Гремучая смесь
повесть, рассказы
Наталья Валерьевна Тимофеева
Сергей Егорович Романюта

© Наталья Валерьевна Тимофеева, 2015

© Сергей Егорович Романюта, 2015

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Ради жизни на земле

Мужик! Перед тобой то, что по праву принадлежит только тебе. В смысле, бумажка, на которой все это написано, принадлежит по праву, а вот то, что написано, это очередной факт жестокого нарушения прав и свобод человеческой половины человечества в нашей стране. Как там у них, не знаю, но, наверняка ничего хорошего. Поэтому, в случае возникновения угрозы попадания этого документа в женские руки: немедленно сожги его, в унитаз смой, съешь, в конце концов, тебе же лучше будет.

Я прекрасно знаю, что очень даже не все поверят в то, что я здесь напишу. А и не надо, потому что не для них все это пишется. Те, которые не верят, они: или с другой планеты, у них, говорят, все не так, как у людей, или те, которых победили и завоевали окончательно.

Да, раньше они гордо именовали себя свободным человечеством, но потом, как-то незаметно… Да что там незаметно!

Объяснить, понять, простить это, как раз можно. Не каждый, далеко не каждый способен выдержать все те пытки, издевательства и еще много чего такого, чему и названия-то не подберешь. И происходит это у всех, можно сказать, на виду, но далеко не каждый найдет в себе силы помочь бедолаге.

Не помогают, а заодно и не верят, как раз те, которые побежденные, но на них грех обижаться. Гораздо хуже и обиднее то, что за всеми сплошь и рядом происходящими издевательствами, стоят и спокойненько наблюдают те, которые еще или свободные, или которые свободу хоть уже и потеряли, но пока непобежденные.

Они все думают, мол, это не про нас, с нами такого не случится. Ну что ж, думайте дальше, ваше дело. Вот только когда первый раз будете мусорное ведро выносить, вспомните мои слова и оглянитесь назад. Вот тогда вы все поймете, но поздно будет.

Запомните, первый признак пропащего человека, уже бесполезного и даже вредного для человеческой половины человечества, это когда он начинает мусорное ведро выносить! Ну а второй признак, это когда он пить бросает. Там еще всякие мелочи есть, типа курения на лестничных площадках и на балконах, но на них почему-то внимания не обращают, а зря.

Я знаю, что говорю, потому что сам из тех, кому не безразлична судьба человеческой половины человечества и который старается им помочь. Признаюсь, – страшно, очень страшно, потому что если попадешь под этот «каток» – все, от тебя ничего не останется, вообще ничего! Спросите, для чего я это делаю? Отвечу. Я это делаю исключительно ради жизни на земле и никакой славы и почестей там всяких, мне не требуется.

Так что, читай мужик, запоминай, может даже, ума набирайся. Глядишь, и поможет, и спасибо потом еще скажешь. Но можешь и не говорить, оно, необязательно. Самое главное, чтобы тебе польза от всего этого была.

***

Рабочий день приближался к своему завершению, когда в кабинет одного из милицейских начальников вошел его прямой и непосредственный начальник – самый главный милиционер района одного из городов нашей страны. Какого, сами понимаете, называть не буду, потому что опасно. Вошел, и значит:

– Как обычно, не покладая рук?

– А у нас разве по другому бывает?

Непосредственный начальник присел в кресло, у окна, тем самым давая понять подчиненному, разговор предстоит хоть и полуофициальный, но серьезный. Почему серьезный? А потому, что несерьезные разговоры в таких кабинетах не разговариваются.

Подчиненный, это был заместитель начальника, присел в кресло напротив:

– Чайку, кофейку?

– Нет, что ты. – отмахнулся начальник.

– ?!

– Давай!

Заместитель направился к сейфу, открыл его и достал бутылку коньяка и два стакана. Да, именно стаканы. Те, которые пьют что водку, что коньяк из всяких там рюмок – поголовно засланы к нам иностранными разведками. Не беспокойтесь, компетентные органы в курсе и не арестовывают их только потому, что давно перевербовали и поставляют врагам лютым, при помощи этих шпионов, дезинформацию.

Начальник с заместителем никакими шпионами не были, это можно было определить хотя бы потому, что все достойные мужчин напитки, они пили исключительно из стаканов.

– Ну, поехали.

– Поехали.

– Представляешь, – начал разговор начальник. – Касаткин, совсем обнаглел.

– Погоди, Касаткин, Касаткин, – начал вспоминать заместитель. – это тот, который начальник вытрезвителя?

– Так точно, он самый. – подтвердил начальник.

Заместитель налил по второму разу. Сделано это было не потому, что оба уж так много пили. Пили конечно, но не больше, чем все другие нормальные люди. Такова была суровая необходимость. Заместитель понимал, то, что он сейчас услышит, имеет статус информации, выходящей за все известные рамки.

– Представляешь. – начал рассказывать начальник. – Ну давай, чтобы легче воспринималось. – выпили, выдохнули, закурили. – Где-то часа три тому назад пришел к нему в вытрезвитель мужик и попросился, чтобы его до утра приняли, а еще лучше, говорит, на пятнадцать суток посадили.

– Пьяный что-ли? – спросил заместитель, хотя что тут спрашивать, итак все ясно.

– В том-то и дело, что трезвый. Мало того, он даже стал рассказывать, что вообще непьющий.

– Ну это пусть он своей жене расскажет.

– Я тоже так думаю. – согласился начальник. – Врет, как сивый мерин. Ну да ладно, хочешь быть непьющим, будь им, кто тебе мешает?

– А Касаткин что?

– Что, что? Названивать мне начал, инструкции стал просить, мол, что с мужиком тем делать?

– Ну а ты?

– А что я?! Для начала, послал конечно, а потом все-таки посоветовал, мол, ты хотя бы догадайся и спроси у того мужика, чего это его в вытрезвитель так потянуло?

– Спросил?

– Спросил, слава Богу. Хоть и с моей помощью, но все-таки догадался.

– И что?

– А то, что мужик тот и впрямь в безвыходной ситуации оказался. Он женился недавно, вот в чем дело. Кажется, месяца три-четыре тому назад, молодожен еще, ети его…

– Придурок.

– Согласен. – кивнул начальник. – Налей-ка еще, что-то нервы совсем ни к черту.

Заместитель налил. Выпили. Потом, как среди настоящих мужчин водится и как самой мужеской природой им положено, закурили.

– Так вот. – продолжил начальник. – Сразу-то мужик тот видать не сообразил, а теперь оказалось, что поздно.

– Давай, говори как есть, не томи.

– Попал мужик и попал так, что никому не пожелаешь. Видать крепко нагрешил где-то, потому что у его жены и тещи, день рождения в один день получился. Представляешь?

– Спаси и сохрани… – прошептал заместитель и перекрестился.

– Вот и я о том же.

– А может быть?

– Ребята и по картотеке, и по нераскрытым, его уже пробили. Чист аки младенец. А у жены и тещи и правда, дни рождения совпадают.

– Да уж. – заместитель налил еще. – Это пострашнее Хиросимы будет.

– Какая там Хиросима?! – выдыхая, сказал начальник. – О чем ты?

– Да, согласен. – вслед за начальником выдохнул подчиненный. – Что думаешь делать?

– А что тут сделаешь? Мужика выручать надо. Приказал я Касаткину, чтобы принял. Ну а чтобы все достоверно выглядело, сказал, чтобы он в мужика того стакан водки залил, а лучше, два. Ну а завтра определим его на пятнадцать, пусть переждет, заодно отдышится.

– Да уж, все под Богом ходим. Глядишь, и не забудется доброе дело.

– Может и не забудется.

– А с Касаткиным что?

– А то, что послезавтра туда комиссию, по всей форме. Ты, как обычно, руководишь всем. И чтобы всю душу из этого Касаткина вытряс. Тут сам понимаешь, чем попахивает. Не хватало нам, чтобы контора, раньше нас туда залезла.

– Согласен. Не беспокойся, сделаю, не впервой.

– Вот и хорошо. Глядишь, пронесет. – начальник посмотрел на пустую бутылку. – Что, все выпили, что-ли?

– Обижаешь. Почему все? – сказал заместитель и направился к сейфу.

Картошка с сахаром

Подождите, немного покурю и начну… Ох ты, лень моя, матушка, на удивительные вещи способная! Сегодня проснулся и занялся тем, что блины принялся печь, на завтрак. Ничего не поделаешь, слаб человек. В отношении меня это выражается в том, что люблю блины, очень люблю. Можно конечно было сделать бутербродов, тем более, что техника их делания, отточена до автоматизма, но, но здесь надо учитывать ненаглядную мою, лень-матушку.

Если бы я настрогал бутербродов и ими позавтракал, то блины печь уже не стал бы. Ничего удивительного, думаю понятно, кто, чего и как. А так, получилось, что с утра, пораньше взял да и наступил ей на горло, вернее не я наступил, а желудок мой, голодный, наступил.

Но не все так просто оказывается. Пока пек блины, в голове, вне зависимости от меня самого, прокручивалось то, что, налопавшись блинов с вареньем и напившись кофе, я и решил записать.

Эх, вот как бы исхитриться так, чтобы приделать к голове какой-нибудь диктофон, а лучше всего, принтер. Только представьте, красотища какая – два дела сразу: пока печешь блины, вот это все на бумаге печатается. После того, тоже, два дела и сразу – лопаешь блины, кофием запиваешь и напечатанное перечитываешь. Удобно? Очень! Но тогда лени делать нечего будет, наверное потому так и не происходит.

А если без принтера, мало того, что в рукопашную все придется печатать, так еще из того, что вертелось в голове во время блинного ритуала, сюда, хорошо, если десятая часть попадет, а может вообще ничего не попасть.

И для лени-матушки раздолье полнейшее: сидишь, пишешь, а она тебя за руку дергает и: «Хорош дурью маяться. Посмотри направо, диван видишь? Пультик не забудь. Пошли, не уродуй себя и организм, вы мне целые-невредимые больше нравитесь».

А на улице погода какая-то непонятная. Вчера Интернет сказал, что сегодня будет плюс тридцать. Сегодня наступило, а плюс тридцати и в помине нету, даже совсем наоборот, облака появились и дождь пытается идти. Но странного в этом ничего нет, всего лишь, в очередной раз обманули и все, вот только зачем?

Это знаете, когда надо что-то сделать, а делать не хочется, лень-матушка буянит, занимаешься какой-нибудь ерундой, ну, как бы время оттягиваешь. Вот и я сейчас этим же занимаюсь.

Тут дело вот в чем. Вчера дописал рассказ, мать-перемать, почти две недели писал, хотя изначально думал, что за пару дней управлюсь, но не в этом дело. Дело в том, что еще надо написать какой-нибудь рассказ, а потом еще и еще, штук восемь-десять надо еще написать. Это я собрался второй сборник рассказов сделать, вот и делаю. Пока что получается, дальше, видно будет.

По моему разумению, роман писать легче и проще. Хоть и пишешь его кусками, получается, как рассказы, но там, в романе, там идея одна, поэтому легче. А рассказ, он помимо того, что маленький, так еще каждый раз новую идею ему подавай.

Не, идей-то, как раз, навалом, но не все они подходят. Вернее, не все они выдерживают отбор. Некоторые, изначально дурные, а некоторые, смотришь, ну просто загляденье, а писать, рука не шевелится, ей Богу, правда. Так что, сюда прорывается одна из десяти-пятнадцати идей этих, голову мою, непутевую, посетивших.

***

А ведь лень-то вчера, победила все-таки. Нет, на диван я не пошел, начал ерундой всякой заниматься. Какой? Не скажу, смеяться будете. Сегодня, вообще-то, тоже. Ладно, хорош, думал еще малость похулиганить, но, передумал.

Все то, что уже написал тут и то, что напишу еще, – это, своего рода неликвид, в голове осевший. Получилось так, что приперся он, откуда-то, и ни для чего не пригодился. Так и лежит, в голове, только место занимает. И выбросить вроде как жалко, поэтому вот и решил, сюда свалить.

Здесь целых два плюса просматривается: первый – место в голове освобождается под что-то новое и под новый неликвид, кстати, тоже. Второй плюс – вполне возможно, что не весь конечно, а какая-то часть этого неликвида, перейдет в ликвидное состояние, то есть, найдет своего читателя. Разумеется, на все сто в этом я уверенным быть не могу, просто-напросто подозрение у меня есть, что по земле нашей, матушке, помимо меня, еще сумасшедшие ходят.

***

Я думаю, да что там думаю, уверен, колесо и самогонку изобрел один и тот же человек. Почему один и тот же? А потому, что – гений! Ведь гениев, их во все времена не так уж и много по земле ходило и ходит. Если взять сегодняшние дни, то, кроме меня, человек пять-шесть еще где-то чудят, не больше.

Так вот, как-то попались мне умозаключения одного из моих коллег по гениальности. Не буду называть его по имени, говорю же, мало нас, сами догадаетесь. Опять же, приходится чужой гениальностью пользоваться, а это плагиат, как-никак. А я, завсегда, категорический противник плагиата во всех его проявлениях, но тут ничего не поделаешь, жизнь заставила. Да и, если не назову своего коллегу по гениальности, глядишь, то, о чем сейчас напишу, за целиком и полностью мной придуманное сойдет и в таком виде проскочит. Ну да ладно, как получится, так получится.

Оказывается, наши мозги очень даже похожи одни на другие. Не в смысле такие же умные или дурные, а в смысле, выглядят и устроены одинаково.

На себе не проверишь, поэтому приходится верить «коллеге» и повторять за ним то, что мозг человеческий состоит как бы из двух половинок, – полушарий, левого и правого.

Вообще-то ничего такого в этом нет, ну хотя бы потому, что у нас для этого аналогия имеется, а может быть прообраз, тот, который снизу и сзади располагается.

Что удивительно и примечательно, ни тот, ни другой орган, своими глазами не очень-то и увидишь. Тот, который в голове, так вообще никак, а тот, который снизу и сзади, ну разве что посредством зеркала. Ну да ладно, не в этом дело.

Те две половинки, которые в голове расположились, оказывается, каждая за что-то свое отвечает, разделение труда у них, вот как. За что отвечают половинки, которые расположились снизу, науке неизвестно. Скорее всего, не родился еще тот гений, которому предстоит это определить. Поэтому, оставлю их, до поры до времени, в покое, не до них сейчас.

Половинки мозга, которые в голове, говорил уже, они, каждая при деле, каждая при своем. Левая половинка, она же – полушарие, отвечает за разум, неизвестно за что нам даденный. Правая же половинка, это то, что по причине своей буйности и неопределенности, под категорию разума не подпадает, а потому таковым и не является. Называют эту штуку по разному, кто – подсознание, кто – душа, а некоторые все это объединили в одно и назвали совсем по другому, чуть позже узнаете как, если сразу не догадались.

Привожу краткие технические, или как там они на самом деле называются, характеристики: разум способен одновременно контролировать семь (плюс-минус две) задач. Подсознание – бесконечное количество, поэтому никто не может сказать, сколько вообще и в каждом конкретном случае.

И еще, разум, не смотря на всю скудность предоставленного ему арсенала, обладает одним, только ему присущим качеством, которым пользуется постоянно и кажись, с большим удовольствием. Он, разум, хоть по факту, в силу своей ограниченности, ни хрена не знает, зато как никто другой, умеет драть глотку и качать права, это называется – принимать решения.

Подсознание же, наверное в силу того, что на него свалился дар обозревать, выбирать из бесконечного количества возможного и применять в жизни, способности горлопанить и гнуть свое, в подавляющем большинстве случаев, не имеет.

Вот отсюда и происходит самый главный перекос в голове. Судите сами, один, который разум – дурак набитый, зато глоткой любого задавит, а второе, хоть и умное, знает все и понимает, вынуждено подчиняться, потому что горлопанить не умеет.

Когда у них про меж собой согласие, ну, бывает, что подсознанию удается объяснить и вталдычить разуму самые, казалось бы, простые вещи, вокруг такая красотища творится, что аж завидно, счастье, называется. Но бывает такое далеко не всегда, к сожалению. Почему так? А кто его знает!

***

Ничего, вернее, никого не напоминает? Ну, посмотрите по сторонам. На худой конец, в зеркало, думаю все сразу станет понятно, – мужчина и женщина.

Кто из вас кто, если с расположенным в голове сравнивать, решайте сами, у меня на этот счет свое мнение имеется. А раз оно имеется, то я им и воспользуюсь, хотя бы для того, чтобы ни под кого не подстраиваться – всем не угодишь, а я и не собираюсь.

Мужик – это, не смотря на малое количество, четко выстроенная система, которая если и дает сбои, то исключительно в силу своей малочисленности. Это как элитные войска, как спецназ ГРУ, никак не меньше.

А женщина, с ее бесконечным количеством? Она, вернее то, что у нее в голове, очень похоже на орды кочевников, которые сметают все на своем пути. Только элитный спецназ в силу их остановить и то, к сожалению, далеко не всегда.

***

Что-то меня в дурь понесло. Не иначе, как за пределы мне «семеркой» отведенные, туда, где сплошные кочевники с партизанами, заглянул. Тормознуть надо бы, а то такого понапишу, что никакая водка не поможет. Вернее поможет, только помогать ей долго придется, дня три, не меньше. Так что, пойду, ерундой какой-нибудь позанимаюсь, тем более, уже знаю, какой…

***

Не специально, конечно, оно само-собой так получилось, заметил я такую очень интересную штуку. Оказывается, на какую бы тему не начинался разговор, ну на любую, с самых возвышенных и труднопроизносимых и заканчивая матерными анекдотами с частушками, он, рано или поздно, но в конце концов, обязательно, коснется женщин. Нет, не так. Вернее будет сказать, рано или поздно, и в конце концов, женщины вытеснят всех и все из любого разговора и станут его единственной темой.

Почему так происходит, не знает никто, даже гении. И, кстати, чуть было не пропустил. Для любого уровня культурности и возвышенности разговора, видать где-то заранее припасен свой вариант «про женщину», приблизительно такой же по культурности и возвышенности, начиная от стихов-песен и плясок в стиле танго, и заканчивая хоть и тривиальным, но весьма и весьма востребованным сеновалом.

И что страшно и удивительно, никуда не денешься! А деваться надо, обязательно надо, потому что разговаривать о женщинах, это равносильно, как, сами знаете, кого поминать. Но если того нежелательно поминать к ночи, женщин нежелательно поминать, круглосуточно, вам же лучше будет.

Это одно и тоже, что в бездну вглядываться. Почему в бездну? А вы вспомните про бесконечное количество вариантов, которое в один «прекрасный» может быть применено, в частности, и к вашей жизни. А как эту бесконечность можно не только выдержать и вообще, просто воспринять, если у тебя в голове порядок и дисциплина и все в цифру семь помещается?

Один школьный учитель, не иначе по этому поводу, сказал, мол, когда вглядываешься в бездну, не забывай, что и она на тебя смотрит. Добавлю от себя: еще как смотрит!

Женщина, со всем своим бесконечием и со всеми разбойничающими ордами, она, начинает с того, что в первую очередь выражает несогласие с порядком до ее прихода в мужике и вокруг мужика существовавшим и его целиком и полностью устраивающим. Наглядным примером тому может служить тот факт, например, что каждая женщина, подчеркиваю, каждая, вне зависимости от того, замужем она или нет, воспринимает любого, опять подчеркиваю, любого неженатого мужчину, как личное оскорбление. Каково, а?

Ну а дальше, чуть зазевался, и понеслась. Ты на самом деле еще и сообразить не успел, а уже соглашаешься, что обои в твоей квартире совсем не те и мебель не та и вообще, штаны на тебе другого цвета, не такого, которого надо. А как тут сообразишь, если, ну сами поймите и подумайте, как может бесконечность поместиться в цифру семь? Да никак! Хотя, бывает, что и помещается.

Вот поэтому стараюсь держаться от женщин подальше, на всякий случай. Ну например, газировку я пью исключительно из горлышка. Даже дома мне просто в голову не придет сначала налить ее в стакан или кружку, а потом уже выпить. Правда у меня дома стаканов нету, зато кружки есть, но они совсем для других напитков предназначены. А если рядом женщина, тогда что? Тогда хрен тебе и все, что угодно, но только не газировка из горла! Проверено.

Конечно же я не являюсь женоненавистником и женщин люблю. Доказать это могу прямо здесь и сейчас. На самом деле все до того просто, что аж волосы на голове шевелятся. Скажите, а у меня, и не только у меня, выбор есть? Здесь, я уж молчу и не мечтаю о бесконечном. Даже цифра семь – мечта недостижимая, потому что в наличии имеется цифра один, которая называется, женщина. И все! Нету больше никого и ничего вокруг! Или что, мужиков что-ли любить? Хотите, любите, дело ваше, а я уж лучше смирюсь-покорюсь, и склонив свою буйну голову, матерясь на весь белый свет, признаюсь, что в жизни моей, наверное потому и беспросветной, кроме как женщину, больше и любить-то некого.

***

Глядя на соседа, у которого все хорошо, почему-то очень хочется, чтобы и у тебя тоже, в смысле, тоже самое, только совсем по-другому, без такой же, как у него. И ради достижения этого самого «хорошо» для себя лично, начинаешь надеяться, что самый страшный грех, на самом деле не самый страшный, и что, когда призовут, то поймут, войдут в положение и простят.

Ну а поскольку окончательной уверенности в этом нет, то, не взирая на требуемое душе и организму счастье, вынужден жить с вытянутой вперед рукой и ладонь так, чтобы сразу было понятно: «Не влезай, а то это самое…»

Но бывает, что и это не срабатывает, поэтому приходится хитрить и изворачиваться и не только говорить, но и всем своим видом показывать, что длина вытянутой руки оно конечно хорошо, но недостаточно, потому как небезопасно. Так что, длину эту, этак, на двадцать умножайте, оттуда и смотрите и о счастье моем думайте.

Они соглашаются, и смотрят, но хитрят и издеваются. Получается, она стоит там, рук за двадцать, с ладонями, от меня, а то и дальше, а глазищи, вот они, прямо перед носом и все смотрят, смотрят. Чего они там во мне видят, не знаю. Вот только от таких взглядов почему-то нос начинает чесаться. А поскольку происходит это не всегда после четырнадцати часов по местному времени, приходится страдать и мучиться и на время забывать о счастье, которого так вдруг, внезапно, захотелось.

Нет, я не против до такой степени, что, ну чтобы вообще и чтобы никак. Может руку-то я и вытягиваю, а то и две, но при этом, на самом деле, пребываю в твердой уверенности, что сеновал, это свято. Так что, проходите и чувствуйте себя как дома. Туфли можете не снимать, они, чуть позже, сами с вас слетят…

***

Оно, вон, то самое, написано хоть и с криком в голове и в душе, но не по-научному, потому и непонятно. Если объяснять по научному, то получится сухо и скорее всего, тоже непонятно, впрочем, кому как.

На самом деле, все это происходит из-за того, что ту самую малость, в виде цифры семь, Природой-матушкой тебе даденную, не буду конкретизировать кто, цифрой один пытается заменить. Да что там пытается, заменяет, да еще как заменяет! И шансов у семерки против единицы никаких, потому что за ней, за единицей этой, виде ударной и всесокрушающей силы, бесконечность стоит, а перед ней семерка может только слабо трепыхаться и попискивать, бывает, что матерными словами.

Я тут вспомнил, подумал и аж страшно стало. Оказывается вот почему древние народы, заметьте, все, как один, цифру семь, священной объявили и до сих пор таковой считают. Выходит, что не сегодня это началось, сегодня оно продолжается, а значит стратегия с тактикой до того выверены и отточены, что даже святость и священность семеркина не спасает.

***

Так что, хоть по-научному, хоть по правде жизни, имеется сплошной и постоянный кошмар, плавно перетекающий в ужас, от которого спасения нет и не предвидится, потому как, скорее всего, не предусмотрено, спасение это.

Для того, чтобы сохранить себя в целости и неприкосновенности, не в сеновальном смысле этого слова, разумеется, остается одно – сидеть дома и носа на улицу не показывать. Ради этого даже работой вместе с ее карьерой можно пожертвовать, потому как счастье твое, единственное, оно гораздо дороже. Это цифра семь так все там у себя расставила, распределила и результат такой выдала.

Но опять не то. На улицу, вернее в магазин, ходить надо, особенно после четырнадцати часов по местному времени. Вот тут-то и попался! Не на сто процентов, слава Богу, но, выйдя за дверь квартиры, шансы твои на самое любимое и единственное счастье срываются и как табун лошадей, несутся к нулю, не забывая по пути задеть единицу, а кого же еще?!

***

Происходит все это даже не потому, что разные мы очень: первые – сплошное дурачье и паразиты, а вторые – дуры набитые. Если бы оно все было так, поверьте, были бы среди нас: мир, совет с любовью и много всего прочего.

А разные мы потому, что Природой-матушкой задачи перед нами разные поставлены. Ну а поскольку задачи разные, то и арсеналы, для выполнения этих задач потребные, определены нам, тоже разные.

Женщин надо вперед пропускать, правда, неизвестно почему. Ну да ладно, пропущу. Женщине определена бесконечность потому, что дела, ей делаемые, не помещаются в несколько секунд или минут. Им, для полного их завершения, годы требуются, отсюда и бесконечность в голове.

Если кто забыл, хочу напомнить, прежде чем появиться на свет, сколько роднулечке-кровиночке надо пробыть в материнском чреве? Не думаю, что процесс этот сложен исключительно потому, что длится аж целых девять месяцев.

Ну и другие дела есть, которые происходят каждый день и продолжаются всю жизнь, причем, не от случая к случаю, а постоянно. Перечислять все, никакой бумаги не хватит, поэтому ограничусь двумя такими «делами»: дети плюс домашнее хозяйство, и чтобы все подруги и не подруги выли от зависти, какая я красивая, а мужики, так вообще, все до единого – в немом состоянии и в штабеля.

А у мужиков все совсем по-другому. Тоже, не буду приводить список всех неотложных дел, их много, тоже, ограничусь парочкой: соседку, ну или коллегу по работе на сеновал затащить и заначку от жены спрятать, да так, чтобы не нашла.

А теперь прикиньте, сколько времени потребуется для делания всех этих четырех дел, в смысле, для каждого по отдельности и сравните.

Да что там, не знаю, насколько популярное, а то, что известное всем, это точно, выражение гласит: «Наше дело не рожать…», дальше все знают, что рекомендовано делать и что в отдельных случаях делается…

Вот именно, бежать! Но бежать не в смысле – подлец, хотя и это бывает, а в смысле конкретного действия. Сколько, опять же, по времени, способен пробежать человек, если изо всех сил? Не думаю, что долго.

Так и с мужиком: долбанул мамонта дубиной по башке, вложил в этот удар всю свою силушку могучую и вне зависимости от того, попал или не попал, тут же устал до такой степени, что сил хватит только для того, чтобы до дома доползти и на диван упасть.

Мужик на диване, это символ и даже памятник его самоотверженному труду на благо семьи и отечества. Это незыблемо, потому что – аксиома!

И второй памятник и аксиома – женщина, после работы или после собирания в лесу грибов-ягод, неважно, на кухне, с пылесосом плюс стиральная машина и вся детьми окруженная. И паразиту этому, что на диване разлегся, внимание надо уделять, потому что, хоть и паразит, но мой паразит.

Надеюсь, теперь понятно, почему одному цифра семь, а другой – бесконечность и для чего? Ведь если наоборот, то, аж представить страшно, что получится. Вы можете представить себе мужика на диване с бесконечностью в голове и женщину на кухне, у которой кроме цифры семь, в голове-то ничего и нет? Представить такое конечно можно, но в жизнь допускать никак нельзя.

***

Вы в курсе кого, тот, не поминаемый к ночи, посылает вперед себя, если сам запутается? То-то же! Логично? Логично! Но это с его стороны, а не с её… А все потому, что, да уж занесло меня, так занесло. Ответственно заявляю, здесь Макар своих телят еще не гонял, точно!

Получается, только женщине подвластна бесконечность и больше никому, даже Высшим силам. А бесконечность эта, на то и бесконечность, что поглощает вокруг себя все подряд и ни капельки не оставляет.

Что будет, если к бесконечности прибавить семь? Правильно, ничего не будет! А что будет, если к семи прибавить бесконечность? Даже не знаю, как назвать то, что будет, наверное, и слова-то такого нету…

Мужики, те давно сообразили, что понять женщину – невозможно. Если говорить языком всей этой зауми, то невозможно в цифру семь поместить бесконечность, а потому плюнули, махнули рукой и правильно сделали.

А у женщин, у них все наоборот. «Семерка» мужской логики поглощена ими легко и просто, исключительно в силу обладания бесконечностью. Уж не знаю, зачем и почему, но женщина всю свою бесконечность, в голове у нее находящуюся, стремиться засунуть в ту самую «семерку», самым наглым образом у мужика отобранную? Отсюда чудеса с перекосами в личной и общественной жизни и получаются.

Народная мудрость гласит: «Бабке, это самое, была бы дедом!» Позвольте спросить, а за каким деду еще один дед?! Ему, во всяком случае у нас, у дикарей, у цивилизованных и культурных народов все по другому, ему исключительно бабку подавай! А бабке, ставшей дедом, нахрена ей, вернее, уже ему, еще один дед нужен? Получается, что дед, тот, который изначально рожден дедом, в бабку должен превратиться? Ведь если не превратится, то как в культурной и цивилизованной Европе получится, вот в чем дело. Оно вам надо?!

Не лучше ли, нежели, чем маяться дурью, залезть на тот же сеновал и там выяснять отношения? Думаю, там, на сеновале, сразу станет ясно, кто есть кто, к обоюдным, радости и удовольствию.

***

Тот великий дар Природы-матушки, который женщина именует – «женская логика», он, без сомнения присутствует, но к логике не имеет никакого отношения. Это нечто совсем другое, человеческому разуму неподвластное, просто назвали так, кстати, сами женщины и назвали.

Я догадываюсь, почему так оно произошло. Представьте, вам куда-то надо идти, пусть даже срочно, а у вас штанов, штук пятьдесят, и, эх, фантазировать, так фантазировать – все выстиранные и отглаженные. Не скажу, что поголовно, но думаю, половина из тех, кому «куда-то надо, срочно», опоздает, потому что штаны будет выбирать, какие одеть. Так и у женщин произошло. Тому самому, что они назвали «женская логика» правильное название есть, только они найти его, на просторах своих бесконечностей, не смогли. Вот и стырили то, что мужикам принадлежит, заметьте, по праву принадлежит.

Нехорошо получилось. Мужик, он ведь почитай с самого рождения весь бесправный и кругом обманутый, а у него еще и воровать. Стыдно должно быть, милые барышни, у вас своего навалом, а вы за чужим тянетесь.

То, что называется и на самом деле является мужской логикой очень и очень похоже на некое заасфальтированное пространство, площадь, например. Кругом один сплошной серый цвет, а посередке памятник стоит, неизвестно кому и неизвестно кем поставленный. Похоже?

А то, что женщины не знают, как назвать, потому у мужиков название и стырили, очень и очень похоже на цветущий луг по весне, как своим простором и бесконечностью, так и буйством красок. Ну и зачем всю эту прелесть черно-белым карандашом раскрашивать, а?

***

А теперь, внимание! Я больше чем уверен, что до сюда дочитали одни только женщины, а если мужики, то такие же сумасшедшие, типа меня. Да, для приведения себя в состояние равновесия можете ругаться матом, говорят, помогает.

Все это, да еще на восьми страницах компьютерного написания в формате «Word», я написал не для того, чтобы подурачиться или поиздеваться. Просто-напросто я постарался показать (открываю саму страшную тайну этого рассказа), как выглядит то, что принадлежит женщине и в каком виде высказывается ей по какому-либо конкретному поводу. Сами понимаете, в силу того, что не женщиной родился, сделать это один в один мне, конечно, не удалось и не удастся никогда, а я и не претендую.

Это скорее можно назвать: слова мои, музыка из жизни. Говорят, что блюз по настоящему, могут исполнять только темнокожие певцы, у европейцев, сколько бы они не старались, ничего путнего не получалось и не получится. А я и не стремлюсь, чтобы что-то путнее получилось. Зачем стремиться, если изначально известно, ничего этого самого, путнего, ни в жисть не получится?

***

Милые женщины, это я сейчас обращаюсь к вам, которые, с тем, что и как я написал, категорически несогласные, а потому ругаете меня, называете козлом, ну и так далее. Раз вы уж посчитали, что вот это, написанное, обращено против вас и сделано вам исключительно во вред, в силу моей лютости с ненавистью в ваш адрес, неизвестно за что, обратите это себе на пользу. Как? Да, элементарно!

Заставьте вот это все, своего мужика прочитать! Причем скажите ему, приблизительно следующее: «Говоришь, у мужиков логика есть? На, читай! Мужик писал, если не брешет, конечно! Где здесь логика, тебя спрашиваю?!»

Мужик, деваться-то некуда, он, конечно возьмет, сделает вид, что внимательно читает, но читать, разумеется, не будет. Потянет время, потребное для прочтения, ну может бы чуть-чуть поменьше, и во всем с вами согласится. Более того, тоже, назовет меня козлом и намекнет, что неплохо бы пивка, после такого нервного потрясения.

Если же ваш благоверный и вправду, прочитает это все, и до конца, а потом начнет с вами спорить и при этом пиво даже упоминаться не будет, знайте, это не мужик, вам что-то другое подсунули.

***

В детстве, было дело, задавался вопросом: «А почему картошку с сахаром не едят?» Давно было, в школу еще не ходил, но почему-то запомнилось. И еще запомнилось то, что хватило ума не попробовать, хотя и картошка, и сахар, дома в наличии имелись.

Так вот, то, что называют «женская логика», это та же картошка с сахаром. А что, теоретически такое возможно и практически, тоже возможно. Но вот почему-то даже экспериментировать не хочется, потому что нетрудно представить, что из этого получится. Наверное, только поэтому, ни в детстве, ни по его окончании, картошку с сахаром я так и не попробовал.

Почему картошка именно с сахаром? Я, правда в детстве об этом задумывался. А вспомнил это лишь для того, чтобы название у рассказа интригующим было и не более того. А вы что подумали?

Главное счастье

Прежде, чем начать думать о своем счастье и жизни, в нем располагающейся, Иван спрыгнул с сеновала и быстренько сбегал «до ветру», благо, недалеко. Забежал за угол сарая и вот он тебе, ветер вольный, со всех сторон, делай что хочешь и иди куда хочешь. Но Ивану идти куда-то, во всяком случае, сейчас, вовсе не хотелось, да он и не собирался.

Зачем куда-то идти и там искать то, что и так уже, вон, на сеновале лежит и посапывает? Еще попадется какая-нибудь…

Иван, всех девиц, которые ему по каким-либо причинам не нравились, характеризовал одним словом – несерьезная. В это его определение входили все, как добродетели, так и не очень, которыми обладали некоторые деревенские девки, кстати, не только из его деревни. Дело было конечно не только в девках, но и во многом другом, хотя и в девках тоже.

Вернувшись на сеновал и развалившись, как ему хочется и как ему удобно, Иван принялся думать и рассуждать о своем счастье, которого у него было настолько много, что любой другой парень его возраста, а то и степенный уже мужик, могли бы только позавидовать.

Самое первое счастье, не в смысле, что на первом месте в жизни, а то, что сейчас ближе всех других счастий находилось, посапывало тут же, рядышком. Счастье это, в лице односельчанки, Марьи, было счастьем совсем недавним, но уже не в первый раз счастьем. А если счастье это не первое, не в первый раз, а раз во второй или третий, то это уже как бы не счастье, это уже что-то другое, наверное, собственность, так что-ли. Правда, Иван не собирался делать из Марьи свою собственность на веки вечные, еще чего!

На сеновале очень удобно было размышлять и думать: делать никто ничего не заставляет, а самому делать ничего не хочется, да и нечего делать, пока что. Вот проснется Марья, тогда и дело появится, причем, дело неотложное, а пока что можно и о счастье подумать.

Ведь счастье, оно как самый драгоценный подарок и горячо любимая жена одновременно. Постоянно хочется что на него, на подарок этот, драгоценный, что не нее, жену, горячо любимую, смотреть, трогать их, улыбаться и самое главное, думать о них, думать много и долго, до бесконечности.

***

Самым главным счастьем, из всех счастий ему принадлежавших, наверное, было счастье, что он молод, лицом хоть и не красавец, но и лешим назвать ни у кого язык не повернется. Что силушки в нем столько, что он и сам не знает, сколько ее в нем есть.

И очень даже важно, что у этого счастья, другое счастье имеется. Оно ведь как иногда бывает, дана человеку сила, бывает, что много ее дадено, а вот распределена она по этому самому человеку, неравномерно.

Бывает, что вся сила эта только в голове и находится, а про другие части тела совсем позабыла, мол, ни к чему они, ей и в голове хорошо. А в результате, человек от такой неравномерности страдает. Да, читать-писать он умеет, бывает, что хорошо умеет. Да что там, бывает, даже арифметике знает: вычисления там всякие разные и даже формулы. Книжек много, всяких разных читает и даже на пианине играть может, а что толку?

Силы, которые у него в организме располагаются, они только в голове расположены, а в других частях тела их днем с огнем не сыщешь. Если, положим, тот же гвоздь надо забить или конскую упряжь починить и поправить, спрашивается, помогут тебе вычисления арифметические и книжки умные, названия которых никто не знает? Конечно не помогут! Вот и получается, читай и вычисляй дальше, а гвоздь не забит и упряжь не чинена.

Ладно, с гвоздями и с лошадями этими, тут, если силы в тебе только в голове располагаются, выход завсегда найти можно. Самый простой выход, заплати человеку, у которого силы для гвоздей и лошадей имеются, и он тебе все сделает, да еще благодарить будет за то, что ты, дурак, деньги на ветер выбрасываешь, а они, деньги эти, прямиком в карман этого человека и попадают.

А как, предположим, поступать, кода девка рядом, ну, барышня, по-ихнему? Оно конечно, танцы всякие, музыки и французские языки, вещи очень хорошие и до поры до времени, незаменимые. Ну поплясал ты, музыку поиграл, по-французски поговорил и в результате очаровал барышню, да так, что сил у нее больше терпеть, совсем нету. Дальше что, спрашиваю? Ведь дальше никакие музыки с французскими языками не помогут, дальше силы нужны, а сил-то и нет, они все в голове располагаются и в другие части тела проистекать наотрез отказываются. Что, опять человека, силами этими обладающего, просить и деньги за это платить? А что, не смейтесь только, некоторые так и делают.

Иван хорошо знал о таких подробностях, потому что пару раз его самого просили силу ту, которая единственная нужна, применить. Иван применял, а что тут такого? И удовольствие какое-никакое, и деньги заплачены.

А бывает, что силы человеку даденные, только в руках располагаются, а что выше, что ниже рук этих находится, там их, тоже, ни капельки нету. Наоборот тоже бывает, силы, располагаются исключительно только в тех местах, которые ниже рук находятся и которые в полный голос называть, стыд и срам сплошной.

У Ивана же, с распределением сил по организму, был полный порядок. Большая, даже можно сказать, могучая сила, от рождения ему даденная, была расположена по Ивану равномерно и так мудро, что ни голова, ни руки, ни то, что обычно срамными словами называют, на недостаток силушки этой не жаловались, всем хватало.

Пусть Иван и не знал как по-французски говорить, зато нашей грамоте довольно-таки хорошо знал, читать-писать, так вообще умел, почти свободно. Тоже самое можно сказать и про арифметику. Не знал и не знает Иван формул каких-то там мудреных, которых на самом деле не существует. Их специально придумывали, чтобы народ обманывать и бездельничество свое за этими формулами прятать. Они ему нужны?! Нужны, точно также, как говорить по-французски! Он что, в профессоры собирается или в ту самую Францию ехать? Еще чего! Ему и здесь, на своей земле и не в профессорах хорошо. И на то, что ниже рук, у Ивана силушки было достаточно, вон, подтверждение тому рядом лежит, посапывает.

Вот и получается, главное счастье Ивана это: молод и недурен собой. Не дурак, деньги считать умеет и цену им знает. Руки на месте, а значит и денежки в его карман дорогу знают и идут в него с удовольствием. Опять же, от девок, да и не только от девок, от баб тоже, почитай, что отбоя ни днем ни ночью нет и опосля, все довольные.

Наверное, это Иван так думал, вот оно самое главное счастье, которое у него есть. Есть-то оно есть, но уж больно скучно как-то получается. Выходит, что раз это есть, то больше ничего в жизни и не надо, так что-ли? Скучная жизнь тогда получается, а на скучную жизнь Иван несогласный был, потому что скучная жизнь, она жизнь несправедливая, как будто тебя обокрали. Получается, если это счастье есть, и оно самое главное, то других счастий нет вообще, гол как сокол, насчет других счастий Иван, так что-ли?

***

Додумавшись до такого, Иван недовольно повернулся на бок, нет, просто так он от счастья отказываться не собирался, не бывает лишнего счастья и принялся дальше думать.

Только глупый человек в первую очередь думает о своих бедах и несчастьях, как будто милее и дороже их, в его жизни ничего нету. Иван же не был глупым человеком, потому и думал исключительно о счастье, а о бедах и несчастьях совсем не думал, как будто их у него вообще не было. А может и не было, поди, проверь.

Все-таки, скорее всего, не было у Ивана на тот момент в жизни ни бед, ни тревог и вот почему. Когда человек даже о своем счастье начинает думать, а у него бед и печалей полным полно, то ничего из этого путнего не получается. Беды и печали эти, они такое мерзопакостное свойство имеют, что всегда лезут поперед всех и другим думкам никакой дороги к голове не дают.

Да что там говорить, такого человека за версту видно. Рожа, как будто шмеля проглотил, скукоженый весь и глаза навыкате. К такому и подходить страшно, потому что, хоть он сейчас и пытается о счастье думать, ненароком пришибить может.

Иван же был человеком без сомнения умным, поэтому беды и печали в его жизни и не водились, а если вдруг и появлялись, то надолго не приживались, счастье их прочь прогоняло. Поэтому думалось Ивану о своем счастье легко и приятно. Даже не думалось, по-другому все. Как будто кто-то, рядом с Иваном стоящий, о счастье его всем рассказывал, а Иван просто все это слышал, так правильнее будет.

Жил Иван один-одинешенек. Счастьем это конечно не назовешь, но ничего не поделаешь, так оно получилось. Мать свою Иван совсем чуть-чуть помнил, а отца не помнил вообще. Люди говорили, мол, как ушел его отец в город, на заработки, так и сгинул, да так сгинул, что больше его никто не видел. А мать, мать все больше болела, а однажды взяла и померла, Бог, значит, прибрал.

Остался Иван один-одинешенек. Родни, как выяснилось, у него не было. А может где и была, да только не захотела лишний рот к себе в дом брать, кормить-поить да воспитывать. Воспитали Ивана добрые люди, всем миром, то есть, почитай, всей деревней.

Забота общества об Иване была ясна и понятна, как то, что завтра вторник будет. Придет время, вырастет Иван, будет кого от деревни в солдаты отдавать, своих-то сыновей жалко, да и при хозяйствах они все, а этот так, перекати-поле, ни родни, ни, вообще ничего за душой нету.

Сначала определили Ивана в подпаски, а потом и в пастухи. Только изначально обществом ошибка была допущена серьезная, за что общество после и поплатилось, причем, поплатилось сполна. Определили Ивана приглядывать за барской скотиной. Сначала за козами да овцами, а потому уже и за коровами.

И все вроде бы хорошо: Иван рос, сил набирался, стадо тоже набиралось сил и бока нагуливало, и все были довольными. Отцы смотрели на своих сыновей, ровесников Ивана, с любовью и надеждой: «Вот и славно, что Иван этот у нас в деревне есть, один-одинешенек и никому ненужный. Придет время, отправится Иван этот в солдаты, службу государеву служить. А ты, сынок, в солдаты не пойдешь, скажи спасибо Ивану. Спасибо за то, что нет у него ни единой родной души на белом свете и что никому он не нужен, ну разве что царю-батюшке, и то, не иначе, как в солдатах. А ты, сынок, вырастешь, сил наберешься и будешь мне верным помощником. Летом в поле, где работы, работать, не переработать, а зимой в городе. Там тоже работы много и за нее деньги платят, так-то. А потом женю тебя, отделю, все честь по чести, и станешь ты справным хозяином, таким как я, а то еще лучше. Так и будешь жить, как я живу и как деды-прадеды твои жили».

Теперь уже ясно, но тогда никто и подумать не мог, что Иван, вместо того, чтобы дураком вырасти, воспитания-то почитай никакого, не дураком окажется. Когда пришло ему время в солдаты готовится, выкинул Иван такой фортель, что деревенские до сих пор забыть не могут. Вместо того, чтобы покорно подставить свою безродную шею под лямку солдатскую, отпросился Иван у барина в город, на заработки, а тот взял, да и отпустил. Выправил Ивану паспорт, и, прямо-таки зла не хватает, вильнул Иван хвостом, и был таков.

Знающие люди говорили, что барыня тому очень даже поспособствовала. Тут такое дело, барин, он отставной чиновник какой-то, но очень уже в возрасте. Добрый человек, ничего не скажешь, вот наверное потому жена его, барыня, а она гораздо моложе барина, им, да и не только им, а вообще всем, командует.

Она-то и посоветовала, а может быть и заставила, а то и приказала барину, отпустить Ивана в город, в артель какую-нибудь. А барин что, он мало того, что человек очень даже в возрасте, он, к тому же еще добрый и барыню во всем слушается, вот и отпустил.

Вой тогда по деревне страшный стоял, бабы выли. Пришло время парней в солдаты забирать, а Ивана-то и нету. Пришлось вместо него другого парня выбирать и отряжать, вот вам и причина. Если бы заранее знали, что так получится, то может быть никто и не голосил бы, а тут видишь как получилось?

Вот если бы тогда Иван попался на глаза, прибили бы, к бабке не ходи. Но он на глаза деревенскому обществу не попался, потому что находился в это время в городе Санкт-Петербурге, где устроился в артель грузчиков, на железнодорожной станции.

А когда по весне вернулся в деревню, страсти поулеглись, общество успокоилось. Да и что толку понапрасну буянить, назад из армии сына уже не вернешь и на другого, того же Ивана, не поменяешь. Дабы не выглядеть в своих же глазах кромешними дураками, случай этот списали на: судьбу-злодейку, самодурство барское и на долю свою крестьянскую и холопскую, а потому всю, вдоль и поперек, несправедливую и несчастную. Поэтому, деревенское общество, не иначе, чтобы не портить нервы ни себе ни людям и не давать лишнего повода почесать злые языки в соседних деревнях, простило Ивана и встретило почти как родного.

***

Так оно продолжается уже пять лет. Зимой Иван работает в Санкт-Петербурге, на железной дороге вагоны загружает, да разгружает, а летом, стало быть, у барина. Что до работы, так о ней много не расскажешь, потому что некогда, ее, работу эту, работать надо. А если есть кто очень уж любопытный, тогда милости просим – мешок на спину и иди, загружай или разгружай. Тогда и поймешь, что это за работа такая, а заодно узнаешь, появится ли у тебя желание о ней рассказывать или не появится?

Летом, конечно попроще, хотя мешки и другие разные тяжести таскать тоже приходится. Но летом ты на земле работаешь, а это совсем другое дело, чем там, где паровозы свистят и пыхтят, и сгоревшим углем воняет так, что аж мочи нет дышать этой гадостью.

Это что касаемо работы. А что касаемо жизни, так у барина житье не в пример сытнее и вольготнее. Если в городе артелью не только работать, но жить приходится, потому что почитай все артельные, такие же как Иван, из деревень пришедшие, то в деревне Иван живет в своем доме, от родителей доставшемся.

В городе ведь как, за жилье заплати, за стол заплати – туда копеечка, сюда копеечка, так расходы и получаются. Конечно Иван деньги на ветер, на кабаки там всякие и прочие непотребства, не выбрасывает, но расходы есть и с этим приходилось мириться.

Совсем другое дело, у барина. Живешь на всем готовом: кормят-поят так, как будто на убой определили. Опять же, одежку, обувку дают, ну чтобы было в чем в поле работать, а свою, на кровную копеечку купленную, не тратить и не портить. И за это все еще и деньги платят, разве не красота? Платят конечно меньше, чем в городе, но с этим и смириться можно, уж больно у житья при барине преимуществ много.

И самым, можно сказать, главным преимуществом, помимо всего прочего, является конечно же сама барыня, женщина еще в полном соку и до ужаса ненасытная.

В городе это тоже есть, но там все по-другому. Для того, чтобы силы свои, для этого самого определенные, применять и не давать им застаиваться, в кумовья приходится записываться.

Кухарок и прочей прислуги, в городе, да хоть в мешок складывай, полным полно и почитай, все, тоже, как Иван, из деревни. И у них у всех, тоже силы, для этого дела даденные, тоже имеются и применение им тоже надобно. Но живет прислуга вся эта при хозяевах, в домах ихних, а значит приличия соблюдать надо. Да и чего хорошего когда если где-то по-собачьи, за сараем? Опять же, зима, холодно.

А так, назвался кумом – милости просим. Барину, ну или купцу, спокойнее, потому как почитай все на его глазах происходит. Это значит, не шляется прислуга неизвестно где и неизвестно с кем, потому и дурную болезнь в дом не принесет. А вот если запретить куму в гости приходить, тогда обязательно шляться начнет и обязательно принесет. Хорошо если в подоле, а то бывают вещи и похуже.

И выглядит все это чинно: приходишь, положим, в гости, а хозяин с тобой чуть-ли не за ручку здоровается, а бывает, что и подарки какие дарит. Правда с подарками этими конфуз получается. Нет, не с теми, которые тебе дарят. По праздникам, и тоже никуда не денешься, самому приходится подарки названной куме дарить. И опять деваться некуда, заведено так, а подарок этот, каждый, он тоже копеечку стоит. Вот и опять получается, туда копеечка, сюда копеечка, а в результате, – расходы, что б им.

В деревне же, барыне никаких подарков дарить не надобно, даже наоборот, она сама тебе, когда денег даст, когда еще что, приятно, одним словом. Таиться приходится, но не так чтобы уж очень. Конечно же, дворня о шашнях этих все знает, но помалкивает, потому как выгоду с этого имеет.

Можно сказать, благодаря Ивану, барыня с дворовыми людьми ласковая и покладистая и почитай вообще не наказывает, а это очень даже большое преимущество. Ведь дворовый человек, он завсегда виноват. Любого хватай, хоть за косы, хоть за бороду, тащи на конюшню и по спине да по заднице с полного маху и от души, не ошибешься. Ведь народ, он так устроен. Когда он живет даже не то, чтобы при месте сытом, а в самом этом месте, обязательно начинает или приворовывать или лениться сверх меры, причем весь, без исключения. А барыня, с ними ласковая, не иначе боится, что те барину про нее с Иваном расскажут, всегда простит, а если уж и накажет, то за такое, за что и сам провинившийся хочет быть наказанным. Вот такая вот у Ивана жизнь происходит. Ничего не скажешь, хорошая жизнь.

***

А еще Иван, сам того не зная почему, вспомнил о барине. Барин-то, он мало того, что в возрасте преклонном, он кроме как книжками учеными, более ничем не интересуется, почитай круглые сутки за ними просиживает.

Что он там, с книжками этими делает, Ивану совершенно непонятно. Если их все читать и читать постоянно, то голова лопнет. Это как, например, в бычий пузырь наливать да наливать воду, без меры. Насколько-то, пузыря этого, конечно же хватит, но потом он, от воды в него поступающей, обязательно лопнет и превратится в лохмотья. Так и с головой барина. Да можно сказать, что она уже у него лопнула, потому что барин тот на свою супругу, барыню, внимания мужского совсем не обращает. Может быть сил для этого не выделено, все силы в голове находятся, а может быть книжки эти всё в барине перепутали – то, что было снизу, стало сверху и наоборот.

Правда, Иван такими мыслями себя особо не отягощал, ни к чем, мол, это. Если часто и много думать, можно в такого же, как барин превратиться, а оно ему надо? Ему и так хорошо!

Он был уверен, что никаких французских языков, пианин и танцев всяких разных, на самом деле вовсе не существует. Все это с людями происходит исключительно потому, что они не работают, а только и занимаются тем, что с жиру бесятся.

На этот счет у Ивана существовала не то, чтобы теория, а твердое убеждение. Он считал, языки все эти, французские, и пианины с танцами, есть ни что иное, как результаты болезни, которой человек в обязательном порядке заболевает, если в своей жизни ничего не делает, а только, например, книжки читает, как его барин. Мол, зараза это такая, но лекарство от нее есть – работать не покладая рук. Тогда времени, на то, чтобы с жиру беситься, вовсе не останется и с человеком будет все хорошо, как с Иваном. Мол, посмотрите на того же барина и на Ивана и сравните, а если не верите, спросите у барыни.

Своими мыслями по этому поводу, Иван ни с кем не делился и не потому, что боялся быть непонятным, а то и высмеянным. Просто-напросто он было уверен, что каждый трудовой человек думает точно так же, как он. А что до тех, которые болезнью этой уже заразившиеся, так до них ему дела никакого нет, сами заразились, пусть сами и лечатся.

***

Но настроения Ивану такие мысли совсем не портили, а скорее совсем наоборот. Выходило, что человек он мало того, что молодой, да из себя видный, так еще и человек здоровый, а это немаловажно.

Он собирался поработать в городе еще лет пять, не больше, и вернуться в деревню с тем, чтобы обзавестись хозяйством и работать на земле. Работу в городе Иван не воспринимал как что-то серьезное, как то, чем серьезный человек должен заниматься всю свою жизнь. Человек без земли и без хозяйства, считал он, это как трава, что посередине дороги растет. Каждый волен на нее наступить, проехать по ней, а то и, прости Господи, нужду справить.

Совсем другое дело, когда человек при земле и при хозяйстве, вернее, земля с хозяйством при нем. Вот это и есть настоящий человек. Не какая-то там травиночка на дороге, а могучий дуб в лесу, среди себе подобных. Такому, почитай, никакая буря не страшна, потому что много их в том лесу, таких как он, и что вместе они – сила, сладу с которой нет и не существует.

Дом родительский он поправил еще в прошлом году, да что там поправил, почитай, заново отстроил. Теперь оставалось дело за малым: обзавестись животиной домашней, купить инвентаря, Ивану очень нравилось слово, инвентарь, для работы на земле потребного ну и конечно же, жениться.

Если с живностью и с инвентарем Ивану было все предельно ясно и понятно, например, он уже знал, какой масти у него будет лошадь, то с будущей женой ясности никакой пока не было.

Можно было конечно взять в жены одну из тех девиц, с которыми ему время от времени было хорошо, но Иван пойти на такой шаг не мог.

Если девица еще до свадьбы начала к себе парней допускать, считал он, то толку для семейной жизни она совершенно не представляет. И дело даже не в том, что помимо него у нее был кто-то и что в дальнейшем, уже будучи замужней бабой, она будет благосклонна не только к мужу, но и к другим представителям мужеского пола. Основное, что не нравилось Ивану в таких девицах и в их поведении, так это ветреность характера и непостоянство, а это, как считал Иван, чуть ли не главный враг для крепкого хозяйства и семейной жизни.

Взять ту же Марью, что рядом лежит и посапывает. Хороша девка, ничего не скажешь. Опять же, отец у нее, дядя Кондрат, хозяин крепкий, а значит и приданое за ней хорошее даст. И что Марья, Иван это точно знал, кроме как с ним, больше ни с кем на сеновал не ходит, тоже, вроде бы как плюс, но, на самом деле – сплошной минус. Вот если бы она с Иваном, да на сеновал, до свадьбы, ни в какую, тогда Иван насчет Марьи-то призадумался бы. Тогда бы он в ней твердость и постоянство характера увидел, как раз то, что для его будущей семейной жизни и хозяйства его крестьянского, крепкого надобно.

А поскольку этого в Марье не наблюдалось, ничего не поделаешь, пусть ищет свое бабье счастье с кем-нибудь другим, глядишь, и найдет. Но расставаться с ней Иван покуда не собирался. Зачем тратить время на поиски другой, такой же непостоянной? Хотя очень даже можно, но это лучше делать в городе, там попроще, потому что народа побольше.

Иван, будем говорить так, слегка увлекся своими мыслями, которые увели его далеко в сторону от основной мысли, которую он и начал думать, когда проснулся. А мысль та была хоть очень даже простая, зато лучше всех других мыслей делала настроение не то, что хорошим, а таким, что лучше не бывает.

Самая эта простая мысль напрямую говорила Ивану о самом главном его счастье, о свободе, которой он сейчас обладал в полной мере и которой наслаждался. А именно: молод, недурен собой, силы что там, что там, имеются и очень хорошо имеются. Денежки тоже имеются и с каждым годом их становится все больше и больше, ну и конечно то, что неженатый еще, потому как сам себе такое определил. Как хозяин во всем и в своих поступках тоже, Иван определил себе срок, когда ему надлежит жениться и отступать от этого не собирался.

А пока что, свобода, причем, свобода полная, в твоих руках и в твоем организме. Бери ее, да хоть ложкой ешь, а хочешь, так через край пей, наслаждайся, одним словом. И никто поперек слова не в силах сказать, потому как только Иван, сам себе хозяин и никто другой больше.

***

– Не спишь? Меня ждешь? – Марья повернулась к Ивану и впилась в его губы поцелуем.

Во время поцелуя и после него, а потом опять во время поцелуя и поцелуев, они занялись тем, что силы свои, молодые и нерастраченные, друг к дружке стали применять…

А когда вдоволь наприменявшись этих сил, откинулись в разные стороны, чтобы отдышаться, с улицы послышалось:

– Марья! Скоро вы там? Долго вас ждать, что-ли?

– Сейчас идем! Подождите! – крикнула Марья.

Причем, «подождите» было произнесено, как «подождете», но Иван этого не заметил. А сама Марья, как ни в чем ни бывало, села и принялась расчесывать волосы.

– Кто это? – прошептал Иван.

– Батюшка мой, с матушкой. – совершенно спокойно и можно сказать, даже как-то скучно, сказала Марья.

Иван сполз с сеновала, подкрался к двери и посмотрел в щелку, не иначе как на этот случай, специально в двери предусмотренную. То, что он увидел, подкосило бы не только его ноги, но даже ноги былинных богатырей, таких как, Илья Муромец или Алеша Попович, например.

Напротив сарая, в котором сеновал располагался, стояли, причем, не кричали и не ругались, а стояли совершенно спокойно и выходит, что дожидались: дядя Кондрат и почему-то с дробовиком, дед Филипп, отец дяди Кондрата. Тот почему-то держал в руках вилы. Щелка узкая и видно не ахти как, но Иван рассмотрел, что помимо них, собралась почитай вся Марьина родня. Чуть поодаль стояли односельчане, человек десять, не иначе как самые любопытные, из тех, которых на белом свете интересует все и в первую очередь.

Но больше всего Ивана впечатлили: дядька Архип, брат дяди Кондрата и тетка Прасковья, мать Марьи. Первый стоял, просто стоял, и ничего в руках у него не было. Да ему и не надо ничего в руках держать. Дядька Архип был до того здоровый мужик, что, например, мог запросто через коленку оглоблю сломать, а уж такие мелочи, как ударом кулака быка-трехлетка с ног свалить, никто в деревне за чудеса не принимал и не обращал на это внимания. Говорю же, дядька Архип был до того здоровый, что круглый год ходил босиком. Все это происходило потому, что на его ножищи ни одни сапоги не налезали, малы были, а носить лапти он категорически отказывался.

Но дядька Архип, по сравнению с теткой Прасковьей выглядел такой мелочью, что и сравнивать смешно. А смешно потому, что она, мать Марьина, держала в руках икону и тоже спокойно ждала.

Вот такого удара, точно, никто не выдержал бы. Иван тоже не выдержал, не оказалось у него в голове сил, для такого случая предназначенных.

– Чего это они? – опять шепотом спросил Иван.

– За нами пришли. – Марья закончила расчесывать волосы и теперь заплетала их в косу.

– Зачем?

– Как зачем? – удивилась Марья. – Благословить нас и под венец свести.

– Какое благословление?! – теперь уже не прошептал, а прохрипел Иван. – Какой венец?

– Как какой? Самый обыкновенный, тот, что в церкви находится. Свадьба сегодня.

– Чья свадьба?

– Наша. Чья ж еще?!

– Так несогласный я. Не было у нас такого уговора.

– Так давай уговоримся. – спокойствию с которым говорила Марья, наверное мог бы позавидовать памятник, на лошади, тот самый, который Иван в городе видел. – Но если ты несогласный, что ж, насильно мил не будешь, иди тогда, откуда пришел. Только знай, это так, на всякий случай, если конечно живым через мою родню прорвешься, что староста уже за полицией послал, скоро подъедут.

– А полиция зачем? – не иначе с Иваном сейчас случилось тоже самое, что и с барином. Только у барина все поменялось местами из-за книжек, а у Ивана от всего того, что сейчас происходило.

– То, что свою честь девичью не сберегла, я как-нибудь переживу. А вот то, что ты сено у нас воруешь, пережить не в состоянии. Сеновал-то наш, али забыл?

– Какое сено? – лучше б уж Иван книжек умных начитался, чем такое. – Зачем оно мне?

– Как зачем? – похоже, Марья свято верила в то, что говорила. – Цыганам продавать. У них лошадей много, они любят сено покупать…

***

Когда Марья в первый раз вернулась под утро с сеновала, где провела ночь с Иваном, то была сразу же отловлена отцом, пару раз получила вожжами по спине и по заднице, и препровождена в дом.

– Ну, бесстыжая! – отец, он же, дядя Кондрат, уселся напротив Марьи, через стол. – Ты что же это нас с матерью позоришь?!

Словно в подтверждение того, что на ее голову свалился такой позор, что жить никакой мочи нет, мать Марьи, тетка Прасковья, завыла в голос.

– Цыц, дура! – прикрикнул на нее отец. – Болотное племя! Чуть что, так сырость да трясину разводить! Рассказывай!

– Что рассказывать? – прошептала Марья и вся покраснела.

– Все рассказывай! – прикрикнул на нее отец. – Али по вожжам соскучилась? Это я мигом устрою!

И Марья рассказала, как понравился ей Иван, по ее меркам, давно понравился, девчонкой еще была. Да что там понравился, влюбилась она в Ивана, по уши влюбилась. И вот теперь, когда в силу и в цвет вошла, решила она таким вот образом, через сеновал, отвадить Ивана и от барыни, и от других девок.

Рассказала, как бегала и подглядывала за ним, когда тот с другими девками песни пел, да хороводы водил, а с некоторыми из них и на сеновал наведывался. При этом Марья вся аж огнем горела от злости. Причем, на Ивана она злилась за то, что тот с другими девками шашни водит, а на себя за то, что мала еще, рано ей на хороводы, да на сеновалы ходить.

А этим летом, не то, чтобы не стерпела, а почувствовала в себе силу, которая сможет Ивана от других девок отвадить и к себе накрепко привязать. Другого способа, как сеновал, она не знала и не представляла, поэтому, когда после недельного знакомства, в виде частушек-шуток-прибауток, Иван позвал ее на сеновал, сразу же согласилась.

О том, что будет после, Марья не думала. Для нее на тот момент, самым главным было привязать Ивана к себе и покрепче привязать, а лучшего способа, чем сеновал, не существовало, или вы знаете какой-то другой?

Конечно же Марья хотела замуж за Ивана, но как это сделать, не знала и не представляла. Поэтому, со свойственным любой женщине легкомыслием, а может быть наоборот, мудростью, решила пока ничего не предпринимать, мол, там видно будет.

– Да уж, задала ты мне задачу, доченька-кровинушка. – отец уже не злился и не кричал, а сидел и мял бороду, не иначе как думал. – Да цыц ты! Кому сказал?! – это он жене, которая продолжала выть, правда, не так громко, как в самом начале.

«Дура девка, хотя и сообразила верно. – глядя на дочь, думал дядя Кондрат. – Иван, жених завидный. Ничего, что у него из родни никого нету. Зато как ловко он все общество вокруг пальца обвел, с солдатами! Такое не каждому под силу, здесь ум и хитрость нужны и немалые. Выходит, что у Ивана они имеются. Это хорошо, ум с хитростью в хозяйстве завсегда потребны. Без них одна дорога, – сума через плечо, и: „Подайте люди добрые“. Опять же, в городе зимой работает, деньги зарабатывает и слышал я, что в деревню хочет вернуться, хозяйством жить. Это хорошо, и много раз хорошо. Что ж, выходит, права Марья, хоть и дура. Лучшего мужа для нее вряд-ли сыщешь. Только она, в силу своей дурьей дурости, о любви думает. Ну да ладно, это пройдет. А если и не пройдет, то даже лучше будет».

Говорят, браки, ну или если по-другому как-то назвать, неважно, заключаются на небесах. Как бы не так! В крестьянской избе они заключаются, за добела выскобленным столом. А вообще-то, может быть и правда, что на небесах, просто у Ивана случай уникальный получился. Судьба его была решена, не где-то там, а здесь, на земле нашей, грешной.

– Ладно. Хоть ты и дура, – теперь уже совсем спокойно и даже весело, сказал отец. – но дочка рОдная, никуда не денешься. Слушай, что тебе надо будет сделать…

***

– Ну что ты? Спужался? – Марья заплела косу, повязала платочек, иными словами, привела себя в порядок. И теперь, обхватив его правую руку своими руками и положив голову на плечо, почти нашептывала. – Мне самой страшно. Это когда в одиночку, тогда страшно, а если вместе, то не страшно. А мы с тобой вместе. Ведь правда?

Ивану было, как бы это помягче сказать, не до Марьи, чтоб ее искорежило. От всего только что случившегося, тошнило Ивана, самым натуральным образом тошнило.

Говорят, когда происходит сотрясение мозга, тоже тошнит. Видать у Ивана, от всего произошедшего, как раз и случилось сотрясение мозга, других причин для тошноты не наблюдалось.

«Вырваться отсюда не получится. – несмотря на тошноту лихорадочно соображал Иван. – Они все меня будут на дядьку Архипа загонять, а к тому если попадешь в руки, все – пиши пропало. Переломает всего, ни одной целой косточки не оставит. Надо что-то делать. Что делать?!»

– Я тебе хорошей женой буду. – продолжала нашептывать Марья.

«Вот ведьма, взялась на мою голову. Какая жена? Рано мне жениться еще, не все еще сделал, как задумал. И если уж жениться, то не на тебе, дура».

– Я тебя люблю и всю свою жизнь любить буду. – дальше Марья принялась рассказывать как давно и как сильно она его любит, как подсматривала за ним, когда еще девчонкой была и как ревновала его и как готова была прибить что его, что девок этих, бесстыжих.

Может быть Иван все это и слышал, кто знает, но значения сказанному не придавал, не до этого. Сейчас для него было самым главным, живым и невредимым отсюда вырваться.

«Господи, помоги. – почти молился Иван. – Если поможешь мне уйти отсюда целым и неженатым, как приеду в город, самую большую свечку тебе поставлю, клянусь. Сегодня же надо в город уезжать, сегодня же…»

– Я тебе детишек нарожаю, много. И по хозяйству я все могу и в поле управляюсь. Ты не смотри, что во мне росточку немного, я здоровая и сильная.

«Какие детишки?! Какое поле?! Мне еще пять лет в городе работать, какая семья?! Вот дура, так дура, аж противно!»

– Батюшка за мной хорошее приданое даст. – не унималась Марья. – У тебя живности домашней нету, так он всю живность за мной дает, кроме коня. Он сказал, что коня мужик сам должен покупать, потому как, поскольку конь в хозяйстве – первый помощник, ему и выбирать помощника. А еще он за мной тысячу рублев деньгами дает.

Тут Ивана перестало тошнить, не иначе как о приданом услышал. Услышать-то услышал, но не позарился. Марья, сама того не понимая, выход из сложившегося тупика ему подсказала.

«Значит, делаю так: пусть думает и все думают, что на приданое ее клюнул. Приданое и правда, неплохое, но рано мне, рано! Соглашаюсь, значит. Едем в церкву, якобы венчаться. А церква-то на пригорке стоит! От нее, к речке, очень даже крутой спуск получается. Вот туда я и ломанусь. Только бежать надо будет во всю прыть, не притормаживать, даже кубарем катиться, если что, ничего страшного. Пока опомнятся, сообразят что к чему, я уже у речки буду. Да и вряд-ли они под горку побегут с такой же прытью как я, остерегаться будут, а я не буду. Потом речку переплыть и прямиком на станцию, только не на ближнюю, на другую, ту, что подальше. На ближней меня в первую очередь отлавливать будут, а там не догадаются.

Можно конечно к барыне, но нет, не годится. Спрятать-то она меня спрячет, так родня Марьина усадьбу окружит, вон их сколько, и тогда все по-новой начинать придется. Да, пусть думают, что я на приданое купился. Еще посмотрим, кто кого. От солдатчины ушел, и от вас уйду».

– И в город я за тобой поеду. А как же?! Господь велел, куда муж, туда и жена, как нитка за иголкой. – тут любой догадается, что Марья, не дожидаясь венчания, уже считала себя женой, как перед Богом, так и перед людьми. – Мне дядька Федор рассказывал, какие в этих городах непотребства творятся…

«О чем он мог ей рассказать? Он, на своей одной ноге, дальше уездного, нигде не был, наверняка! Трепло! Надо будет ему вторую ногу выдернуть!»

– Там, он говорит, похабные женщины прямо среди бела дня на мужиков вешаются. А ты мой и только мой. Никому тебя не отдам! – Марья сильнее прижалась к Ивану. – Опять же, за тобой и уход, и догляд нужен. Кто тебе поесть приготовит да постирает? Придешь домой, а там все чистенько и приготовлено все, и я тебя жду-дожидаюсь.

«Так она, похоже, еще и ревнивая! От такой бежать надо, иначе жизни не даст. Какой дом? Опомнись, дура!»

– А мы комнатку снимем, маленькую. – как бы читая мысли Ивана, хорошо, что не все, продолжала Марья. – Нам большая и ни к чему. Зачем деньги тратить? Мы на них лучше что-нибудь полезное в хозяйство купим. А я тебе и на работу обед носить буду. Пусть все завидуют. Потому что я твоя жена, а жена должна следить за мужем, чтобы перед людьми не стыдно было. А то скажут, что же это ты за хозяйка такая, если у тебя мужик неухоженный и голодный ходит?

***

– Ну, долго вы там? – донеслось с улицы. – А то батюшка серчать будет.

– Одежку принесли? – не снимая головы с плеча Ивана, получается, прямо ему в ухо, закричала Марья.

Иван от неожиданности и от сильного Марьиного голоса, да еще прямо в ухо, аж подскочил:

«Да она, кажись, еще и придурочная. Хлебну я с ней горюшка, ой хлебну. Бежать надо, бежать, бежать, бежать, но не сейчас…».

– Принесли, принесли.

В дверь сарая робко и даже можно сказать, деликатно, постучали. Марья спрыгнула с сеновала, подбежала к двери, приоткрыла ее, взяла одежду и сразу же ее закрыла.

– Давай переодеваться, люди ждут и батюшка сердится, слыхал? – и принялась, нисколько не стесняясь Ивана, раздеваться.

– Ты бы хоть мне постеснялась. – невольно вырвалось у Ивана.

– А что мне тебя стесняться? – затараторила Марья. – Жена мужа стесняться не должна и не обязана. Перед кем, как не пред мужем мне раздеваться? Больше не перед кем! Одевайся, давай. Держи свой костюм.

«Видать крепко я ее занозил. Во дела! Господи, помоги! – Иван взял протянутый Марьей костюм. – На плечиках, чтобы не помялся, как у барина. Это что же, они для меня новый костюм купили? Наверное, дядя Кондрат из приданого вычтет».

Иван тоже принялся одеваться, а куда денешься?! Пиджак, штаны, да и рубаха, оказались не из дешевых:

«Не поскупились, мать их! Не барская одежа, конечно, но и не крестьянская. Скорее, купецкая. Ну да ладно, дареному коню, как говорится. Хотя, к каким чертям, дареному? Наверняка дядя Кондрат из приданого вычтет. Я бы вычел…»

Вершиной Иванова свадебного наряда были сапоги. Хоть и предстояло находиться им на Иване в самом низу, по своей красоте и фасонисости, они безусловно были на самом верху. Мало того, что хромовые, других и быть не могло, так еще и бутылками. Если говорить барским языком – последний писк моды, хоть и купеческо-крестьянской.

– Какой ты у меня красивый! – глядя на Ивана прошептала Марья, затем подскочила к нему и впилась жадным, прямо-таки каким-то ненасытным, поцелуем. И тут же. – Мы готовы!

«Точно, чекнутая. – подумал Иван прочищая ухо после Марьиного крика».

***

На улице все уже было приготовлено. Сначала, как водится, Иван с Марьей подошли под родительское благословление. А пока шли, Марья успела прошептать:

– Насчет одежки ты не беспокойся. Сестра моя, Катька, ее соберет и домой отнесет. А после я все постираю и отглажу, лучше нового будет, залюбуешься.

Ясно дело, благословление было получено, хоть мать, тетка Прасковья и всплакнула, а отец, дядька Кондрат, хмурился. Но ничего, не поделаешь, родителям положено так себя вести. Да и как же иначе, если пришел, наглец и подлец, и увел доченьку-кровинушку-красавицу из родительского дома в свой дом, в котором еще неизвестно что и как будет. Разумеется, но это так, для того, чтобы все было по-честному. То, что не Иван увел, а наоборот, его увели, никого не смущало. Положено, чтобы Иван увел, значит, так оно и есть, и никаких гвоздей!

Тут и родня поздравлять кинулась, а их человек пятнадцать собралось, обнимали, целовали, ну и все такое. Что интересно, почитай все, упрекали Ивана в наглости и бесстыдстве, но незлобливо, а так, больше для порядка.

«Вот интересно, – каждый поцелуй оставлял на щеках Ивана свой след, как печать в документе, мало приятного. – если бы я прорываться начал, они такими же добрыми были? Вряд-ли. Тогда меня, наверное, дядька Архип один и поцеловал бы, и то, в лоб. Тьфу, исслюнявили всего, и не утрешься. Ладно, речка, она все смоет».

После Марьиных родственников, молодых стали поздравлять собравшиеся односельчане. Вот они, как раз, в отличии от молодых и Марьиной родни, находились в абсолютно беспроигрышной ситуации.

Судите сами. Если бы Иван сбежал, ну случилось бы так, чудеса, они ведь бывают, правда, редко, тогда же сколько всего можно рассказывать и пересказывать тем, кто всего этого своими глазами не видел? А сколько сверх того наврать? То-то же!

Ну а если второй вариант, который как раз и получился – все ладом и миром закончилось, значит на свадьбе можно будет есть-пить власть и вдоволь, покуда не лопнешь. А потом, немного отлежавшись, а вернее, проспавшись, все по-новой. Кондрат, он хоть мужик и прижимистый, а все правильно, так и надо, раз хозяин, на свадьбу не поскупился. Приготовления были такими, что все только диву давалась. Да, кстати, о предстоящей свадьбе в деревне знали все, кроме Ивана. И что интересно, ведь никто не сказал ему, не порадовал. А почему? Наверное, потому что так бы было не интересно.

***

Тройка, запряженная в коляску, вылетела так стремительно, что оставалось только удивляться, куда подевалось почтенное купечество и цыгане во главе с пьяным медведем? Коляска, да еще с такой прытью, как нельзя лучше подходила им, а не простым, деревенским парню с девкой. Более того, экипаж, а по другому и не назвать, был ну просто в пух и прах разукрашен цветами да лентами, что даже вблизи походил на городскую ярмарку, по случаю большого праздника.

«Барская. – глядя на коляску подумал Иван. – Значит и барыня в курсе. А если коляску дала, да еще вместе с Занзибаром, значит согласная, чтобы меня женили, сука. – Ивану стало как-то не то, чтобы обидно, грустно ему стало. Получается, обманула его барыня, обманула и предала. – Ну стерва, не важно, женят, не женят, на пушечный выстрел к тебе не подойду, вон, Занзибару глаза свои бесстыжие строй».

Не подумайте чего такого, Занзибар, это не коренной и не пристяжная, это барский кучер, имя у него такое. Как его звать на самом деле, в деревне никто не помнил, а спросить было не у кого, он, как Иван, тоже, без родни мыкался.

Лет пять-семь тому назад случилось, купил барин жеребца, породистого такого, красавца, просто загляденье, ну и, само собой, имя ему дал лошадиное, Занзибаром назвал.

А вот дальше неизвестно что получилось, говорю же, давно было, толком уже никто не помнит. То ли кучеру жеребец понравился до такой степени, что дворня от него только и слышала: Занзибар да Занзибар. А может слово никому незнакомое уж очень понравилось, только дозанзибарился кучер, прилипло это имя к нему, а жеребцу пришлось другу кличку дать: то ли Огоньком назвали, то ли еще что-то, на огонька похожее.

Барин конечно, и не раз, объяснял кучеру, что на самом деле обозначает это слово, но, похоже, тому было все равно. Да и не в кучере дело. Он-то может и осознал, что негоже человеку островом называться, вы попробуйте в этом дворовых убедить. Да что там дворовых, деревню тоже, и не одну. Так и остался кучер островом Занзибаром, ничего не поделаешь. Впрочем, его это нисколько не смущало.

Молодых усадили в коляску, остальным, что родственникам, что не родственникам, делать в ней нечего. Которые родственники, так на телегах до церквы доедут, благо, среди Марьиной родни голодранцев и в помине не было, все как один – справные хозяева. Разве что дядька Архип, тот да, ни пришей, ни пристегни, но зато здоровый, как та колокольня, а значит – простительно.

Ну а любопытствующим, а по правде сказать, охотникам до дармового угощения, в церкве так вообще, делать нечего. Их место за свадебным столом. Им там много дел предстоит: «горько» кричать, а самое главное, под это «горько» горькую не забывать пить, и закусывать. Опять же, кто как не гости будет убеждать друг друга в том, что молодые просто чудо как хороши и прямо души друг в дружке не чают? Сразу видно, любят один другого без памяти. Так что, жизнь предстоит им долгая и счастливая, а за это и выпить не грех.

Дружки-подружки, так те около церквы молодых дожидаются. Нечего им около сарая делать, правде жизни в глаза смотреть. Ведь, и это очень даже не исключено, что первый и успешный опыт по приведению Ивана в состояние совета да любви, причем любви до гроба, может быть применен и к некоторым другим любителям сеновалов.

Все расселись по телегам, молодые в коляске, разумеется, и уже было собрались чинно ехать в церкву, присутствовать при торжественном соединении двух любящих сердец, как вдруг…

Я не специально это придумал, оно на самом деле так случилось. Есть такая народная мудрость: «Вожжа под хвост попала». Значений у этой мудрости много, но не в этом дело. Дело в том, что на этот раз вожжа что-то там перепутала и вместо того, чтобы попасть под хвост лошадям, попала приблизительно в тоже самое место кучеру, Занзибару.

Ни с того, ни с сего, Занзибар вдруг засвистел, так, что любой Соловей-разбойник позавидует и заорал: «Занзибар, твою мать! Залетные! Поберегись!» и, нахлестывая лошадей, пустил тройку в такой скач, что всем аж не по себе стало.

Тройка неслась по деревенской улице, наверное, быстрее паровоза, но, похоже, Занзибару такой прыти было мало. Наверное, ему казалось, что лошади еле-еле плетутся, а потому он не преставал охаживать их кнутом. Так еще и орал при этом дурным голосом чего-то, и свистел.

Правда, надо отдать должное, Занзибар правил лошадьми хоть и совершенно по-хулигански, но уверенно и даже мастерски. Во всяком случае, коляску не бросало из стороны в сторону и молодые чувствовали себя более-менее нормально, только держаться приходилось, а так, ничего страшного.

«Это наверное Занзибар с ними заодно. – глядя на спину кучера, думал Иван. – Это он, стало быть, так лошадей гонит, чтобы я по дороге не выскочил и не сбежал. Ладно Занзибар, я тебе за это еще морду начищу, и не раз».

Однако, похоже, что ни в каком сговоре, тем более с Марьиной родней, Занзибар не был. Он сам человек неженатый, а потому прекрасно знает, что такое свобода, сколько она стоит и как страшно ее вот так вот, вдруг, потерять. Скорее всего, ему просто нравилась лихая, быстрая езда с молодецким посвистом и матюками. Видать, душа Занзибара песни требовала и в ее представлении, песня выглядела именно так. Зря на него Иван обижался, зря.

И осталось ехать-то, всего ничего. Поворот, а за ним прямо и в горку, и вот она, церква. А там все готово и даже батюшка, говорят, уже сердится…

Тут такое дело. Наверное все-таки Господь услышал молитвы и просьбы Ивана, но услышал их в каком-то неправильном виде. Скорее всего, Иван или не так молился, или подумал как-то не так, как следовало. Внезапно коляска как бы подскочила, ну, как будто подпрыгнула. Иван только и успел понять, что он уже не в коляске, а летит куда-то, ну а дальше, дальше наступили темнота и тишина…

***

«Это в честь чего же я так напился? – было первое, что пришло в Иванову голову. – Вроде бы и праздника никакого не было. Водички бы, а лучше кваску».

Он открыл глаза. Вот если бы Иван действительно был с похмелья, тогда бы точно удивился, потому что, даже не шевелясь, увидел, находится он не дома и не в какой-нибудь другой избе или в сарае, а неизвестно где, но он нисколько не удивился. Хотел было получше рассмотреть, где это он, да куда там! Голова совсем не шевелится и болит так, что спасу нет. А если не шевелясь, то видно – потолок побеленный, правда, давно, серый весь. Краем глаза кровати какие-то видно и еще то, что не один он здесь.

Иван хотел было встать, да куда там, как будто всего гвоздями прибили. Подняпрягся, все без толку, только боль во всем теле появилась, аж застонал.

– Смотри, жених очухался! – услышал Иван. – Живой?! – над ним склонилась рожа с всклокоченной бородой, причем, рожа незнакомая.

Иван принялся материть незнакомца за то, что тот над ним издевается, связал всего и сказал еще, что пить хочет. Но из всего «сказанного» всклокоченная борода поняла только то, что жених хочет пить.

– Пить хочет! – заорала бородатая рожа. – Значит живой! – и засмеялась.

– Очнулся касатик, – какая-то женщина в белом платке появилась. – ну и слава Богу. Три дня как беспамятный лежишь, дохтур волноваться уже начали.

«Дохтур? Какой дохтур? – Иван хотел объяснить этой глупой тетке, что никакой дохтур ему не нужен, что он пить хочет. Видать крепко погулял, все-таки. И, мол, вообще, кто она такая и где он находится?»

Но тетка кажись и впрямь попалась глупая. То, что произошло дальше, Иван воспринял, не иначе, как самое гнусное над собой издевательство, почище, чем то, что привязанный лежит. В руках женщины откуда-то появился чайник, самый обыкновенный, только маленький, в котором заварку заваривают. А дальше, женщина засунула носок этого чайника ему в рот. От такого наглого к себе обращения, Иван чуть было не поперхнулся и хотел было эту гадость выплюнуть, но не выплюнул, уж очень пить хотелось.

«Странно как-то. – удивился Иван. – что-то я уж очень быстро напился. – Да что там, ему показалось, что он из этого чайника не меньше ведра выпил. – Чайник маленький, а воды много влезает. Тетка эта, не иначе как ведьма».

И снова наступили темнота и тишина…

***

– Мне вчерась бабка Касьяниха, соседка, знаешь ее, сказала: ты, говорит, завтра к нему поезжай, в памяти он будет и что больше тебя лихоманка к себе забирать не будет, на поправку пойдешь. – рядом сидел дядька Кондрат и улыбался.

То ли от его слов, то ли само-собой получилось, но Иван вспомнил все и сразу. Про сеновал, про то, что женить силком надумали, про Занзибара и про то, как из коляски куда-то полетел…

– Уже неделю беспамятный лежишь. – видать дядька Кондрат и правда был рад, что Иван пришел в себя, потому что борода его от улыбки расползалась по лицу как та клякса по бумаге. – Я уж и денег дохтуру сулил, ну чтобы он сделал что-нибудь, а тот от денег отказался, мол, ждать надо, а сделать пока что ничего нельзя. Еще и наругал меня, будто я, наоборот, извести тебя хочу. Ну, слава Богу, очухался. Сильно болит?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.