Дениз Робинс
Сладостная горечь

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Глава 1

Венеция Селлингэм проснулась в день своего сорокапятилетия и какое-то время лежала, не двигаясь. Ей нездоровилось.

Вообще-то у нее ничего не болело. Для своего возраста она оставалась исключительно здоровой женщиной, и те, кто ее любил, не уставали повторять: Венеция-чудо… ей не дашь больше тридцати. Кому бы пришло в голову, что она вдова и у нее почти взрослая, пятнадцатилетняя дочь.

Но в то утро Венеции пришлось признать тот факт, что, как ни крути, ей сорок пять и что она мать Мейбл, которая скоро получит аттестат зрелости. Вся беда заключалась в том, что она не чувствовала себя молодой, хотя и выглядела молодо.

Накануне она выпила слишком много крепких коктейлей, приготовленных Майком. Он смешивает их так, что они бьют в голову внезапно, но вначале пьются превосходно, хочется пить и пить, и нет никаких сил остановиться. Господи! Что за вечер!

– В честь твоего тридцатипятилетия, дорогая, – сказал он, делая ударение на слово «тридцать».

Венеция прижала кончики пальцев к векам. Майк проводил вечеринку на квартире, которую он делил со своим другом и партнером по бизнесу, Тони Уинтерсом. Лучшая подруга Венеции, Барбара Кин, прибыла, как обычно, позднее всех. Худая, красивая и невероятно хорошо одетая; с этим несколько голодным выражением лица, столь типичным для Барбары.

У Барбары всегда такой вид, словно она вот-вот набросится на кого-нибудь. Она чуть ли не носом утыкается тебе в лицо, когда с тобой разговаривает, и постоянно впивается тебе в руку своими длинными накрашенными ногтями. Ты чувствуешь, что она за чем-то охотится. Если не ты сам, то что-то ей от тебя нужно. Она самая хищная женщина, которую я когда-либо знал. Совсем непохожа на тебя, Венеция, дорогая… ты такая утонченная и сдержанная… такая спокойная и замкнутая. Ты ассоциируешься с чистым ручьем, в котором искрится и переливается прозрачная вода, она – с мутным стоячим прудом.

Отчасти это было правдой. Барбара отличалась беспокойством, доходящим до изнеможения, и чрезмерной требовательностью. Она уже сменила двух мужей и нескольких любовников, хотя была всего лишь на год старше Венеции. Но были в характере Барбары две черты, перед которыми преклонялась Венеция, – смелость и трудолюбие. Барбарой нельзя было не восхищаться. Пережив в своей жизни большую трагедию, она, тем не менее, перед всем миром разыгрывала спектакль и изображала из себя веселое самодовольное существо, которое может похвастаться тем, что создало одну из самых процветающих фирм в косметическом бизнесе. Используя свое сокращенное имя «Бара», она развернула широкую кампанию по привлечению внимания женщин, нуждавшихся в недорогой косметике. Продукция «Бары» была известна не только во всей Америке, но также и в Великобритании. Начав с салона на Бонд-стрит, «Бара» завоевала все провинции.

Вчера вечером Барбара сказала Венеции:

– Послушай, Венеция, ты кажешься умной женщиной. Ты что? Выжила из ума?

– Нет, – ответила Венеция. – Разве можно считать выжившим из ума того, кто решил вторично выйти замуж?

Короткий ответ Барбары: «Как-нибудь, когда у меня будет время, я зайду к тебе и мы все обсудим», – несколько охладил энтузиазм Венеции, но не больше. Она была слишком счастлива, и от счастья кружилась голова. Наутро, придя немного в себя, она испытывала чувство огромного облегчения и восторга. Прошлой ночью они с Майком объявили о своей помолвке. Все в битком набитой квартире бросились к ним с бокалами шампанского и криками «Поздравляю! Как замечательно, Венеция, дорогая! Отлично, Майк! О, что за новость!» и так далее и тому подобное.

Венеция упивалась гордостью за Майка, сжимавшего ее руку, невольно сравнивая его с другими мужчинами, собравшимися на вечеринку. От него невозможно было оторвать глаз: не очень высокий, но с узкими бедрами и широкими плечами, ладно скроенный и пышущий здоровьем. Он походил на человека, проводящего много времени на открытом воздухе, что так и было. Помешанный на лошадях, он ездил прекрасно. Его квартира была забита всевозможными трофеями. Каких только призов Майк не завоевал на соревнованиях по стипл-чезу, конкурсу и на выставках лошадей! Он являлся членом конноспортивного общества и был на короткой ноге со всеми охотниками на лошадях. Конец недели он проводил в своем старом доме – прекрасной усадьбе времен королевы Анны вблизи Льюиса. Его именье раскинулось на площади в двадцать пять акров, включая ферму, на которую у Майка, к сожалению, не хватало денег, чтобы поддерживать ее в должном порядке. Многие постройки нуждались в срочном ремонте; крыша на конюшне протекала. У Майка была только одна лошадь, а ему требовалось две. Денег хронически не хватало с тех пор, как перед войной умерла его мать. На плечах Майка еще лежала забота об отце, страдающем артритом. Венеция не могла не догадываться, что люди станут поговаривать, будто бы Майк женится на ней из-за денег, которые бедный Джефри оставил ей. Джефри не было необходимости обеспечивать будущее своей маленькой дочери, поскольку Мейбл унаследует состояние своего деда. Леди Селлингэм (в девичестве мисс Оккалтон) располагала собственными деньгами, доставшимися ей от старого Томаса Оккалтона. Он основал сталеплавильный завод, который сегодня платил своим держателям по пятидесяти центов за акцию. А старая леди Селлингэм обладала двумя третями всех акций фирмы. В один прекрасный день все они достанутся Мейбл: часть в день, когда ей исполнится двадцать один год, остальное – после смерти бабушки.

Предположим, размышляла Венеция, Майку действительно нужны ее деньги. А почему бы и нет? Почему не быть разумной и признать тот факт, что сейчас он испытывает нужду в деньгах? По его собственному признанию, у него было полно интрижек, но он не «мог позволить себе жениться». Она, Венеция, могла бы помочь ему обзавестись всем необходимым. Она с радостью сделает это, и, кроме того, Мейбл будет в восторге от отчима, который умеет так хорошо скакать верхом. Она тоже обожает лошадей.

Венеция и Майк влюбились друг в друга на охотничьем балу, устроенном в прошлое Рождество. Она отправилась на бал вместе с кузеном Джефри Диком. Никогда прежде Венеция не присутствовала на охотничьем балу. Она старалась избегать таких развлечений. По правде говоря, ей не нравилась публика, собиравшаяся там.

Ей не по душе были все эти занятия, требовавшие больших физических усилий. Она происходила из семьи музыкантов, которые жили тихо, поглощенные своим искусством. Она вышла замуж за любимого человека вскоре после того, как ей исполнилось двадцать три. Джефри в то время являлся младшим партнером в одной издательской фирме, выпускавшей учебники и технические руководства. Это был милый и мечтательный человек, который на второй мировой войне лишился левой руки под Каном. Хорошо еще, что у него были деньги, иначе он намучился бы в жизни, Венеция любила его преданно и глубоко, так же, как и он ее. Их брак был идеален, и через несколько лет у них родилась дочь, когда Венеция уже начала подумывать, что она лишена радостей материнства. Бог послал ей не только идеального мужа, но и замечательную свекровь. Появление маленькой Мейбл, названной так в честь матери Джефри, довершило их счастье.

Однако их союз был слишком гармоничным, с горечью потом говорила себе Венеция – ничто, как бы прекрасно оно ни было, не может продолжаться вечно, и внезапно, когда Мейбл исполнилось девять лет, все было кончено. Разыгралась одна из тех ужасных трагедий, которые, на первый взгляд, кажутся лишенными смысла или значения.

Это произошло, когда Мейбл находилась в школе-интернате, и они с Джефри впервые решили провести долгие каникулы без обожаемого чада, отправившись в Италию. Джефри очень хотелось побывать в Риме.

Спустя неделю его сразила инфекция, оказавшаяся смертельной. И по сей день никто не знает, что же случилось. И по сей день Венеция старается не вспоминать весь ужас, выпавший на ее долю. В особенности тот вечер, когда у Джефри закололо в животе. Поспешно вызванный врач не смог установить диагноз, и после отчаянного разговора по телефону с матерью Джефри Венеция на самолете вывезла мужа обратно в Лондон и поместила в клинику. Он умер через несколько дней. Для Венеции это испытание оказалось ужасным. До сих пор, живя с мужем, она не знала никаких тревог и забот, ни о чем особенно не беспокоясь.

С замиранием сердца она следила за тем, как ее красивый и находящийся под тщательным медицинским наблюдением Джефри превращается в исхудалого старика с впавшими глазами и перекошенным ртом. Испытывая страшную боль, он тем не менее не жаловался: только держался за ее руку и просил быть рядом.

Его сердце отказало до того, как врачи успели провести необходимые патологические исследования: лабораторные анализы, тесты, инъекции. Оказалось, что он страдал сердечной недостаточностью. Итак, он умер, оставив ее с Мейбл вдвоем. И Венеция тогда подумала, как Бог может быть таким жестоким… столь жадным до человеческой жизни, что Он забирает мужчину тридцати семи лет, который имел все, что только можно иметь на земле. Для его матери это было жестоким ударом, так как леди Селлингэм недавно похоронила мужа. Но старая женщина проявила большое мужество, приходящее только с годами и опытом. Она, молившаяся на сына, помогла Венеции пережить первые горькие месяцы потери и одиночества.

– У тебя есть маленькая дочь… вылитый Джеф. Она будет служить тебе утешением, – говорила леди Селлингэм, успокаивая рыдающую Венецию.

Мейбл была очаровательным ребенком с мечтательными серыми глазами Джефри и пепельными волосами матери. Какое-то время мать с дочерью оставались в уютном коттедже, выходящем фасадом на Ричмонд-парк, куда мать Джефри переехала после смерти отца, продав старый дом. Это был залитый солнцем небольшой дом, полный антиквариата и книг, которые любил Джефри. Целый год Венеция не открывала свой собственный дом, где они жили вместе с Джефри. Этот элегантный дом располагался в тупике вблизи Кенсингтон-гарденс. Джефри особенно любил Кенсингтон-гарденс, и Венеция часто вспоминала то счастливое время, когда они все втроем ходили в большой парк, и маленькая Мейбл пускала кораблики или кормила уток, плавающих по озеру. Однажды, когда он отойдет от дел, любил говорить Джефри, они купят дом в деревенской глуши и уединятся от всего мира. Но в первые годы их совместной жизни им обоим нравился белый домик с желтыми дверями и окнами с видом на Альберт Холл. Джефри сам отбирал украшения и помогал Венеции приобретать мебель. После его смерти у нее не хватило сил оставить дом. Пережив первоначальный шок, Венеция находила утешение, оставаясь среди его вещей и представляя себе порой, что видит мужа, неторопливо двигающегося по комнате… родного и до боли знакомого человека с пустым рукавом, пришпиленным к груди, и обнимающим правой рукой ее и ребенка.

Воспоминание об этой любви помогало Венеции выстоять в первые два-три года после его смерти. В конце концов она свыклась с мыслью, что его с ней больше нет, и смогла сделать то, что считала правильным делом, – опять направила Мейбл в интернат. Не из-за эгоистических соображений, будто бы она, мать, будет теперь свободно распоряжаться своим временем, а потому, что пришла к убеждению, что, держа своего единственного ребенка взаперти дома, она оказывает ему плохую услугу. Мейбл унаследовала от отца тягу к знаниям. Ей нравились занятия в школе, и каникулы превращались в настоящий праздник, когда мать и дочь воссоединялись вновь после долгой разлуки.

Многие мужчины хотели жениться на вдове Джефри Селлингэма. Красивая сорокалетняя женщина с деньгами – лакомый кусочек. Венеция была по-настоящему мила, ее светлых волос лишь едва коснулась седина, а тело оставалось сильным и гибким. Ровный овал ее лица, прекрасные темно-карие глаза, посаженные чуть раскосо, очаровывали людей. Она одевалась со вкусом, была хорошей хозяйкой и умела поддержать разговор. Не обладая высокой техникой, она очаровательно пела и играла на фортепьяно. Ее друзья всегда говорили Венеции, что без нее компания не компания. И она часто принимала друзей у себя…

Венеция продолжала лежать в постели, вспоминая и размышляя, в это утро дня своего рождения. И впервые в своей жизни она неохотно признала тот факт, что ей минуло сорок четыре года.

До встречи с Майком она особо не задумывалась о том, как быстро летит время. Подобно любой красивой женщине она пыталась сохранить иллюзию молодости и красоты, насколько это в ее силах, но понятие «старения» не волновало ее, даже когда вокруг глаз начали собираться тонкие морщинки, когда живот стал не таким упругим и талия немножко увеличилась, и, глядя на себя в зеркало, она больше не могла назвать себя молодой. Теперь она могла бы воскликнуть вместе с французами: «Сорок – старый возраст молодости, а пятьдесят – молодость старого возраста».

Пятьдесят! Венеция смущенно поежилась, придя к выводу, что через пять лет она достигнет полувекового рубежа. А Майку не будет и сорока. В сорок лет мужчина находится в самом расцвете.

Она вспомнила, когда впервые увидела Майка в красном камзоле, легко и красиво танцующим с девушкой, объектом его увлечения в то время.

«Знаешь, как это бывает, – позднее он объяснил Венеции. – Приходится говорить женщине комплименты, целовать ее и дарить орхидеи. Лично я завожу романы для самообороны. Это позволяет отваживать тех женщин, которыми не хочешь увлекаться!»

Типично для Майка с его колоссальным эгоизмом. В этом красном камзоле он выглядел неотразимым: сильно загорелая шея на фоне белого широкого галстука, голубые глаза на загорелом лице и узковатые смеющиеся губы. Майк постоянно смеялся. Самым обворожительным его свойством было желание смеяться и шутить. Одновременно он умел казаться милым и дружелюбным, и эта ребяческая сторона в характере Майка тронула сердце Венеции. Это был человек без семейных уз, если не считать прикованного к кровати отца, служившего, как и Майк, когда-то на фондовой бирже. Майк, насколько могла судить Венеция, не сколотил состояния в качестве маклера, равно как и его партнер, Тони Уинтерс, с которым он делил квартиру. Молодым людям, судя по всему, жилось несладко. Как бы там ни было, но Майк ухитрялся охотиться и летом отдыхать на юге Франции.

С того самого момента, когда он впервые заключил Венецию в свои объятия, она уступила его продолжительному поцелую с такой страстью, что пленила Майка.

«Ты очень возбуждаешь, Венеция, – сказал он ей. – Ты не притворяешься. В тебе нет и следа кокетства, моя дорогая. Ты хочешь меня так же, как и я тебя… разве не так?»

Ее ответом было «да».

В это утро она отчетливо припомнила все, что произошло в тот вечер.

Глава 2

Майк заехал к Венеции на коктейль, чтобы потом поехать с ней на шоу. Они были знакомы уже около месяца, и она часто видела его последнее время. Она знала, что он восхищается ею. До сих пор они не занимались любовью, но она не могла не чувствовать его возрастающую страсть.

Вначале она испугалась: разница в их возрасте не могла не пугать ее.

Венеция много размышляла по этому поводу. Но все мысли унеслись подобно осенним листьям, подхваченным сильным ветром и разметавшим их в разные стороны, едва она обнаружила, что любит его.

В тот вечер, решивший ее судьбу, она надела новую серую мини-юбку и бледно-серую бархатную блузку с открытыми плечами, открывавшую бюст, которым она по праву гордилась. Ее грудь была упругая как у девушки. Единственное украшение – присланные Майком розовые орхидеи – она прикрепила к поясу.

Майк, быстро оглядев ее и не прибегая по обыкновению к шуткам, произнес хриплым голосом:

– Господи, ты красивая женщина, Венеция… тебе никто в подметки не годится!

Она величественно склонила голову, принимая его комплимент, и сделала это так естественно, что он не мог не восхититься.

– Но у других есть то, чем я не обладаю, – заметила она с улыбкой.

– Что же?

– Молодость, – сказала она без зависти, преподнося это, как неоспоримый факт.

Но ей было приятно, что он назвал ее красивой. Утром в салоне «Бары» на Бонд-стрит ее уговорили добавить больше синевы в краску для волос, от чего они только выиграли, приобретая дымчатый цвет с бледно-золотистым оттенком. Она всегда зачесывала свои длинные прямые волосы назад, собирая их в локоны на шее.

– Когда мы должны быть на шоу? – спросила она Майка, бросая голубое норковое боа на стул и вынимая сигарету.

В этот момент Майк двумя шагами пересек комнату, взял ее за руки и, глядя серьезно (таким она его еще никогда не видела), произнес:

– Ты меня сводишь с ума, Венеция… я больше не могу…

На миг она замерла, потом удивленно подняла на него глаза:

– Майк… о чем ты?

– Ты должна знать, что я страшно люблю тебя, – прошептал он.

По тому, как замерло сердце и начали дрожать колени она поняла, что совсем небезразлична к его страсти… наоборот.

– Не лучше ли нам выпить, дорогой? – спросила она, стараясь не терять голову.

Потом у Венеции уже не было никакой возможности разбираться в своих эмоциях. Она очутилась в объятиях Майка, и он принялся жадно целовать ее, и она ответила ему тем же, обвив его шею руками. Их страстный обмен поцелуями продолжался долго и ненасытно. От Майка, искушенного любовника, не так-то легко было отделаться. Ничего подобного Венеция никогда прежде не испытывала. Джефри был любовником иного рода… более мягким… более заботливым. Даже в наивысшие моменты страсти он целиком не терял самообладания. Он считался с ее чувствами, стараясь… порой слишком стараясь не задеть их. В его объятиях она находила блаженство и удовлетворение. Его благородство и идеализм казались ей уместными и восхитительными. И только теперь, попав в руки Майка, она узнала, что может испытывать женщина.

Ее жизнь на пять долгих лет была лишена какой бы то ни было страсти, и она с ужасом обнаружила, как недостает ей волнения такого рода. Она пришла к выводу, что является более примитивной, чем себе представляла, и если этот яростный и требовательный напор и есть выражение любви Майка, то он ей нравится, и она готова откликнуться на него. Прижимаясь к нему, она ощущала, как все накопившее на душе выходит наружу, и от этого становится легче дышать. Сваливалась ноша тяжелой вдовьей доли и затворничества, в которое она загнала свое физическое «я». Кроме того, ей страшно льстило, что у нее, сорокапятилетней женщины, есть такой молодой мужчина, готовый обладать ею или умереть.

Венеция настояла на том, чтобы он отпустил ее. Она положила лед в миксер и приготовила коктейль, затем пригласила его сесть рядом на диван и выкурить сигарету.

Конечно, они не отправились на шоу, и Майк порвал билеты. Они не пошли также обедать, пока часы не пробили десять, увлеченные разговором, хотя Майк и предпринимал периодически попытки заняться любовью, но она всякий раз останавливала его, приговаривая:

– Я буду упрямой, дорогой. Мы должны сохранять благоразумие.

Его голубые глаза смеялись над ней.

– Почему?

– Не будь глупым, Майк. Мы не можем броситься в пучину, не будучи уверенными, что выберемся из нее.

Он осушил бокал и сказал:

– Я только хотел повести тебя в магистрат или в церковь… куда угодно… если ты согласна выйти за меня замуж.

Венеция, принявшаяся за второй коктейль, почувствовала, как учащенно забилось ее сердце, и тихо спросила:

– Майк, ты серьезно предлагаешь мне выйти за тебя замуж?

– А как ты думаешь? Я люблю тебя. Конечно же, я хочу жениться на тебе.

– Майк… ты уверен, что не сошел с ума?

– О, сошел… из-за тебя. Я прошу тебя стать моей женой, как только все будет улажено, дорогая.

Это было началом их двухчасового противоборства. Венеция приводила всевозможные доводы против их женитьбы. Разумеется, она не хотела поступать так, выставляя напоказ свои чувства и препарируя их, оставаясь обнаженной под изучающим взглядом Майка, пытаясь лишить его иллюзий. Но она пошла на это, поскольку ею руководил долг. Она вновь и вновь повторяла о своем возрасте, пока, наконец, Майк не вскочил весь белый и резко не проговорил:

– Ради Бога, перестань напоминать, что тебе почти сорок пять, а мне всего лишь тридцать три. Я знаю. Мне в высшей степени наплевать на твои годы. По правде говоря, мне это нравится. Я ненавижу женщин, которые подкрашивают седые волосы и строят из себя цыпочек. В любом случае ты, поверь, не достигла того возраста, когда нужно притворяться, что ты моложе, чем есть на самом деле. Ты выглядишь ничуть не старше меня. Скорее я из-за моего пристрастия к лошадям разжирею, а ты будешь выглядеть на пятьдесят, когда мне стукнет столько, сколько тебе сейчас.

– А мне тогда будет за шестьдесят, – напомнила она ему с безжалостной честностью.

Майк решительно отклонил и этот довод. У них впереди двадцать лет, сказал он. С ее поджарой, как у борзой, фигурой она состарится не скоро. Кроме того, обладая врожденным спокойствием, она долго еще будет оставаться моложавой. Это те, у кого беспокойный характер, со временем превращаются в изможденных стариков, прибавил он. Те, кто беспробудно пьет, носится на лошади, не знает удержу в азартных играх. Венеция ведет нормальный здоровый образ жизни, пьет и курит в меру… не больше, чем женщины его круга! Почему она должна стареть?

– Но от этого не уйти, – настаивала она. – Что бы ты, дорогой, ни говорил, между нами всегда будут эти двенадцать лет… увы!

– Наплевать, – почти прокричал он. – Я люблю тебя. Отбрось все мои уговоры и скажи, что ты можешь в любой момент состариться… я все равно люблю тебя!

Его слова тронули ее до слез. Она взглянула на него и подумала, что он-то уж не скоро состарится. С его жилистым тонким телом, лицом ребенка и слегка вздернутым нахальным носом. Вылитый «Джек Баканан», так назвала его Барбара… Ну, что же, в этом что-то есть.

Их спор продолжался, то затихая, то вспыхивая с новой силой. Она привела ему целый ряд причин, почему с ее стороны даже смешно думать о том, чтобы выйти за него замуж. И дело не только в годах, лежащих между ними, но и во вкусах и привычках. Она книжный червь, сказала Венеция, и любит играть на пианино. Каникулы она привыкла проводить за границей и посещать живописные места… останавливаться в горных гостиницах… слушать музыку… посещать музеи. Он же – спортсмен и любит проводить свое время на открытом воздухе. Помимо охоты он играл в теннис и достиг почти уровня Уимблдона. Он больше похож на полного сил школьника, которому надо бегать и прыгать, чтобы дать выход энергии, бьющей через край. Размышляя над его поведением, она поймала себя на мысли, что по существу никогда не видела его спокойно сидящим или стоящим в течение нескольких минут даже в столь ответственный момент. Он то поднимался и включал радио, то смотрел в окно или на часы, как бы опасаясь, что время летит и ему надо заполнить каждое мгновение.

Венеция напомнила ему, что не может играть в теннис или рыскать по лесу в поисках добычи. Джефри был идеальным спутником в ее жизни. А как же они, два совершенно противоположных человека, собираются жить вместе?

– Не будем зарывать головы в песок, – сказала она Майку. – Давай останемся взрослыми и разумными людьми. Я признаюсь, что с большой радостью вышла бы за тебя замуж. Когда тебя нет со мной рядом, я страшно переживаю и с нетерпением жду нашей следующей встречи… Но достаточно ли этого? Мы знаем, что физическая близость недолговечна и…

– Это не совсем так, – прервал он ее. – Когда ты рассказывала о своем муже, ты сказала, что вы любили друг друга до самой его кончины.

Она была вынуждена признать, что произносила эти слова, и согласилась, что отдельным парам, живущим вместе много лет, удается сохранить любовь. По ее мнению, добавила она, успешный брак не обязательно основывается на физической любви.

Эти слова, по-видимому, обидели Майка. Он протестующе заявил, что между ними нечто большее. И потом он очень любит читать и слушать музыку. Что до красоток, то он может набрать таких с десяток, если это вопрос молодости и красоты.

Венеция, как и все, знала о Джикс Лоусон, которая охотилась с ним последние два года. То, что они более чем друзья, было общеизвестно в их среде, но Майк положил конец их связи сразу же после того, как познакомился с Венецией.

– Ты – истинное воплощение женщины. Я восхищаюсь твоим складом ума, – сказал он. – Я буду делать так, как ты хочешь, так что ты не будешь возражать против моих занятий охотой.

В голове у Венеции опять возник образ Джикс Лоусон. Эта сцена, когда она танцевала с Майком на охотничьем балу, врезалась ей в память. Кто-то указал ей на Майка, назвав его «нашим шикарным парнем», а Джикс – «его подружкой». В мисс Лоусон она не нашла ничего особенного, если не считать, что та была привлекательна. Короткие каштановые волосы, вьющиеся, как у ребят, узкие светло-голубые глаза да свежий цвет лица женщины, проводящей много времени на природе. Поговаривали, что она прекрасно держится в седле и ездит как жокей. Она не могла не нравиться Майку.

– Джикс, – отвечая на вопрос Венеции, произнес Майк, – из тех, с кем не соскучишься в постели, но по части мозгов она слабовата. Я, разумеется, не первый у нее. Такие никогда не выходят замуж. Она слишком старается.

Его слова покоробили Венецию. Разве можно так отзываться о женщинах? Кроме того, не следует забывать, что у Лоусонов не было денег, и Джикс самой приходилось ухаживать за лошадью и ограничивать себя почти во всем, лишь бы иметь возможность ездить верхом. Венеции даже стало жаль девушку; особенно после того, как Дик Селлингэм как-то сообщил ей, что Джикс очень переживает разлуку с Майком.

– О нашей женитьбе, – продолжал Майк, – не могло быть и речи. Она знала это с самого начала. Джикс свела бы меня с ума. Мы всегда сидели бы по уши в долгах, но самое опасное то, что она пьет больше моего. Мне нужна твоя твердая рука, Венеция.

Весомая ли это причина выходить замуж за молодого человека, чтобы стать его путеводной звездой?

Затем всплыл вопрос о Мейбл.

Это было гораздо серьезным препятствием для женитьбы. Едва Венеция упомянула о своей дочери, Майка всего передернуло. Мейбл было пятнадцать лет, а ему в два раза больше. Несколько странно, пожалуй, в его возрасте иметь взрослую падчерицу.

– В моей голове никак не укладывается, что ты мать старшеклассницы. Возможно, это оттого, что я никогда не видел вас рядом. Просто невозможно поверить, что у тебя такая взрослая дочь.

Она невольно улыбнулась и сунула ему в руку с десяток фотографий Мейбл, заставив просмотреть их. Он равнодушно взглянул на снимки, где была изображена большая неуклюжая девочка, обещавшая превратиться в красавицу. У нее были серьезные глаза отца и резкие скулы матери. Лицо круглое, как почти у всех детей. По словам матери, через несколько лет она превратится в милую девушку.

Майк пожал плечами и что-то пробормотал, вроде того, что Мейбл вряд ли сравнится с матерью. Впрочем, он ничего не имел против Мейбл. Он не собирался терять любимую женщину из-за того, что у нее большая дочь.

– Учти, дорогая, – сказал он, – я плохо лажу с детьми. Очевидно, во мне не заложены отцовские инстинкты. Не люблю, когда они крутятся под ногами.

– Ну, что же, – ответила она, – у тебя, наверняка, не будут крутиться под ногами наши дети. Это, кстати, еще одна причина, почему я не должна связывать свою судьбу с твоей. Ты определенно не хочешь сына и наследника?

– Наследника чего? Разваливающегося дома и разоренного имения?

– Любимый, не забывай о своем имени и отпрысках с такими же красивыми чертами лица.

– Ты даешь мне понять, что слишком стара, чтобы иметь ребенка?

– Боюсь, что да, – вздохнула она. – После рождения Мейбл мне сделали операцию. Я рожала ее с трудом, ты знаешь, и специалист сказал, что у меня больше не будет детей.

– Ну и прекрасно, – улыбнулся Майк. – Нам не надо беспокоиться на этот счет. Скажу тебе откровенно – я не хочу детей. Готовая падчерица вполне меня устроит.

– Мне кажется, вы с Мейбл подружитесь. Она обожает лошадей.

– Хорошо. Я научу ее ездить.

– Она уже может ездить. В день ее десятилетия бабушка подарила ей пони, и с тех пор она не слезает с него.

Затем, положив руки на плечи Венеции и внимательно глядя ей в глаза, он произнес:

– О'кей, хорошо, что она будет в школе еще пару лет. Я не хочу, чтобы даже твоя красивая Мейбл находилась рядом. Я хочу, чтобы ты принадлежала только мне одному.

Ей не понравилась первая часть фразы, хотя за ней и следовала неприкрытая лесть. Она решила, что проявит неуважение к памяти Джефри и обойдется некрасиво с дочерью, если вручит свою судьбу любому, кто не принимает Мейбл. Она открыто заявила ему об этом, и Майк принялся исправлять положение, заявив, что сделает все, чтобы стать хорошим отчимом, братом, другом… кем угодно для Мейбл, если так хочет она. Что никогда он не даст почувствовать ее ребенку, что он лишний.

– Это все потому, что я без ума от тебя, и ни о ком, кроме тебя, не могу думать, – заключил он, привлекая ее к себе. На этом их серьезный разговор закончился, что помогло Венеции не уступить горячим желаниям Майка, которые были под стать ее собственным. Но она продолжала находиться в его власти и почувствовала, что дрожит как глупая девчонка под его страстными поцелуями и блуждающими руками.

Позже, ближе к вечеру она дала обещание выйти за него замуж, но запретила говорить об этом другим, пока не напишет Мейбл.

– Я настаиваю на получении от нее ответа. Я хочу убедиться, что она не огорчится, узнав, что место ее отца занял кто-то другой.

На лице Майка появилось выражение недоумения.

– У тебя, действительно, ярко выраженный материнский комплекс, дорогая.

– Ты не должен возражать, – улыбнулась она, – потому что я сильно люблю дочь, а она обожает меня. Если ты не уверен, что примешь нас обеих в свою жизнь, то мне лучше не вмешиваться в твою.

В ответ он заверил ее, что сделает все на свете, лишь бы не потерять ее. Что касается различия в возрасте – она должна выбросить это из головы.

– Другие не выбросят, – напомнила она.

– Давай не будем строить нашу жизнь на том, что говорят люди, – патетично парировал он.

– Да… самое последнее, – сказала она. – Вопрос о деньгах.

– Этого вопроса я больше всего боялся, – с обезоруживающей простотой произнес он, – мне так стыдно. Тебе известно положение, в каком я нахожусь. Когда дела идут хорошо, в год я зарабатываю до двух тысяч… Но последнее время, знаешь, биржу лихорадит… и потом я экстравагантен. Мой отец все еще жив… он полный калека и денег у него едва-едва хватает на самого себя. Он живет с медсестрой, вышедшей на пенсию, у которой в Хэмпстеде есть уютный домик. Она присматривает за ним, и я, когда выпадает время, наезжаю, чтобы проведать старика. Дом в Бернт-Эш открыт только в субботу и воскресенье. За ним следит один старик. Он в одном лице и садовник, и конюх, и смотритель. Усадьбу давным-давно следовало бы продать, но она в семействе Прайсов со времен правления королевы Анны, и мне страшно не хочется ее продавать. Женщина, вроде тебя, жить там не сможет. Было бы, конечно, здорово, но усадьба требует кучу денег.

Венеция молча его слушала, оставаясь совершенно спокойной. Но вот он кончил говорить и застенчиво добавил:

– По правде говоря, такой женщине, как ты, мне нечего предложить.

– Я не бедна, Майк, дорогой.

– Я мало что знаю о твоих средствах, хотя нетрудно догадаться… – он обвел глазами элегантную гостиную Венеции, уставленную ореховой мебелью времен королевы Анны, столь любимую Джефри Селлингэм, прекрасные ковры, дорогую драпировку… – что ты вполне обеспечена. Мне тем более неудобно. Выглядит так, как будто я женюсь на тебе из-за денег.

– Тебе нужно жениться на деньгах… ты сам так говорил.

Краска залила лицо Майка.

– Венеция, ради Бога, не оскорбляй меня мыслью, что мне нужны деньги. Нет. Мне нужна ты.

– Милый, – нежно сказала она, – тебе нужно и то и другое. Не будь глупым и излишне сентиментальным. Ты сам как-то сказал, что хочешь, чтобы у тебя была богатая жена. Я не оскорбляю тебя и себя, предполагая, что ты охотишься за моими деньгами. Я считаю, что тебе повезло влюбиться в женщину, которая готова помочь тебе восстановить родовое имение. Я часто думала о том, чтобы с Мейбл перебраться за город, но так не хотелось оставлять дом Джефри. Хотя теперь я понимаю, что нельзя жить в прошлом. И если в твоем доме найдется комната для моей старинной мебели, то она там будет отлично смотреться.

Майк взял ее руки и с неподдельным смирением поцеловал их.

– По-моему, ты самая удивительная женщина на свете. Я восхищаюсь твоей искренностью и постараюсь быть таким же искренним с тобой. Мне в самом деле нужны деньги, но, клянусь, я бы любил тебя, не будь у тебя за душой ничего.

– Я верю тебе, Майк, – сказала она, видя, что он говорит правду. – Таким образом, можно сказать, что нам обоим повезло. Я получаю молодого и красивого мужа, ты – старую жену с доходом в три тысячи фунтов – вот и все, что остается у меня после вычета налогов.

Он изумился, потом рассмеялся.

– Три тысячи в год… чистыми, черт возьми… я не предполагал, что ты такая богатая, радость моя.

– У меня также кое-что припасено, что можно пустить… на твою усадьбу.

– Ты даже не представляешь, как много это для меня значит… увидеть усадьбу в прежнем великолепии… такой, когда я родился. Две мировые войны и бедственное финансовое положение семьи Прайсов почти довершили дело, но еще не поздно все исправить. Дом – замечательный пример архитектуры времен королевы Анны.

– Мой любимый стиль, и мебель будет гораздо лучше смотреться там, чем в моей скромной обители.

– Я начинаю трястись от возбуждения, – продолжал он. – Такого счастья я не заслуживаю.

– Равно как и я, дорогой. Сколько женщин моего возраста могут похвастаться, что располагают любовью такого молодого…

– Это запрещенная тема, – оборвал он ее. Венеция рассмеялась и поцеловала его. Взглянув на себя в зеркало, она увидела сияющее лицо молодой девушки, и уже не сомневалась в правильности выбранного решения.

Майк взял фотографию Джефри в кожаной рамке, стоявшую на письменном столе.

– Твой муж был чертовски симпатичным парнем.

– Он был одним из самых милых людей, когда-либо живших.

Майк поставил фотографию на место и повернулся к ней.

– Надо думать, у него были мозги. Я не очень-то умен, Венеция. Я не наскучу тебе?

– Наскучить мне? – переспросила она и насмешливо засмеялась. В обществе Майка она никогда не скучала. Он всегда был таким веселым, разговорчивым и энергичным. И потом он уверял, что ему нравится ее игра и он никогда не позволит ей бросить пианино или пение, а сам постарается побольше читать, чтобы доставить ей удовольствие.

– Тебе придется заняться образованием мальчика, – со смехом как-то заявил он.

Поздно вечером они отправились в ресторан отпраздновать обручение, но предварительно Венеция снова напомнила ему о том, чтобы он держал язык за зубами, пока она не получит ответ от дочери.

Тем же вечером Венеция написала письмо дочери.

Спустя два дня она вызвала Майка и дала ему прочитать ответ. «Ты знаешь, что Джоунни Джонстоун моя лучшая подруга, и я спросила ее, как бы она поступила на моем месте, и она ответила точно так, как я думаю. Знай же, мамочка, если ты очень-очень любишь мистера Прайса, и вы будете совершенно счастливы, ты, конечно, должна выходить за него. Наверное, я буду немножко ревновать, но я постараюсь не делать этого, потому что очень люблю тебя, мою красивую маму, и не хочу, чтобы ты чувствовала себя одинокой, когда я в школе. Поэтому, пожалуйста, выходи замуж. Вот будет здорово иметь такого красивого отчима. Пришли мне его фотографию, и я покажу ее девочкам…»

Майк внимательно прочитал этот отрывок, а дальше пробежал письмо глазами – довольно патетичные излияния открытого молодого сердца обожаемой матери, которая всегда подскажет, как быть. Его немного тронул пассаж, касающийся его красивой наружности и принятия Мейбл его в целом.

– Просто здорово, дорогая… я страшно рад, что она так отнеслась к этому, – сказал он, отдавая Венеции письмо и глядя в сторону, поскольку заметил слезы в ее темных миндалевидных глазах, которые иногда странным образом неудержимо влекли его, а порой смущали. По его мнению Венеция временами отличалась сентиментальностью, и с этим ее ярко выраженным «материнским комплексом» придется смириться.

– Дорогой, – воскликнула Венеция, бросаясь ему на шею, – разве это не чудесно, что между нами теперь нет преград?..

– Потрясно, – облегченно переводя дух, согласился он. – В пятницу устраиваем вечеринку и объявляем о нашей помолвке.

Глава 3

Итак, свершилось… Венеция, лежа на кровати и пытаясь прийти в себя после вчерашнего, была совершенно счастлива. Сегодня Майк поведет ее покупать кольцо, а завтра утром они отправятся в его имение в Бернт-Эш.

– У тебя несравненный вкус, дорогая, – сказал он ей накануне. – Сама решишь, что переделывать и исправлять.

Настойчивый звонок телефона разбудил ее окончательно. Она протянула руку к трубке из слоновой кости и проговорила:

– Алло.

Сначала она подумала, что это, должно быть, Майк, но, услышав глухой голос с иностранным акцентом, села, и выражение восторженного удивления появилось на ее лице.

– Герман!

– О! Значит ты на месте. Я боялся, что ты за городом.

– Герман. Ты в Лондоне… как замечательно!

– Я прибыл, чтобы встретиться с нужными людьми и дать небольшой сольный концерт перед турне по Америке. И, разумеется, я не мог покинуть Лондон, не повидавшись с моей Венецией.

– Я бы очень обиделась, если бы ты не позвонил… тем более, что у меня есть замечательная новость.

– Выкладывай.

– Я вновь собираюсь выйти замуж! – сказала Венеция, чувствуя, как зарделось ее лицо. Тяжесть в голове исчезла. Она опять чувствовала себя хорошо. Взволнованным голосом она сообщила эту новость своему близкому другу, с которым она не виделась почти два года.

Герман Вайсманн относился к числу наиболее выдающихся пианистов мира. Знаменитый исполнитель Бетховена, он играл почти перед всеми коронованными особами Европы… до того, как множество государств исчезло с лица земли, а две войны оставили любящую музыку Европу в руинах.

Австриец по рождению, с примесью еврейской крови, Вайсманн нашел убежище в Америке во время Второй мировой войны. Сейчас, в шестьдесят лет, его игра продолжала оставаться бесподобной, и Венеция не знала никого, кто мог бы с ним сравниться. Долгие годы сверхнапряженной работы, которую любой пианист должен выдерживать, прежде чем достичь вершины славы, уже покоренной Вайсманном, не лишили его замечательной жизнерадостности. Звук его голоса оживил в памяти Венеции образ этого человека – невысокого, с густой гривой посеребренных волос и глубоко посаженными глазами. Глядя на него, можно было подумать, что этот человек отличается хрупким здоровьем. Как раз наоборот: Герман редко болел. Его большой, чуть кривой рот, как часто говорил Джефри, очень напоминает рот самого великого Бетховена.

Венеция с Джефри впервые услышали игру Германа в Дрездене, где не раз отдыхали до того, как родилась Мейбл. Общий друг и импресарио познакомил их после концерта. С момента, когда Герман взял руку Венеции в свои, поцеловал и улыбнулся ей задорной улыбкой, с момента, когда она взглянула в эти прекрасные глаза, горевшие вдохновением и интеллектом, она полюбила его! Полюбила с чувством глубокого уважения и поклонения. Джефри тоже полюбил его. Они встречались всякий раз, когда Вайсманн приезжал на гастроли в Лондон или если чета Селлингэмов присутствовала на одном из его концертов за рубежом. После смерти Джефри Герман оставался с Венецией в доме ее свекрови в Ричмонде. Он, как мог, утешал ее со всем вниманием и отеческой заботой, какие только стареющий мужчина мог оказать молодой и красивой женщине.

Герман был философ. Он, потерявший жену и ребенка, видевший мучения и гибель стольких своих друзей, продолжал верить в Бога и человеческую доброту. Он был убежден, что жизнь человеческая не кончена с физической смертью, во что заставил поверить и Венецию, тем самым утешив и ободрив ее в трудную минуту.

«Смерть – это когда закрывается одна дверь, но отворяется другая. И помни: ты молода, и не подобает молодой женщине оставаться одной».

Венеция плакала и уверяла, что никто не заменит Джефри.

«О! – грустно улыбаясь, произнес он. – Сколько раз я слышал такие обещания, произносимые в порыве первого безотчетного горя. Но наступит день, когда ты будешь мыслить по-иному. Моя милая Венеция, будь я помоложе и не будь я обвенчан с музыкой, я сам обратился бы к тебе с просьбой проявить заботу о нас с Мейбл».

Тогда она невольно улыбнулась сквозь слезы. Просто замечательно, что величайший из пианистов оказывает ей такую честь! Однако она знала, что для Германа существовала только одна женщина.

Наоми, его жена, была красивой баварской еврейкой. Он боготворил ее. И она умерла в тот ужасный день в Берлине, в первой кровавой бане, устроенной Гитлером для евреев.

В то время Герман гастролировал в Москве. Он не успел вовремя вернуться в Германию и спасти свою милую Наоми и маленького сына. Возможно, снисхождение и было бы оказано семье большого музыканта, которому благоволил Геринг. Наоми с ребенком отправились за покупками по магазинам и оказались в толпе, когда штурмовики начали преследование. Автоматная очередь первой сразила мать, за ней ребенка. Больше Герман их не видел. Ему сообщили о их смерти и посоветовали не возвращаться на родину.

За эти страшные семь военных лет произошло множество подобных трагедий. Горе Германа Вайсманна Венеция и Джефри восприняли как свое собственное. Герман женился уже будучи немолодым человеком и души не чаял в жене и сыне. Никто так и не заменил ему Наоми…

В это утро, после того как Венеция сообщила ему о своем желании снова выйти замуж, на другом конце провода долго молчали, потом Венеция расслышала приглушенный смех.

– Выходит, произошло так, как я предсказывал. Поздравляю, моя дорогая!

– Спасибо, милый Герман. Я вас обязательно познакомлю. Мы все трое как можно скорее должны вместе пообедать. Как долго ты пробудешь в Лондоне?

– Две недели. Расскажи мне о своем женихе.

– Он молод, – несколько натянуто рассмеялась она, – моложе меня…

– Вот как! Но ты не подвластна времени, Венеция. Джефри, бывало, говорил… и я согласен с ним… к тебе, как ни к какой другой женщине, применим старый афоризм: «Она не увядает со временем».

– И слава Богу, – со смехом сказала Венеция, – поскольку Майк значительно моложе меня.

– Он художник… музыкант? Она прикусила губу.

– Ни то, ни другое. По правде говоря, он не принадлежит миру искусства. Нет… Я собираюсь выйти замуж за человека, пусть это и покажется тебе безумием, который… совершенная противоположность нашему Джефри.

– Безумие бывает изумительным, – заметил Вайсманн. – Я оставляю за собой право судить, пока не встречусь с твоим женихом. Если это твой выбор, он, наверняка, понравится и мне.

– Что ты делаешь в воскресенье? Где ты остановился? – спросила она.

– В своем обычном месте. Ты знаешь этот отель. Беру на себя смелость предложить вам отдохнуть где-нибудь на природе в воскресенье. Я ревнив, но ничего не поделаешь – придется смириться с обществом твоего удивительного молодого человека.

– Это просто замечательно! – воскликнула Венеция. – Я знаю, Майк тоже будет в восторге. У него есть машина. В полдень мы заедем за тобой.

– Но ни минутой раньше, и я надеюсь, что не попаду в руки автохулигана.

Они рассмеялись.

Венеция положила трубку на рычаг, выпрыгнула из кровати и позвала Маргарет, шотландку, жившую с ней последние два года и исполнявшую обязанности прислуги. Это была вдова средних лет, приехавшая из южной Шотландии и, как Венеция сказала своим друзьям, единственный человек, умеющий сохранять в доме спокойствие, когда все идет кувырком. Венеция считала, что ей повезло с Маргарет, но самое главное – женщина обожала Мейбл.

– Как насчет чая и гренок? – певуче спросила она.

Вскоре в комнату с подносом в руках вошла Маргарет. К этому времени Венеция привела себя в порядок и, отдернув шторы, стояла у окна и глядела на голубое небо. Зеленые лавровые деревья в полосатых кадках, высаженные в саду, светились золотистым цветом. Было тепло. Она глубоко вздохнула и прижала пальцы к вискам.

– О, какой чудесный день!

– Да, – согласилась Маргарет, ставя поднос у кровати. Венеция обернулась и принялась перевязывать лентой свои длинные светлые волосы, делавшие ее необыкновенно молодой, хотя безжалостное утреннее солнце высвечивало морщинки, которые не в силах скрыть ни одна женщина ее возраста.

На лице Маргарет Венеция заметила выражение осуждения. Таким оно было, когда Венеция сообщила ей, что собирается выйти замуж за мистера Прайса. Это сообщение она выслушала с каменным лицом, не проявив никаких эмоций. Сдержанность и спокойствие были у нес в крови, но Венеция знала, что за этим скрывается чуткое и отзывчивое сердце.

– Ты не собираешься поздравить меня, Маргарет? – спросила Венеция.

Маргарет, глядя на свой фартук, который, по-видимому, имел для нее большее значение, чем Венеция, ответила:

– Ах да… мои поздравления, мадам. Больше ни слова Венеция не могла вытянуть из нее; она так и не узнала, что та думает по этому поводу. Венеция пришла к выводу, что Маргарет из тех, кто косо смотрит на ее замужество.

– Надо понимать, что после вашего замужества я вам больше не буду нужна, и мне придется возвращаться в деревню? – неожиданно спросила Маргарет.

– С чего ты взял:)? – спросила ее Венеция, сидя на кровати. – Ну, разумеется, ты мне нужна… больше, чем прежде. Разве я управлюсь в загородном доме без тебя? Было бы неплохо иметь гам побольше слуг, но знай: мы с Мейбл тебя никуда не отпустим.

Она подняла голову, улыбнулась и заметила, как задрожали губы Маргарет. Тем не менее, Маргарет ничего не сказала, что думает о предстоящей свадьбе:

– Я в самом деле не хочу менять ничего. И потом мне очень нравится жить за городом.

После того, как она вышла. Венеция выпила чай и съела тонкий ломтик хлеба. Жаль, подумала она, что Маргарет так отнеслась к одному из самых важных событий в ее жизни.

После завтрака она собралась позвонить Майку и сообщить ему о предстоящей встрече с Германом, как вдруг он опередил ее:

– Доброе утро, доброе утро, моя божественная Венеция.

Она засмеялась, растянулась на кровати и, закрыв глаза, с наслаждением вслушивалась в его голос.

– Я влюбилась, – наконец, со вздохом произнесла она. – Разве это не ужасно?

– Можно узнать о предмете ваших воздыханий?

– Нет… ты должен сам угадать.

– Годфрей Челло, – сказал он, имея в виду человека, к которому оба питали антипатию. Он был толст, жаден и женоподобен.

– Нет! – ответила Венеция, с трудом сдерживаясь, чтобы не захихикать, как школьница.

– Тогда это должно быть тот маленький официант, который чуть было не облил тебя куриным супом с овощами в ту ночь в Сохо.

– Нет.

– Чан Кайши?

– Милый! Он женат на одной из самых красивых и блестящих женщин в мире.

– Но он мог посетить Лондон, увидеть тебя и избавиться от мадам Чан…

– Милый, перестань молоть чепуху.

– Значит, это я. Если это не так, то я устрою грандиозный скандал. Соберу армию и ворвусь в твой дом. Венеция, любовь моя, разве это не я?

– Сам знаешь, – тихо проговорила она, ощущая прилив всепоглощающей нежности и безумной любви к Майку. Как много прошло лет, подумала она, с тех пор, когда она была так счастлива, так свободна и так возбуждена. Будущее приоткрывает перед ней столько замечательных перспектив. Ей хотелось любить и быть любимой. Только сейчас она отчетливо осознала, как была одинока последнее время.

Она сообщила ему о завтраке с Германом Вайсманном. Эту новость он воспринял в характерном для себя стиле.

– Все, что угодно, если ты хочешь. А кто такой Вайсманн? Похоже, немец.

Она с изумлением открыла для себя, что Майк ничего не слышал о такой знаменитости.

– Майк! Герман Вайсманн – пианист., один из величайших в мире и…

– О, да, да, конечно, – вставил он. – Теперь я припоминаю… я не совсем тебя понял… не буду утверждать, что слышал его игру… сама знаешь, мои познания в музыке несколько ограничении. Но если он твой друг… он и мне друг…

– Он мой самый большой друг. Он австриец, не немец, и мы не говорим о Германии, так как он потерял там жену и сына.

– Как это ужасно, – голосом, полным сочувствия, произнес Майк.

После этого он перестал говорить о Германе и завел разговор о том, когда они встретятся и он поведет Венецию на поиски обручального кольца.

– Единственное, что беспокоит меня, – добавил он, – то, что я не могу купить тебе кольцо, которое ты заслуживаешь.

– Тебе прекрасно известно, что мне не это важно, – ответила она. – Я никогда не любила драгоценности, и потом у меня все есть. Если хочешь, дорогой, ты можешь отвести меня к Уолворту. Мне все равно.

– Попытаемся придумать что-нибудь получше, – раздался в трубке его заразительный смех. – Не могу дождаться – так хочется видеть тебя. У меня голова раскалывается от вчерашнего. Я выпил слишком много. Когда все ушли, мы с Тони принялись снова отмечать… Ужас! Но знаешь, мне хочется праздновать нашу помолвку бесконечно. Просто замечательно быть обрученным с тобой!

Глава 4

– Погода, – заметил Герман Вайсманн, – вот что мне больше всего не нравится в милой старой Англии, но сегодня она меня ничуть не угнетает.

– Ну, а меня угнетает, – произнес Майк и весело рассмеялся, выбирая сигару из коробки, предложенной официантом.

– Что касается меня, – сказала Венеция, – то я самая счастливая женщина, обедающая в обществе таких удивительных мужчин.

Обедали они в «Кларидже», б том, чтобы выбраться за пределы города, не могло быть и речи. С утра прошел сильный дождь, а изменчивый ветер нагнал холодный воздух, и погода, по словам Венеции, скорее напоминала март, чем июнь. В связи с этим Герман предложил встретиться в его гостинице в гриль-баре.

«Кларидж» нравился Венеции. Там было всегда спокойно; ничто не мешало разговору. Она немного нервничала, когда вошла с Майком в фойе и представила его Герману. Как они отнесутся друг к другу, эти двое мужчин, самых дорогих для нее? И как странно, что двое столь разных по темпераменту и по своей сути людей сделались близки ее сердцу. Тем не менее это было так. Прошло совсем немного времени, и она перестала нервничать. Герман, как обычно, был обходителен и очарователен, умело поддерживая разговор. Майк был в хорошем настроении и, очевидно, гордился ею. Взяв ее руку, он сказал Герману:

– Вы можете представить, что это для меня значит, сэр… прийти сегодня сюда с Венецией в качестве ее будущего мужа.

Он произнес это искренне, и Венеция, хорошо знавшая своего Германа, с удовольствием заметила, как тонкое лицо Германа озарилось улыбкой. Он обменялся рукопожатием с Майком и сказал:

– Я поздравляю вас от всего сердца. Мне нет необходимости, молодой человек, говорить вам, что вы отыскали жемчужину среди женщин.

Венеция засмеялась, а Майк с жаром подхватил:

– Еще бы! Я везучий парень.

– Мне тоже повезло, – вставила Венеция. Встреча началась удачно. Всем было весело. Они обменялись последними новостями, поговорили о Мейбл, которую Герман назвал «своей чудо-крестницей», коснулись его будущих концертов и предстоящего турне по Америке, Не забыли восхититься и великолепным кольцом, которое украшало безымянный палец на левой руке Венеции. Это был желтый алмаз в старинной оправе. Венеция обожала желтые алмазы. Он был не такой ценный, как белый бразильский камень чистой воды, подаренный Джефри, но стоил Майку гораздо больше того, что он мог себе позволить. Он настоял на его приобретении, поскольку его выбрала Венеция. Она по достоинству оценила его щедрость. Кольцо прекрасно смотрелось на ее тонком пальце, и она была очень довольна. Когда Герман похвалил кольцо, она заметила, как ребячливое удовлетворение мелькнуло на загорелом лице Майка.

Что бы Майк ни говорил, Герман поворачивался к нему и слушал даже тогда, когда первый завел речь о своем любимом предмете – лошадях.

– Я в них ничего не понимаю, – признался Герман. – Пожалуй, это замечательные создания, и мне хотелось бы научиться ездить верхом. Это, должно быть, прекрасно и очень полезно для здоровья.

– Мейбл от лошадей без ума, – сказала Венеция. – А я, боюсь, слишком стара, чтобы начинать, и к тому же ни разу в жизни не сидела на лошади.

Герман снова повернулся к ней, попыхивая сигаретой.

– Не говори о возрасте, – заметил он. – Тебя это не должно волновать.

– Вот и я твержу ей то же самое, – сказал Майк.

– У меня скоро распухнет голова, если я и дальше буду вас слушать, – рассмеялась она. – Что ни говори, я слишком стара для верховой езды. Здесь мы расходимся с Майком, но зато у нас в другом много общего.

Герман Вайсманн продолжал задумчиво курить. Говорит ли она правду? Есть ли у них что-то общее? Несомненно одно – страстная любовь или лучше сказать – безрассудная страсть. Эта мысль не сразу пришла Герману в голову; она зрела в нем постепенно и только сейчас сформировалась окончательно. Совершенно очевидно, что Венеция не так сильно любит этого молодого человека, как она любила Джефри, с которым у нес было много общего. Но он, однако, считал, что Венеция совершенно права, выходя замуж вторично. Он давно хотел, чтобы она нашла спутника жизни, который останется с ней, когда Мейбл подрастет и выйдет замуж.

Всякий раз возвращаясь в Англию, он надеялся услышать, что Венеция нашла свою вторую любовь и готова начать новую жизнь, но он никак не мог предположить, что она остановит свой выбор на человеке значительно моложе ее и совершенно не похожем на нее.

Именно это различие между Венецией и Май-ком беспокоило его. Годы здесь ни при чем. Он знал несколько исключительно удачных пар, где из двух супругов женщина оказывалась старше, но в этих случаях их роднили взаимные интересы и глубокий духовный союз. Герман Вайсманн, после того, как обдумал выбор Венеции и составил себе представление о ее избраннике, не мог не признаться самому себе, что очень встревожен.

Первое впечатление оказалось неплохим; более того, он не мог не поддаться обаянию Майка, прекрасно понимая, что влекло к нему Венецию.

Теплота их отношений, вернее, глубокое и сильное чувство, испытываемое Венецией и Май-ком, не могли не волновать Германа. Когда-то он точно так же любил свою Наоми. Венеция с Май-ком только и ждали наступления того часа, когда они всецело смогут принадлежать друг другу. Но для Германа, хорошо знавшего и любившего Венецию, сквозь предательскую пелену виделась горькая правда: Венеция и этот молодой человек совершенно не созданы один для другого. Герман ужаснулся тому, как Венеция могла поддаться самообману и уверовать в то, что Майк именно тот, кто заменит ей Джефри. Герману это казалось кощунством.

Майк, на его взгляд, был человеком, сохранившим детскую непосредственность и живость воображения. Тщеславный, вероятно, эгоистичный, очаровательный… Какое безумие вселилось в нее, спрашивал себя Герман, прислушиваясь к болтовне Майка о своем загородном доме, фондовой бирже, его поездке в Ирландию к другу ради того, чтобы взглянуть на лошадь, которую тот хотел ему продать, и их с Венецией планах пожениться до начала летних каникул Мейбл.

Густые брови Германа сошлись вместе, и он спросил Венецию:

– Вы планируете сразу сочетаться браком?

Она положила свою изящную руку на его ладонь. Они с Майком не видят причин, чтобы откладывать брак, ответила она.

Герману хотелось убедить ее подождать… узнать Майка получше.

А что будет с ребенком? Венеция сказала, что будет просто здорово, если у Мейбл появится такой молодой отчим. Но, по мнению Германа, Майк слишком молод и эгоистичен, чтобы искренне интересоваться развитием пятнадцатилетней девочки. Просто удивительно, что милая Венеция, будучи такой умной женщиной, не ведет себя с большей осмотрительностью. Сколько опасностей таится в этом взаимном притяжении. Что за сладостная западня!

Текли минуты, и Герман все больше и больше чувствовал себя подавленным.

– Ты отправляешься в Америку и не сможешь присутствовать на нашей свадьбе? – сказала Венеция. – Очень жаль.

– Мне тоже, – мягко улыбнулся Герман.

Однако он знал, что, будь у него такая возможность, все равно он не мог бы заставить себя быть у нее на свадьбе. Ему было больно видеть, как Венеция совершает ужасную ошибку, и уже ни привлекательная внешность Майка, ни его умение очаровывать не могли изменить мнение Германа насчет того, что Венеция, очертя голову, бросается в омут.

Он еще немного поговорил с ними и затем оставил их вдвоем. Ему необходимо было отдохнуть перед визитом к другу, молодому дирижеру Герберту Менгссу.

Придя домой, Венеция сняла шляпу и перчатки и в молодом порыве устремилась к Майку, который бросил недокуренную сигарету и заключил се в свои объятия.

– Я так люблю тебя, – сказала она. Говоря это, она, тем не менее, помнила циничный совет, где-то вычитанный или услышанный: что женщина не должна постоянно повторять мужчине, что она его любит и что мужчину следует немного помучить. Скорее всего, такого рода информацию она могла почерпнуть в одной из душещипательных колонок женских журналов, где даются наставления молоденьким девушкам. Венеция сделала гримасу, и чтобы Майк не увидел ее лица, уткнулась ему в плечо.

– Я горжусь тобой сегодня, – проговорил он, целуя ее в лоб. – В «Кларидже» ни одна женщина не могла сравниться с тобой.

Она посмотрела на него сияющими глазами и спросила:

– Тебе понравился мой Герман?

– По-моему, симпатичный старичок. Венеция снова нахмурилась и возразила:

– Не такой уж старый… ему только шестьдесят, но для молодого Майка он уже, конечно, старичок.

Он засмеялся, взял ее руку и, скосив глаза на желтый бриллиант, спросил:

– Нравится?

– Безумно. Но главное – то, что он символизирует.

Он отпустил ее руку и обвел взглядом очаровательную комнату. Дождь перестал. Косые лучи солнца пробивались сквозь прозрачные кремовые шторы.

– Я думаю, – продолжал он, – что в конце концов все будет хорошо.

Может, нам отправиться в Бернт-Эш сегодня, не дожидаясь завтрашнего дня? Доберемся за час с небольшим. Я горю желанием узнать, что ты думаешь о поместье.

Она заколебалась, чувствуя усталость. Как и Герману, ей хотелось отдохнуть после обильного обеда. Последние дни она поздно ложилась спать, но ей и в голову не могло прийти отказаться от предложения Майка.

– Как замечательно, – сказала она. – Дай мне десять минут. Я только надену костюм и дачные туфли.

– Хорошо, моя прелесть.

Майк присел, взял сигарету из порфировой шкатулки и, довольный, лениво закурил, ожидая возвращения Венеции.

«Этот дом смотрится недурно, – рассуждал он про себя. – Будет где остановиться, наезжая в город. Учитывая доход Венеции и мой, нет оснований считать, что он нам не по силам. Можно сказать, что я неплохо устроился. Венеция мила и очень привлекательна; она не из тех, кто старится быстро. Ее дочь может представлять определенную проблему, но в ближайшие несколько лет она будет в школе. Да… пожалуй, можно сказать, что мне здорово подфартило…»

Зазвонил телефон. Майк протянул руку, чтобы взять трубку, вспомнил, что он не у себя дома, но в следующую секунду из ванной послышался голос Венеции.

– Ответь за меня, дорогой.

В трубке раздался женский голос:

– О… я ошиблась номером… это дом миссис Селлингэм?

– Да, правильно, – подтвердил Майк.

– О… а она… дома?

– Да, но в данный момент не может подойти. Может, ей что-нибудь передать?

– О! – в третий раз повторила женщина не без удивления.

– Кто звонит? Что передать?

– Это леди Селлингэм… наверное, моя сноха забыла, но она обещала сегодня приехать ко мне в Ричмонд на чай. Видите ли, я не смогу принять ее… Вот и все.

«Ага, – подумал Майк. – Свекровь. Очередная зануда, и эта старая карга хотела похитить у меня Венецию».

– Подождите, пожалуйста, – самым вкрадчивым голосом ответил он. – Я посмотрю, не сможет ли Венеция подойти к телефону… Это, между прочим, Майк Прайс. Я еще не имел удовольствия познакомиться с вами, ни, надо думать, вам известно, что мы с Венецией собираемся пожениться.

На другом конце провода ничего не ответили, и Майк понял, что повел себя бестактно. В принципе Венеция еще ничего не успела сказать матери Джефри, и старая леди испытала шок от услышанного. Майк в душе не был бессердечным человеком и попытался быстро исправить свою неловкость.

– Я очень надеюсь, леди Селлингэм, что вы пригласите меня и Венецию к себе. Я знаю, что будущее Венеция имеет для вас большое значение, и я заверяю вас, что я сделаю все от меня зависящее для ее счастья.

Ну вот, так-то лучшее.

– О! – воскликнула леди Селлингэм в очередной раз, – я очень рада слышать это… я… признаться… ничего не знала об этом, мистер Прайс. Хотя Венеция, конечно, рассказывала мне о вас. Примите мои поздравления, и, разумеется, мы скоро встретимся. Я очень люблю свою сноху. И я очень рада, что она нашла себе жениха, поскольку я знаю, что мой сын хотел, чтобы она вновь вышла замуж.

Майк просиял и заметно приободрился. Эта старая карга как будто ничего, подумал он, испытывая к ней уже другие чувства.

– Я… ужасно вам благодарен, – произнес он самым обворожительным голосом, на который был только способен.

– Если Венеция занята, я не хотела бы ее беспокоить… – начала леди Селлингэм.

В этот момент в отводной трубке, установленной в спальне Венеции, послышался ее голос.

– Алло?… Кто это?.. Венеция слушает, мне десять минут. Я только надену костюм и дачные туфли.

– Хорошо, моя прелесть.

Майк присел, взял сигарету из порфировой шкатулки и, довольный, лениво закурил, ожидая возвращения Венеции.

«Этот дом смотрится недурно, – рассуждал он про себя. – Будет где остановиться, наезжая в город. Учитывая доход Венеции и мой, нет оснований считать, что он нам не по силам. Можно сказать, что я неплохо устроился. Венеция мила и очень привлекательна; она не из тех, кто старится быстро. Ее дочь может представлять определенную проблему, но в ближайшие несколько лет она будет в школе. Да… пожалуй, можно сказать, что мне здорово подфартило…»

Зазвонил телефон. Майк протянул руку, чтобы взять трубку, вспомнил, что он не у себя дома, но в следующую секунду из ванной послышался голос Венеции.

– Ответь за меня, дорогой.

В трубке раздался женский голос:

– О… я ошиблась номером… это дом миссис Селлингэм?

– Да, правильно, – подтвердил Майк.

– О… а она… дома?

– Да, но в данный момент не может подойти. Может, ей что-нибудь передать?

– О! – в третий раз повторила женщина не без удивления.

– Кто звонит? Что передать?

– Это леди Селлингэм… наверное, моя сноха забыла, но она обещала сегодня приехать ко мне в Ричмонд на чай. Видите ли, я не смогу принять ее… Вот и все.

«Ага, – подумал Майк. – Свекровь. Очередная зануда, и эта старая карга хотела похитить у меня Венецию».

– Подождите, пожалуйста, – самым вкрадчивым голосом ответил он. – Я посмотрю, не сможет ли Венеция подойти к телефону… Это, между прочим, Майк Прайс. Я еще не имел удовольствия познакомиться с вами, но, надо думать, вам известно, что мы с Венецией собираемся пожениться.

На другом конце провода ничего не ответили, и Майк понял, что повел себя бестактно. В принципе Венеция еще ничего не успела сказать матери Джефри, и старая леди испытала шок от услышанного. Майк в душе не был бессердечным человеком и попытался быстро исправить свою неловкость.

– Я очень надеюсь, леди Селлингэм, что вы пригласите меня и Венецию к себе. Я знаю, что будущее Венеции имеет для вас большое значение, и я заверяю вас, что я сделаю все от меня зависящее для ее счастья.

«Ну вот, так-то лучше».

– О! – воскликнула леди Селлингэм в очередной раз, – я очень рада слышать это… я… признаться… ничего не знала об этом, мистер Прайс. Хотя Венеция, конечно, рассказывала мне о вас. Примите мои поздравления, и, разумеется, мы скоро встретимся. Я очень люблю свою сноху. И я очень рада, что она нашла себе жениха, поскольку я знаю, что мой сын хотел, чтобы она вновь вышла замуж.

Майк просиял и заметно приободрился. Эта старая карга как будто ничего, подумал он, испытывая к ней уже другие чувства.

– Я… ужасно вам благодарен, – произнес он самым обворожительным голосом, на который был только способен.

– Если Венеция занята, я не хотела бы ее беспокоить… – начала леди Селлингэм.

В этот момент в отводной трубке, установленной в спальне Венеции, послышался ее голос.

– Алло?… Кто это?.. Венеция слушает.

– Дорогая, это мама…

Майк положил трубку на рычаг, вытянул свои длинные ноги и принялся тихо насвистывать модную мелодию. Любопытство было одной из основных черт его характера, и Майку очень хотелось узнать, о чем там говорят Венеция и ее свекровь. Ему совсем не хотелось, чтобы его жена поддерживала тесные отношения с родственниками своего первого мужа. Венеции повезло, что у нее не будет новой свекрови, когда она станет миссис Прайс. Остается, правда, его старик, но тот долго не протянет. Родственники только связывают по рукам и ногам да навевают скуку… без них куда лучше. Спору нет, было бы гораздо проще, не будь этой ее дочери, Мейбл. Скоро ей стукнет шестнадцать! В присутствии этой дылды и ее вечного «мамочка» Венеция не очень-то выиграет. Вообще-то ему на возраст наплевать… но Венеция выглядит так молодо… почему не попытаться сохранить иллюзию, в особенности, если ему всего лишь тридцать три?

Майк встал и подошел к письменному столу. Он долго, нахмурившись, смотрел на фотографию Джефри Селлингэма и на стоящую рядом фотографию дочери Венеции, где она была изображена в вечернем платье с оборками и двумя косичками, перевязанными на голове лентой на американский манер. Фотография была сделана, вероятно, год или два назад, решил он. Симпатичная девчонка. Но что-то было такое в серьезном, даже критическом взгляде ее больших и задумчивых глаз, от чего он ощутил беспокойство.

«Судя по всему, она бросает тебе вызов, Майк, приятель» – заметил он самому себе и скривил губы, швыряя окурок за каминную решетку.

Глава 5

– Я рада, дорогая мама, что Майк сам представился, но я не хотела говорить вам до нашей встречи, – объяснила Венеция.

– Моя дорогая девочка, пожалуйста, не извиняйся, – сказала леди Селлингэм. – Разумеется, немного удивилась, но ты знаешь, что я рада за тебя. Никто не желает тебе счастья больше, чем я.

– Да благословит вас Бог! Я рада, что вы говорили с моим Майком. Вам понравился его голос?

. – Он звучит великолепно, дорогая. Этот молодой человек, с которым ты познакомилась на охотничьем балу?

– Да.

Леди Селлингэм немного помолчала, затем продолжала:

– Знаешь, нам нужно о многом поговорить, дорогая… может быть, ты навестишь меня?

– С большим удовольствием. Вы не возражаете, если я заскочу в пятницу, а не сегодня? Я бы приехала и сегодня, но Майк загорелся вывезти меня в Сассекс. Ему хочется показать мне свое имение, которое должно стать моим домом.

– Конечно, конечно, дорогая, – немедленно согласилась леди Селлингэм. – Я ничего не имею против. Сейчас солнце уже зашло, и у меня полно работы в саду.

Венеция положила трубку. Затем, повинуясь безотчетному порыву, перед тем, как идти к Майку, позвонила Герману.

– Я просто хотела знать, что ты думаешь о Майке, – сказала она.

Последовала небольшая пауза, потом Герман ответил:

– Исключительно красивый молодой человек.

– Он тебе понравился?

– Венеция, милая, ты не вправе задавать столь интимный вопрос по телефону. Венеция побелела.

– О, Герман, тебе не понравился Майк?

– Венеция, дитя мое, я его совершенно не знаю. Я не могу так быстро составлять мнение о людях. Это несправедливо, ведь первое впечатление самое обманчивое. Но если ты хочешь знать, подходит он тебе или нет, я откровенно скажу: он – ненастоящий друг.

Венеции все стало ясно. Она совсем поникла.

– По-твоему, я совершаю ошибку?

– Ничего подобного я не говорил. Дело в том, что у вас разные темпераменты. В физическом плане ты очень его любишь. Вас сильно влечет друг к другу. Такого рода вещи хороши для любовного романа, но не всегда годятся для супружеской жизни.

– Послушай, Герман, – теперь лицо Венеции залила краска, – какое это имеет значение, что он любит охоту, а я музыку, или что он не любит читать, а я люблю? Между нами очень много общего.

– Я так не думаю, но если ты утверждаешь… я принимаю это.

– Много общего, – повторила она, убеждая больше себя.

– Моя дорогая Венеция… ты слишком любишь его. Если он по настоящему тебя любит… возможно, эти различия и не важны. Как я уже сказал, я его не знаю, чтобы судить о нем. С виду это милый молодой человек, весьма увлеченный тобою.

– Видишь ли, деньги здесь ни при чем… он женился бы на мне, даже если бы я завтра потеряла все! – воскликнула Венеция.

– Ничуть не сомневаюсь в этом. Он не имел бы права даже прикасаться к твоей руке, не будь это так.

– Мы настолько любим друг друга, что разность наших интересов не имеет значения.

– В таком случае то, что я говорю или думаю, не должно сбивать тебя с толку.

– Ничто и не собьет, но, Герман, я очень хочу, чтобы ты полюбил его.

– Если он сделает тебя счастливой, я полюблю его.

– Ты замечательный друг, – сдавленно сказала она.

– А твой молодой друг полюбит старого Германа? – насмешливо спросил музыкант.

– Конечно.

Она вспомнила, как Майк отозвался о Германе – «симпатичный старичок». Внезапно ей захотелось плакать. Она сказала себе, что люди вроде ее свекрови и Германа Вайсманна не могут сразу принять Майка… полностью понять его и оценить по достоинству. Ничего… скоро он завоюет их доверие.

– Алло, алло? Ты слушаешь, моя дорогая? – спросил Герман.

– Да, но мне пора идти. Меня ждет Майк. Я просто хотела получить от тебя… благословение.

– Ты получила его, но, пожалуйста, дай мне время узнать Майка получше. И помни, что он совершенно не похож на Джефри.

– И поэтому ты считаешь меня неразумной? Герман, долго молчал, потом в трубке снова раздался, его голос:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.