли глубокие тени. Что-то ее по-настоящему гложет, снова подумала Глори. Интересно, что именно? Может, хоть муж у нее юрист и все такое, ее тоже поколачивают дома?

Стараясь отвлечься от Стефани, которая, казалось, в любой момент готова разрыдаться, Глори повернулась к Шанель:

– Вы вроде говорили, что это у вас не первый развод, так что все, наверное, знаете… ну, как бы это сказать, про законы и так далее.

– Знаю достаточно, чтобы не дать мужу так легко сорваться с крючка. – Шанель все еще не отводила взгляда от Стефани. – Отец потратил кучу денег, чтобы я могла избавиться от первого мужа. Сейчас все будет по-другому. С протянутой рукой я больше не пойду. – Она весело улыбнулась Ариэль. – И вы тоже, коль скоро ваш адвокат Арнольд Уотерфорд.

Ариэль не ответила на ее улыбку, продолжала сидеть, не отрывая взгляда от наполовину осушенного бокала.

– Я мало что знаю о мистере Уотерфорде, мы всего лишь пару раз разговаривали по телефону. Его рекомендовал мне кузен. А развода, собственно, хочу не я, а Алекс.

– О, извините, ради Бога, – вполне искренне, казалось, сказала Шанель. Она перегнулась через стол и погладила Ариэль по плечу – жест абсолютно не в стиле этой женщины.

Что же все-таки ей надо? – подумала Глори. Чего она так привязалась к Ариэль?

– Все вышло так внезапно, – почти беззвучно прошептала Ариэль. – А я ведь так старалась, чтобы все было хорошо. Поэтому меня прямо как обухом по голове ударило, когда Алекс потребовал развода.

– А в чем дело, он хоть объяснил? – спросила Дженис.

– Он просто сказал, что я ему надоела. Ну и еще… еще он сказал, что я слишком много пью, но это не правда. Верно, перед едой я выпиваю стакан вина, но я вовсе не алкоголичка.

– Слушайте, Ариэль, не стоит затевать с ним свару, – заявила Шанель. – Если он хочет развода, дайте ему развод.

Но уж возьмите с него по полной программе – дом, мебель…

– Дом и мебель – мои. – Ариэль провела платком по ресницам. А платочек-то классный, отметила Глори, сплошные кружева. Ясно, что стиркой Ариэль занимается не сама.

Вероятно, она куда богаче, чем можно судить по этому мешковатому платью. Глори быстро оценила взглядом часики, камею и кольцо, которые Ариэль вертела на пальце. Все по высшему разряду – настоящее золото, а в бриллианте не меньше двух каратов. Так откуда же эта нелепая одежда?

– Вы ведь вроде живете в районе набережной, в этом большом тюдоровском доме с газоном у входа? – спросила Шанель. – Кажется, и Лэйрд живет где-то рядом?

– Да, в самом начале улицы. Но вижу я его редко, только когда он с собакой прогуливается. Мне хотелось бы пригласить его, но Алекс… – Ариэль умолкла.

– Он не любит его?

– Лэйрд как-то сказал ему что-то обидное, а Алекс таких вещей не забывает.

– Ну что ж, после развода никто не мешает вам возобновить отношения с братом.

– Да мы никогда особенно близки и не были, он ведь много старше меня. Когда мы с адвокатом познакомились, я была с Алексом, а Лэйрд там оказался случайно.

– Ясно. – Шанель постучала пальцами по столу. Видно было, что слова Ариэль ее не порадовали.

Принесли заказ, и Глори, которая сегодня даже не позавтракала, набросилась на салат и быстро прикончила его, явно не наевшись. Лишь намазывая маслом второй кусок хлеба, она заметила, что все остальные еще и половины не съели. Чтобы скрыть неловкость, она порылась в сумочке в поисках салфетки.

– «Тамз»? – предложила Дженис.

– Нет, лучше «Клинекс». От горячего кофе у меня прямо течет из носа.

Дженис протянула ей пачку салфеток.

– Знаете, нам тут всем, кажется, не по себе, развод все-таки, а вас, похоже, это ничуть не задевает.

– Ну, о вас тоже не скажешь, что вы слишком переживаете. Между прочим, проблема-то у вас в чем?

– Проблема?

– Ну да, с мужем. Пари держать готова, что тут все дело в компании. Ну, я имею в виду, что вокруг профессоров, знаменитых спортсменов и эстрадников всегда вьется куча девиц.

Меня такие вещи жутко раздражали, когда Бадди играл в бейсбол. Представить себе невозможно, на что они только не шли, лишь бы привлечь его внимание. Впрочем, что я рассказываю – вы ведь и сами не хуже моего знаете, как это бывает.

– Да нет, Джейк… – Дженис слегка запнулась. – Джейк никогда в этом смысле не поощрял своих студенток.

Даже наоборот, специально приводил их домой, чтобы познакомить со мной.

– А может, это у него такая тактика, – ухмыльнулась Шанель.

Как Глори и ожидала, Дженис стала на защиту мужа:

– Джейк совсем не бабник. Он, ну как бы вам сказать, ему нравится быть с людьми. Так что не в этом дело.

– А в чем же? – Глори уже начал наскучивать этот разговор.

– Да сама еще толком не пойму, – напряженно сказала Дженис. – Вот увидимся следующий раз, тогда, может, соберусь с мыслями, и мы потолкуем на эту тему.

– Точно. В следующий раз, – отрубила Глори.

– Почему бы нам не условиться о свиданиях, ну, скажем, по первым субботам каждого месяца? – предложила Дженис, и, вытащив из сумки календарик, быстро пролистала его. – Ближайшая встреча – третьего октября. А если Стефани к тому времени найдет работу и ей в этот день будет неудобно, можно договориться на какой-нибудь другой. А уж я позабочусь, чтобы нашли комнату, где нам никто не помешает. Идет? Вы как, Глори?

Глори заколебалась. И с чего это Дженис надумала исповедоваться друг другу, если сама всячески уходит от разговора о собственных проблемах? Вообще-то говоря, вся эта затея может оказаться ужасным занудством, но с другой стороны, неплохая возможность примазаться к сливкам. И если она хочет – а, видит Бог, она хочет! – переменить свой образ, то такое начало именно то, что ей нужно.

– Ладно, можете рассчитывать на меня, – решившись, Сказала она.

– Ну что ж, попробуем, – протянула Шанель и повернулась к Ариэль:

– А вы как?

Ариэль погрузилась в такое долгое молчание, что Глори подумала: она вообще никогда рта не раскроет.

– Хорошо. Буду.

– Ну а вы, Стефани? – настаивала Шанель.

– Право, не знаю. Не подумайте, я очень ценю ваше внимание, просто не уверена, что от всех этих разговоров нам будет лучше. Может, только разбередим свои раны.

– Это как же понять? – нахмурилась Шанель.

– Ну, я хочу сказать, как бы хуже не стало.

– Да что терять-то? – вступила в разговор Дженис. – Ведь совершенно не обязательно говорить о том, о чем не хочешь. А так мне кажется, пообщаться с теми, кто оказался в такой же шкуре, что и ты, совсем неплохо.

В конце концов Стефани уступила, хотя Глори и сомневалась, что она действительно появится в следующий раз Ладно, это ее дело. Шанель и Дженис – вот кто в первую очередь интересует Глори. Для начала ей хотелось спросить Дженис, где она купила эту шотландку. Ничего особенного, но цвет, вернее, сочетание цветов удивительное. И как вообще ей удается держать себя в такой форме? Прическа. – волосок к волоску, маникюр – безупречный, на сапожках – ни пылинки.

Глори вдруг живо вспомнилось: мать в обычной своей широкой холщовой юбке, волосы обесцвечены – думает, что так она выглядит моложе, а на самом деле – вид, как у стареющей шлюхи.

– Эй, посмотрите-ка туда, – раздался веселый голос Шанель.

Глори проследила за ее взглядом: за угловым столиком сидела юная пара. Они держались за руки, глаза у девушки так и сияли радостью и надеждой.

– Может, надо ее предупредить: «Смотри, малышка, пожалеешь», – пробормотала Шанель.

Обменявшись понимающими взглядами, все, не исключая даже Ариэль и Стефани, рассмеялись. Да нет, эти совместные обеды будут не такими уж скучными, подумалось Глори. Не то чтобы ей нужна была группа поддержки, но навар от таких встреч получить можно. Разве не нужно ей хоть какой-никакой глянец на себя навести? Вот Шанель, а возможно, и Дженис и послужат подходящим образцом.

Глава 8

Было уже около шести, когда Дженис подъехала к большому зданию в стиле времен королевы Анны в профессорском городке. Поскольку вечером выезжать никуда не предстояло, она собралась поставить свою развалюху в гараж, рассчитанный на две машины, но прямо на подъездной дорожке, загораживая путь, стоял спортивный автомобиль Джейка. Выходя, Дженис посмотрела на дом с каким-то удивительным равнодушием, не перебирая, как обычно, в уме перечня необходимых доделок и переделок.

В нынешнем ее настроении о таких бытовых вещах, как термиты в погребе, прогнившие ступеньки на внутренней лестнице, летучие мыши на чердаке, как-то не думалось. Точно, выбрать новую тему для докторской было нелегко, да и вообще, перед тем как подать рукопись профессору Йолански на предварительный просмотр, предстоит еще уйма работы. Однако на сей раз у Дженис было какое-то интуитивное ощущение, что она на верном пути…

Доктор Дженис Мурхаус. Звучит, подумала она.

Заглянув по привычке в почтовый ящик, Дженис обнаружила в нем кучу счетов, уведомлений, а также массу всяких дурацких рекламных листков. Внезапно она почувствовала раздражение. Если бы не она, ящик постоянно был бы забит.

Джейку даже в голову не приходит поднять крышку, взять почту и отнести ее в дом, не говоря уж о том, чтобы просмотреть. Однажды, вернувшись домой после трехдневного отсутствия, – она ездила в Кармел на семинар по информатике, – Дженис обнаружила, что на полу под ящиком лежит куча конвертов и бандеролей, а записка от почтальона гласила, что класть почту больше некуда.

Джейк только отмахнулся, заметив, что с изобретением телефона почта утратила свое значение; мысль, конечно, глубокая, но совершенно абсурдная, ибо разве не по почте приходят напоминания о неоплаченных счетах, разного рода уведомления, чеки и прочее?

Дженис улыбнулась, вспомнив, что, когда она высказала это нехитрое соображение, Джейку пришлось сдаться. Случай редчайший, ибо обычно Джейк, когда они в чем-то расходились, со своим острым и быстрым умом мгновенно загонял ее в угол.

Дженис вошла в пропахший плесенью холл, бросила почту на журнальный столик с мраморной столешницей и быстро прошла в глубь дома. Еще не дойдя до кухни, она поняла по донесшемуся до нее женскому голосу, что у них гости. Вот проклятие, значит, ей не удастся сразу же поделиться с Джейком новостями.

Войдя в кухню, Джейка она не обнаружила; у плиты, взбалтывая в миске яйца, стояла одна из студенток Джейка со второго курса, высокая, стройная, с копной каштановых волос, загорелая, будто она не из Сан-Франциско, а с юга Калифорнии.

– Эй, малыш, как насчет того, чтобы добавить в омлет консервированных грибов? – Голос Джейка донесся из глубины большой кладовки, наличие которой и заставляло, в частности, его так любить этот дом. – И может, что-нибудь еще?

У Дженис тут в заначке есть ветчина в банке. Все всегда должно быть наготове – вот ее лозунг. Если что случится, нам все нипочем. Даже землетрясение не застанет врасплох мою практичную женушку…

Выйдя из кладовки и увидев Дженис па пороге, Джейк поперхнулся, и на мгновение во взгляде его мелькнуло некоторое замешательство; впрочем, тут же губы его растянулись в улыбке, при этом уголки их каким-то образом и поднимались, и опускались одновременно, что всегда приводило Дженис на память Питера Пэна.

– А, это ты, дорогая. Привет! Я пригласил Терри перекусить с нами, но потом увидел твою записку…

– Записку?

– Ну да, на доске. Там говорится, что ты куда-то уходишь, так что мне придется приготовить что-то самому.

– Не что-то, а обед. А я собиралась пообедать с Арнольдом Уотерфордом.

– Ничего там про обед не говорилось. А что касается меня, ты же знаешь, я обедал сегодня с Макинтайром в факультетском клубе.

– Первый раз слышу. Должно быть, ты забыл предупредить меня.

– Ну как же так… Ладно, не важно. Терри сжалилась надо мной и вызвалась приготовить омлет. Я сказал ей, что терпеть не могу возиться на кухне.

– Может, добавить еще два яйца, миссис Мурхаус, – неуверенно предложила Терри.

– Можете называть меня Дженис. Ладно, сама справлюсь. Идите-ка лучше к Джейку да о делах поговорите. Я позову, когда все будет готово, – приветливо откликнулась Дженис.

Терри вопросительно посмотрела на Джейка. Ее мягкие детские губы слегка раздвинулись. Либо у бедняжки воспалены аденоиды, либо мы имеем дело с безнадежным случаем идолопоклонства, раздраженно подумала Дженис; а если она проглотит еще пару порций омлета, эти джинсы расползутся по швам, так что будет видна ее нежная попка…

Оставшись одна, Дженис приготовила салат и вытащила из холодильника замороженные котлеты. Сунув их в духовку, она нарезала бекон и отправила его в микроволновку, затем добавила еще два яйца в миску, с которой возилась Терри, и вылила все на сковородку с длинной ручкой, специально для омлетов. Дождавшись, пока яйца слегка, но не до конца, поджарятся, Дженис добавила сыра и консервированных грибов и, когда сыр расплавился, умело перебросила омлет на подогретое блюдо. К тому времени поджарились и котлеты. Дженис поставила приборы на кухонный стол из мореного дуба.

Если накрыть в столовой, Джейка не оторвать от стола, будет смеяться, болтать, всякие любезности говорить, а сегодня вечером ей хотелось бы остаться наедине с ним.

Должно быть, Дженис не удалось скрыть нетерпение, так что Терри быстро ушла. Подбросив ее до общежития, Джейк вернулся хмурый.

– Тебе не кажется, что ты была с Терри немного неприветлива? Она думает, что не понравилась тебе.

– Не понравилась? С чего бы это? Ножки – класс, и все при нас, вот что такое наша милая Терри. Просто мне нужно с тобой кое о чем поговорить…

– Слушай, со студентами надо обращаться бережнее, в этом возрасте люди такие ранимые.

– Да нормально я с ней себя вела, впрочем, как и всегда с твоими подопечными. – Дженис не ожидала от мужа такой резкости. – И поскольку я развлекаю и готовлю на них несколько раз в месяц, не понимаю, чем ты недоволен.

– Можно быть более чуткой, – возразил Джейк.

– Чуткой? Да чего ты от меня еще хочешь? Я кормлю их, слушаю всякую чушь, что же мне мать им заменить, что ли?

– Ив этом ничего дурного не было бы. Видит Бог, ты же сама все время стонешь, что у тебя ребенка нет.

Дженис словно в самое сердце кольнуло. Она отвернулась и принялась чистить плиту.

– Впредь я постараюсь быть пообщительнее, – напряженно сказала Дженис. – А вообще-то, как известно, по линии чуткости в семье у нас монополист ты.

– Прости. – Джейк подошел к ней сзади и повернул к себе. – Ладно, оставим это. Вернемся лучше к началу. Ты вроде хотела поговорить со мной. О чем? Это как-нибудь связано с твоим старичком адвокатом?

– Никакой Арнольд не старичок, ему немногим больше пятидесяти. Кстати, пообедать нам так и не удалось. Он попал в аварию, ничего страшного, но пришлось отменить все свидания, в том числе и наш обед. И вышло так, что пообедала я с четырьмя его клиентками.

– Четверо разведенок? Ничего себе. И о чем же они говорили – о своих бывших супругах?

– Ну как тебе сказать? О чем обычно женщины болтают за столом – о том, о сем. Конечно, всякие подтексты были.

Всем им несладко приходится.

– Ты хочешь сказать, что среди них не нашлось ни одной барракуды, готовой ободрать мужа как липку?

– Пожалуй, одна – ее зовут Шанель Деверю – подходит под это определение, впрочем, не уверена.

– Деверю? Она что, имеет какое-нибудь отношение к Жаку Деверю?

– Жена.

Джейк присвистнул.

– Старые деньги. Деверю-дед построил несколько аудиторий в Стэнфорде, и стипендии есть его имени. Ну и какова же жена внука?

– Элегантна, но, похоже, за обаянием и классной одеждой скрывается характер твердый, как сталь. Впрочем, дама занятная. Она там к одной из нас все подкатывалась, старалась расшевелить.

– Только старалась? И не вышло?

– Видишь ли, эта женщина была вроде как в совершенной прострации. Выяснилось, что это не она, а муж хочет развода.

– Да, ну и денек у тебя выдался. И как это ты угодила в такую ловушку?

– Ты ничего не понял. Это я все придумала, – самодовольно заявила Дженис.

– Это еще зачем?

– В ожидании Арнольда мы разговорились, и мне неожиданно пришла в голову идея. Я никак не найду тему для диссертации и актуальную, и незаезженную. А что может быть актуальнее, чем исследование того воздействия, которое оказывает на женщин развод, ну, скажем, в течение первого года?

То есть как они приспосабливаются к необходимости возвращения на работу, к роли матери-одиночки, к новым свиданиям, ну и так далее.

Дженис выжидательно посмотрела на Джейка, но тот погрузился в долгое молчание.

– Знаешь, малышка, не хотелось бы быть пессимистом, но, по-моему, лучше подумать о чем-нибудь другом. Прежде всего не слишком ли узок круг – всего четыре женщины?

Далее, о разводах писали уж бог знает сколько. И наконец, что можно доказать, пообщавшись с этими женщинами в течение всего пары часов? А дальше? Как только выяснится, что тебе от них нужно, они либо сразу замкнутся в своей скорлупе, либо начнут оправдываться, и это смажет картину.

– Ну, с этой проблемой я уже справилась. Мы организовали группу поддержки и будем встречаться раз в месяц, а может, и два, если удастся уговорить их. А там одно начнет цепляться за другое. Не просто четыре женщины будут толковать – в прошедшем времени – о своих разводах, я сама буду жить этими разводами и всем тем, что за ними последует, а там…

Подняв руку, Джейк остановил ее. Как редко, подумала Дженис, удается хоть фразу закончить, когда разговариваешь с ним.

– Не хотел бы обескураживать тебя, дорогая, но мне кажется, ты только зря потратишь время. Тема уж больно затасканная.

– Но в Америке распадается каждый второй брак, – заметила Дженис, стараясь сохранить спокойствие.

– Допустим, и все равно, боюсь, ты рискуешь пережить очередное разочарование. Не пойму, Дженис, зачем вообще ты так стремишься написать эту диссертацию? Что она тебе даст, кроме степени?

– Преподавательскую работу в колледже. Личное удовлетворение. Доказательство того, что я не сдалась после пары неудач. Может быть, мне самой нужна уверенность, что я справлюсь, – добавила Дженис, стиснув зубы.

– Ну что ж, если уж ты так настроилась… Только имей в виду, мимо Йолански тебе все равно не пройти. А ведь это третий заход. Я бы на твоем месте крепко подумал, прежде чем снова идти к нему.

– А я уже ходила.

– Ты говорила с Йолански? – У Джейка сузились глаза.

– Сегодня во второй половине дня. Потому так поздно и вернулась. Тема ему понравилась, и он меня, можно сказать, благословил. Пока, разумеется, все это неофициально, но он задал мне кучу вопросов и кое-что присоветовал. Может, теперь, когда он собрался на пенсию, строгости в нем стало поменьше, а может…

– Так ты даже не дала себе труда обдумать все как следует?

– Знаешь, меня всю так и распирало от нетерпения, ждать мочи не было. И как выяснилось, все получилось как нельзя лучше. Иолански был явно польщен, что я обратилась к нему за советом с самого начала.

– Не стоит переоценивать его энтузиазм. Да и сама не слишком увлекайся.

– Что ты, собственно, имеешь в виду?

– А то, что не надо торопиться. Вспомни, как это было в последний раз.

– Я не отступлюсь, Джейк, – упрямо сказала Дженис. – К тому же мне просто интересно.

– Как ты можешь поручиться, что их ответы на твои вопросы не будут продиктованы инстинктом самозащиты?

С интервьюером обычно говорят так, чтобы самим выглядеть получше – Я вовсе не собираюсь докладывать им, что пишу диссертацию. Сделаю вид, что я – одна из них.

– Смотри, тут может возникнуть этическая проблема.

Допустим, они скажут тебе нечто, что может выставить в дурном свете их самих либо их бывших мужей, ну, скажем, попытка уклониться от уплаты налогов. Что тогда?

– На такие темы я говорить не буду. А перед тем как сесть за диссертацию, объясню всем, что к чему, и попрошу разрешения. Убедившись, что я использую вымышленные имена, они, уверена, возражать не будут. К тому же сомнительно, чтобы работу прочитал кто-либо, кроме доктора Иолански да членов ученого совета. Публиковать ее я не собираюсь.

– Ну а что, если они все-таки не дадут разрешения?

– Ну что ж, тогда придется положить рукопись на полку.

Впрочем, не думаю, что по этой части возникнут какие-нибудь проблемы. – Дженис постаралась скрыть собственные сомнения. – Что же касается глубины исследования, я намерена изучить и иные случаи в этом роде. Думаю, Арнольд поможет.

Но в центре, конечно, останутся эти дамы, тут все будет расписано в подробностях.

– Смотри, Дженис, не пожалей потом.

– А почему ты так против? – Дженис испытующе посмотрела на Джейка. – Я-то думала, тебе будет приятно, что те две неудачи не выбили у меня почвы из-под ног.

– Ну, скажем, мне не нравится, что ты будешь тереться рядом с этими обиженными женщинами. Прежде всего они постараются просветить тебя насчет того, какие же негодяи все эти мужья. Между прочим, как ты собираешься проникнуть в их крут? Соврешь, что и сама разводишься?

– Что-то в этом роде, – призналась Дженис. – Не обязательно развожусь, просто придумаю что-нибудь, используя семейный опыт друзей. Видит Бог, наслушалась я достаточно. чтобы целую книгу на эту тему сочинить.

– Да уж, наш факультет в этом смысле настоящий змеюшник, – В первый раз на протяжении всего разговора Джейк улыбнулся.

Дженис улыбнулась в ответ:

– Я стану доктором социологии, Джейк. А там, глядишь, и полезной окажусь моим женщинам. Одна из них что-то говорила о неверности мужа, и еще у нее царапины на лице и след от синяка. По-моему, ее бьют дома.

– Ну что ж, удачи тебе. Есть у меня предчувствие, что она тебе понадобится. А сейчас как насчет того, чтобы в постельку? Завтра у меня полно дел.

– Включая и уборку во дворе? – с надеждой спросила Дженис.

– Знаешь, дорогая, у меня завтра с утра две консультации, а вечером, напоминаю, к нам на шашлыки приглашена целая студенческая группа. И как будто мы куда-то собирались с Эдом и Джорджеттой – На Баха – в воскресенье вечером. Но утро-то воскресное у тебя не занято…

– Забыла? – Джейк покачал головой. – На обед я пригласил нескольких аспирантов, а утром в воскресенье у меня репетиция. Слушай, может, наймешь кого-нибудь во дворе убраться?

– А еще лучше переехать в многоквартирный дом.

– Я знаю, что ты шутишь, однако…

– Какие шутки? Ни тебе уборки во дворе, ни ремонта, ни стен, из которых крошка сыплется, ни покраски, ни…

– Точно, только соседи со всех сторон. А стены тонкие, не укроешься.

– Ну почему же, можно присмотреть что-нибудь поприличнее. Я тут с одной дамой как-то обедала, она в прошлом году переехала в такой дом и не нарадуется.

– Ну и на здоровье. Только это не для меня да и не для тебя. И к тому же мы столько вложили в этот дом, что продавать его теперь просто глупо. Все равно потраченного не вернуть, Дженис так и подмывало напомнить Джейку, что именно это она говорила ему, когда он так безоглядно влюбился в эту старушенцию «Королеву Анну». Но прикусила язык и переменила тему.

В постели они занялись любовью, и, наслаждаясь ласками мужа, Дженис вдруг испытала какое-то странное ощущение – не участницы, но зрителя. Хоть Джейк вроде и не торопился, прикосновения его и поцелуи, та совершенная безоглядность, с которой он всегда отдавался любви, не вызывали у нее сейчас отклика, и даже когда он со стоном достиг пика наслаждения, Дженис осталась безучастной. Чмокнув ее в щеку и сказав, что в постели она первый класс, Джейк отодвинулся на свою сторону, бормоча что-то насчет того, что денек выдался нелегкий.

Дженис никак не могла уснуть. Не то чтобы она испытывала сексуальную неудовлетворенность, скорее просто пустоту. Опустошенность. Рассуждения Джейка об академических делах были безупречны, он доказал это собственной карьерой.

Может, он прав, может, действительно тему для диссертации она берет слишком общую да и не оригинальную?

С другой стороны, Иолански поддержал ее, велел набросать план работы и показать ему.

Дженис повернулась спиной к Джейку и, поскольку сон упорно не шел, прибегла к своему обычному приему: принялась методически напрягать и расслаблять мышцы. И все равно через несколько минут, когда раздался телефонный звонок Ариэль, она все еще бодрствовала.

Глава 9

В этом большом каменном доме на набережной жили четыре поколения семьи Ариэль. Расположенный в дальней, самой уютной части квартала, дом выходил фасадом на Приморский бульвар – неширокую луговину, отделяющую самую большую во всем заливе бухту от города. С обеих сторон к дому примыкал просторный итальянский сад, большая редкость в этом районе, где большинство участков были такими маленькими, что дома буквально прижимались друг к другу, как любовники.

Прадед Ариэль, сделавший деньги на торговле древесиной, был человеком не только хватким от природы, но и расчетливым, распорядился своим состоянием так, чтобы будущие поколения Ферментов не могли его промотать. Родив ему двух сыновей, жена вскоре умерла от брюшного тифа, распространившегося после землетрясения 1906 года, когда была отравлена вся вода; младший из них был дедом Ариэль, жену он взял из семейства Крекеров, увеличив тем самым свой и без того огромный капитал, доставшийся по наследству.

Ни дедов, ни бабок Ариэль не знала, все четверо умерли еще до ее рождения. Ребенком она была поздним, и пожилых родителей, похоже, постоянно раздражало присутствие ребенка, поэтому ее и передали на попечение нянькам, а потом гувернанткам и домашним учителям.

Невозможно было даже помыслить, чтобы благородный покой дома Ферментов нарушался хоть малейшим шумом, так что Ариэль, затерявшаяся в огромных, гулких залах, выросла ребенком тихим. Бродя вверх-вниз по изящно изогнутым лестницам или оказываясь рядом с родителями за обеденным столом, она порой казалась призраком, блуждающим по старому дому. Из-за давней семейной свары она практически не встречалась с двумя оставшимися в живых родственниками, в том числе и с овдовевшей двоюродной бабкой (к нынешнему времени и она отошла в мир иной). Но поскольку жила бабка совсем неподалеку, Ариэль знала о существовании Лэйрда Фермента, своего двоюродного брата, и даже такого полузнакомства было достаточно, чтобы возбудить детскую фантазию.

Они не сблизились и впоследствии, но, встречаясь порой на луговине, обменивались парой слов, так что, преодолев природную застенчивость, Ариэль отважилась сказать Лэйрду, что разводится. И это он посоветовал ей обратиться к Арнольду Уотерфорду.

Еще до смерти родителей Ариэль жила жизнью замкнутой, в которой главным были музыка, картины, литература.

Отдавая себе отчет, что вкус у нее не развит и потому суждения сомнительны, она никому не говорила, что предпочитает эстетику недолгого периода арт-нуво рубежа веков, а также живопись, поэзию, музыку и даже черно-белый кинематограф двадцатых – тридцатых годов.

Однажды, в самом начале своего знакомства с Алексом, она ошибочно приняла его молчание за интерес и выразила восхищение работами Альфонса Мухи, художника, весьма популярного в двадцатые годы. На что Алекс холодно заметил, что суждения ее отдают не только простодушием, но и дурным вкусом. С тех пор она держала свои мнения при себе.

Поначалу Алекс был ее психотерапевтом, затем любовником и, наконец, мужем. В нем была вся ее жизнь, и с того самого момента, когда он заговорил о разводе, Ариэль со страхом ожидала дня, когда он попросит ее убраться из того единственного дома, который она знала. Да, дом принадлежал ей, но ведь сказал же он, что, поскольку здесь находится его контора, ему уезжать отсюда было бы смешно. А когда она спросила, сколько времени ей дается на поиски нового жилья, он пожал плечами, заметив, что спешки нет и что Джеймс Краветт займется всеми бракоразводными делами и проследит, чтобы ничьи интересы не были ущемлены.

Так что единственная перемена пока заключалась в том, что Алекс велел ей перебираться в одну из гостевых комнат.

Понимая, что таким образом исчезает якорь, за который можно уцепиться, когда накатывают ночные кошмары, Ариэль хотела было попросить разрешения спать у него, если не в постели, то хотя бы на кушетке, но побоялась обозлить его. Не то чтобы Алекс нужен был ей как мужчина. Занимаясь любовью, она чаще всего эмоционально замыкалась в своей раковине; да и сама-та эта «любовь» была ценой, которую Ариэль платила за то, чтобы не оставаться одной, когда кошмары не дают уснуть. Порой после любовных объятий, ощущая, что одно его присутствие надежно защищает ее от кошмаров, Ариэль прислушивалась к его рассказам о каком-нибудь трудном случае или о комплиментах со стороны коллег; для Алекса она была чем-то вроде звукоотражателя, ну а ей было тепло и покойно.

Но теперь все это осталось в прошлом. Алекс чаще всего просто не обращал на нее никакого внимания, а однажды, когда она попыталась расшевелить его, сказал, что говорить больше не о чем и что развод – единственный выход.

Выход из чего? – хотелось задать ему вопрос. Может, у него появилась другая женщина? Может, он уже выбрал новую жену?

Но Ариэль так и не задала никаких вопросов. Она стараясь не сталкиваться с Алексом, проводя почти все время у себя в комнате и спускаясь вниз только к столу. Поскольку Мария, выполнявшая одновременно обязанности домработницы и кухарки, а также Хосе, присматривавший за садом, получали распоряжения исключительно от Алекса, вряд ли им могло прийти в голову, что хозяйка теперь превратилась просто в нежеланную гостью.

А когда все бракоразводные документы будут подписаны и ей придется оставить дом, куда идти? В гостиницу? О гостиницах да квартирах она и понятия не имела, как не знала и о том, как жить в одиночку, без сторонней опеки. Она не умела готовить, не знала, как покупают продукты, убирают дом или стирают белье. Для этого всегда существовали слуги. На следующий день после свадьбы Алекс уволил кухарку, домработницу и садовника, заявив, что это баловство, куда дешевле обойдутся нелегальные иммигранты. Тогда-то он и нанял Марию и Хосе и платил им наличными.

Может, после того как появится новая квартира, удастся нанять домработницу? Да, но хватит ли денег? Положим, отец оставил ей немало, но распоряжался наследством по ее доверенности Алекс, а разве он не говорил ей, что все доходы съедает содержание дома? Правда, если они расстанутся, проценты, надо полагать, будут перечисляться ей, а не на его счет, как сейчас.

Все, что имело отношение к деньгам и счетам, вызывало у Ариэль головную боль, но все равно она собиралась поговорить сегодня на эту тему с Арнольдом Уотерфордом. Потом возник соблазн порасспрашивать женщин, с которыми она обедала, но стыдно было демонстрировать свое финансовое невежество. Они так непринужденно держатся, так уверены в себе. И зачем только нужна им эта группа поддержки?

Шанель Деверю – она почти такая же решительная, как Алекс. Вся из острых углов. А эта странная полуулыбка, будто она находит происходящее чрезвычайно забавным. В присутствии Шанель Ариэль было не по себе, хоть та и вела себя так, словно они давние подруги. Может, Шанель потому столь мила, что Лэйрд ее кузен? Эта женщина много говорила о нем, наверное, они близко знакомы.

А эта, с торчащими волосами и странным именем, Морнинг Глори Брауни – настоящая злючка, кажется, вот-вот готова в тебя вцепиться и всю душу вытрясти. Когда этот славный старичок официант спросил, не нужно ли чего еще, она выставила подбородок и заявила, что, да, нужно, почему мне, как другим, не налили воды в стакан? Впрочем, отчасти она права, он действительно не то чтобы обходил Глори вниманием, но обращался с ней как-то настороженно.

Стефани, ну, та, что живет со своими сыновьями-близнецами на Милл-Вэлли, она мила, приветлива, хотя и видно, что себе на уме. Держится она, как бы сказать, по-матерински, что удивительно, ведь она такая красивая и совсем еще не старая.

Пожалуй, бледный лоб, розовые щечки и теплый взгляд придают ей некоторое сходство с женским портретом кисти Моне, что висит в одной из гостевых комнат. Даже не поверишь, что у нее четырнадцатилетние сыновья.

Остается профессорская жена, Дженис. Эта – настоящая наседка, всех втягивает в беседу, проследила, чтобы никто не забыл оставить адреса и телефоны. Похоже, она из этих дам, клубных организаторов, порядок навести умеет.

Такси притормозило у дома Ариэль, и она расплатилась с водителем, оставив слишком щедрые, кажется, чаевые, не зря он так рассыпался в благодарностях. Она всегда путается, как только дело доходит до чаевых. Раньше, когда полагалось платить десять процентов, а не пятнадцать, как сейчас, было куда проще.

Открыв дверь, Ариэль вздохнула с облегчением. Наконец-то она дома. Здесь всегда пахнет по-особому, резковато: запах мраморной крошки перемешивается с запахами потертой кожи, старых бумаг, старого дерева, старых снов. И никакая уборка, никакая полировка не убивают этого запаха. Ей-то все равно, но Алекс постоянно ворчит.

Поднимаясь по лестнице, Ариэль услышала мужские голоса; они доносились из большой комнаты, которая некогда была библиотекой, а сейчас переделана под кабинет Алекса. Вдоль стен расставлены полки с книгами, оставшимися от отца и деда. Алекс, впрочем, к ним не прикасался – философия, археология и история его не интересуют.

– Не надо, – ответил он, когда она как-то предложила поменять их на литературу, более соответствующую его вкусам. – Книги в кожаных переплетах всегда производят впечатление, создается определенный имидж.

Когда она впервые пришла к Алексу на консультацию – это было три года назад, – его кабинет помещался в центре города, в одном из новых больших домов. Поначалу ее оттолкнули агрессивно-модерная обстановка, востроглазая секретарша да и сам Алекс. Его волосы, прямые, густые, тронутые сединой, поднимавшиеся надо лбом, как петушиный гребешок, его брови вразлет напугали ее, но одновременно внушили какое-то чувство защищенности. Может, потому, что он чем-то напоминал ей отца Но голос у него был свой – вкрадчивый и завораживающий. Вскоре ей, впрочем, предстояло убедиться, что он может и урчать, как кошка, и хлестать, как кнут.

А когда Алекс впивался в нее своими голубыми глазами, отвернуться было невозможно.

Когда же это она влюбилась в него? Наверное, почти сразу же во всяком случае, она быстро поймала себя на том, что ждет каждой новой встречи, просто мочи нет. О том, что сказать, она думала загодя, всячески расцвечивая в уме истории, которые самой ей казались ужасно скучными. Поначалу он относился к ней с холодной отстраненностью – как профессионал. Ариэль казалось, что их свидания нагоняют на Алекса невообразимую тоску, и, чтобы привлечь его внимание, она начала придумывать всякие экзотические сны.

Затем все переменилось Началось с нечаянных на первый взгляд прикосновений – то по колену погладит, то, провожая до двери, дружески обнимет за плечи, то за руку возьмет, когда она заговорит о невыдуманных своих, подлинных ночных кошмарах. Первый поцелуй был таким обыденным, что остался почти незамеченным. Затем поцелуи участились, и, поскольку Ариэль уже полностью зависела от своего врача, она даже не попыталась отстраниться, когда он впервые поцеловал ее взасос. И не оттолкнула, боясь обозлить его, когда он сжал ее грудь.

При следующей встрече он плюхнулся рядом с ней на кожаную кушетку и, не говоря ни слова, впился в нее губами.

Руки его блуждали по ее телу, юбка задиралась все выше, и, когда обнаженных бедер ее коснулся прохладный ветерок, Ариэль испытала странную апатию, словно кролик, завороженный взглядом змеи.

Тут он прошептал, что она должна ему верить, что он поможет ей высвободиться из скорлупы, в которой она замкнута. Он будет ее наставником, она научится расслабляться, поймет, что такое естественное женское желание. Он обо всем позаботится, не надо волноваться о последствиях. Все, что от нее требуется, откинуться на спину и расслабиться. А остальное уже его дело, он заставит ее испытать настоящее наслаждение…

Он мягко, умело ласкал ее, и, хоть ничего такого особенного Ариэль не ощущала, страха не было. Наоборот, она чувствовала себя защищенной, очень защищенной. Он упорно поглаживал ее по бедрам, поцелуи становились все настойчивее и настойчивее. В невинности своей Ариэль испугалась, когда дыхание его сделалось тяжелым, глаза остекленели, подумала, что ему плохо.

Он прижимался к ней все теснее и наконец нагнулся и раздвинул ей ноги.

– Ты что – девушка? – прошептал он, подняв голову, так хрипло, что она едва расслышала его слова.

– Да, – с трудом выдавила Ариэль, от неловкости едва шевеля губами.

Глаза его блестели, как осколки синего стекла.

– Ну что ж, пусть так, – сказал он и стянул ей до колен КОЛГОТКИ.

Внезапно она задрожала, почувствовав, как к телу ее прижалось что-то мягкое и влажное. Поняв, что это его язык, она в ужасе хотела было вскрикнуть: «Не надо!» – но даже и звука не смогла издать, ибо происходило с ней что-то странное, что-то вроде приятного пощипывания, становившегося все сильнее, все ощутимее, так что, не отдавая себе отчета в том, что происходит. Ариэль извивалась от наслаждения, а потом – взрыв, такой сильный и опустошительный, что она просто задохнулась Дрожа всем телом, совершенно растерянная, Ариэль услышала, как Алекс проворчал что-то, и отшатнулась, когда он поцеловал ее, в дыхании его ощущался запах ее собственного тела.

– В следующий раз будет еще лучше, – прошептал он ей на ухо. – Можно много чего придумать, тебе понравится, но сейчас – моя очередь.

Не дожидаясь ответа, он взял ее вялую ладонь и прижал к чему-то торчащему из его расстегнутых штанов.

– Берись, – грубо сказал он, – живо.

Ариэль попыталась освободить руку, но он до боли стиснул ее.

– Ты ведь хочешь, чтобы мне было хорошо? – Он разжал ее негнущиеся пальцы и аккуратно пристроил их на место. – Вот так, – он показал ей, чего хочет, – и так, и так.

Не бойся. Секс – естественная часть жизни Ты не забеременеешь, так что волноваться не о чем. – Глаза у него разгорелись, лицо покраснело – Нет, быстрее, быстрее и сильнее.

Представь себе, что ты гладишь кошку. Вот так, только не останавливайся… не останавливайся… О, я умираю, умираю.

Он конвульсивно изогнулся и протяжно застонал. Ариэль отдернула руку, в ужасе глядя на болтавшуюся где-то у него между ног красноватую грушу, такую увядшую, такую влажную и вытянувшуюся. Какой кошмар, какое отвращение, ее вот-вот вырвет.

Она с облегчением вздохнула, когда Алекс отвернулся и застегнул штаны. И тут же перед ней предстало его улыбающееся лицо, такое безмятежное, будто ничего не произошло.

Он заботливо помог ей натянуть колготки, огладил юбку.

Поправив ей сбившуюся на сторону прядь волос, он заговорил глубоким, обволакивающим голосом:

– Ты сейчас как только что раскрывшийся цветок, Ариэль, а я буду садовником, что не даст тебе засохнуть на корню.

Ты женщина эмоционально задавленная, лишенная естественных радостей любви. Я буду твоим избавителем, твоим гидом.

Ты только доверься мне. Ведь ты мне веришь, правда?

Загипнотизированная его прикосновениями, его голосом, а может, и собственным пробудившимся женским инстинктом, Ариэль только кивнула.

Через два дня Алекс пришел к ней домой. Словно агент по продаже недвижимости, он обследовал все помещение, заглянул в каждый уголок, включая и просторный винный погреб.

Не говоря ни слова, Алекс осмотрел украшенные орнаментом лари, канапе, кресла в стиле арт-нуво, камин из темного мрамора с позолотой в библиотеке, черный, покрытый лаком рояль в гостиной. Он надолго задержался у портрета балерины кисти Дега, висевшего над камином, еще дольше перед работами Пикассо начала двадцатых годов, двумя-тремя картинами Моне и лишь беглым взглядом удостоил коллекцию отлично сохранившихся плакатов работы Альфонса Мухи.

– Если хочешь знать мое мнение, арт-нуво и арт-деко – все это декаданс, – заметил он, осматривая статуэтку, изображающую нимф и хитровато улыбающихся фавнов, играющих на флейтах, фарфоровую фигурку женщины со взбитой прической, темные лакированные лампы фон Франкенберга.

– Кое-какие картины тут стоят целое состояние. Но все остальное – мусор. – Сделав это заявление, Алекс улыбнулся. – Ну что же, Ариэль, теперь пойдем-ка к тебе в спальню.

Коль скоро уж я здесь, почему бы не приступить к нашим сеансам? Тогда тебе не придется завтра идти ко мне на прием.

На сей раз он не стал тратить времени на разговоры ни о чем, которыми обычно начинались их пятидесятиминутнце встречи. Он быстро раздел Ариэль, подтолкнул к кровати, раздвинул ей ноги и положил ее руки на треугольник внизу живота.

– Начинаем курс лечения, Ариэль. Шаг за шагом мы будем изгонять страхи, что лежат в основе твоих кошмаров.

Шаг первый: ты школьница, вернулась с уроков домой. Мамы нет, а я твой папа. Захожу к тебе в комнату и застаю тебя на постели занимающейся непотребным делом. Конечно, я должен наказать тебя, ты ведь понимаешь, что заслужила наказание, не так ли?

Подобного рода терапия Ариэль не понравилась Во-первых, было слишком унизительно лежать голой прямо перед Алексом, а во-вторых, все слишком близко напоминало действительность. Было время, когда после смерти матери отец каждый вечер приходил к ней. Она лежала в темноте, вдыхая знакомый аромат его одеколона, прислушиваясь к прерывистому, тяжелому дыханию и странным звукам – словно ткань трется о сухую кожу, – которые по-настоящему пугали ее, хотя, в чем дело, она понять не могла. Через некоторое время он уходил, оставляя ее растерянной, слегка возбужденной и испытывающей чувство какого-то стыда, будто она сделала что-то нехорошее.

Теперь наконец она поняла, чем он там в темноте занимался, и ей хотелось заплакать, потому что, хоть и был отец таким старым, таким чужим, Ариэль все равно любила его. Во время предыдущих сеансов она рассказывала Алексу об этих вечерах, когда она лежала тихо, как мышка, боясь даже вздохнуть, а отец стоял у самой кровати. Неужели действительно избавление от этого страха поможет ей избавиться и от кошмаров?

И вот Алекс, тоже совершенно обнаженный, приближается к ней, какая-то часть ее самой, хрупкая и съежившаяся от страха, отступает, уходит. Всего лишь зрительница, она заползает в свою скорлупу и завороженно следует приказаниям Алекса, хоть ей и стыдно и она корчится от отвращения.

Потом он посадил ее к себе на колени, словно и впрямь она была ребенком, а он отцом.

– Скоро ты избавишься от этих кошмаров, – увещевал он. – Мы выведем твои страхи, твои фантазии – а ведь я знаю, что они преследуют тебя, хоть ты и не признаешься, – наружу, и я избавлю тебя от демонов. Мы будем повторять наши упражнения вновь и вновь, пока не выдавим весь яд до конца. И конечно, я сделаю так, чтобы тебе было хорошо.

И поскольку в самом деле Ариэль, кроме страха, испытывала еще и удовольствие, темное наслаждение оттого, что уступаешь кому-то, кто сильнее, старше, опытнее тебя, она, как в омут, бросилась за ним.

Даже после замужества она оставалась девушкой. Порой он делал ей больно, но девственная плева была нетронутой.

Что девственность обостряет его наслаждение и как-то связана с его собственными сексуальными фантазиями, она начала понимать только позже, привыкнув к заведенному им ритуалу.

Она не позволяла себе сопротивляться его «шагам», даже когда ей было больно. К этому времени Ариэль уже научилась бояться неудовольствия Алекса, его яростных вспышек.

Порой она задавалась вопросом, почему человек, профессионально излечивающий от психозов других, сам не обратится к психотерапевту по поводу собственных сексуальных наклонностей и безудержного нрава. Теперь Алекс сделался ей необходим – как буфер между нею и преследующими ее кошмарами, странным и непонятным миром. Может, это и любовь, пусть и необычная, во всяком случае, лучше, чем быть одной.

И вот теперь пришли к тому, что хоть и делает она все, чтобы ублажить Алекса, он требует развода Может, влюбился в другую, более развитую, более образованную, чем она, которая все делает вовремя, не боится выйти из дому, показаться на людях? В кого-нибудь, с кем ему лучше в постели?

– А я уж начал беспокоиться, Ариэль. – Упрек прозвучал мягко, но явно потому лишь, что Алекс был не один. – Ты ведь сейчас так редко выходишь из дома.

– У меня… у меня было назначено свидание, но оно не состоялось.

– Ладно, зайди ко мне, выпьем чего-нибудь. У нас Джеймс Краветт. Он приготовил кое-какие бумаги, которые тебе надо подписать.

Ариэль не смогла скрыть страха. Чувствуя себя, словно захваченный на месте преступления воришка, она последовала за Алексом в библиотеку.

Джеймс Краветт стоял перед камином, вертя в пухлых пальцах бокал с бренди. Это был мощный мужчина, солидный живот которого выдавал изрядный аппетит и склонность к кайфу. Будучи дюйма на четыре ниже Алекса, он все же был мужчиной рослым, почти шесть футов. Ариэль этот человек всегда нервировал, может, потому что никогда не смотрел ей прямо в глаза. Но сегодня он был подчеркнуто внимателен, во всяком случае, приветливо улыбался и глаз не отводил.

Взяв у Алекса бокал с бренди, Ариэль лишь сделала вид, что отхлебнула От спиртного ее всегда тянет в сон, что вообще-то совсем неплохо, но только не сейчас, когда Алекс смотрит на нее, как кот, изготовившийся к прыжку.

– Ну что ж, моя дорогая, рад встрече, – с подчеркнутым оживлением заговорил Краветт, – а то я уж думал, не дождусь вас.

Ариэль опустилась на канапе с плетеным подголовником и уныло посмотрела на янтарную жидкость; жаль, что ей не удалось проскользнуть к себе незамеченной.

– Много времени это у нас не отнимет, надо всего несколько бумаг подписать.

– Знаете… боюсь, что мне нельзя ничего подписывать, – Ариэль поперхнулась, – пока бумаги не посмотрит мой адвокат.

– Адвокат? – У Алекса сузились глаза. – Какой адвокат? Твой адвокат – Джеймс.

– Насколько я понимаю, мы не можем иметь одного и того же адвоката.

– Что за чушь, – взорвался Алекс. – Это кто же тебя научил?

– Лэйрд. Когда я сказала ему, что ты требуешь развода, он спросил, кто мой адвокат. Я ответила, что все берет на себя мистер Краветт, а он посоветовал обратиться к Арнольду Уотерфорду. – Увидев, что лицо мужа пошло красными пятнами, Ариэль запнулась. – Мистер Уотерфорд… словом, он очень мило разговаривал со мной по телефону.

– Мило? Да ведь это же акула. – Джеймс Краветт сердито посмотрел на Ариэль. – Полагаю, лучше немного отложить это дело, надо еще пройтись по документам.

– Давайте так и сделаем, – согласилась Ариэль.

Адвокат поднялся на ноги, чопорно кивнул Ариэль и направился к двери. Алекс пошел его проводить, и, прислушиваясь к их негромким голосам, Ариэль поняла, что Алекс не на шутку обозлен. Она одним глотком осушила бокал, хотя никогда особенно не любила бренди с его резким запахом. Как и отец, она предпочитала вино, и после замужества оно стало истинным избавлением, особенно когда слишком уж наваливался на нее внешний мир.

Но от бренди в животе сделалось тепло, и неожиданно тревога поумерилась. В конце концов худшее уже произошло:

Алекс хочет развода. Чего еще бояться? Если даже от одной порции бренди она так осмелела, то вторая добавит храбрости еще больше. Ариэль поднялась и подошла к небольшому старинному бару, где Алекс держал напитки. Плеснув себе во вместительный бокал бренди, Ариэль поспешно осушила его и снова потянулась за бутылкой.

Когда Алекс вернулся, она уже сидела на канапе, потягивая бренди.

– Может, объяснишь, что происходит? Зачем тебе понадобилось посвящать этого ублюдка в наши домашние дела?

Странно, но голос его звучал ровно, и, если бы не эти предательские пятна на щеках, даже и не скажешь, что злится.

Ариэль сделала большой глоток, подождала, пока по телу разольется тепло, и только тогда заговорила:

– Он спросил, все ли у меня в порядке. Боюсь, выглядела я не лучшим образом…

– И когда же это было?

– Недели две назад. Я вышла на бульвар, а он как раз прогуливался с собакой, остановился поболтать… ну и слово за слово… К тому же ведь то, что мы разводимся, не тайна? – Не дождавшись ответа, Ариэль продолжала, уже более уверенно:

– Лэйрд всегда был так добр ко мне. Помню, в детстве он помогал мне запускать воздушного змея, а когда папа умер, взял все похоронные хлопоты на себя. И еще, он вложил, как это называется, да, ликвидные активы, что мне оставил папа, в государственные облигации. Мистер Уотерфорд заинтересовался ими и спрашивал про трастовый фонд, но я в этом мало что понимаю, ну он и послал мне кое-какие бумаги…

– Облигации? Ты никогда мне ничего про них не говорила. И что это еще за бумаги?

– А-а, я должна была подписать какой-то документ, дающий ему право выяснить все насчет этого трастового фонда.

Помнится, папа завещал дом со всем его содержимым мне, но только на время жизни. А потом все переходит музею Де Янга, а что останется от трастового фонда, пойдет на оплату работ по переделке дома в музей. Не уверена, что я передаю все точно, но так мне, во всяком случае, запомнилось. – У Ариэль слегка закружилась голова.

Алекса перекосило.

– Он, то есть мистер Уотерфорд, сказал, что ему нужно знать все точно, чтобы защитить мои интересы, – продолжала Ариэль. – А почему бы тебе не обратиться к нему самому?

Только придется подождать до завтра, потому что он попал в небольшую аварию и ночь проведет в больнице. Ты не сердишься? Я ведь следовала твоему совету, разве что к адвокату обратилась другому. Честно говоря, мне не очень нравится мистер Краветт.

Пятна на лице Алекса сделались багровыми. Он круто повернулся и пошел к двери.

– Сейчас вернусь, – бросил он через плечо, – а пока почему бы тебе не выпить еще бренди?

Снова послышались мужские голоса, что было странно, ибо она думала, что мистер Краветт ушел. Когда Алекс через несколько минут вернулся, Ариэль приканчивала четвертый бокал бренди. Она сделала открытие: оказывается, бренди лучше вина, потому что, как выпьешь, все начинает мерцать, включая Алекса. Ариэль захихикала, когда Алекс взял у нее из рук бокал и поднял ее на ноги.

– Я соскучился по тебе, Ариэль. Ты и представить себе не можешь, как мне тебя не хватало.

Он поцеловал ее и, отстранившись, прожег взглядом так, что Ариэль даже замигала.

– Пошли-ка наверх, давно у нас с тобой не было лечебных сеансов.

Больше всего Ариэль хотелось сейчас вздремнуть, но сказать этого она не осмелилась и послушно последовала за Алексом. В спальне он задернул занавески и включил лампу на прикроватном столике. На старую тяжелую мебель полился мягкий свет; в углах комнаты собрались тени, словно летний туман упал.

– Ты скверная девчонка, – сказал Алекс, и глаза его вспыхнули, будто огоньки. – А я твой папа. Я только что застал тебя в каморке садовника с каким-то мальчишкой. Так что придется наказать тебя. Раздевайся, только колготки не снимай.

Ариэль очень хотелось отказаться от этой игры, но она боялась, что он снова рассвирепеет. Она неохотно начала раздеваться. Одежда упала на пол, но у нее слишком кружилась голова, чтобы нагнуться и поднять ее. Обернувшись, Ариэль увидела, что Алекс уже разделся и, сидя на постели, наблюдает за ней.

– Ты плохая девчонка и сейчас будешь наказана. – Голос Алекса звучал как-то певуче, так что у Ариэль еще сильнее закружилась голова. – А ну-ка, иди сюда.

Она медленно двинулась к нему. Стены в комнате как будто немного скособочились. Алекс перекинул ее через колено лицом вниз, и его напрягшаяся мужская плоть впилась ей прямо в мягкий живот. Хоть и знала она, что последует за этим, первый удар оказался неожиданным, она даже невольно вскрикнула.

– Что, больно? Так и должно быть. Ты отвратительно себя вела, и папочка должен сделать тебе больно, чтобы это не повторилось. Нельзя показывать пипку мальчишкам… нельзя, вот тебе, вот тебе, будешь знать наперед. – Алекс колотил ее ладонью по ягодицам. Шлеп. Шлеп. Шлеп.

Удары становились все сильнее. Ошалев от боли, Ариэль попыталась было прикрыться руками, но тщетно.

– Не надо, так только хуже будет, – сказал он.

При очередном ударе Ариэль не смогла сдержать рыдания.

Такие сцены разыгрывались и раньше, но тогда он ограничивался двумя-тремя шлепками, переходя затем к другим способам «наказания». Рука механически поднималась и опускалась, и перед глазами снова поплыл туман. Где-то в самом низу живота он упирался в нее своим орудием, и Ариэль знала, что назавтра здесь будет синяк. Неужели в форме пениса? – смутно подумалось ей.

Впрочем, видение это не задержалось, ибо теперь с Ариэль творилось что-то удивительное. Она почувствовала жар, исходящий как снаружи, так и изнутри нее самой. Жар растекался по всему животу и, минуя бедра, проникал куда-то глубоко-глубоко. Все еще было больно, но теперь этой боли ей хотелось, страха она не вызывала. Все ее члены охватила какая-то слабость, в паху сделалось влажно, а во рту, наоборот, очень сухо. Казалось, в нем язык не умещается, становясь все больше и больше, и неожиданно Ариэль захотелось, чтобы Алекс продолжил «наказание».

Из горла у нее вырвался крик боли-наслаждения. Под мощным напором оргазма она вся так и извивалась на коленях у Алекса.

Впрочем, все быстро прошло, и Ариэль поникла, испытывая нестерпимый стыд. Алекс застыл, словно прислушиваясь к чему-то, ей не доступному, а когда заговорил, казалось, что голос его доносится откуда-то издалека.

– Ага, от таких штук тебе жарко становится. Мне тоже.

Что-то я сегодня очень возбужден.

Потом, когда она ублажила его и они улеглись в кровать, Алекс сказал, что он передумал насчет развода.

– Давай попробуем еще раз. И следовало бы продолжать лечебные сеансы. Ты еще не вполне освободилась от своих страхов. А завтра позвони этому ублюдку Уотерфорду и скажи, что в услугах его больше не нуждаешься.

Ариэль промолчала. Во рту у нее после поцелуев Алекса все горело. Жгло и ягодицы, так что на спину лечь было невозможно. А может, слишком много бренди она выпила? Скорее всего именно так. Не зря же Алекс говорит, что эти сеансы приносят ей пользу. Катарсис – вот как он это называет.

Через некоторое время они закусили холодным мясом, салатом и булочками – их обычный ужин три раза в неделю, когда Мария уходит пораньше. После ужина Алекс сказал, что пока ей лучше по-прежнему оставаться в гостевой комнате, потому что он привык спать один. А уж свои супружеские обязанности он будет выполнять исправно.

После того как они разошлись по своим комнатам, Ариэль долго ждала, пока у Алекса не потухнет свет, а потом тихо поднялась, накинула на пижаму халат и пошла вниз, взять из кармана плаща бумажку, на которой был записан номер телефона Дженис.

На часы она даже не посмотрела и сообразила, сколько времени, только услышав в трубке заспанный голос Дженис.

Извинившись за столь поздний звонок, она сказала, что выбывает из группы поддержки, поскольку муж передумал и разводиться не хочет.

Глава 10

На следующий день после обеда в университетском клубе, который Шанель Деверю считала местом скучным, неуютным и безнадежно старомодным, она отправилась подыскать сумочку к платью, купленному в магазине, где были выставлены различные образцы нью-йоркской моды. Ничего подходящего, однако, не нашлось, и, решив не тратить больше времени, Шанель остановила такси и поехала домой. Хождение по магазинам требует отрешенности, сосредоточенности и терпения, а сегодня мысли Шанель витали совсем в другом месте. Из головы у нее не выходила Ариэль ди Русси.

Способ использовать Ариэль в планах, касающихся ее кузена, найтись должен, но ничего конкретного пока не вырисовывалось. В плане светском эта женщина полная идиотка.

Когда Шанель предложила между делом как-нибудь пообедать вместе, Ариэль заморгала, отвернулась, забормотав, что редко выходит из дома.

Что-то с ней не так, но что именно? За обедом она почти все время была в каком-то оцепенении. Может, больна, а может, спиртным злоупотребляет, хотя характерный запах не чувствуется. Бокал шабли она перед едой, правда, выпила, так ведь и другие тоже, за исключением одной лишь Глори, которая не нашла ничего лучшего, чем заказать «апельсиновую шипучку». Ну и язык, прости Господи. Апельсиновая шипучка.

Ясно одно: чем бы ни было вызвано состояние Ариэль – болезнью, душевной или физической, алкоголем, наркотиками, – она и половины происходящего за столом не уловила.

Нельзя, правда, сказать, что происходящее выходило за пределы обыкновенной болтовни. Именно поэтому Шанель и было так скучно в этой компании. Если б не Ариэль, она вообще не пошла бы в этот чертов клуб. Если уж возить саночки, то и покататься надо – такова была ее жизненная философия.

А скука – это те еще «саночки».

Тем не менее, поскольку она все же надеялась покататься, прийти на следующую встречу надо. Ее мотивы ясны. Но что там со всеми остальными? Отчего они так дружно согласились увидеться вновь, хотя никому из них «катание на саночках» явно не светит?

А может, все-таки светит? С чего бы иначе так расхлопоталась эта профессорская жена, Дженис, кажется? Ведь она фактически заставила спутниц согласиться хотя бы еще на одно свидание. Между прочим, именно Дженис пригласила их в клуб, и она же предложила сформировать группу поддержки.

Каковая, конечно, является чистым бредом. Кому нужна поддержка женщин, особенно таких, как эти?

Впрочем, этой, как ее, из Милл-Вэлли, костыли явно требуются. Поэтому неудивительно, что она так быстро нашла. общий язык с Дженис. Ну а как насчет рыжей с ее умопомрачительной прической? Что, право, за чучело: каблучки высотой в добрых четыре дюйма, косметика – не дай Бог, а уж о костюме и говорить не приходится, только панки так одеваются. Кому-нибудь следовало отвести ее в сторону и сказать, что выглядит она, как дешевая шлюха. А может, она и вправду из них? При всем своем нахальстве и развязных манерах чувствовала она себя явно не в своей тарелке, так на черта ей эти посиделки?

Что же касается Ариэль… Да, прийти она согласилась, но вот появится ли действительно – это вопрос.

Такси притормозило у большого жилого дома, современная архитектура которого резко контрастировала со всеми другими зданиями, построенными на рубеже веков. Шанель вышла из машины, и дувший с залива легкий ветерок растрепал ей волосы. Она дала водителю десять процентов чаевых, получила в ответ сквозь зубы «спасибочки, мэм» и вошла в дом.

В просторном и в то же время уютном холле никого не было, в лифте тоже. Нажимая кнопку третьего этажа, Шанель рассеянно подумала, что бы сказали ее недавние сотрапезницы, узнав вдруг, что не такое уж прочное положение занимает она в местном обществе?

Положим, самозванкой ее не назовешь, само имя Деверю кое-чего стоит. Шанель всегда значилась в списке приглашаемых на большие вечера, благотворительные собрания, многолюдные праздничные встречи, но по-настоящему важных знакомых, тех, что открыли бы ей двери в узкий круг избранных, у нее не было.

Девушки – нет, теперь уже женщины, – с которыми она училась в школе? Дамы с безупречным общественным положением, у которых есть все возможности стать для нее настоящей группой поддержки? Эти сучки встали против нее единым фронтом, даже щелочки не оставили, даром что она вышла замуж за Жака…

Шанель прикрыла глаза, отгоняя злых демонов прошлого.

Свело желудок, будто она проглотила что-то горькое, да свело так сильно, что едва удалось подавить стон. Все, наверное, из-за этого салата, что она съела за обедом. Таблетку надо проглотить. И когда наконец она откажется от огурцов?

В квартире стояла полная тишина. Так оно и должно быть, ведь домработница приходит только два раза в неделю, сегодня не ее день, а дочь в школе. Шанель бросила сумочку на стул в Холле, скинула туфли и направилась было в гостиную, но на пороге остановилась: комната была занята.

– Привет, мама, – сказала Ферн.

Ей было семнадцать, этакая цветущая пышечка с отцовскими глазами и волосами.

Лицо у нее было маленькое и округлое. Глядя на дочь, Шанель всегда вспоминала французских кукол, в которые играла в детстве. Сейчас Ферн сидела, уютно свернувшись в большом шезлонге с книгой на коленях, и при виде матери лениво улыбнулась ей, словно сонный котенок. Как обычно, на Ферн были джинсы и помятый свитер – классная униформа, никак не соответствовшая элегантному убранству гостиной.

– Стало быть, решила пожаловать домой на выходные? – спросила Шанель. – Это для меня сюрприз.

– Да, знаешь, как это бывает, – стукнуло вдруг в голову, взяла да приехала. Рассчитывала пообедать с тобой, но тебя не оказалось дома. – В голосе Ферн прозвучал легкий упрек, и Шанель внутренне ощетинилась.

– У тебя что, случилось что-нибудь? – неприветливо спросила она. Ферн редко искала общества матери, они давно уже жили каждая сама по себе, и потребность поговорить друг с другом возникала у них нечасто.

У Ферн расширились глаза, что всегда раздражало Шанель, ибо это выражение ее лица было словно зеркало, в котором Шанель самое себя узнавала. Может, Ферн передразнивает ее, или это получается естественно?

– Почему, собственно, ты так решила?

– Вполне закономерный вопрос. Часто, что ли, ты стремишься провести со мной выходные?

– Да и ты со мной, мама.

– Называй меня, пожалуйста, Шанель. Как всегда называла, до самого последнего времени. Что это у тебя, новая стадия развития, что ли?

– Но ведь ты действительно моя мать. Хотя, кажется, иногда об этом забываешь.

– Слушай, я делаю для тебя все, что могу, – огрызнулась Шанель. – Когда ты родилась, мне было всего шестнадцать, на год меньше, чем тебе сейчас. Если бы у тебя был на руках годовалый ребенок, ты что, прыгала бы от радости?

– Бессмысленный вопрос. Я бы предохранялась, а уж если залетела, сделала бы аборт.

– Какие ужасные вещи ты говоришь!

– Почему ужасные? Это правда. – Ферн потянулась к вазе с виноградом, стоявшей на столе. Обнажились зубы – белые и ровные, результат работы лучших дантистов. – А если бы мой богатый папочка пригрозил лишить меня в этом случае содержания, я бы поступила в точности, как ты. Я бы плюнула на свои материнские обязанности и, едва родив, вернулась бы в школу. Но при этом не ожидала бы благодарности от чада, когда ему исполнится семнадцать.

– Хватит. Тебя никто не бросал на произвол судьбы. Ты ходила в лучшие школы. У тебя собственная машина, щедрое содержание, никто тебя не обижает…

– А ты-то откуда знаешь?

– Ты хочешь сказать, что тебя обижают? – требовательно спросила Шанель.

– Нет. – Ферн отвела взгляд. – Физически – нет. Но иные из тех женщин, что ты нанимала присматривать за мной, это же чистый ужас. От одной несло так, словно она зубы чистила чесноком. Тебе бы понравилось, если б тебя укладывали в постель чесночницы?

– Если бы я отдала тебя на попечение папочкиных родственников, было бы еще хуже, – возразила Шанель. – Вот уж кто действительно были чесночниками, так это его родители. Можно подумать, они в кофе чеснок добавляют.

– Да, но, возможно, это были добросердечные и славные люди, – заметила Ферн.

– Добросердечные и славные? – хмыкнула Шанель. – Когда твой отец привез меня в Йонкерс познакомить со своими родителями, твоя бабка хотела столкнуть меня с лестницы.

Тогда-то я и обнаружила, что никакой он не арабский шейх, а итальянец. Знакомство получилось то еще. Новоиспеченная свекровь заявила, что я ведьма, околдовавшая ее сына, и всякий раз при встрече делала так. – Шанель скрестила указательный и средний пальцы. – А уж о том, что он наврал все насчет своего происхождения и что оказался на двенадцать лет старше меня, я и не говорю.

– Да, гены у меня завидные, – протянула Ферн. – С одной стороны – врунишка и старая карга, верящая в приметы, а с другой – растратчик.

Шанель подлетела к дочери и, схватив ее за узкие плечи, изо всех сил встряхнула:

– Никогда, слышишь, никогда не смей говорить таких вещей о деде. Это был замечательный человек. Во всем виноваты его гнусные партнеры – сами подделали записи в бухгалтерских книгах, а его подставили. И если бы не инфаркт, он в конце концов доказал бы свою невиновность.

Ферн попыталась высвободиться, и Шанель отпустила ее.

Она даже почувствовала некоторую неловкость.

– Ладно, забудем. Поскольку уж ты здесь, почему бы нам не поужинать? – извиняющимся тоном предложила она, хотя при мысли о том, что придется целый вечер провести в компании с Ферн, внутри у нее все так и заныло. – Сегодня я как раз свободна.

– После того как вы с Жаком разошлись, ты вроде часто бываешь свободна, – участливо заметила Ферн. – Неужели потеряла интерес ко всей этой светской жизни?

Шанель с трудом удержалась от того, чтобы не накричать на дочь. Противная девчонка – да нет, уже не девчонка. Даже удивительно, как она повзрослела за последнее время.

Забыв о недавней пикировке, Шанель внимательно посмотрела на Ферн, стараясь быть объективной. Не то чтобы писаная красавица, но что-то такое в ней есть. Наверняка молодые люди на нее посматривают, хотя, казалось бы, чем она со своими узенькими бедрами и грудками-точечками может привлечь их? Больше похожа на мальчишку, чем на женщину.

С другой стороны, волосы роскошные – густые и черные как ночь. А огромные глаза придают ей обманчиво-невинный вид. Фэй – так называл ее Жак, и действительно Ферн выглядела так, будто только что танцевала с феями на поляне. Удивительно, что только она, ее мать, видела, что за этой невинной внешностью скрывается ее собственное подобие. Ферн такая же практичная, такая же жесткая, так же себе на уме, как и она сама, Шанель.

Возможно, пора подумать о том, чтобы выдать ее замуж.

Не за какого-нибудь юнца, не способного ее обеспечить. За солидного, серьезного мужчину.

Школьные отметки Ферн не позволяли ей рассчитывать на стипендию, а плата за учебу в престижных колледжах вроде «Смита» или «Рэдклиффа» запредельная. Да и дарований особенных, чтобы получить хорошую работу, например, в издательском деле, либо в мире моды, либо на дизайнерском поприще, не заметно. Ну а она, Шанель, вовсе не собирается содержать взрослую дочь. В общем, хорошо бы ей выйти замуж за нужного человека, тем более что и сама она интереса к карьере как будто не выказывает.

Единственное ее настоящее увлечение – лошади, и увлечение весьма дорогое: конюшни, счета от ветеринаров, овес.

Покуда Жак, что вообще-то на него не похоже, беспрекословно оплачивает все эти конские траты, но ясно, что это лишь до тех пор, пока не выяснится, что при разводе она обдерет его как липку.

– Что собираешься делать после школы? – спросила Шанель. – Со своими отметками в хороший колледж ты не поступишь, даже если бы он был мне по карману.

– Придумаю что-нибудь. Может, замуж выйду.

– Замуж? А что, уже есть кто-нибудь на примете?

– Пока нет. Но когда подойдет время – кто знает? – Ферн искоса посмотрела на мать. – Не представляю себя на какой-нибудь черной работе. Так что остается только замужество. Ведь тебе вряд ли захочется держать меня на иждивении до конца жизни.

Шанель нахмурилась. До чего же иногда точно дочь угадывает ее мысли, даже жутковато становится.

– Ладно, только смотри не промахнись. Надо, чтобы муж обеспечил тебе жизнь, к которой ты привыкла. Как тебе известно, я в этом смысле ошиблась уже дважды.

– Ничего, в третий раз попадешь в точку. – В глазах Ферн мелькнула какая-то недобрая искорка.

Лениво, как кошка, потянувшись, она встала:

– Пойду переоденусь. Как насчет того, чтобы сходить в этот новый французский ресторан на Полк-стрит? Один приятель говорил мне, что место классное. Просто супер.

Шанель поморщилась. Это уж точно – «супер». Супердорогое место – вот что такое этот «Ла пти лапен». А Шанель никогда не любила тратить собственные деньги на всякие преходящие вещи вроде еды.

– У меня есть предложение получше, – с напускным оживлением заговорила Шанель. – Давай я приготовлю салат и омлет, и поужинаем у камина. А потом можно посмотреть телевизор. Либо просто поболтать.

– Но послушай, ведь как славно было бы: оденемся пошикарнее да поужинаем в ресторане – только ты да я.

– Что это ты задумала? – подозрительно посмотрела на нее Шанель.

Ответила Ферн не сразу. Она отвела глаза, но все же Шанель успела заметить в них нечто похожее на разочарование.

– Не пойму, о чем ты, мама?

– Слушай, ты же всегда ешь что попало, на французскую кухню тебе наплевать. В чем дело?

– А вот как раз и не наплевать. Но на самом-то деле я хочу поужинать с тобой, потому что ребята в школе вечно хвастают, что родители берут их во всякие шикарные места, ну а мне что остается – врать, что ли?

– Понятно. Ну что ж, пойдем в «Ла пти лапен». Сейчас позвоню, закажу столик, если, конечно, еще не поздно.

– А я уже заказала, мама. Решила, если не получится, ну, ты не сможешь, всегда можно снять заказ – Ферн снова посмотрела на мать широко раскрытыми глазами – Замечательно – только ты да я.

Слегка польщенная, но все еще испытывая некоторые сомнения – чего это Ферн так радуется перспективе вечера вдвоем? – Шанель отправилась переодеваться. Выбирая платье, она попыталась припомнить, когда в последний раз ужинала с дочерью. До чего же быстро превратилась Ферн из ребенка в женщину! Словно гормонам дали какую-то мощную подпитку. Если кто начнет подсчитывать годы, сразу станет ясно, что ее матери не тридцать один, как она говорит, а все тридцать четыре. Ладно, сегодня вряд ли будет кто из знакомых. «Ла пти лапен», при всем его шике и запредельных ценах, еще не освоен теми, кто подсчитывает годы.

Пройдет совсем немного времени, и выяснится, что Шанель заблуждалась, и еще как.

Лэйрд Фермонт. Вот уж кого она не ожидала здесь увидеть.

Тем не менее, едва усевшись за столик и подняв голову, Шанель обнаружила, что глядит прямо в лицо именно этому человеку. Лицо весьма привлекательное. Это она тоже принимала в расчет, когда решила, что именно он станет ее третьим мужем. С таким гномом, как Жак, в постель она больше не ляжет. Когда выходила за него, думала, что это пустяк, даже если партнером он окажется неважным, но выяснилось, что ошиблась, – не пустяк, по крайней мере на первых порах, когда он пытался похваляться своей мужской доблестью.

Потом, когда Шанель стала спать отдельно, это уже не имело значения. Она научилась придумывать различные отговорки, то больной сказываясь, то на «женские дела» ссылаясь.

Жак был достаточно старомоден, чтобы не верить ей, а если и сомневался в чем-то, никогда не показывал виду.

Но теперь ей хотелось мужа, который и в постели будет на высоте, с которым не придется выдумывать всякие предлоги.

Ибо, честно говоря, Шанель любила секс, а отыскивать надежных партнеров – всегда такая тоска, С другой стороны, когда повсюду только и слышишь что о СПИДе и разных других вещах, глупо залезать в постель к первому встречному.

Так что не удача ли, что Лэйрд оказался таким привлекательным мужчиной? Правда, в не совсем обычном смысле этого слова. Черты лица у него были не правильные, само лицо слишком худое, нос заостренный, плечи узковаты. К тому же при всей своей известности Лэйрд был замкнут, пожалуй, даже застенчив, чего трудно ожидать от человека, у которого больше миллионов, чем он способен сосчитать. Но глаза у него по-настоящему красивы, а улыбка совершенно неотразимая…

Тут Шанель заметила, что, пока она разглядывала Лэйрда, он поднялся с места и направляется в их сторону. Впервые он проявляет к ней нечто большее, чем вежливый интерес, так что ей стоило некоторого труда скрыть удивление, когда Лэйрд с улыбкой остановился у их столика.

– Добрый вечер, миссис Деверю, – приветливо поздоровался он.

– По-моему, мы уже давно называем друг друга по имени, – заметила Шанель.

– Ну что ж, добрый вечер, Шанель. Нынче вечером, выходя из дому, я столкнулся с Ариэль, и она сказала мне, что обедала с вами в одной компании и вы были чрезвычайно милы с ней. Большое спасибо – сейчас она очень одинока и буквально места себе найти не может.

Только ли сейчас? – подумала Шанель, посылая Лэйрду самую радушную из своих улыбок.

– Ариэль – славная женщина. Надеюсь, мы станем друзьями. Развод и все такое – друзья ей не помешают.

– Развод вообще-то отменяется. – У Лэйрда залегла складка между бровями. – И признаться, это меня немало огорчает. Алекс не тот человек, что ей нужен.

– Тем более друзья ей будут необходимы. Я позвоню, и мы договоримся как-нибудь пообедать вместе. Может, вам захочется…

– Присоединиться? Позвольте, я позвоню вам на следующей неделе, и мы условимся насчет даты.

Пытаясь привлечь внимание Лэйрда, Ферн потянулась за бокалом с минеральной водой. Она невинно улыбнулась ему, и Шанель стало ясно, что хочешь не хочешь, а познакомить их придется.

– Это Ферн, – с улыбкой сказала она. – Приехала на выходные. Она из Бэрлингтонской академии – моей альмаматер.

– Очень приятно, Ферн, – сказал Лэйрд. – Наверное, после школьной столовой поход в ресторан – целое событие, а?

– Точно. А равно возможность на целый вечер захватить матушку в собственное пользование.

В глазах Лэйрда что-то мелькнуло. Шанель чуть не физически ощущала, что он подсчитывает ее годы.

– Стало быть, вы дочь Шанель, – протянул он. – Да, теперь я вижу, что вы действительно похожи.

– Ферн скорее в отца, – сказала Шанель. – Плод детского, знаете ли, увлечения. Мне было пятнадцать – совсем ребенок, но очень романтический. Абдул был настоящий красавец, потомок какой-то арабской королевской семьи, великолепный наездник, разве устоишь? – Шанель негромко рассмеялась.

– Бывает, – улыбнулся Лэйрд, все еще не сводя глаз с Ферн. – Вспоминаю свою первую любовь. Она была актрисой, по возрасту годилась мне в матери, но от этого только еще более желанной становилась.

Подошел официант. Лэйрд извинился: надо возвращаться к своей компании. Когда заказы были сделаны и официант удалился, Ферн повернулась к матери:

– Что это за бред насчет арабских шейхов?

– А ты что же, хотела, чтобы он знал, что твой отец был паршивым конюхом, несчастным итальяшкой из Флоренции, чья семья осела в Америке только поколение назад? А дед его – мусорщик? Пора бы тебе знать, что о людях судят по одежке. У человека должно хватать мозгов представить себя в наилучшем свете. И не задирай, пожалуйста, нос. Ты-то сама что говоришь приятелям об отце?

– Правду: что не помню его, что он как-то был связан с лошадьми, что у вас был бурный роман и что ты осталась совсем еще юной вдовой, – без всякого выражения ответила Ферн.

Глава 11

Стефани бросила взгляд на настенные часы. Обычно ей не приходилось звать мальчиков, к столу они никогда не опаздывали. Но в последние дни у них вроде пропал аппетит. По отцу, что ли, тоскуют?

Само предположение было таким чудовищным, что Стефани подумала даже, что становится ревнивицей. Что, конечно, глупо. Отношения у нее с Чаком и Ронни были прекрасные.

Это нормальные ребята, увлекаются спортом и вообще физическими упражнениями. И совершенно естественно, что они тянутся к отцу – человеку, который разделяет их интересы.

– Привет, мама, что там у нас на завтрак?

Чак, как всегда, появился первым. При взгляде на полусырой бекон, постепенно остывающий в собственном жиру, обычно живые глаза его потухли.

– Извини, меня оторвал телефонный звонок, – виновато сказала Стефани. – Садись, вот тебе для начала каша с молоком да сок. Через пару минут будут готовы яйца с беконом и оладьи. А где твой брат?

– Идет. Шнурок порвался, и он ищет новый.

Чак перевернул картонный пакет и плеснул себе в кашу молока; при этом несколько капель упали на скатерть. В иной ситуации Стефани прикрикнула бы на сына, но сегодня всего лишь перевернула бекон на сковородке, прикинувшись, что даже не заметила его виноватого взгляда.

– Извини, не руки, а крюки.

– Не важно. Тебе сколько оладий положить?

– Одну, а яиц не надо. Я на диете.

– Что-что? Наш толстячок Чак решил заняться собственным весом? – неловко пошутила Стефани.

– Ужасно смешно, – заметил Чак, набивая рот кашей.

Пять минут спустя Стефани уже, как обычно, изо всех сил старалась помирить мальчиков, а заодно и сохранить выдержку. Ронни, который с утра был в плохом настроении, разворчался, что, мол, бекон пересох, что было, между прочим, чистой правдой. При этом он умудрился перевернуть стакан с соком, смешавшимся на свежестиранной скатерти с каплями молока, далее затеял ссору с Чаком, который сегодня тоже не выказывал почему-то обычного своего оптимизма.

– Довольно – Стефани пристукнула вилкой. – Вы оба наказаны: телевизор на сегодня и завтра отменяется. И чтобы после уроков сразу домой вернулись, не смейте болтаться бог знает где. Мне надо в город, работу искать, но около трех позвоню домой, и, смотрите у меня, чтобы к этому времени вернулись.

– Да ну тебя, мама, я уже обещал Ларри, что зайду к нему после школы мяч в кольцо побросать.

– А мне надо в библиотеку, – заявил Ронни. – Кое-что для доклада на уроке истории почитать.

– Ничего не хочу знать. В библиотеку можешь пойти после ужина. И не забудьте насчет телевизора.

– Как это, интересно, ты узнаешь, включали мы его или нет? – хмыкнул Чак.

– Да уж будь покоен, узнаю. И не надо умничать, а то еще чего-нибудь лишу.

– Может, поэтому папа и смылся? – выпалил Ронни. На побледневшем его лице ярко горели глаза. – Невтерпеж стало выслушивать разные твои указания – сделай то, не делай этого?

От жестокости и несправедливости этих слов у Стефани язык к гортани прилип. Она почувствовала, что вот-вот расплачется, но все же удержалась и взгляда не отвела.

– То, что происходит у меня с отцом, не ваше дело. И попридержи язык, если не хочешь, чтобы я с тобой по-настоящему разобралась. А теперь выметайтесь-ка оба…

К собственному ужасу, Стефани услышала, что голос у нее задрожал… А она-то думала, что держит себя в руках. Она вскочила из-за стола и, уже выбегая из кухни, услышала, как Чак говорит брату:

– Ну что, засранец, добился-таки своего? Это ты заставил маму плакать.

– А мне плевать, – воинственно ответил Ронни. – В последнее время она ведет себя, как настоящая стерва, и тебе это известно не хуже моего.

Поднявшись к себе, Стефани бросилась на кровать. Слезы уже прошли. Ронни прав. В последнее время ее действительно заносит. А ведь надо наоборот, чтобы все было, как обычно, хотя бы ради мальчиков. Интересно, догадываются ли они, как ей скверно? Или просто поддразнивают – выясняют, как далеко могут зайти? Или обвиняют в том, что она разрушила семью? Но это же несправедливо! Во всем виноват Дэвид, вот только объяснить им этого она не может.

Ладно, надо что-то предпринимать, и чем скорее, тем лучше. Исповедника у Стефани не было, в церковь она перестала ходить, едва уехав из родительского дома. Может, записаться в какое-нибудь общество групповой терапии? Но там вроде требуют полной откровенности, а как сказать совершенно незнакомым людям, что ее муж – «голубой»? Глядишь, еще посоветуют не обращать внимания, быть терпимой. А то и чистоплюйкой обзовут, такое уж тут либеральное общество.

Нет, придется выбираться самой. О Боже, как хочется поговорить хоть с кем-нибудь! Раньше всегда Дэвид был под боком. Трудно привыкнуть, что теперь придется рассчитывать только на себя. «В одиночестве» – что это, название песни или книги? Во всяком случае, очень подходит к ее положению.

Но последние несколько дней ее кое-чему научили. Никогда в жизни больше она вот так глупо и слепо не доверится мужчине. Хорошо, а как насчет секса? Воздержание? Положим, секс особенно большой роли в ее жизни и не играл, инициатива всегда исходила от Дэвида, по крайней мере раньше. Сразу после женитьбы, будь на то его воля, они бы вообще из постели не вылезали.

Странно, как это она не заметила, что постепенно секс у них начал сходить на нет. Роли удивительным образом поменялись: теперь ей чаще хотелось близости, любовных забав, а он ссылался на головную боль, она же – вот дура так дура – казнила себя за то, что не видит, как он устал. И все это время Дэвид, наверное…

Нет, об этом даже думать не хочется. Потому что новый повод для страха появляется. Теперь Стефани боялась будущего. Придется ей заполнять ту пустоту, что образовалась в их жизни после ухода Дэвида. И каким же образом этого достичь? Спортом Стефани никогда не увлекалась, из-за этого над ней постоянно подсмеивались. Так как же заменить Дэвида?

Что ж, для начала надо походить на футбол, посмотреть, как мальчики играют. Пусть ничего она в этом не смыслит, но хоть интерес выкажет. В отличие от Дэвида она не могла часами говорить о «Тиграх» и «Пантерах», но можно слушать, вопросы задавать, разве не так?

Ну и своими делами, конечно, придется заняться. Раньше Стефани то тут, то там подрабатывала, чтобы пополнить семейный бюджет. Теперь нужна постоянная работа. А для этого следует стильно выглядеть: прическа, маникюр и так далее.

Стефани не могла не заметить, как следят за собой Шанель и Дженис. А какие у нее самой ногти? Ну разумеется, не то чтобы она вовсе не обращает на них внимания, но видно, что у профессиональной маникюрши никогда не была.

Да, если заняться собой как следует, это должно помочь с работой. Положим, профессии у нее как нет, так и не будет.

Теперь-то ясно, что в колледже наряду с историей живописи и музыки следовало заняться чем-нибудь более практичным, но тогда это и в голову не приходило, Стефани занималась только тем, что нравилось.

На этой неделе у нее было собеседование с одним кадровиком, симпатичным пожилым мужчиной, и он предложил ей для начала пройти курсы в местном центре по найму.

– Они, собственно, и созданы специально для женщин, которые хотят вернуться на работу, – пояснил он. – И делают свое дело отлично, помогая выявить ваши истинные интересы и способности.

Ну, на всякие там курсы да университетские программы у нее времени нет. К счастью, о деньгах пока вопрос не стоит.

На прошлой неделе Дэвид положил на ее счет еще пару тысяч, так что можно сделать все платежи на месяц вперед. С другой стороны, любую покупку, в которой нет острой необходимости, приходится откладывать, тем более что на еде, коммунальных услугах, бензине и банковском кредите, выданном на строительство дома, не сэкономишь.

Алиментами займется мистер Уотерфорд. Хоть Дэвид и избегал говорить на эти темы, Стефани знала, что зарабатывает он вполне прилично, даже для адвоката. Удивительно вообще-то, как мало ей было известно о собственном финансовом положении. Свекровь, вроде Дэвида, лишь только речь зайдет о деньгах – рот на замок, а со свекровью что поделаешь?

Миссис Корнуолл была без ума от близнецов, что не мешало ей давать массу непрошеных советов матери о том, как их воспитывать. Сейчас она, наверное, на стороне сына, настаивает, чтобы он вытребовал себе право встречаться с сыновьями либо даже, чтобы их оставили с ним. Миссис Корнуолл – Стефани так и не смогла заставить себя называть мать Дэвида по имени, Стеллой, – была настоящей, стопроцентной сукой, а Дэвид – единственный сын, впитывающий наподобие губки все ее ламентации и обвинительные тирады.

Может, этим и объясняются его сексуальные склонности?

А какие еще тайны скрываются за его непроницаемым, как броня, видом? И почему это она никогда не обеспокоилась этой скрытностью? Большинство женщин всегда сетуют, если мужья мало общаются с ними. Может, все дело в том, что она и сама ходит закованной в броню и в броне этой ей совсем неплохо? Может, втайне она и не хотела чрезмерно вникать в дела Дэвида – лучше пусть каждый будет сам по себе?

Как скверно, что не с кем потолковать обо всем этом, близкого друга нет. А может, лучше беспристрастный незнакомец или, точнее, незнакомка – наподобие тех дам, с которыми она обедала на прошлой неделе? Правда, Стефани не склонна была слишком доверять советам незнакомых людей.

Пусть даже эти дамы тоже разводятся, у нее ситуация особая.

Стоит ей кому-нибудь, ну, скажем, Шанель, открыться, сказать, что стоит за ее разводом, и в ответ получишь холодный взгляд и какое-нибудь колкое, хоть и внешне вполне невинное замечание.

Единственная, с кем было хоть в какой-то степени просто, – это Дженис. Глори… ну, эта слишком вульгарна, и язык кошмарный, что же касается Ариэль, то она, кажется, полностью поглощена собой. Но с Дженис у них есть кое-что общее, начать хоть с того, что они члены одного женского клуба. И Дженис хорошая слушательница. О себе она сказала немного, а вот других заставила разговориться. Как это Шанель заметила – синдром случайного попутчика?

Так что, если подумать, может, стоит поучаствовать в этом обеде? Если выйдет, можно залучить на секунду Дженис и пригласить ее встретиться вдвоем. В каком-нибудь симпатичном местечке, скажем, в английском ресторанчике на Пост-стрит, где подают такое прекрасное мясо на ребрышках. А там, за обедом, можно постараться как-нибудь вывести разговор на «голубых». При этом вовсе не обязательно говорить, что эта проблема задевает ее лично. Всегда можно придумать подругу, которая совсем недавно обнаружила, что муж ее гомосексуалист, и теперь не знает, как уберечь от него детей…

Глава 12

Глори сидела на матрасе, разложенном прямо на полу. Вокруг в беспорядке валялись газеты, рассыпалась стопка фантастических романов в мягких переплетах, в изножье – стоптанные шлепанцы, у изголовья – остатки обеда. Ничего, кроме грязновато-розовой комбинации, на Глори не было. Будучи дома, большую часть времени она проводила именно тут по той простой причине, что, помимо матраса, сидеть можно было только на ржавом складном стуле, который она раскопала на чердаке у хозяйки.

Кровати Глори купить еще не успела, но подушки были пуховые, а простыни и наволочки – высшего качества. Чтобы приобрести все это, надо, как любила говорить Глори, как следует руками да ногами поработать.

Или скорее грудями потрясти, ибо именно по этой части у нее было все в порядке, что и приносило щедрые чаевые в «Горячих булочках». Матрас можно было найти и подешевле, тогда и на какую-нибудь кровать хватило бы, но постель – это ядро дома, который со временем Глори рассчитывала заиметь, и тут скупиться не надо. Все должно быть – первый класс.

И новеньким, с иголочки.

Уходя от Бадди, Глори приняла твердое решение: никакой дешевки. Именно это и означает новую жизнь, о компромиссах и речи быть не может. Она уже приступила к занятиям, чтобы сдать экзамены по программе «Всеобщее образование», – первый шаг к получению диплома, а там можно и в колледж поступить. Впрочем, факультет Глори еще не выбрала, ибо неясно пока, на что жить.

Разумеется, главное – это деньги. Случись что – болезнь, или обчистят тебя, или работу потеряешь – и все, ты на улице. Нынешняя ее работа, мягко говоря, бесперспективна. Да, чаевые хорошие, однако со временем фигура расплывается, тогда и чаевые идут вниз, и в конце концов оказываешься на нуле.

А ко всему прочему она ненавидела саму работу официантки, ненавидела неудачников-завсегдатаев «Горячих булочек», Ненавидела сальные замечания и заигрывания, за которыми стояло только одно: коль уж ты прислуживаешь в ночном клубе, стало быть, все твои прелести – на продажу. Идиоты!

Если бы выбрала она эту стезю, то сделалась бы девочкой по вызову в каком-нибудь, будьте покойны, роскошном отеле, а не набивала бы себе на ногах мозоли, отправляясь каждый вечер в эту дыру в северной части города. Нет, ночной клуб – дело временное, краткая передышка. Как только она решит, чем заняться, – прощай «Горячие булочки».

Но сначала надо заняться внешностью.

Глори скосила взгляд на блокнот, лежавший подле нее. Ей пришлось потрудиться, чтобы набросать силуэты своих сотрапезниц там, в ресторане. К счастью, в чем она преуспевала в школе, так это в рисовании.

– У тебя природный талант, – говорила ей в восьмом классе учительница рисования. И тут же начинала жаловаться, как трудно прожить художнику своим ремеслом. Так что мысль о карьере живописца Глори отбросила почти сразу.

И все же рисовальные способности втуне не пропадали.

К тому же у нее была хорошая зрительная память. Едва ли ни все, что попадалось Глори на глаза, она могла после запечатлеть на бумаге.

Может, в полицию податься, словесные портреты рисовать? Старушка до неба взовьется. Мать всю жизнь ненавидела закон в любом его обличье, и стоит ей узнать, что одна из дочерей работает на фараонов, так она описается тут же.

Между тем мать и глазом не моргнула, когда Вайолет нанялась в этот салон, где якобы делают массаж. Даже хвасталась ее заработками.

Глори задумчиво перебирала детали своего последнего разговора с матерью. Она и сама не могла понять, почему дала слабину и пошла к ней. Порой словно моча в голову ударяла, и Глори отправлялась в Розовый дворец – так называл местный люд этот квартал, где бесплатно давали жилье безработным, – и всегда все кончалось одним и тем же.

Как обычно, мать накинулась на Глори, едва та успела на порог ступить:

– О деньгах и не заикайся! Я сама на нуле, а пособие еще когда будет!

– Я не ради денег пришла, – сказала Глори.

Выражение лица матери не переменилось, но она хотя бы дверь пошире приоткрыла, так что Глори удалось проскользнуть внутрь. Мать была коротышкой со смуглой жирной кожей, слоноподобными ногами и огромным животом, который колыхался при ходьбе. Впрочем, ходить она старалась как можно меньше.

– Ладно, заходи, только ненадолго. Скоро вернется Джо, а ты ведь знаешь, как он тебя любит. Говорит, больно уж ты разважничалась. – Мать хитровато посмотрела на Глори. – Не пойму, чего это ты нагородила у себя на голове. Можно было бы и поприличнее прическу сделать. А так все торчит во все стороны.

– Я всего на пару минут, так что насчет Джо не беспокойся, – сказала Глори, пропуская мимо ушей все остальное.

Джо – очередной сожитель матери. Это был здоровенный дядя, любитель покричать, и юбки ни одной не пропустит, но мать от него без ума. Да она постоянно, на мужчин молится, то на одного, то на другого, и все они неудачники.

– Ну и где же ты устроилась после того, как Бадди выкинул тебя из дома? – с деланной небрежностью спросила мать.

Глори поняла, что ее подначивают, и ощутила одновременно обиду и злость. Как это понять – не знает, что ли, мать, почему она бросила Бадди? Или, может, он просто наврал ей?

– Как раз переезжаю, – сказала она. – Потому и пришла. Попрощаться хотела перед отъездом.

– Ты уезжаешь из Сан-Франциско? И куда же?

– В Сиэтл. Работа там уже есть. Где остановлюсь, пока не знаю, но, как только устроюсь, сразу же вышлю адрес.

Дыши ровно, маманя, иначе задохнешься.

– Что за работа? Какой-нибудь малый нанял тебя зарабатывать деньги задницей?

Глори помолчала. Особенно обидно то, что мать вовсе не хочет ее уязвить. Она и в самом деле считает, что так уж ей на роду написано – быть проституткой.

– Я буду работать в банке, – проговорила наконец Глори.

– Ах, вот как? – презрительно хрюкнула мать. – И кем же именно? Врешь ты все. Только меня не обманешь. Вся беда твоя в том, что ты думаешь, будто лучше нас всех. Точь-в-точь как твой отец, если, конечно, я не путаю, кто именно твой отец.

Он считал себя умнее всех, потому его постоянно выкидывали с работы. А когда выяснилось, что я беременна, тут же смылся.

Позволь мне кое-что тебе сказать…

Кончилось все, как обычно, криком и взаимными упреками. Впрочем, одно отличие было. В какой-то момент, когда мать посылала на голову дочери всяческие проклятия, словно какой-то щелчок внутри раздался, и Глори со всей отчетливостью поняла: это ее последняя встреча с матерью. Отныне она сирота. А это означает, что и с сестрами покончено.

С болью далось ей такое решение, но облегчение тоже чувствовалось. Теперь она будет во всем действовать по собственному усмотрению, ни с кем ни о чем не советуясь и ни перед кем не оправдываясь. Главное – стать личностью. Значить что-то в этой жизни. Главное – чтобы с тобой считались.

Трудность, однако, заключается в том, как это сделать.

Как стать личностью, как заставить с собой считаться? С чего начать – с внешнего облика?

Глори вырвала из блокнота листки с набросками и разложила их перед собой на тюфяке. Черты женщин, встреченных ею в приемной мистера Уотерфорда, переданы довольно точно, хотя некоторые вольности в изображении лиц Глори себе позволила. Удлинила подбородок Шанель, сделав ее похожей на ведьму, волосы Ариэль на рисунке вьются в художественном беспорядке, презирая законы тяготения, – в натуре далеко не так. Отличающаяся полнотой Стефани сделалась совсем уж толстухой, а квадратная челюсть Дженис воинственно выпячена, что придает ей сходство с охотником, идущим по следу.

Но узнать можно, а уж костюмы и вовсе воспроизведены один к одному.

Глори долго разглядывала наброски. Больше всего ей, конечно, хотелось походить на Шанель. Дженис выглядит как молоденькая студентка, и ей это идет, но совсем не к лицу рыжей с жесткими волосами. Ариэль же вообще не рассматривается. Глори смутно догадывалась, что и в этой женщине есть какой-то неуловимый шарм, но опять-таки все это не для нее. А Стефани? Что ж, для домашней хозяйки из пригорода одевается она вполне сносно, но ей, Глори, такие костюмы на все случаи жизни совершенно не подходят. А вот Шанель – это да! Глори так и видела себя в таком же, как у нее, элегантном, отороченном мехом костюме.

Да, но как такой раздобыть? Ясно, что шить на заказ. Да и сумки, туфли из оленьей кожи покупать она не может. Разве что переделать как-нибудь из уже имеющегося, чтобы хоть отдаленно напоминало одеяние Шанель? В конце концов не зря же два года она занималась экономикой домашнего хозяйства в школе.

Глори встала и пошла к гардеробу. Он ломился от платьев, в основном старых, ибо Глори никогда ничего не выбрасывала.

«Все в норку», – насмешливо бросил как-то Бадди, когда они с ним еще ладили.

Внезапно у Глори пересохло в горле, но, не уступая собственной слабости, она яростно тряхнула головой. Никогда и никакой мужчина ее больше на мякине не проведет, а о Бадди вообще говорить не приходится, и зачем ему, интересно, понадобилось выяснять у матери, где она теперь живет? Что ему от нее нужно? Еще одну взбучку задать хочет? Глори поморщилась, вспомнив, какой яростью загорелись у Бадди глаза, когда она хлестнула его по паху ремнем.

Что ж, если он снова заглянет к матери, может, и поверит, что Глори и впрямь уехала. Конечно, когда будут готовы бракоразводные документы, все станет на свои места, но это когда еще произойдет. Если повезет, случайно они никогда не столкнутся, а даже если столкнутся, что из того? Это свободная страна. Стоит ему хоть взглянуть на нее как-нибудь не так, она сразу же позовет полицейского.

Глори решительно отогнала эти неприятные мысли и принялась копаться в шкафу. Разглядывая свои платья глазами Шанель, она видела, что все это дешевка, о чем, в частности, свидетельствует обилие оборок и всяческих иных украшений.

И отчего это чем меньше платишь, тем больше лишнего на платьях? У Шанель жакет сверху донизу совершенно прямой и лишь слегка подчеркивает формы именно там, где это нужно. И нигде ни морщинки, хоть и просидела она на стуле не менее двух часов. Из чего следует, что качество – это качество. Беда лишь в том, что качество стоит таких денег, каких у нее нет.

Положим, есть у нее это шерстяное платье, купленное относительно недавно на распродаже. Бадди тогда раскричался из-за цены, и Глори пообещала вернуть его в магазин, но обещания так и не выполнила. Никогда она не могла заставить себя отказаться от того, что ей принадлежит. Как-то увереннее себя чувствуешь, когда у тебя много вещей, пусть даже большая часть из них давно вышла из моды. То же касается еды.

Едва она сняла эту квартиру, как накупила кучу консервов.

Так, на всякий пожарный.

Итак, шерстяное платье при ней, хотя, живя с Бадди, она ни разу не рискнула надеть его. Платье простенькое и не совсем, скажем так, подходит к ее фигуре. Слишком тесно облегает грудь и обтягивает бедра. Тем не менее это шаг в правила ном направлении. Решено, на следующий совместный обед она наденет его. Ну и с волосами надо что-то придумать. Понятно, к модному парикмахеру не пойдешь. Можно сделать локоны и пышно взбить волосы, уложив их волнами. И поменьше косметики, хотя Глори поклясться была готова, что грима Шанель кладет столько же, сколько и она, только не видно этого.

А может, отложив на время другие надобности, купить несколько новых платьев? Положим, если не изменить жизнь во всех смыслах, то никакие наряды не помогут. Новая работа – это тоже одна из главных проблем. Но разве проживешь на зарплату, допустим, продавщицы или секретарши? Да, ничего не дается просто так. Во всяком случае, ничего из того, к чему стоит стремиться.

А ведь так хочется выглядеть респектабельной дамой, так хочется стать, как бы выразиться, стильной женщиной. Именно поэтому и решила Глори пойти на этот обед, хоть и чужая она в их компании. К чему это ее в конце концов обязывает?

Ни к чему. В любой момент можно соскочить, особенно если подвернется что-нибудь более интересное…

Глава 13

Дженис не случайно пришла в университетский клуб первой. Ей надо было поговорить с директором клуба Морисом в качестве одной из своих общественных нагрузок, обязательных для жены преуспевающего стэнфордского профессора, она взвалила на себя неблагодарную должность сопредседателя инициативной группы по сбору средств на реставрацию старого здания клуба, так чтобы оно соответствовало вновь принятому сейсмическому кодексу штата Калифорния. Без этих весьма дорогостоящих работ клуб обречен. Поскольку строительного фонда нет в природе, клуб, за которым восьмидесятипятилетняя история, просто прекратит свое существование, и не так-то легко будет шестидесяти-, а иногда и семидесятилетним официантам, поварам, служащим клуба найти новую работу.

Так что, когда Дженис попросила Мориса об одолжении, он охотно откликнулся. А поскольку с просьбами она к нему обращалась не часто, то и неловкости не чувствовала. Да и речь-то идет о пустяке – раз в месяц бесплатно нужна одна из гостевых столовых клуба, обед по ценам для сотрудников да пара бутылок вина за счет клуба.

Морис пообещал зарезервировать за Дженис и ее гостями так называемый солярий. В ожидании гостей она с удовлетворением оглядывала удлиненную комнату: плетеная мебель, стены увиты хмелем, на подоконниках расставлены горшки с геранью и настурциями. Высокие окна с витыми карнизами выходят на оживленную Саттер-стрит, но шум улицы заглушается толстыми стенами. Сквозь матовые стекла в потолке льется жемчужно-голубой свет октябрьского солнца. «Хорошее предзнаменование для нашего начинания», – подумала Дженис.

Она придирчиво осмотрела стол с разложенными на нем приборами из старого благородного серебра, не новой, но, несомненно, из чистого льна скатертью и хрустальными бокалами, которые из-за почтенного своего возраста скорее светились, нежели сверкали. Стесненный в средствах клуб не мог позволить себе обновить свое убранство, но, бесспорно, здесь по-прежнему знали, как следует вести дело.

Тогда почему же, коль скоро все приметы так хороши, Дженис ощущает некоторую неловкость? Откуда это беспокойное, едва ли не виноватое чувство? Может, это совесть ее бунтует, о чем говорил Джейк? И почему, собственно, он так против всей этой затеи? Положим, Джейк любит выступать в роли адвоката дьявола…

Чушь какая-то, вреда ведь никому не будет. В любом случае, перед тем как сдать диссертацию, Дженис попросит у них согласия. И к тому же изменит имена да и описания внешности тоже. Впрочем, и без того распознать ее «клиенток» было бы непросто. В конце концов это самые обыкновенные женщины, впрочем, нет, не совсем. Во всяком случае, не среднестатистические величины. На самом деле, даже если бы подыскивать кандидатуры специально, такую пеструю группу не подобрать.

Взять хоть Глори Брауни, это же совершенно особый тип, что порождает один интересный вопрос. Может, это и есть тот «достойный внимания» случай, о котором говорил Арнольд?

Ясно ведь, что большие деньги за адвокатские услуги она платить не может. Как бы то ни было, ее участие в группе – большая удача.

Услышав звук открывающейся двери, Дженис обернулась и встретилась взглядом с неуверенной улыбкой Стефани.

В прошлый раз она показалась ей симпатичной, но замкнутой.

Тем удивительнее случившаяся с ней перемена. Октябрьский ли ветерок тому виною, либо излишняя косметика, но на сей раз глаза Стефани так и светились. Или, может, дело просто в том, что она с нетерпением ждет встречи с теми, у кого такие же проблемы в жизни, как и у нее? Ладно, там видно будет…

– Похоже, мы первые, – сказала Дженис.

– Да, впрочем, это хорошо. Я как раз хотела спросить… – Стефани не договорила: снова открылась дверь, и в комнату вошла Шанель Спокойный взгляд, полное самообладание, прическа в идеальном порядке Она оценивающе оглядела стол, затем повернулась к Дженис и Стефани.

Интересно, с неожиданным любопытством подумала Дженис, уже здесь, в клубе, заходила она в туалетную комнату пригладить волосы или научилась даже на ветру держать их в порядке? Наверняка второе.

– Больше никого нет? – осведомилась Шанель, снимая пальто, под которым обнаружилось комбинированное платье из шелка и шерсти, сшитое словно на заказ под ее стройную фигурку.

Пятый размер, не больше, с некоторой завистью подумала Дженис.

– Пяти еще нет, – вслух сказала она. – Звонила Ариэль и сказала, что, поскольку они с мужем раздумали разводиться, делать ей здесь нечего. – Почувствовав, что прозвучало это грубовато, Дженис тут же добавила:

– Конечно, я только рада, ведь ей явно не хотелось развода. Впрочем, я сказала, что в любом случае наша группа поддержки может оказаться для нее небесполезной, и Ариэль обещала подумать.

Надеюсь, она все же появится.

– Я тоже, – откликнулась Шанель.

Вновь открылась дверь, и на пороге появились Ариэль и Глори – неузнаваемо изменившаяся Глори.

Дженис изумленно воззрилась на ее приглаженные, напомаженные волосы. Наверное, она целую бутылку лосьона на них вылила. Пальто Глори перекинула через руку, а ее платье, если бы оно не обтягивало так сильно крупную грудь, выглядело бы вполне прилично. Что касается туфель, то каблуки были такими высокими, что подъем у Глори изгибался совершенно не правдоподобным образом. Дженис даже поморщилась.

– Мы опоздали? – Глори задержалась взглядом на Шанель. – Мы с Ариэль столкнулись у входа. Она все же решила присоединиться к нам, хоть развод и отменяется.

– Ну что ж, коли все в сборе, давайте закажем что-нибудь, а потом уж и потолкуем, – предложила Дженис, которой явно не терпелось приступить к началу операции.

Дождавшись, когда все рассядутся по плетеным, с высокими спинками стульям, расставленным вокруг стола из тикового дерева, и сделают заказы тому же пожилому официанту, что обслуживал их в прошлый раз, Дженис бодро заговорила:

– Ну что же, начнем?

Шанель пробежала пальцами по жемчужным бусам.

– Вроде бы в этих группах поддержки всегда есть профессиональный руководитель – психолог либо специалист по брачным делам?

– Вы правы. Но ведь мы-то просто так собрались, можно сказать, по знакомству, так что можем без руководителя обойтись, – сказала Дженис.

– Пусть так, но кто-нибудь, скажем, координатор, нам все равно нужен Кто-нибудь, кому можно позвонить, если. допустим, не получается прийти. – Шанель с улыбкой повернулась к Ариэль – Как вам кажется?

Ариэль посмотрела на нее без всякого выражения и, помолчав немного, сказала:

– Да, с координатором лучше.

– Никто не возражает? – спросила Дженис. Как она и рассчитывала, все замотали головами.

– Поскольку это ваша идея, вам и дело вести. – Глори отхлебнула воды и сделала гримасу. – Что за черт, вкус какой-то странный Будто все выдохлось.

– Не знаю, вода из бутылки, – пожала плечами Дженис. – Ну что ж, я согласна быть… назовем это секретарем.

Или, может, есть другие претенденты?

Никто не откликнулся, и Дженис продолжала:

– С чего начнем? Я готова выслушать любые предложения.

– Может, для начала определимся с целями, общим направлением? Словом, чего мы хотим? – неуверенно заметила Стефани.

– Пожалуй, – поддержала ее Шанель. – И еще мне кажется, надо сразу же договориться, что все это между нами.

За порог – язык на замок.

Дженис заставила себя кивнуть в знак согласия.

«Не люблю вас, миссис Фелл, из-за ваших темных дел».

– Не возражаю, – вслух сказала она. – Мы здесь, чтобы помочь друг другу… чтобы выговориться. И поскольку мы почти незнакомы, может, так все и оставим – за дверью этой комнаты, разумеется?

– А может, поставим себе правилом не вводить никаких правил, и пусть все идет своим чередом? – Шанель хмуро посмотрела на нее.

Дженис с трудом подавила раздражение. Да, нелегко придется. Но с другой стороны, что ей в жизни давалось легко, кроме влюбленности в Джейка?

– Думаю, вы правы, – неохотно проговорила она. – Название себе какое-нибудь придумаем?

– Например? – подала голос Глори.

– Да что-нибудь попроще. Скажем, группа поддержки?

– Сгодится – особенно, если всем нам удастся получить приличные отступные, – протянула Шанель, и все, кроме Дженис рассмеялись.

– А что, если так: «Все мы снова сами по себе»? – слабо улыбнувшись, предложила Стефани.

– Да, но Ариэль не сама по себе, – заметила Глори.

– Тогда так – «Клуб подранков». Или – «Дети субботы»? Как вам это старое присловье? Ведь «Детям субботы» надо трудиться, чтобы заработать себе на жизнь, – сказала Шанель, и все снова рассмеялись.

– А может, пока не придумаем чего получше, просто – «Клуб»? – Дженис уже жалела, что вообще заговорила на эту тему.

– Хорошо. – Шанель тоже явно надоел этот разговор. – Никто не против, если я закурю?

– Извините, – робко проговорила Ариэль, – но у меня не все в порядке с легкими. Задыхаюсь.

К удивлению Дженис, Шанель с готовностью кивнула:

– Ну что ж, буду выходить в коридор. Еще, кроме меня, есть грешницы? Тогда милости прошу в мою компанию.

– Вообще-то я недавно бросила, но, может, снова начну, – сказала Глори. – Там, где я работаю, все равно все дымят, так что о легких что уж думать.

– А где вы работаете? – поинтересовалась Дженис.

– В баре на «Норт-Бич». Вообще-то это нечто вроде ночного клуба, по вечерам там программы.

– Должно быть, интересно, – сказала Стефани.

– Черта с два. Гнусное местечко, этот ночной клуб, – заявила Глори. – Как только встану на ноги, найду другую работу.

– Так как же вы можете позволить се?.. – Стефани замолкла на полуслове.

– Такого адвоката, как Арнольд Уотерфорд? Он отказался от гонорара, я должна буду оплатить только его расходы по делу. Он сказал, что в некоторых случаях делает исключения, а я, видно, и есть этот случай. Мои синяки произвели на него сильное впечатление. По-моему, он хочет перепихнуться на халяву, да только не решится никак.

– Вы ошибаетесь, – строго сказала Дженис. – Я знаю Арнольда, то есть мистера Уотерфорда, всю жизнь, он меньше всего похож на… – Дженис так и не смогла подыскать нужного слова.

– На ходока? Милая моя, все мужчины ходоки. Нужно только знать, на какую кнопку надавить, чтобы их отвадить. – Глори говорила скорее наставительно, чем сердито. – Или, наоборот, завлечь. Вот так они и становятся мужьями. – Глори задумчиво помолчала. – Не одна смышленая девчонка устроила себе жизнь, выйдя за богача, – который за ней волочился.

– Только, если собираетесь идти таким путем, смотрите, чтобы мишень нужную выбрать. А то ведь и промахнуться недолго, – заметила Шанель.

– Да я не собираюсь пока замуж. Переспать с кем-нибудь и без того не проблема.

Стефани отвернулась, и Дженис стало ясно, что откровенность Глори ей не по душе.

– Итак, все согласны с тем, что мы здесь, чтобы помочь друг другу?

– Да – только без подначек там всяких, – сказала Глори, – а то я и на работе этим по горло сыта.

Дженис посмотрела на часы:

– Тогда, может, начнем? Обслуживают здесь довольно медленно. Каждая будет говорить по очереди? Глори, вы не начнете?

– Да о чем говорить-то?

– Ну как о чем? О своем замужестве, например.

– Да оно, как карточный домик, рассыпалось после того, как мистер Мачо из меня кусок мяса сделал. И за что? Я ведь всего-то имела неосторожность сказать, что у него, должно быть, выдался скверный день. – Глори задумчиво посмотрела на свои длинные, жемчужного цвета ногти. – Ну да ничего, я его тоже оформила. Стоило ему вырубиться, как я привязала его к кровати и быстренько собрала свои вещички. А когда он проснулся и начал орать, я пару раз вытянула его собственным ремнем, да по такому месту, куда солнце не заглядывает. Спорить готова, кровью писал целую неделю.

– То есть вы хотите сказать, что ударили его по… – Стефани вспыхнула.

– Ну да, по самому дорогому месту.

Шанель расхохоталась.

– Вы же сами призывали нас к откровенности, – повернулась она к Дженис.

– Ну а вы, Шанель? – Дженис пристально посмотрела на нее. – Почему вы разводитесь?

– Скучно стало. Тоска жуткая. Жак такой домосед, никуда ходить не желает. И к тому же импотент, просто евнух какой-то. Словно с монахом живешь. Ну я и решила, что надо рвать когти, пока еще молода и можно подцепить другую рыбку.

Шанель замолчала, явно наслаждаясь реакцией публики.

Едва все расселись по местам, она поняла, что никто здесь откровенничать особо не собирается. Вот и решила, следуя какой-то извращенной логике, рассказать все начистоту. Ну не все, конечно, но до определенной точки Жак ведь и впрямь сделался импотентом, разве нет? Но это скорее плюс. А разводится она потому прежде всего, что он жадюга.

Конечно, признаки скопидомства Жак выказывал еще до женитьбы. Когда они только женихались, лучшее, что он мог ей предложить, обед в какой-нибудь дыре, где подают приличное спагетти. Можно было уже и тогда насторожиться, но сбивало с толку то, что многие богачи отличаются скупостью.

Взять хоть старика Генри Форда с этими его блестящими десятицентовиками, или это был Рокфеллер?

Но может, напрасно она сказала, что разводится с Жаком именно сейчас, пока еще не постарела, чтобы снова выйти замуж за богатого? Ведь здесь Ариэль. Вдруг она все расскажет Лэйрду?

Заметила она и еще кое-что. Дженис все четко организовала, но о себе-то ни гугу. Пора и ее заставить открыть рот.

– Признаться, я так рада, что есть кому рассказать о своих бедах. – Шанель перевела взгляд на Дженис:

– Ну а вы? Валяйте, Дженис, выкладывайте, уж коль скоро мы договорились быть друг с другом откровенными, что вас заставляет разводиться?

Повисло напряженное молчание.

– Ну? – нетерпеливо подтолкнула ее Шанель. – Не хотите же вы все из нас вытянуть, а сами…

– Да нет, просто вы застали меня врасплох. Ответ прост: мы, Джейк и я, абсолютно не подходим друг другу.

– То есть как это понять? – спросила Глори.

– У нас разные интересы. То, что кажется важным мне, для него – ничто. И наоборот. Мы уже давно живем каждый своей жизнью. – Дженис говорила без запинки, и именно поэтому Шанель не поверила ни единому ее слову.

– И все? – разочарованно протянула Глори. – Ну а что касается меня, то все началось с того, что Бадди стал волочиться за другими женщинами. Вы и не поверите, сколько их вьется вокруг профессиональных спортсменов. Ну а Бадди не пропускал ни одной юбки. Затем – эти его ручищи. Можно, конечно, и это назвать – не подходим друг другу. – Глори с любопытством посмотрела на Стефани. – Ну а у вас что?

– В этом-то смысле у нас как раз все в порядке. Общие цели, общие привязанности и антипатии, и, конечно, мы оба без ума от наших мальчиков.

– Так в чем же дело?

Стефани заколебалась. На верхней губе у нее выступили капельки пота, лицо побледнело.

– Дэвид… он увлекся другой, – наконец выдавила она.

– Что ж, бывает. Мужчина – всегда мужчина. Отчего б не подождать, пока все кончится, и не простить, если, конечно, вы все еще любите мужа, – сказала Шанель.

– Да не люблю я его! – чуть не закричала Стефани. – Ненавижу! Не хочу больше видеть его!

Наступило недолгое молчание. Первой его нарушила Глори:

– Прекрасно вас понимаю. Мой случай.

– Ну все-таки не совсем, верно? – неожиданно вступила в разговор Ариэль – У Стефани двое детей. Нелегко, наверное, расставаться с их отцом – Это уж точно, – сумрачно откликнулась Стефани.

– Вы вроде говорили в прошлый раз, – наклонилась к ней Дженис, – что ищете работу. Разве муж вас не обеспечит?

– Мы об этом еще не говорили. Финансовыми делами займется мистер Уотерфорд.

– Можете не сомневаться, что ваши права никто не ущемит. – заметила Шанель. – Кажется, вы сказали, что вы замужем за юристом? Тогда вам повезло с адвокатом. А то уж муженек, наверное, сейчас прикидывает, как скрыть доходы.

Стефани вспыхнула:

– Да ни за что Дэвид не пойдет на это! Он не из таких.

Шанель снисходительно посмотрела на нее:

– Да бросьте вы. И глазом не успеете моргнуть, как он вас облапошит. Юристы знают всякие хитрости…

– Большинство юристов честные люди…

– По-моему, мы немного отвлеклись, – прервала их Дженис, но продолжить не успела, потому что в этот момент открылась дверь и появился, толкая перед собой нагруженную тележку, официант. Тарелки с серебристой каймой знавали, как и он сам, лучшие времена, но еда оказалась на редкость вкусной, а цены, как выяснилось, когда принесли счет, на удивление скромными.

Когда пришла пора расплачиваться, как всегда в таких случаях, возникла некоторая суета – кто что заказывал. Шанель обратила внимание, как уверенно повела себя Дженис.

Похоже, знает, как справляться с такими вот неловкими ситуациями. Ясно также, что этой уверенной в себе женщине никакая моральная поддержка не нужна. Так на кой черт понадобилась ей эта группа?

Шанель безумно захотелось курить. Судя по всему, из-за Ариэль эти субботние посиделки будут тем еще испытанием.

Когда она выйдет за Лэйрда, надо позаботиться, чтобы встречались они с этой легочницей пореже.

Глава 14

Потом, по прошествии времени, Шанель и сама не могла бы сказать, почему пригласила Глори поужинать вместе.

Когда остальные ушли, они закурили в обшарпанном холле университетского клуба, и Шанель вдруг почувствовала себя польщенной тем откровенным восхищением, с которым рассматривала ее Глори. Тут-то, повинуясь нечастому для себя движению души, она и пригласила ее, немедленно пожалев об этом, как-нибудь на днях поужинать. Глори с ходу согласилась и заставила Шанель назначить дату.

Пойманная на слове, Шанель выбрала местом встречи чайную «Майский цветок» и нарочно пришла немного пораньше – хотела посмотреть, как будет выглядеть Глори, входя в зал.

В эту чайную, затерявшуюся где-то в самом конце Мейден-лейн, приходили женщины, главным образом пожилые или даже просто старые. Единственный мужчина, который сегодня здесь был и которого, судя по всему, приволокли силком, чувствовал себя явно не в своей тарелке и выглядел, словно его застали за тем, как он подсматривает в окно за старой девой. Кормили здесь всяческими сандвичами, салатами, вкусными сладостями, а гордостью заведения считался английский чай, который, как и положено, подавали в горячих чайниках. Царствовали здесь официантки с подкрашенными в голубой цвет волосами, которых можно было принять за членов какого-нибудь дамского клуба колониальных времен.

В этой атмосфере Глори выглядела экзотической птицей, попавшей в компанию воробьев. Облаченную в ядовито-зеленый костюм, туго обтягивающий грудь и бедра, с развевающимися рыжими волосами – могло показаться, что она только что сняла бигуди и даже не успела пригладить волосы, – Глори на пути к столику, где ее поджидала Шанель, провожали любопытные взгляды. Выглядела она так безмятежно, что, если бы не поднятый чуть-чуть выше, чем нужно, подбородок, Шанель поклясться была бы готова, что она вовсе не замечает всеобщего внимания.

– Что за странное место, – заметила она, устраиваясь напротив Шанель. – Прямо как «дом призрения» для старушек.

Ее высокомерный тон ничуть не обманул Шанель.

– Отнюдь, – проворковала она. – Здесь можно уютно посидеть да поболтать о всякой женской всячине. Мужчин нет, отвлекать некому, сиди себе за чашкой чая, сколько душе угодно.

Глори поморщилась:

– Ненавижу чай. А кофе заказать можно?

– Все что угодно, лишь бы без алкоголя.

– Ну, для меня это не проблема. Я не пью.

– Даже вина?

– Даже вина. Алкоголь – это такая мерзость.

– Боюсь, мне трудно с вами согласиться. Вино придает особый аромат светской жизни.

– То есть как это? – прищурилась Глори.

– Вино – напиток аристократов.

– Ага. Запомню. В следующий раз, когда какой-нибудь пьянчужка будет клянчить у меня доллар на бутылку, я скажу:

«Да ты настоящий аристократ, приятель».

Шанель не удержалась от смеха, настолько удачно Глори передразнила манеру, с какой говорят англичанки из высшего общества.

Подошла официантка. Глори, сделав вид, что поглощена изучением меню, предоставила Шанель первой сделать заказ.

Когда она вслед за ней велела принести себе салат, та про себя улыбнулась. Хорошая ученица эта Морнинг Глори Брауни.

Забавно будет выступить в роли Пигмалиона, если, конечно, это не повлечет за собой больших затрат.

– Ну, так как же вы теперь строить жизнь собираетесь?

– Прежде всего надо встать на ноги. В материальном смысле, я хочу сказать, – немедленно откликнулась Глори. – Потому ищу работу поприличнее, а то сейчас каждый день с такими подонками приходится иметь дело, вы и представить себе не можете. Вчера, например, один малый залез мне под юбку, а когда я дала ему как следует по рукам, пригрозил засадить меня за оскорбление действием. Можете себе вообразить – оскорбление действием?!

– Ну и чем все кончилось? – с любопытством спросила Шанель.

– Джимбо – это наш старший бармен – вышвырнул его за дверь.

– Хорошо иметь влиятельных друзей, – заметила Шанель. – А чего вы не уйдете из этого бара?

– Из-за чаевых. – Глори обвела взглядом уютный зал, где по углам были расставлены кадки с папоротником и плющом, стены расписаны эпизодами из сельской жизни колониальных времен, а вокруг овальных столиков со стеклянными столешницами расставлены стулья с гнутыми спинками. – Взять хоть местечко вроде этого. Официантка здесь может надыбать чаевых двадцать – двадцать пять долларов в день, это максимум. А я зашибаю вдвое больше. Правда, и дерьма наглотаешься по горло.

– А на меньшее не проживешь?

– Можно, конечно, но ведь столько всего нужно, а за бесплатно ничего не дают. Квартиру я сняла без мебели; тюфяк, карточный столик да колченогий стул – вот и вся обстановка. Ну и одеться поприличнее надо, а то и работу искать бессмысленно.

– Если хотите знать мое мнение, все вы делаете не так.

Т – То есть?

– Коли вы не хотите о завтрашнем дне беспокоиться – а ведь речь об этом и идет, не так ли? – самое лучшее – выйти за богача.

– Как вы, например?

Шанель заколебалась. Она и так уже сказала слишком много, упустив из виду, что Глори, которая отнюдь не была идиоткой, может вычислить, отчего это она так обхаживает Ариэль.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Фиалка.

Вернуться