Сьюзен Нэпьер
Безжалостная ложь

Нет лжи безжалостней, чем умолчанье.

Роберт Луче Стивенсон

Глава 1

– Вы беременны!

Клодия, последние месяцы знавшая очень мало поводов для смеха, посмотрела на бугорок под выцветшим бумажным платьицем и почувствовала задор, переходящий в агрессивность.

– Господи, так оно и есть! – воскликнула она с комическим ужасом, обращаясь к чернобровому незнакомцу, который хмурился, стоя у нее в дверях. – И подумать, сколько я истратила на лекарства для похудания!

Ее дерзость не позабавила незнакомца: он еще больше насупился, а мрачно искривленные губы зловеще сжались. Он был высок, поразительно высок, и соответственно худощав, коротко подстриженные смоляные волосы контрастировали с редкостно бледной кожей, а тень на массивной челюсти усиливала общее впечатление угрозы, исходящей от глаз, угрюмо прищуренных на послеполуденном солнце. Да если бы не его до ужаса элегантный серый костюм и скромный шелковый галстук, говорящие о неимоверном богатстве и превосходном вкусе, Клодия, наверное, испугалась бы. А так она предположила, что он ошибся домом.

– Очень остроумно.

Как назло, едкий ответ еще больше развеселил Клодию.

– Спасибо, я и сама так думаю. А вы всегда при начале разговора с незнакомыми говорите нечто самоочевидное?

– Уж если здесь есть что-то самоочевидное, то у вас. И весьма. – Он брезгливо поморщился и подчеркнуто резко и отрывисто указал на ее большой живот. Видимо, слишком чопорен и поддразнивания не оценит. С другой стороны, кому понравится, если над его оплошностью посмеются? Но, хотя это было и несправедливо, она была не в силах удержаться еще от одной подковырки и громко вздохнула.

– Ладно, уговорили, покупаю. А что вы продаете? Пылесосы? Энциклопедии? – Она с головы до ног окинула его неприязненным взглядом замотанной домашней хозяйки, хотя и понимала, что он никакой не коммивояжер, особенно из тех, что, предлагая товары, ходят от двери к двери. У него для этого не хватало главного: вкрадчивого обаяния.

Он и вправду сразу же вскинулся.

– Я ничего не продаю!

– Во всяком случае, не мне, – согласилась она. – Первый день на службе, а? Право же, лучше вам переменить манеру разговора, если хотите прокормиться, ходя от двери к двери.

– Я не коммивояжер! – Скрипучие согласные угрожающе завибрировали на фоне гортанных гласных, и Клодия решила, что перегнула: легкомыслие вообще-то ей несвойственно. Пора утишить его бешено вздыбленное мужское самолюбие небольшой дозой такта, которым она славится.

– Ну, конечно же… – примирительно сказала она, однако он перебил ее, свирепо зашипев:

– Обойдусь без вашей опеки, мисс Лосон!

Он подчеркнул, что она не замужем, и дал понять, что знает, кто она, – как будто плеснул ей в лицо ледяной водой, и это смыло всякую насмешку и объяснило его клеймящее презрение.

Клодия ощутила гнетущее, обескураживающее и совсем необъяснимое разочарование в неожиданном посетителе. Она часто сталкивалась с тупостью и предубеждениями и теперь без труда узнавала их твердокаменный облик. Полуулыбка, смягчавшая ее исхудалое, узкое лицо, исчезла, губы сжались в суровую линию. Она внезапно почувствовала себя разоблаченной под слепящим светом знойного летнего дня и возненавидела неизвестного за то, что он дал ей осознать свою страшную уязвимость.

Кто он – репортер? Нет, на репортера он так же не похож, как и на коммивояжера. На жалованье газетчика тысячедолларовый костюм не купишь.

– Не перейти ли нам тогда к делу, мистер… э-э-э? – Она подняла брови, что, как ей было известно, подчеркивало врожденную горделивость ее лица. Крис называл ее красавицей и, хотя она считала, что обладает чрезмерно резкими чертами лица и стандартно миловидной ее не назовешь, заставил ее этому поверить. А теперь они стали и того резче, утончившись от тошноты, постоянно отбивавшей ей аппетит, и страшного напряжения, с каким она перед всеми притворялась беззаботной и невозмутимой.

Он пренебрег прозвучавшим в ее словах приказом:

– Марк дома?

– Марк? – Поскольку она ждала нового, завуалированного выпада, осуждающего ее поведение, безобидный вопрос о постояльце застиг ее врасплох.

– Марк Стоун.

– Марк Стоун. – Она медленно повторила имя, чтобы успеть подумать. Безобидный? Этот? Ну нет. О ком он вынюхивал сведения, о ней или о Марке? И не из-за него ли молодой человек последние недели вел себя по-странному виновато? Или Марк попал в какую-то беду и не хотел увеличивать бремя Клодии, беспокоя ее своими невзгодами?

Клодия снова посмотрела на посетителя, ждавшего ответа с явным нетерпением. Бесспорные признаки богатства не гарантировали его честности и порядочности, в чем она имела все основания быть уверенной. Но и при втором взгляде подчеркнуто тонная одежда не скрывала угрозу, таящуюся в кривой, ехидной улыбке, холодных суженных глазах, напряженной шее и развороте плеч под облегающим пиджаком. Он пришел, ожидая неприятностей, и приготовился встретить их в штыки. Первый эпитет, который приходил в голову при взгляде на него, – «беспощадный».

Кто он – аферист, какой-нибудь громила, пришедший потребовать уплату крупного долга? Она мельком заметила автомобиль возле калитки ее маленького дома в предместье: серебристый «ягуар», столь же холодно-изысканный, лощеный и твердый, как человек перед нею.

Она приняла решение и отрубила:

– Его нет.

Неудивительно, что он не выразил учтивого сожаления и не попрощался с надлежащей вежливостью.

– Я знаю, что он здесь живет. – Он проскрипел это, как бы говоря: «А ну, попробуй возрази!»

– Что ж, мне очень жаль, только его дома нет, – ответила она, радуясь возможности ему противоречить.

– В самом деле нет дома? – Он тоже не скрывал, что не верит ей. – Или только для меня?

– Поскольку я не знаю, кто вы, то, по всему, и то и другое, – сухо заметила она.

– Я подожду.

– Ждите. – Золотистые искорки злобы сверкнули в ее глазах, карих, как жженый сахар. Пускай попотеет в этом плотном костюме, пока будет ждать свою жертву, которая так и не явится! Хотя его дорогая машина бесспорно с кондиционером.

– Спасибо. – И прежде чем она поняла, что происходит, незнакомец проскользнул мимо нее с проворством, удивительным для столь высокого человека, и крупными шагами двинулся по прохладному холлу, заглядывая в комнаты по обеим сторонам.

– Эй! Вы что делаете?

Она оставила все внутренние двери дома отворенными, дабы спертый летний воздух сколько-нибудь двигался, и, пока догнала незваного гостя, тот успел быстро рассмотреть пустую кухню, ванную и две спальни, в одной из которых стояла двуспальная кровать, а в другой – тахта, не полностью собранная колыбель, письменный стол и стул.

Зная, что силой незнакомца не остановить, Клодия гневно ворвалась в аккуратную Г-образную гостиную, опередив его. В ней бурлила энергия, вытеснившая вялую летаргию, постоянную спутницу беременности.

– Как видите, Марка нет! – с сарказмом повторила она. – Может быть, вы заглянете в шкафы и поднимете ковры: вдруг он прячется в подвале!

– А у вас есть подвал?

Клодия заморгала при этой напористой подозрительности. Или он начисто лишен чувства юмора и чувства меры?

– Нет! – выпалила она. – А жаль! Было бы куда запереть вас, пока не приедут люди в белых халатах!

– По-вашему, я сошел с ума? Ничего вы еще не видели, мисс Лосон.

Стало быть, он может улыбаться, но и это неутешительно. В общем-то, его кривая ухмылка страшно действует на нервы. В ней ни смягчающего юмора, ни желания позабавить. А глаза – и того хуже. Теперь, когда он широко их раскрыл, она увидела, что они изумительно, ошеломляюще густо-синие. Грубые черты лица и тяжелая челюсть почти отталкивают, глаза же едва ли не гипнотизируют живостью и красотой.

– Где он?

Она с трудом отвела глаза от его сверлящего взгляда.

– Почему я должна вам докладывать?

– А если потому, что я спрашиваю? Она чуть не рассмеялась.

– По-вашему, это называется спрашивать? А по-моему, это грубое давление и насильственное вторжение.

– А я и не знал, что у вас осталось куда вторгаться, мисс Лосон. – И опять подчеркнутый цинизм, сопровождаемый пронзительным взглядом. – После того, что вы с вашим знаменитым возлюбленным выкаблучивали перед прессой, сомневаюсь, что вы даже знаете смысл этого слова.

Клодии хотелось опровергнуть его издевку ледяной фразой, но ведь Крис и вправду упивался славой автогонщика. Любить его и быть им любимым значило обнимать его славу, делиться значительной частью их отношений с обожающей его публикой, принимать свое место рядом с ним в лучах славы если не от всего сердца, то хотя бы с достоинством и грацией.

Первые месяцы после его гибели во время катастрофы на треке назойливость прессы была еще более наглой и разнузданно дотошной, но Клодия просто ушла в тень, и ее непоколебимый отказ поддерживать старые сплетни и давать пищу для новых привел к теперешней блаженной безвестности. Но она не позволит этому узколобому ханже опоганить то, что она делила с Крисом, лишь потому, что он верит прочитанному к бульварных газетенках…

– Благодарю вас за столь познавательно-ценную информацию о вашем окаменелом моральном кодексе…

– Напротив! – резко перебил он. – Относительно морали я по-современному гибок. Например, я не разделяю старомодное мнение о том, что ребенок проклят, если рожден вне брака. Если вы полагаете, что мой сын женится на вас только потому, что вы ловко ухитрились забеременеть, – то ошибаетесь!

Свет, столь же ослепительный, как его глаза, мгновенно озарил ее сознание. Ну конечно! Черные волосы, худоба, грудной бархатный голос! Только на этом сходство кончалось. Пусть глаза Марка были всего-навсего светло-карие в крапинку, зато лицо его являло собой образец мужской красоты, которую он унаследовал не от отца. Неудивительно, что она сразу не догадалась. Каким-то образом Марк внушил ей, будто отец его гораздо старше, а он выглядит от силы на сорок. И неудивительно, что он был так шокирован ее беременностью, когда она отворила ему дверь! Клодия с трудом сдержала улыбку. Теперь-то она знает наверняка, что он ошибся. Но при виде его гнева она подумала, что вряд ли он сочтет это более забавным, чем недоразумение на пороге.

– Если бы я подумала, будто ваш сын хочет на мне жениться, я с воплями кинулась бы наутек, мистер Стоун, – сухо и совершенно искренне проговорила она. – Ведь вы – мистер Стоун, не так ли?

– Отличнейшим образом знаете, что да, черт подери! – рявкнул он.

– Ах, а как же я могла бы это знать? Насколько помню, вы не удосужились назваться, прежде чем сюда вломились. – По тому, что она узнала от Марка, такая бесцеремонность была неотъемлемой чертой Моргана Стоуна.

Марк очень мало ей рассказывал о своем происхождении: только то, что он из Веллингтона, что его мать умерла, когда он был маленьким, и воспитывал его богатый, деспотичный, придирчивый отец, чьи требования к сыну делались все жестче и невыполнимее. Будучи студентом коммерческого факультета Оклендского университета, Марк полгода назад окончательно поссорился с отцом и прекратил с ним всякие отношения. Увидев могучего отца вживе, Клодия не могла не посочувствовать отчаянному желанию Марка самоутвердиться, доказав, что этого самоутверждения он способен достичь без посторонней помощи.

– Если тесты подтвердят, что ваш ребенок – от Марка, я, разумеется, обеспечу вам денежное вспомоществование на время вашей беременности, – холодно продолжал Морган Стоун. – Если пожелаете воспитывать ребенка сами, я учрежу доверительный фонд. Мой адвокат как опекун установит затраты строго в интересах ребенка, поэтому не надейтесь на роскошную жизнь за мой счет. Если же не захотите отягощать свою жизнь ребенком, я сделаю все, что требуется…

Непонятный страх ледяным ознобом сковал Клодии позвоночник. Она положила обе руки на вздутый живот и изо всех сил пыталась подавить внезапный приступ тошноты, вызванный тем, на что, как ей казалось, Стоун-старший намекал, – ужасом от его хладнокровных фраз и неожиданным глубоким сознанием своей телесной хрупкости. Она знала, что необычно худа – ее врач все время убеждал ее прибавить в весе, но она как будто могла этого достичь только за счет остального тела: пока ее грудь и живот медленно расцветали, лицо, руки и ноги теряли прежние округлые очертания. Быть может, она и не выглядела олицетворением цветущего материнства, но ребенок был ей нужен, необходим…

– Если вы предлагаете аборт, – проговорила она, запинаясь, – то и думать об этом забудьте. Поздно. Это мой ребенок. К вам он никакого отношения не имеет…

– Если это мой внук, то самое прямое, – мрачно возразил он. – И при всей моей широте взглядов я почему-то не отношу аборты к числу запоздалых противозачаточных мер, тем более применительно к такой сексуально опытной женщине, как вы. Я хотел сказать лишь то, что готов взять на себя заботу о своем внуке, если вы окажетесь не желающей или не способной обеспечить ему надежный дом…

Пока он говорил, его бездонный синий взор скользил по ее телу, изучая ее с бесцеремонным, враждебным любопытством. Или он гадал, что его сын в ней нашел?

Платье на Клодии было очень тонкое: влажный летний зной, характерный для Окленда, изнурял ее не менее, чем тошнота. Сегодня утром она с полным безразличием надела самое легкое платье из попавшихся под руку, хотя и не рассчитанное на беременных. Пронзающий взор заставил ее остро осознать, как налилось ее тело, как туго легкий корсаж обтягивает ей груди, еле вмещая их сочное изобилие. Во взгляде не было двусмысленности, и все же Клодия почувствовала, что ярко раскраснелась. Спокойное материнское приятие коренных перемен, проистекающих в ее теле, было на миг потоплено чувственным осознанием того, что, подобно грубым первобытным изваяниям, она предстает мужским глазам как бесстыдный символ плодородия, сладострастной женской сексуальности. Этот человек смотрел на нее, понимая ее опытность в делах интимных.

Странная дрожь пробрала ее. Этот жесткий, могучий человек – дедушка! Ее ребенка? Первая мысль была почти смехотворна, вторая – совершенно отвратительна.

Он сделал шаг в ее сторону, она ахнула, дернулась назад и чуть не упала, когда задела ручку кресла. Он не позволил ей упасть, обхватив ее располневшую талию. Она инстинктивно схватила его сильные руки и попыталась оторвать их от себя.

– П-пустите!

– Вы что думали? Что я хочу вас ударить? – грубо пробурчал он. – Я женщин не бью, а в вашем положении – тем более. Вы вдруг страшно побледнели, и я подумал, что упадете в обморок. Лучше сядьте.

– Я не…

Пока она протестовала, он силой усадил ее в кресло и удерживал, хотя она сопротивлялась. Не только силач, но и страшный упрямец.

– Вы побелели при мысли об аборте и в то же время как будто не боитесь уморить вашего ребенка во чреве голодом, – отчеканил он. – Видимо, вы до того заботитесь о вашей фигуре, что не желаете придерживаться правильно сбалансированной диеты. На каком вы месяце – на пятом или шестом? А весите всего ничего, руки у вас как веточки. – Он подкрепил жгущие слова, взяв ее повыше локтя, и пальцы его соединились.

– Я от рождения тонка в кости, – оборонялась Клодия; ей претило вдаваться в подробности о своей трудной беременности перед этим сухарем. Она с наслаждением предвкушала, как он оконфузится, когда узнает правду. – А теперь, пожалуйста, уберите руки. Терпеть не могу, когда меня лапают женоненавистники, особенно если у них ручищи вроде окороков. О моей беременности вы ничего не знаете… – Она сделала судорожное движение, он отпустил ее, выпрямился, но не отходил.

– Я знаю, что в некоторых отношениях женщине ваших лет перед первой беременностью лучше не рисковать…

– Моих лет! – Желание Клодии ошарашить его правдой было пересилено возмущением. – При чем тут мои года? Мне только двадцать четыре!

– На добрых шесть лет больше, чем Марку, – невозмутимо сказал он, воспользовавшись случаем.

– Я знаю, сколько ему лет! – проскрежетала Клодия.

Когда она поместила объявление о том, что сдается комната и стол для кого-нибудь из университетского студенчества, то рассчитывала на девушку, но полгода назад к ней на порог ступил восемнадцатилетний эллинский бог, поведал грустную повесть о своем изгнании из семьи – и уговорил. Его жизнерадостность, бурная энергия и оптимизм спасли ее от опасной апатии, которая ее засасывала.

– Удивительно, что знаете вы, – колко добавила она. – Вы ему ко дню рождения даже поздравительную открытку не послали.

Марк поведал ей, что не ждет примирения с отцом, но она разглядела у него в глазах скрываемое разочарование в том, что родня его пренебрегла этим малозначительным ритуалом.

– Потому что он не счел в то время нужным уведомить меня о своем местопребывании. Да, несомненно, и вы на этом не настаивали. И лишь после того, как вы его окрутили как следует…

– Не говорите вздор! – Клодия приподняла голову и сердито посмотрела на него, пытаясь сохранить достоинство в столь неудобном положении. Она была рада, что жара вынудила собрать каскад ее черных волос в пучок, а не оставлять их распущенными, как обычно. Это, по крайней мере, придавало ей известный изыск, что в некоторой степени уравновесило неряшливость ее вида. Да еще, из-за распухших щиколоток, на ней шлепанцы! – Марк умный, вполне самостоятельный молодой человек…

– Подчеркиваю: молодой…

– И он вполне способен все решать за себя сам, собственно говоря, настаивает на этом. Может быть, если бы вы были более чутким, ему бы не пришлось…

– Сойти с рельсов и кинуться в ваши нетерпеливые объятия?

– Да перестанете ли вы перебивать? – Клодия вызывающе, хотя и с некоторым трудом, опять поднялась. – Мистер Стоун, если вы всегда ведете ваши личные дела подобным образом, то неудивительно, что у вас бывают затруднения…

– Уж вы-то, что и говорить, славитесь умением вести дела. Когда Кристофер Нэш был жив, вы звонили во все колокола о том, что он – великая любовь вашей жизни, и вот извольте: всего лишь через семь месяцев вы живете с мальчишкой вдвое моложе покойного, забеременели от него и вытягиваете из него каждый цент, который ему достанется. – Продолжая хлестать презрением ее, растерянную, он продолжал:

– О да, я знаю, что он служит на полставки в двух местах, дабы купить вашу дорогостоящую верность, несмотря на то что это идет во вред его занятиям! Слишком он слеп, не понимает, что гарантия вашей верности – его фамилия. Не все ли вам равно, получит он диплом с отличием или вообще не получит? Вас интересует не то, кем он может стать, а то, кем он является. Бьюсь об заклад, что вы до последнего доллара вычислили, скольким он владеет, будучи Стоуном! Но знайте: если он на вас женится, то от меня и цента не получит!

Клодия онемела от вины и отчаяния… Марк с упорством, переходящим в упрямство, отказывался трогать пенсион, выделенный отцом на его образование, – «помочи», как он это называл, – и она знала, что платил он ей за стол и квартиру из жалованья, получаемого за службу в пиццерии, о второй же службе ей было неизвестно. Погруженная в себя, она вяло возражала, когда Марк дарил ей разные пустячки – флакончик духов, цветы, всяческие деликатесы, дабы раздразнить ее скверный аппетит, – но он весело настаивал, чтобы она получала от них удовольствие ради них самих, поэтому она и не задумывалась, откуда у него лишние деньги.

Клодия глубоко вдохнула. С нее было вполне достаточно.

– Мистер Стоун, – хрипло проговорила она. – Все это не так. Я, конечно, не люблю вашего сына…

– Вы ничего нового не сообщили! – скрипуче рассмеялся он. – А жаль, что я не принес магнитофон: уверен, что Марк нашел бы это весьма ценным с познавательной точки зрения.

– И он меня не любит, – твердо продолжала она.

– Только думает, будто любит? Да, я знаю и это, мисс Лосон. Увлечение такого сорта делает его вполне управляемым, не так ли? Ваш опыт гоночной девицы, вероятно, бывает очень вам полезен, если надо втереться куда не следует. Жаль, что вы поощряли объект великой вашей любви так много на вас тратить, пока он был жив, – иначе после смерти он бы не оставил вас без средств. Какой же контраст представляет эта хибарка по сравнению с пятизвездными отелями, где вы и ваши пьяные подружки то и дело разносили в щепки мебель, когда обмывали очередную победу на гонках…

Клодия стиснула кулаки и прижала руки к бокам, только бы не отхлестать его, опьяненного издевательством, по лицу; все тело ее дрожало от бешеной, с трудом подавляемой ярости. Для него эта «хибарка», быть может, и ничто, но она преодолевала громадные трудности, лишь бы обзавестись своим домом, лишь бы обеспечить ребенку надежное место в катастрофически непрочном мире. Он не имеет права опоганивать дом своим презрением. Но и понимания она вымаливать у него не собирается. Нет, он заслуживает испытать немного мук, приуготовленных им для нее!

– Вы всегда верите тому, что читаете в газетах, мистер Стоун? – перешла она в наступление. – Вот уж не думала, что вы настолько доверчивы…

– Это мой сын доверчив. Всегда он был мягкотелым – себе во вред.

Пренебрежение к Марку дало новый повод ненавидеть его отца.

– Себе или вам? А знаете, мистер Стоун, ирония в том, что я ему до конца не поверила, когда он мне рассказал о вас. Решила, что преувеличивает. Даже предложила связаться с вами и договориться до чего-либо.

Синие глаза оставались потрясающе безразличными.

– Предложили помириться? Ах, как трогательно! И как для вас выгодно, если Марк вернется к семье… и к банковскому счету!

С таким же успехом можно биться головой о кирпичную стену. Да нет, подумала близкая к истерике Клодия, не о кирпичную – о Каменную[1]. Кто бы поверил, что простое недоразумение способно разрастись до такой кошмарной вражды? В подобном запутанном разговоре оказалось столько отходов и отклонений от ясной истины, что Клодия почувствовала головокружение и оторопь. Он сбивал и разъярял ее – такой безукоризненно ухоженный, такой безукоризненно правый, такой… такой безукоризненный, а она точно билась в тенетах, безнадежно понимая, что никакие ее слова не переубедят его, ведь он считает ее хищной, корыстолюбивой пройдохой.

– Но есть и другая возможность, – пробормотал он после накаленной паузы. – Она может оказаться столь же выгодной для вас, как и…

– Если предлагаете откупиться, то и не думайте! – свирепо выпалила Клодия, а головная боль, утром выгнавшая ее из постели, возобновилась с удвоенной силой. – Вон из моего дома! И немедленно!

– Из вашего дома? – Снова появилась невеселая улыбка. – Насколько мне известно, дом этот принадлежит некоей финансовой компании в большей степени, нежели вам, а уплата взносов, должно быть, пробивает изрядную брешь в вашем пособии. Ведь вы теперь живете на пособие, не так ли, мисс Лосон? Безусловно, в течение последних нескольких месяцев вы не предприняли никаких попыток поступить куда-нибудь на работу. Вероятно, решили, что беременность – хороший повод не работать в обозримом будущем – теперь, когда правительство пересматривает отношение к мастакам поживиться за счет пособий. Как это отразилось бы на вашем пособии, если бы узнали, что вы на содержании у человека, который не скупится на подарки?

– Я не обманщица! – вспылила Клодия, поднимая острый подбородок, искорки в ее глазах гневно засверкали. Ей и так было стыдно, что она из-за тяжелой беременности не работает и поэтому приходится жить на то, что она считает милостыней. А то, что этим ее донимает и он, вдвойне унизительно. – Департамент социального обеспечения все знает про Марка! Так что не думайте, будто сможете меня шантажировать, если не удастся подкупить.

– Если? – тотчас придрался он к ее оговорке. – Так вы все же согласны обсудить некоторую сумму – достаточно крупную? – И назвал цифру, от которой у нее захватило дух. К сожалению, это уничтожило остатки ее самоконтроля.

Вся дальнейшая последовательность событий снова и снова проходила перед нею в ее истерзанном рассудке: то, как она обрушила на него всю мерзкую ругань, вгонявшую ее в краску, когда она слышала это от Криса, если он проигрывал гонки из-за чьей-либо нерадивости; то, как она толкала его, эту несдвигаемую глыбу, как она молотила кулаками его непоколебимую грудь; то, как он схватил ее за локоть, пытаясь унять ее истерику; то, как она вырвалась, поскользнулась, грохнулась на бок…

Еле помня себя, она лежала на потертом ковре, а он опустился рядом с нею на колени, и на его бледном, беспощадном, каменном лице прорезались первые трещины чувства, а синие глаза оледенели от потрясения, пока он шарил у нее выше бедра.

– Вы в порядке?

– Не трогайте! – Если дотронется, она взорвется. Страх, одолевавший ее после гибели Криса, затвердел и стал мучительной уверенностью, признать которую до того мгновенья мешал ей ужас. После непрестанной рвоты в первый месяц беременности она ждала, боялась, молилась и надеялась, что это никогда не случится – мгновенье расплаты за прошлые грехи. Но только не так. Пожалуйста, Боже, только не так… Она застонала.

– Мисс Лосон… Клодия, вам плохо? – Она услышала в его голосе ужас, выраженный им против своего желания, подавляемую тревогу.

– Уходите, оставьте меня в покое… – Волна боли пробежала по ее телу, раздергивая слова на отдельные слоги; она закрыла глаза и отвернулась от него и от всего жестокого мира.

– Не могу. Ведь вам может быть плохо. Это здесь? Это ваш ребенок? – Рука его, легко, словно перышко, скользнувшая по ее животу, заставила ее содрогнуться от боли, скорее душевной, чем физической. Она зарыдала. Морган вполголоса выругался, подвинулся и она почувствовала, как деликатно он поднимает полу ее платья. Глаза ее расширились, жалкий взвизг униженного протеста замер у нее на сухих губах, когда он мягко закрыл платьем ее согнутые ноги, пригнулся поближе, чтобы отвести влажные пряди с ее потного лба, и ободряюще прошептал:

– Крови нет, Клодия. Не плачьте, вы не одна. Я о вас позабочусь. Кто ваш врач?

О Господи, добрый он так же беспощаден, как и в ярости, хотя и презирает ее. В глазах у Клодии все поплыло, в костях возникла боль – и тогда-то она оставила всякую надежду.

– Сейчас меня вырвет… – процедила она сквозь стиснутые зубы.

И ее вырвало, жестоко, а после этого он нежно поднял ее на твердый диван, сел рядом, успокаивая, гладил ее трясущееся тело и в то же время сделал срочный вызов по радиотелефону, который вынул из внутреннего кармана.

Затем он отер ей лицо прохладной, влажной тряпицей и мягко с нею говорил, причем ему как будто было безразлично, что она его не слушает:

Клодия словно ослепла, вся ушла в себя, готовясь к боли – как она знала, неизбежной.

Поехал с нею в карете «Скорой помощи» и он, и по какой-то необъяснимой причине Клодия инстинктивно вцепилась ему в руку и выпустила лишь тогда, когда больничные служащие в конце концов убедили его, что его упорное нежелание уйти из смотровой только мешает ее лечению. Остаток дня и часть вечера выродились в кляксу боли и ужаса, и, придя в себя, она решила, что все это – какой-то не правдоподобный кошмар.

Клодия внимательно осмотрела прохладную белую палату, исследовала изнеможенную пустоту внутри себя и поняла, что все это реально. Слишком реально. Глаза щипало, она их зажмурила, а когда снова открыла, рядом с нею стоял доктор. Не молодой врач из травматологического, а консультант-гинеколог из родильного отделения больницы, где она лежала как особая пациентка.

Она равнодушно выслушала его добрые соболезнования, и глаза ее оставались сухими, когда она узнала, что потеряла сына. И лишь когда врач сел возле койки и стал спрашивать о том, что она делала последние несколько дней, она выказала некий проблеск эмоции.

– А скажите, Клодия, он последнее время много двигался?

Она теребила край простыни, закрывавшей грудь.

– А он был нормальный… то есть я хочу сказать… он не был?..

– Изуродован? Нет, Клодия. Но когда вас привезли, сердце его не билось… поэтому пришлось произвести кесарево сечение: очень важно было успеть. – Он сделал паузу и продолжал более мягко:

– Ведь, наверно, вот уже некоторое время вы не чувствовали, что он двигается, правда, Клодия?

Слезы, щипавшие ей глаза, горячо потекли по щекам.

– Он… он вообще довольно спокойно себя вел – днем… а по ночам толкался.

– А последние несколько суток?

– Я… я последнее время очень уставала, крепко спала… Не знаю. Я… когда я упала, то, должно быть…

Он снял ее дрожащую руку с истерзанной простыни.

– Дорогая моя, это не потому, что вы упали. Вероятно, в глубине души вы сами это сознаете. Вы ни в чем не виноваты. От вашего падения начались преждевременные роды, и только. Но по всем признакам ребенок ваш был мертв несколько дней…

– Нет! – Она выдернула руку и прижала к плоскому животу, отстраняясь от тайной боязни, отравлявшей покой ее сновидений. – Нет… я бы почувствовала неладное… я бы что-нибудь сделала…

– Сомневаюсь, чтобы кто-то мог что-нибудь сделать. Такое порой случается…

– Что? Вы сказали, что у ребенка никаких изъянов не было, – значит, это я виновата? Что я сделала не так? – со слезами, в отчаянии прокричала она.

– Ничего, дорогая моя, – терпеливо уверил он. – И я согласен, что ребенок физически оказался безупречным, однако насчет остального мы не знаем. Я в самом начале предупредил вас, что в вашей беременности есть некоторые тревожные признаки, согласно которым вы можете и не выносить его полный срок…

– Но я делала все, как вы говорили, – жалко прошептала Клодия.

– Знаю. Для вашего ребенка вы сделали все, что могли, Клодия. Знаю. Но иногда этого недостаточно. Может быть, позже, когда больше узнаю, я смогу сообщить вам точные причины. – (Клодия решительно отвергла пугающую подоплеку его слов.) – А тем временем как можно больше отдыхайте. Потеря младенца на позднем этапе беременности травмирует сильнее, чем более ранний выкидыш. Я знаю, что, вероятно, вы не хотите сейчас это слышать, но травматолог сказал, что нет никаких хронических осложнений, которые воспрепятствовали бы дальнейшим попыткам родить ребенка. Вероятнее всего, в следующий раз вы родите нормального, живого, здорового ребенка… и необязательно в результате кесарева сечения…

– В следующий раз? – Клодия и вообразить не могла, что когда-нибудь снова решится на такую ужасную муку. – Это, знаете ли, по ошибке! – с болью вспомнила она. – Я не хотела забеременеть… такой был удар… я… вы не думаете?..

– Не думаю, и вы не должны, – строго произнес доктор. – Каковы бы ни были ваши чувства вначале, вы долго и упорно боролись за этого ребенка, а теперь предстоит борьба за то, чтобы примириться с происшедшим и жить дальше. Ну, а теперь сказать вашему другу, что он может несколько минут повидать вас? Сестры мне рассказали, что он всю ночь их донимал, ходил взад и вперед не переставая…

– Какому другу? – Марк был в отъезде, и она представить себе не могла, кто бы мог к ней прийти. Когда она впервые пришла в клинику, то из близких назвала в анкете лишь Марка да родителей в Австралии.

– Мистеру Стоуну. Очень подходящая фамилия! Сестра Досон говорит, что он несдвигаем, как скала. Он не удовлетворен краткими устными бюллетенями, которые получил от нее, и требует разговора с вашим лечащим врачом. У травматолога всю ночь не было ни единой свободной минуты, меня ждали другие вызовы, но, если хотите, я ему объясню, что происходило…

– Нет! – Голос Клодии стал пронзительным от смятения. И внезапно она ощутила, в чем источник ее мучений. Идеальная отдушина для всей ее ярости и вины. Идеальная. Как же ей было ненавистно это слово! Ненавистен и Стоун из-за того, что присутствовал, когда ее тело отвергло ребенка. – Нет. Не хочу, не говорите ему ничего! Это не друг, я его почти не знаю. Не надо ему ничего обо мне знать!

Консультант пристально посмотрел на нее.

– Он уже знает, что мы оперировали и что ребенок родился мертвым. Поскольку он был с вами, когда это произошло, не считаете ли вы…

– Нет, не считаю. – Ее волнение приблизилось к истерике. – Обещайте ничего ему не говорить! Ведь, чтобы обсуждать с посторонними состояние моего здоровья, нужно мое разрешение? Ну так я его не даю. Не хочу его здесь. Пусть уходит!

Он не мог не послушаться и через несколько минут, осмотрев швы и удостоверившись, что все в порядке, ушел. Клодия, испытывая боль, лежала на боку, словно охраняя всем телом мучительно пустое чрево. Сквозь плотно сжатые ресницы тихо сочились слезы. После медленного цветения радости внутри ее в течение последних месяцев последовал этот жестокий удар: иллюзорное счастье вырвали у нее в одно мгновение.

– Клодия!

Она открыла глаза и увидела, что над нею склонился Морган Стоун.

Даже слегка затуманенная лекарствами, она была потрясена происшедшей с ним переменой: изможден, волосы растрепаны, веки покраснели от переутомления, элегантный костюм измят. И она злобно порадовалась тому, как долго, в каком отчаянии он ждал. Так ему и надо! Это ему лежать бы затверделым и холодным где-то в больничных недрах, а не ее милому, ни в чем не повинному сыночку…

– Что вы здесь делаете? – спросила она, гневно отирая ладонью слезы. Следовало бы догадаться, что он пренебрежет словами доктора о ее нежелании видеть его, со злостью подумала она. Единственные желания, уважаемые Морганом Стоуном, – его собственные.

– Я должен был увидеть вас. Увидеть, как вы. Убедиться, не нужно ли вам чего… – Губы его сжались в тонкую, кривую, напряженную белую линию.

– Да, кое-что мне нужно – моего ребенка, живого и здорового. – Она как бы выплюнула в него эти слова с испепеляющим презрением, рожденным болью, пригвоздившей ее к кровати. – Вы это можете мне обеспечить, мистер Стоун, или же придется вам признать, что существует и то, чего ваши бесценные денежки во веки веков не купят, – например, любовь?

Большие твердые скулы его болезненного, серого, похожего на маску лица темно побагровели – клеймо позора, злобно подумала она. И все же он нес это клеймо с неким разбитым вдребезги достоинством, не уклоняясь от безмолвного обвинения в ее взгляде, и сострадание в его глазах заставило ее съежиться от лавины чувств. Для нее, слабой, уязвимой, сострадание это было еще труднее вынести, чем презрение.

– Нет, не могу.

– Так зачем вы здесь? Ребенок мой умер, а меня как будто вспороли тупыми ножами. Что вы надеетесь услышать? Достаточно ли этой кары за то, что я посмела просто существовать на одной планете с вашим милым сыночком, не говоря уж о том, чтобы завязать с ним какие-нибудь отношения? – Клодия видела, как под проросшей за ночь седоватой щетиной перекатываются у него желваки, и наконец он в полной мере испил ее едкую ненависть. Его утомленные глаза были полны глубокой муки, но она отказалась замечать ее, и наконец он, запинаясь, проговорил:

– Боже мой, нет… это был несчастный случай, Клодия. Ведь не можете же вы подумать, будто я хотел, чтобы случилось такое…

– Ах не могу? – издевалась она. – Или это не решает одну из ваших проблем, причем весьма легко? Одной позорной семейной тайной меньше. Одним паразитом, присосавшимся к стоуновскому богатству, меньше. Конечно, поблагодарит ли вас Марк за то, что вы убили родного внука, дабы помешать ему жениться на мне, – совсем другой вопрос!

Его синие глаза поблекли от потрясения, и она почувствовала себя виноватой – самую малость. Но он этого и заслуживает, с искаженной горем логичностью сказала она себе. Морган Стоун попрекал ее ветреностью, хотя на самом деле она была совсем, полностью верна Крису, даже если не всегда была убеждена, что он ей настолько же верен. В общем-то, останься Крис живым, они бы стали мужем и женой после пышного венчания, какое Крис предполагал устроить. А теперь Крис уже не чувствовал боли, навеки лишенный отцовства, которое только начал предвкушать в последние недели жизни.

– И это вы собираетесь рассказать Марку? – спросил Морган Стоун голосом гулким и таким же опустошенным, какой она ощущала и самое себя.

– Но ведь это правда? – спросила она ледяным тоном. – Вы меня толкнули… я упала – и потеряла ребенка. Вы убили моего ребенка! – Она испытывала нужду обвинить кого-нибудь кроме себя – нужду отчаянную, необходимую, чтобы выжить.

– Клодия, прошу вас…

– Ах, не беспокойтесь! – исступленно зарыдала она. – Можете не просить. Я ему не скажу. И если у вас остались хоть какие-то чувства к вашему сыну, то не скажете и вы. По-вашему, я хочу нанести ему такой удар? Хочу, чтобы он до конца дней своих нес это сокрушающее бремя – зная, что вы сделали из-за нашей с ним дружбы?

Клодия не хотела нанести Марку удар. Единственный, кто должен страдать, кто обязан страдать, – тот, чье высокомерное презрение погубило ее ребенка.

– Клодия… я… – Он замолчал, издал нечленораздельный звук и беспомощно задвигал худощавыми руками. При всей своей свирепой выдержке он выглядел… потерянным. И внезапно она ощутила ужасающий прилив нежеланного сопереживания, разделенную боязнь, самую изначальную у родителей, – боязнь потерять ребенка, все равно, младенца или взрослого. Но нет, нет, она с ним ничего не разделит, ничего к нему не почувствует… надо прогнать его… сейчас же… прежде, чем она еще более смягчится…

– А ну убирайтесь. Я чувствую себя оскверненной одним тем, что вы – в одной комнате со мной, – сказала она без всякого выражения, неожиданно безжизненным голосом. – А про нас с Марком не беспокойтесь. Мы не поженимся. Об этом и вопроса не было – я бы вам это сразу сказала, если бы вы не вломились, как громила из трущоб, да не пустились бы хамить. Сказала бы я вам и то, что он на неделю уехал с друзьями и до воскресенья не вернется…

Морган Стоун сделал резкое движение, и на случай, если оно было вызвано торжеством и облегчением, она решилась на обдуманный, завершающий выпад:

– Так что, как видите, не было терпенья – внук пропал[2]. Может быть, когда-нибудь я и обрадуюсь, что не родила на свет еще одного ребенка ваших кровей. А теперь мне совершенно все равно, если я ни вас, ни вашего сына больше никогда не увижу.

Глава 2

Клодия посмотрела в мутные глаза знаменитой рок-звезды и постаралась соврать ей как можно естественнее:

– Я уверена, что ничего такого нет. Горничная, должно быть, неверно поняла совершенно безобидный жест вашего супруга. Она была расстроена, сознавала, что находится где не следует, ну и ляпнула первое, что пришло в голову, лишь бы отвлечь внимание…

– Во всяком случае, сказать этакое – паскудство. Таких безмозглых сучонок не следует принимать на службу в гостиницу. Если вы ее не уволите, я поговорю со старшим администратором. Уж он-то, будьте уверены, меня послушается…

– Ну, разумеется, девицу уволят, – не моргнув глазом соврала Клодия и при этом старалась не морщиться от сквернословия звезды. Но это было еще деликатно по сравнению с ее первым взрывом, сочетанием слез, ярости и, как догадывалась Клодия, опасной смеси алкоголя и переутомления. Элайза Митчелл завершала последний этап кругосветного турне, начавшегося в ее родной Англии, и напряжение, бесспорно, на ней сказывалось. С одной стороны, Клодия сочувствовала гневу знаменитой гостьи, порожденному изменой, но в глубине души считала, что гнев этот вымещен не на ком следует, и не хотела, чтобы явная супружеская вражда повредила ни в чем не повинной и работящей девушке.

Чтобы окончательно загладить инцидент, потребовалось еще двадцать минут, и когда Клодия вышла из номера люкс в коридор шестнадцатого этажа, то почувствовала некоторую усталость. Гостиничный охранник при ее появлении ухмыльнулся. Скандал начался на его глазах, и он позвонил в дирекцию охраны, оберегая несчастную горничную от града гостиничного инвентаря, обрушившегося на ее голову.

– Ну как, излили елей на бурные воды[3], мисс Лосон?

Клодия вздохнула:

– Будьте любезны, позвоните кастелянше и попросите прислать горничную, опытную и предпочтительно пожилую. Нужно заменить вазу и стулья. Но пусть мисс Митчелл с мужем сперва уйдут: через сорок пять минут у нее пресс-конференция.

– Будет сделано, мисс Лосон. А знаете, из вас хороший бы получился дипломат!

– Я иностранных языков не знаю, – ответила она и криво улыбнулась. – Хотя, кажется, я только что услышала от Элайзы Митчелл два-три слова, мне до сих пор неизвестных.

Она кивнула двум охранникам, стоящим по обе стороны стеклянного лифта, и, плавно опускаясь на первый этаж, с облегчением вздохнула. Ей неприятно было лгать, даже если она понимала, что лишь не правда – верная и желаемая реакция на истерику Элайзы Митчелл: Та знала правду, но не желала в этом признаться ни самой себе, ни кому-либо еще. Как координатор отдела связей с общественностью отеля «Барон Харбор-Пойнт», она часто была вынуждена сглаживать неловкие ситуации ради престижа гостиницы, но сегодняшняя ложь оказалась, пожалуй, самой большой и самой противной за время ее работы.

Глаза ее потемнели, она повернулась посмотреть на панораму веллингтонской бухты сквозь стеклянную стену лифта, и взгляд ее невидяще скользнул по армаде маленьких судов, приветствующих несколько военных фрегатов, которые шли в Веллингтон на ежегодный праздник флота.

Нет, эта ложь – не самая большая. Самая большая в ее жизни – та, гнусная, которую она швырнула в лицо Моргану Стоуну два года назад в отдельной больничной палате. Ложь, о которой она скоро пожалела, но так и не искупила. Предпочла отстранить. Притвориться, будто ни ее, ни его не существовало вообще. В темном, потаенном углу рассудка таилось понимание того, что она совершила преступление против ни в чем не виноватого человека и приговорила не только его к бремени сознания вины в смерти ребенка, но и себя – вечно об этом помнить.

Двери лифта раздвинулись, и каблуки Клодии зацокали по гладкому мраморному полу, пока она пересекала вестибюль, направляясь к столу регистрации.

– Клодия? Клодия?

Ее остановило прикосновение твердой мужской руки. Клодия повернулась и посмотрела на человека, не узнавая его, пока он широко, по-дружески не улыбнулся.

– Знаю, Клодия, что много времени прошло, но ведь не настолько же! Это я, Марк Стоун, – помните? Мы когда-то вместе жили. – И поскольку на его шутку она тоже не отреагировала, его красивое лицо посерьезнело. – Ой, я не хотел пробуждать неприятные воспоминания или что-то в этом роде, просто до того здорово опять вас увидеть…

Появление его, как будто по мысленному зову Клодии, настолько ее ужаснуло, что потребовалось несколько секунд, прежде чем она поняла: это реальность, а не фантазия, порожденная ее нечистой совестью.

– Здравствуйте, Марк, – сипло проговорила она и заставила себя улыбнуться, смотря на его невероятно красивое лицо. С болью она осознала, что почти два года его не видела. – Извините, я, задумалась. Я… Что вы здесь делаете? – Сердце ее затрепетало в смятении, а глаза нервно осматривали вестибюль.

– Деловое свидание, встреча с одним здешним постояльцем. А вы?.. – Он посмотрел на ее одежду и не сразу оценил значок с ее именем. – Вы что, работаете здесь – в отеле?

На этот раз она улыбнулась естественно, трепет у нее в груди слегка унялся. Он был один.

– Я тут заведую отделом связей с общественностью.

– Фантастика! И вы теперь живете в Веллингтоне! Почему же вы меня не разыскали? Я же вам говорил, если вы когда-нибудь здесь окажетесь…

– Я тут всего месяца два. Все еще осваиваюсь.

Клодия уклонялась от прямого ответа. Не могла же она сказать, что пыталась отказаться от перевода из оклендского отеля «Барон Лэйк-Пойнт» именно во избежание такой случайности. Однако ее просьбу отклонили, и она сочла себя чересчур осторожной. Столица Новой Зеландии – город большой, и вряд ли она бы наткнулась на Моргана Стоуна или его сына.

– Вы и ни на одно мое письмо не ответили, – продолжал Марк. – Я, знаете ли, за вас тревожился, гадал, а вдруг вы на меня рассердились за то, что я уехал так скоропалительно и почти сразу после вашего… после того, как вы потеряли ребенка…

– Ну конечно же, нет, я понимаю, – пробормотала она, и ее сердце екнуло от малейшего признака обиды в выражении его лица. Только этого ей не хватало – взвалить на себя бремя еще одной вины!

К несчастью, она слишком хорошо поняла, почему Морган Стоун вдруг решил помириться с сыном и предложил ему стать равноправным компаньоном, если тот вернется в Веллингтон. Поспешный отъезд Марка через три недели после того, как она лишилась ребенка, состоялся в результате его неловкого объяснения: дескать, он навестил дедушку и бабушку с материнской стороны, а те его убедили, что, возможно, отец в конце концов пойдет на компромисс.

– А после вашего отъезда у меня началась горячая пора – я поступила на курсы гостиничных работников, решила продать дом, и, боюсь, до писем у меня руки не дошли, – сказала она, пытаясь не отводить глаза от его глаз, в которых сквозил бесхитростный вопрос. Смущала его неподдельная радость при встрече с нею, но теперь она могла держаться непринужденнее. Она с облегчением поняла: он не знает ничего. Она ему не рассказала ни про посещение отца, ни про выкидыш, и, судя по всему, Морган Стоун тоже хранил тайну.

– Ну, доложу вам, выглядите вы сейчас здорово. Прямо-таки потрясающе!

Марк сохранил юношеский энтузиазм, и его неуемная хвала против желания обрадовала Клодию, хотя вряд ли она могла выглядеть хуже, чем в пору их знакомства! Она знала, что совсем теперь не похожа на прежнюю себя – бледную, болезненную. Кремово-ультрамариновая униформа женщин, служащих в отеле, шла ее черным волосам, смуглоте и узкобедрой, длинноногой фигуре, а благодаря гостиничному гимнастическому залу и прекрасному питанию, предоставляемому тем из персонала, кто жил в гостинице, она чувствовала себя сильнее и здоровее, чем когда-либо в жизни.

– Да и вы – ничего себе, – ответила она, увидев роскошный костюм, в который был облачен эллинский бог, и элегантный лоск, не оставивший и следа от неряшливости студенческих дней. – Вполне изысканный великосветский кавалер.

– Вы, должно быть, путаете меня с моим отцом, – поддразнивая, ухмыльнулся он, – это он изысканный, а я по сравнению с ним – всего-навсего щенок.

Эта легкая фраза, равно как и ее подтекст, заставила нервы Клодии напрячься. Неужели перед нею – тот молодой человек, что буйно клеймил непробиваемое бездушие отца, презирал его за деловую холодность?

– А как насчет встретиться попозже да вспомнить старину?

Старину? Клодия внутренне сжалась. Посмотрела на часы и автоматически переменила тон на официальный.

– Э-э-э-э… Да я довольно загружена, Марк. У меня у самой несколько встреч, вдобавок я провожу экскурсию за кулисы гостиницы для некоторых гостей, а затем надо присутствовать на дегустации шампанского, которую мы устроили для наших постоянных…

К ее изумлению и облегчению, Марк принял ее отказ, не споря, и пожал плечами, а в глазах у него промелькнула озорная искорка.

– Ну что ж. Может, как-нибудь в другой раз.

Какая радость – снова увидеть вас, Клодия. До встречи!

Слегка пораженная, как просто ей удалось избежать того, что могло бы оказаться неловким, причиняющим боль, Клодия проводила его взглядом. Она поверить не могла, что все получилось так легко.

И правильно, что не поверила.

Через шесть часов, когда Клодия, смеясь, пила шампанское в обществе высокого блондина, изящного, как борзая, она ощутила рядом чье-то присутствие и обернулась, смеясь.

– Говорил я вам, что мы увидимся, Клодия! – Марк ликовал от сюрприза, который устроил.

– Если вы хвастаетесь тем, что вломились без приглашения, Марк, то позвольте вас предупредить, что это Саймон Мур, наш старший администратор, – иронично произнесла Клодия, знакомя мужчин, и вскользь упомянула, что Марк, будучи студентом, снимал у нее в доме комнату.

– Я тут на строго законном основании, – поднял руки Марк. – В пригласительных билетах сказано, что каждый приглашенный имеет право привести с собой одного-двух гостей. А я – из гостей Тони. – Он указал на пожилого коренастого человека, беседующего с какой-то женщиной без кавалеров, и добавил, что сегодня они вместе обедали. – Не волнуйтесь, он тоже на вполне законном основании, – язвительно добавил он, видя, как Клодия метнула взгляд на левую руку его спутника, держащего бокал. – Он разведен[4], готов к новому браку. Если хотите, Клодия, я вас познакомлю.

– Лучше вам не заниматься сводничеством, – с непринужденной улыбкой заметил Саймон. – Клодия уже состоит в браке – с гостиничным делом, не меньше, чем я, и за это я ей благодарен. Несомненно, она прекрасная работница – всегда полным-полна идей, и за краткий срок, что она здесь, успела сотворить чудеса для имиджа «Харбор-Пойнта».

– Ох, Саймон, спасибо, – ласково улыбаясь, пробормотала Клодия и при этом подумала, что он слегка пересолил.

– Просто занимаюсь связями с общественностью, – ответил он со смешинкой в карих глазах. – Как вы часто говорите, милая, если дуть в свою трубу, послышится одна-единственная, часто неприятная нота, а если каждый подует в трубу другого, получится гармоничный оркестр. Ну что ж, пожалуй, пойду – дела! – Он похлопал Клодию по плечу и кивнул Марку. – Очень интересно было с вами познакомиться, мистер Стоун. Надеюсь, вам у нас понравится.

– Я в этом уверен, – пробормотал Марк. – У вас с ним что-нибудь есть, Клодия?

– Он мой начальник, Марк. – Клодию задело его предположение. Они с Саймоном прекрасно ладили, а на нечто большее и намека не было.

– В самом деле? А он ведь не женат? И красив, и язык хорошо подвешен. Или у вас уже есть кто-нибудь еще?

– Никого, да мне и не надо…

– Гм, он, пожалуй, слишком обтекаем, – сказал Марк, следя, как легко Саймон растворяется в толпе приглашенных. – Трудно понять, искренен он или нет. Может, вы и правы, если игнорируете какую-то заинтересованность с его стороны.

– Марк! – со смехом запротестовала Клодия. – Да никакой заинтересованности нет с обеих сторон. – По тому, как он соскользнул к прежнему стилю обращения, опекая и одновременно поддразнивая ее, можно было подумать, будто они вообще не расставались. Но было не так. И теперь в какой-либо мере более тесная дружба исключалась. – А если бы и была, то это вас никак не касается, – кротко заметила она.

– Просто дружеское любопытство, Клодия, – широко улыбнулся он. – Поэтому… – Он подвинулся ближе и чокнулся с нею. – За возобновление старой дружбы! Ну а теперь поведайте, что вы делали последние два года, пока я превращался в мини-магната? Видимо, эти гостиничные курсы окупились сторицею, а?

Клодия огляделась, собираясь ему сказать, что она тут скорее по долгу службы, а не ради удовольствия и пора ей заняться приглашенными, когда взор ее скрестился со взглядом чьих-то ледяных синих глаз. На другом конце зала, беседуя с тем, кого она знала только по имени Тони, стоял Морган Стоун, и, когда их взоры встретились, он оборвал разговор и двинулся. К ней.

Мир и все в нем исчезли, кроме этой надвигающейся синей бездны. Она еле держалась на ногах, не ощущая своего веса, беспомощная, пока эта бездна устремлялась к ней, поглощая ее способность говорить, думать, двигаться. Она похолодела, похолодела до того, что ее руки и ноги буквально оледенели.

Клодия слышала, как Марк что-то сказал, попыталась к нему повернуться, но не могла, охваченная этим надвигающимся кошмаром. Она часто представляла себе этот момент, но в воображении полностью владела собою, готовая сделать то, что, как она знала, необходимо. Но не так, без предупреждения. Странный озноб пополз у нее по затылку, и она поняла: это – симптом шока. На какой-то миг она струсила и подумала, не избегнуть ли ей унижения, упав в обморок, но врожденная сопротивляемость пересилила. Краска густо покрыла ее побелевшее лицо, когда Морган Стоун остановился перед ними.

– Ну, Марк, вот и я. А это, если не ошибаюсь, приготовленный мне сюрприз? – Он говорил тем же грудным, энергичным и мрачно-сардоническим голосом, как и в тот день.

Сказать «сюрприз» было совсем недостаточно. Когда к Клодии вернулся рассудок, она смогла понять, что значат его резко сведенные челюсти, сузившиеся до величины булавочных головок зрачки во льду его глаз. Он испытал не меньший шок, чем она, только лучше владел собой.

– Ага. Я какое-то время жил у этой дамы, пока находился в Окленде. – Марк одной рукой обнял ее за плечи. – Она просто душенька. Более отзывчивой квартирохозяйки и не вообразишь!

Клодии захотелось, чтобы он выразил это иначе. Его бесхитростные слова лишь укрепили стену взаимного непонимания.

– Отзывчивую квартирохозяйку должен встретить на пути к зрелости каждый студент, – спокойно согласился отец.

О Господи, что это значит? На ледяных руках Клодии проступил пот. Она так любила свою работу. Ей не улыбалась перспектива потерять место из-за какой-то безобразной публичной сцены. Она провела языком по высохшим губам, а затем увидела, что на ее губы пристально смотрит Морган Стоун. Затем его взгляд скользнул по ее тугой груди, скрытой синим жакетом, и плоскому животу под элегантной юбкой. Может, он вспоминал ее тело переспелым, готовым разорваться от ребенка, спящего внутри? Клодия невольно шевельнула руками, как бы обороняясь, и взгляд его снова поднялся к ее лицу. Теперь нечто в его глазах, пылающее без пламени, пугало. Неужели он бросит вызов? Неужели пришло время расплачиваться за ложь?

– Ну, Марк? Представь же меня даме! Сделал ли он едва заметную паузу перед словом «дама»? А, все равно! Главное, она получила временную отсрочку. Он был готов притвориться, будто они прежде не встречались.

– Прошу тебя, папа, познакомиться с прелестной Клодией Лосон. Она здесь, в отеле, заведующая отделом связей с общественностью. Клодия, это мой отец, Морган Стоун.

Человек, воплощавший худший из ее кошмаров, протянул руку, и Клодии оставалось только вежливо взять ее. Его ладонь была горяча по сравнению с ее ладонью, холодной и влажной, и она увидела, что, почувствовав это, он моргнул. Она едва ли не ждала, что он ухмыльнется, видя, как взвинчены у нее нервы, но вместо этого он сделал нечто, глубоко ее потрясшее.

Он поднял вялую руку Клодии и прижался губами к голубым жилкам, видным от запястья до костяшек пальцев, а большим пальцем нежно, почти ободряюще, погладил ей ладонь. Глаза ее широко раскрылись, видя его склоненную голову, а когда он выпрямился во весь рост, она ощутила, что краснеет еще сильнее, с трудом подавляя желание вырвать руку и вытереть о юбку. Ну конечно, ему необходимо издеваться над нею, необходимо'.

– Брось, папа, – усмехнулся Марк. Он как будто не видел ничего странного в том, что его отец, этот высокомерный людоед, по-старинному приветствует незнакомую женщину. – Ты вгоняешь ее в краску. И не пытайся произвести на нее впечатление, только зря время потратишь: ее судьба решена.

– В самом деле? – Морган Стоун все еще держал ее руку, пальцы его сжались сильнее, а глаза быстро переходили от сына к его растерянной пленнице. Он был по-прежнему такой же большой, твердый, мужественный, каким ей запомнился, но теперь в его коротко подстриженных, черных, как смоль, волосах отчетливо проступил иней, а морщин, лучами расходящихся от его незабываемо сияющих глаз, стало несколько больше.

– Он имеет в виду слова старшего менеджера: тот только что сообщил ему, что я «состою в браке с гостиничным делом», – быстро проговорила Клодия.

– Понятно. В таком случае вы не замужем? Что это – подковырка насчет ее прошлого?

– Пока еще нет, – сказала она, ничуть не доверяя его приветливости.

– А! Значит ли это, что вы помолвлены? Как ей хотелось, чтобы у нее оказался нужный в таких случаях жених: тогда бы она разом пресекла этот учтивый допрос!

– Нет, – сухо призналась она.

– Понятно.

Что ему понятно? Клодия демонстративно согнула пальцы, и он убрал горячую ладонь. По крайней мере холодно больше не было. Ей стало ужасающе жарко, а его невозмутимость повергла ее в полное смятение.

– Вы давно переехали в Веллингтон, Клодия?

То, что он обратился к ней по имени, смутило ее, равно как и якобы невинные расспросы.

Неотвязное, презрительное «мисс Лосон» не уходило из памяти.

– Меня перевели из оклендского «Барона Лэйк-Пойнта» два месяца назад, – сказала она с натугой.

– По вашей просьбе? – Инсинуация была бесспорна.

– Нет, в Окленде мне было прекрасно, – отрезала она. – Просто у дирекции правило: регулярно перемещать служащих нашей сети из одного отеля в другой.

– И вы не могли отказаться? – задумчиво пробормотал он. – Вы впервые в Веллингтоне?

Куда он гнет? Неужели думает, будто она то и дело наезжала к Марку тайком от него? Ответ получился односложно резкий:

– Да!

– Понятно. И где вы сейчас живете?

– Здесь, в отеле, но это временно, пока я не освоюсь как следует. Ищу, где бы снять подходящую квартиру… – Хладнокровие покинуло ее, когда она поняла, что много о себе говорит, и она спросила не менее прямолинейно:

– А где живете вы? – Узнает – и постарается держаться от этого района подальше.

– У меня дом на Приморском шоссе. Стало быть, он живет на одном из холмов, расположенных на том берегу Порт-Николсона. Клодия удивилась. Скорее можно было бы подумать, что такой фанатик дела, каким представлял его Марк, предпочел бы центр, Восточную бухту или какой-нибудь другой удобный городской район для богатых. Конечно, следует помнить о виде, а с восточных бухт было удобно добраться на машине или на пароме, но человеку, видимо редко бывающему дома и ничем, кроме своего дела, не увлеченному, прекрасный вид и пляжи, скорее всего, безразличны.

– А вы женаты? – съязвила она после его спокойного ответа.

Его темные брови рывком поднялись, а Марк глухо поперхнулся – наверное, сдерживал смех.

Последовавший ответ прозвучал неприкрытой пародией на ее слова.

– Пока еще нет.

– О, а значит ли это, что у вас есть кто-то на примете? – столь же насмешливо проворковала она. – И кто же эта несч… э-э-э… счастливая… леди?

Он задумчиво и довольно долго смотрел на нее, и она пожалела, что вела себя так по-глупому вызывающе. И внезапно он улыбнулся, что сделало его еще более опасным.

– С сокрушением признаюсь, что под этой лощеной внешностью бьется грубое сердце простолюдина, – сказал он, положив ладонь на грудь. – Если я когда еще и женюсь, то не на леди, а скорее на женщине. Леди нужны, чтобы помещать их на пьедестал, а в жены годятся женщины. Граница очень тонкая, но определенная… примерно та же, что между мужчинами и мальчиками.

– А я и не знала, что такая существует, – уничтожающе процедила Клодия, надменно смотря на него – трудная задача, ибо он выше ее по меньшей мере на шесть дюймов, хотя она и на высоких каблуках.

– В самом деле? – невозмутимо протянул он. – Дорогая моя Клодия, вы и в самом деле водитесь не с теми, с кем следует.

Она была настолько поглощена подоплекой пикировки, что совсем забыла о Марке, пока он не заерзал рядом с нею.

– Эге, да вы что – ссоритесь? А я-то надеялся, что у вас возникнет пламенная взаимная симпатия. В конце концов, у вас есть что-то общее – я!

Его неостроумная шутка породила краткую, многозначительную паузу, и Клодия готова была что-нибудь ляпнуть наобум, но Морган Стоун заговорил снова – по-прежнему непринужденно и протяжно.

– Ну, Марк, пламя-то есть – не так ли, Клодия? Только мы не уверены, заливать ли нам его или раздувать.

– Да?

– Кстати, если уж заливать пламя, у Клодии пустой бокал, а я вообще ничего еще не пил.

Эта спокойная реплика подстегнула Марка к чрезмерно бурным действиям, и тот изыск, что он вовсю на себя напускал, растворился в щенячьем желании угодить.

– Ух, послушайте, дайте-ка мне… Он вынул бокал из безжизненных пальцев Клодии и ускользнул. Она и не помнила, когда выпила шампанское, и теперь, без Марка, повернулась к Моргану Стоуну, ощущая веселое головокружение. И что за пламя он имел в виду?

– Вы очень красиво выглядите – неудивительно, что он так очарован новой встречей с вами.

– Я… прошу прощения? – Клодия была уверена, что ослышалась.

Он не обратил внимания на ее изумленно распахнутые глаза, рассматривая, как ее шелковистые черные волосы красивой волной загибаются у щек.

– Нет, пожалуй, вы не красивы. Но прелестны – и очень. Еще один пример тонкой, но точной разницы. При короткой стрижке вы значительно моложе – молодая и беззаботная.

Вот уж какой-какой, а беззаботной она себя не ощущала, и, может быть, он понял это по выражению ее лица, ибо перестал ее рассматривать и тихо произнес:

– Вы так и не сказали ему, что произошло. А ведь могли бы этим увеличить пропасть между нами, но не стали. Спасибо вам за это.

– Я… я думала, что можете ему сказать вы, – запинаясь, проговорила она, ошеломленная смелостью, с какой он проник в самую сердцевину ее тайных мыслей.

– Вы же были против, – очень просто сказал он.

– А разве это что-нибудь значило? – недоверчиво спросила она и с сарказмом добавила:

– Разумеется, к вашим интересам это никакого отношения не имело.

Он и на миг не отвел свои синие глаза. – Не отрицаю. Если бы Марк со мной об этом заговорил, то, может быть, я ему и рассказал бы. Но он мне так и не открылся. Очень долгое время после того, как он вернулся, мы чувствовали себя неловко, отчужденно. Нам требовалось… приспособиться друг к другу. Если он заговаривал о вас, то всегда как-то вообще. Упоминал, что вы потеряли ребенка, однако так и не признался, даже никоим образом не намекнул, что ребенок – его. По правде говоря, он вернулся домой с такой охотой и облегчением, что я решил, будто произошедшее потрясло и тем самым избавило его от влюбленности. Я счел, что для вас обоих будет лучше, если не вмешиваться…

– Не вмешиваться? А как вы меня донимали в больнице? И вдруг сделали Марка полноправным компаньоном, тогда как раньше о каком-либо участии сына в вашем деле и говорить не желали! – Больше ничего об их разрыве она от Марка не слышала.

– Человеку свойственно ошибаться. Готов признать, что был не прав. Хотел предоставить ему выбор…

– И знали, что он предпочтет уйти от меня…

– Если бы он вас любил, то остался бы – или привез бы с собой, – отрубил он. – Это Марк решил вернуться без вас. А вы мне признались, что не любите его.

Она отвела глаза. К чему с ним спорить? Изощряться во лжи, о которой сожалеет и так?

– Несмотря на всю вашу неприязнь ко мне, Клодия, – тихо сказал он, – я сделал только то, что считал тогда лучшим для моего сына. И, смотря на вас, думаю, что, может быть, это и для вас было к лучшему…

– По-вашему, и для моего ребенка это было к лучшему! – яростно выпалила она, и мучительное состояние пустоты вновь охватило ее на миг.

И мука эта в какой-то мере, видимо, отразилась на ее лице, потому что он положил ей руку на талию и повернул – лицом прямо к себе, спиной к залу.

– Простите. Я не отмахнулся от вашей утраты. Уж кто-кто, а я знаю, сколько вы страдали. Я не донимал вас. Больше к вам никто не приходил.

– Я и тогда в вашей жалости не нуждалась, а уж теперь подавно! – гордо отчеканила она.

– Нет. Но кое-что от меня вам все-таки было нужно. Деньги. И, по правде говоря, в чудовищном количестве. – Эти безжалостные слова и нежное прикосновение к ее талии – что за чудовищный контраст! Клодия ощутила, как ее решительность растаяла от чувства стыда.

Когда она прогнала Моргана Стоуна, он не удалился безропотно. Он не оставлял ее одну. Три дня подряд приносил ей цветы, фрукты, новости о внешнем мире, хотя Клодия решительно отказалась даже смотреть на него и в его присутствии закрывала глаза и надевала наушники, висевшие над кроватью.

Когда она достаточно поправилась и уяснила, что лежит не в общедоступной больнице, а скорее в частной и что Морган Стоун вызвался уплатить за нее, у нее появились новые основания негодовать на то, как он распоряжается ее жизнью. Ей совершенно была не по средствам роскошь индивидуального ухода, а конверт, который он ей вручил, уходя на третий день, оказался завершающим, высшим унижением. Когда она с безразличием распечатала его, то нашла внутри чек на несколько тысяч долларов и краткую записку с предложением пересмотреть отношения с Марком ввиду ее теперешней независимости… а также того, что Марк в обозримом будущем станет зависеть от отцовского благоволения. Чек был выписан заранее, и это лишь подчеркнуло его уверенность в ее корыстолюбии.

Клодии не удалось швырнуть эти отступные в его надменное лицо. Больше она его не увидела и, лишенная возможности сохранить достоинство, отомстила ему единственным доступным способом: взяв у него плату за воображаемые грехи единственным образом, ему понятным, – при помощи наличных.

Впоследствии она поняла причину внезапного отъезда Моргана Стоуна. Он узнал, что Марк гостит у его родителей, и вылетел в Веллингтон защищать свое капиталовложение! Марк был в таком восторге от поразительной и, по всему, небывалой перемены прежнего решения, что Клодия тихо отказалась от бесплодного желания мстить и далее ни в чем не повинному человеку и отпустила Марка с наилучшими пожеланиями на будущее.

– А вы что же, ожидали, будто я сделаю благородный жест и откажусь от виры[5]? – презрительно спросила она. – Как видите, не отказалась. Все до последнего цента истратила.

– Это я узнал из моего банковского отчета, – невозмутимо сказал он, не отводя глаз от ее раскрасневшегося лица. – Надеюсь, вы разумно распорядились деньгами.

– Конечно. Истратила их на одежду, на драгоценности, на развлечения, – легковесно ответила она.

– Это правда, Клодия?

Почему ей показалось, что при всей внешней строгости он забавляется? Не мог же он, в самом деле, знать, что деньги ушли в уплату за курсы гостиничных работников да на жизнь, пока не удалось устроиться.

– Или вы не этого ожидали от такой пошлой пройдохи, как я?

– Только не пошлой, Клодия, ни в коем случае не пошлой, – пробормотал он. – Думаю, чего бы, по-вашему, я ни ждал, вы сделали бы как раз наоборот, просто мне в наказание за самоуверенность. Я так мало знал вас, что не имел права судить о вашем характере.

– И все-таки судили!

– Я уже сказал, что могу ошибаться, – пожал он плечами. – У меня сильная воля и горячий нрав. Такое сочетание может оказаться губительным. Это многого мне стоило, когда Марк подрос и бросил мне вызов. Хочется думать, что с годами я стал несколько мягкотелым.

– Мягкотелым? – Клодия едва не расхохоталась. Несколько сединок – одно, но ей недоставало воображения представить себе Моргана Стоуна добродушным даже в весьма почтенном возрасте.

– По-вашему, я преувеличиваю? – пробормотал он, кривя рот.

– Признаков этого я что-то не замечаю! Она критически осмотрела его с головы до ног, стараясь не замечать, как идет костюм его поджарой, крепко сбитой, мускулистой фигуре. Если уж на то пошло, он выглядит физически еще сильнее, чем два года назад.

– Это потому, что боитесь присмотреться. Вовсю стараетесь спрятаться от прошлого. Почему бы вам не выйти из укрытия, Клодия? Может быть, вы удивитесь тому, что найдете.

– Да что же это Марк не несет шампанское? – резко перебила она, совсем обескураженная его нежеланием ссориться.

– Он весьма дипломатично дает нам время познакомиться, – ответил Морган и передвинулся, заслоняя от нее зал. – Хочет, чтобы мы друг другу понравились. Это представляется ему важным. Не разочаровывайте его, Клодия. – Слова прозвучали почти предупреждением.

– Или что? – едко осведомилась она.

– Или придется объяснить истинную причину, по которой вы со мной знакомитесь безо всякого энтузиазма…

– Вы готовы сказать ему – теперь! – Это ошарашило Клодию.

Он пожал плечами:

– Почему бы нам это не обсудить за ужином?

Предложение ошарашило ее еще больше.

– За ужином? С вами?

– И с Марком… и, разумеется, с его невестой.

– Ах, у него есть невеста? – Вопрос вырвался непроизвольно.

– А он вам не сказал? – Язвительные искорки в его суженных глазах прояснили нечто новое ее разгоряченному воображению.

– Мы всего несколькими словами перемолвились. Встретились только сегодня утром, – скованно произнесла она. – Я не намереваюсь опять с ним встречаться, если вы это имеете в виду. Так что, есть у него невеста или нет, для меня не имеет значения.

– А если он захочет вас повидать?

– Откажу!

– А если он пренебрежет вашим отказом?

– А что, настырность у вас в роду? – ехидно спросила она. – Послушайте, мистер Стоун…

– Морган. Зовут меня Морган. Марк идет! – понизил он голос, и на этот раз угроза прозвучала возмутительно прямолинейно. – Если не хотите, чтобы я ворошил неприятное прошлое, то лучше подыгрывайте.

– Это шантаж!

Он, должно быть, сошел с ума. Вся эта разнузданная власть над чужими судьбами, по всему, повредила ему рассудок.

– Морган, – промурлыкала она, когда пьянящее сознание своей власти взяло верх над ее прежней осторожностью. – А разве не наоборот? У вас куда больше оснований бояться, что правда выйдет наружу. Это я могу шантажировать вас! – Ее неописуемо ликующий триумф заставил его внезапно напрячься.

– Можете, Клодия, только станете ли? В глазах Клодии замелькали золотистые искорки, и она опустила темные ресницы, как бы задумавшись, пока наблюдала тайком его бесстрастное лицо, наслаждаясь тем, как одержала над ним верх. Внутреннее удовлетворение заставило ее криво улыбнуться, на левой щеке появилась ямочка, она услышала его шумный вздох, подняла голову и отважно посмотрела ему в глаза: медовые глаза, пьянящий розовый рот – се женская надменность, неведомо для нее, была крайне чувственна.

– Могла бы!

– Попробуйте! – тихо произнес он и, прежде чем здравый смысл спас ее от несвойственной ей бесшабашности, сделал шаг в сторону, взял из рук сына бокал шампанского и приветственно поднял.

– Клодия только что предложила нам сегодня вечером вместе поужинать. Что скажешь, Марк? Может быть, ты позвонишь Серите, и тогда кутнем!

Глава 3

– Зачем вы это? – гневно спросила Клодия, пытаясь скрыть ярость под учтивой улыбкой, пока скованно двигалась по лаковому полу.

– Танцую с вами? Вы же сказали, что любите танцевать. – И Морган Стоун повернул ее деликатным, но твердым нажимом сильной руки на голую спину. И что ее дернуло надеть платье с вырезом!

– Я имела в виду этот… этот балаганный ужин! – проскрипела Клодия.

– Сами виноваты, Клодия. Вы могли бы выбрать и нейтральную почву… но предпочли трусливый выход, и ваше вранье опозорило вас, а не меня…

Трусиха. Вранье. Точность выпада глубоко пронзила ее гордость. Эти два слова подытожили все ее отношения с Морганом Стоуном. Если бы она только не запаниковала, когда он посмел предложить ей вместе поужинать!.. Но она пришла в ужас при мысли о том, что он мог бы сказать, если бы она отрицала, что идея насчет ужина принадлежит не ей. Блефовать с таким жестким и все перевидавшим человеком, как Морган Стоун, – очень серьезная ошибка. А она притворилась, будто сегодня у нее дежурство и ей надо увериться, что первый вечер недели тематических ужинов, организованных ею в главном ресторане в связи с праздником цветов, проходит гладко.

– Отлично – здесь, в отеле, и поужинаем, – легко перебил Морган Стоун ее торопливые объяснения – Лучше и не узнаете, как все проходит, чем если сами во всем примете участие! А в случае чего окажетесь под рукой…

– Ах, я не думаю…

– Если хотите, я все улажу с Саймоном.

– С Саймоном? – Клодию опять охватило странное ощущение замешательства, которое Морган Стоун как бы все время старался ей внушить.

– С Муром. С вашим боссом. У нас деловое знакомство. Собственно говоря, мы учились в одной частной школе…

– Ах, нет! – Это был совершенно непроизвольный выдох ужаса, и пронзительные синие глаза сузились, безо всякого юмора оценив ее дилемму.

– Уверяю вас, что содружество старых однокашников – вполне законное деловое предприятие, – без запинки прокомментировал он. – Или вы не одобряете?

Одобрять, когда такое содружество – тенета ядовитого паука, а она – бедная мушка, что бьется в липких объятиях!

– Нет-нет… я хочу сказать – не надо беспокоить Саймона… – торопливо проговорила она. Тем более что он разоблачил бы лживость ее оправдания. Недельная программа, посвященная празднику цветов, проводилась по идее Клодии, она отвечала за рекламу, за координацию всех мероприятий, но шеф-повар, человек в лучшем случае темпераментный, нашел бы что сказать, если бы решил, будто она пытается пролезть в его ревностно охраняемые владения.

– Вы уверены? Не хотел бы я впутывать вас в неприятности, – невинно пробормотал он.

Господи, ну и ехидный свинтус! Ведь отлично понимает, что она пытается увильнуть от его натиска. Клодия выдавила ледяную улыбку.

– Уверена. Только я хотела сказать, что вряд ли мы в столь поздний час достанем столик. – Она демонстративно переключила внимание на Марка, и голос ее бессознательно смягчился в память об их прежней дружбе, пока она пыталась притвориться хоть сколько-нибудь искренней. – Наш ресторан «Наутилус» настолько популярен, что туда записываются за несколько дней вперед, особенно по пятницам, во время специальных мероприятий.

Могла бы она догадаться, что, если дело касается Моргана Стоуна, правда подействует не больше лжи! Что он хотел, то и получал. Ей было все равно, какую разновидность угрозы, подкупа или влияния он пустил в ход, но он не просто «добыл» столик, а лучший в углу зала со стеклянной передней стеной, резко нависшей над гаванью, так что гостям казалось, будто они не на суше, а скорее в море. Клодия ни к чему и не притронулась: чересчур была поглощена разговором с Марком, совсем как хождение по натянутой проволоке, и чувствовала, что Морган следит за нею, словно коршун, отмечая каждое слово и движение. Нервы натянулись. Она чересчур многословно повествовала о своей карьере – казалось бы, хорошая, нейтральная тема, – и ей было безразлично, что она может показаться прежде всего честолюбивой.

– Но ведь выбора не было? – припомнила со злостью Клодия, стараясь не замечать завистливые женские взгляды, следующие за нею по танцевальной площадке. Она переглянулась с женщиной, которая танцевала с пухлым, жизнерадостным человечком. До чего же просты чужие жизни в сравнении с ее, безнадежно запутанной! – Я не хотела с вами ужинать где бы то ни было – и уж тем более танцевать.

– Предпочли бы танцевать с Марком?

– Он не приглашал.

– Но собирался.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

«Камень» по-английски – «стоун» (stone).

Вернуться

2

Перифраз широко известной сентенции Бенджамина Франклина «Не было гвоздя – подкова пропала…» (перевод С. Я. Маршака).

Вернуться

3

Слова из «Церковной истории англов» древнеанглииского богослова Беды Достопочтенного (672–735), ставшие в английском языке ходячим фразеологизмом. У нас их в стихотворении «Поэзия» цитировал Ф. И. Тютчев.

Вернуться

4

На Западе обручальное кольцо носят на безымянном пальце левой руки.

Вернуться

5

Вира – в средние века штраф за убийство.

Вернуться