Полина Копылова
Летописи Святых земель

Не щадить ни чужих, ни своих,

Не жалеть золотого песка…

Беспощадный совет для двоих,

У которых не дрогнет рука.

Украшая насмешку судьбы

Ожерельем отвергнутых фей,

Мы увидим, что люди слабы,

Но и боги ничуть не сильней.

И в безжалостном холоде скал

Неизменный застынет приказ:

Не похожий на нас идеал

Не считать идеалом для нас!

Юлия Вахновецкая

Часть 1
КОРОЛЕВА И ЕЕ СЛУГИ

Глава первая

ЗАЧИН

В «Веселой обители» «день» только начинался, как всегда, худшим часом навечно перекошенных суток, тягучим, часом ожидания, когда все трезвы и одеты, а «прихожан» еще нет.

Камины уже затопили. Только что подняли с пола большую люстру с зажженными свечами. По углам, на засаленном дубе обшивки, закопошились редкие тени. Сластей еще не разносили. Дневные разговоры сами собой угасли, порой кто-нибудь скажет два-три пустых слова, и снова наступит тугое молчание. Сквозь прикрытые резные ставни и переливчатые стеклышки доносился постук капели – накатила предновогодняя оттепель с мокрыми комкастыми метелями, промозглая сверх всяких сил.

Лучшая из девиц, Лийф, прошлась по залу меж крытых коврами скамей, лениво покачивая бедрами. Ей было тоскливо. Вот если б лето, положила бы она подушку на подоконник, легла бы на нее грудью и озирала бы вечереющую улицу, отпуская веселые шуточки и радуясь пыльной закатной прохладе… Где там! Капли стучат, как молоточки, и летит сырой снежище – в двух шагах ничего не видать. Чтоб хоть чем-то заняться, она подошла к выщербленному зеркалу, приблизила к нему умытое с утра огуречной водой лицо с чуть отекшими щеками. Ее волосы, цвета коровьего масла и как будто влажные, мягко кудрявились у висков и вокруг скул. Матово-светлые, словно молоком долитые глаза сонно глядели из-под темных ресниц. Пухлые губы влажнели зазывно. Лийф не красила лица – и так была довольно свежей и яркой.

Сейчас она квело гримасничала, готовя улыбки для гостей. Очень было тоскливо. Даже платье не тешило – впервые надетое, алое, – разрез вдоль правого бедра прихвачен лишь у самого верха золотым тяжем. Опушенный бобровым мехом ворот открывал мягкую ложбину на спине, извилисто обнимал плечи и высокую грудь, еле прикрытую прозрачной вышитой сорочкой с вырезом на золотом шнурке. Этот шнурок был полураспущен, концы его, унизанные жемчужинками, свисали, покачиваясь. От тоски она начала их вертеть, попутно пытаясь представить себе, сколько у нее будет этой ночью мужчин и каких.

Брякнул внизу колоколец, возвещая приход гостей. Из притихшей залы было слышно, как они отдали оружие, как поднимаются, топая и пересмеиваясь. Вошли. Лийф сощурилась, пытаясь разглядеть их, – с детства была слаба глазами, говорят, оттого, что упала с лестницы и стукнулась лбом. Хотя маменька до сих пор уверяет, что она не просто так упала, а соседка наворожила из зависти: дескать, Лийф – беленькая такая толстушка, а соседкина дочка – худущая чернавка. Из-за слабого зрения она и ремеслом никаким не могла заняться.

Пришедшие были купчишки. Лийф, разглядев, недовольно хмыкнула: мелочь. На нее у них не хватит ни денег, ни норову. Лийф денег вперед не брала – ублажала гостя всеми мыслимыми и немыслимыми способами, а потом запрашивала такую плату, что иной размякший дворянин уходил без цепочки или камзола, потому что задолжать борделю – бесчестье, и в былые годы за это лишали дворянства. Есть тут одни такие, живут за два дома отсюда, лет двести на двоюродных женятся, чтобы кровь не мешать.

Гости, однако, не заблуждались на свой счет – направили стопы прямо к малюткам Линвен, которые лишнего не возьмут.

Опять и опять брякал колокольчик – непогода гнала гуляк под крышу. Но шла все мелкая сошка, которую было не распотрошить даже на бочонок винца. Боясь заскучать совсем, Лийф сама отправила прислужника за этим бочонком.

Камины пылали. Воздух низкой залы стал спертым и густым. Липкий первый пот проступил на висках и под мышками. Копоть от свечей повисла под черными балками, алые расписные стены тесно надвинулись и давили. Лица слепились в невнятно галдящее пятнистое месиво, шум кружился по зале, донимая и зля. Музыканты на галерейке, кажется, с самого начала фальшивили. В жарком свечном чаду сходились, наскоро сговаривались и пропадали с глаз нетерпеливые мужчины и равнодушные наряженные женщины. Подступала бессонная полночь. Лийф наконец дождалась бочонка и стала потихоньку потягивать кислое вино, заедая орешками.

Когда приспели гости побогаче, она была в самой поре: покраснела, заулыбалась без причины, стала мелкими движениями обдергивать платье и пропускать между пальцев локоны. Словом, веселая утешная девушка.

Тут возле двери из-под чьего-то распахнувшегося плаща вспыхнул сплошным шитьем камзол. Она встала и, раскачиваясь, двинулась навстречу этому блеску. Гостей было двое. Они походя сбросили на руки прислужнику опушенные куницей плащи. Одного Лийф узнала – Энвикко Алли, нежный иностранец, придворный королевы. Ей хотелось, чтобы он к ней пришел. Второго она видела впервые. Этот второй, наверное, был очень важной персоной, хотя и стоял скромно в стороне, настороженно и не очень уверенно глядя перед собой.

На нем было узкое, по отроческой фигуре пригнанное раззолоченное платье и туго натянутые разноцветные чулки. Носки замшевых сапожек, маленьких и тесных, были черны от сырости и грязи – это почему-то вызвало в Лийф жалость. Лицо его скрывала по южному обычаю маска, а не заправленный конец шаперона.

– Лийф, моя спелая вишенка, – зажурчал ей в ухо пряный шепоток Энвикко Алли, – моя милая сладкая душечка, я привел к тебе юную золотую птицу, чтобы ты научила его вылетать из постылого гнезда. Прошу, будь ласкова с моим другом. Это всем принесет много благ. Хорошо, Лийф?

Да-а, недавно он что-то такое говорил, мол, приведет кого-то, только она запамятовала. Но почему же именно сегодня? Сегодня ей хотелось бы самого Энвикко. Девушка послушно и грустно приблизилась к молчаливому гостю, поняв, что сегодня повеселиться не получится.

– Меня зовут Лийф, сиятельный господин. Мой друг Энвикко говорил мне, что вы хотели бы провести ночку в моем обществе. И мы это сейчас устроим. Хотите немножко выпить? Я вас ждала и специально заказала бочонок.

– Лучше в комнате, в уединении, мой друг и господин, – подсказал с другой стороны Алли, – вам тогда никто не помешает. Позвольте мне принести для вас бочонок и сласти.

До сих пор не назвавший себя гость кивнул.

– Идем, сиятельный господин. Господин Энвикко знает мою комнату, он будет за нами.

В низкой комнате с фривольными шпалерами сильно пахло шиповником повсюду были разбросаны мешочки с лепестками – и старым рассохшимся деревом. Алли принес бочонок и удалился. Лийф, стесняясь безмолвного гостя, нацедила два кубка.

– Мой господин, выпьем за эту ночь.

Он поднял бокал, без удовольствия отпил глоток, поставил. Снял маску. Лийф увидела узкие брови, темные ресницы и слабый печальный рот молодое, но небывало усталое, угасшее лицо. Цвета глаз она не разглядела. Медленным круговым движением он размотал шаперон, бросил в изножье постели.

– Вам, быть может, помочь раздеться? – Лийф крутила в пальцах шнурок на сорочке, забыв его распустить. Он невесело улыбнулся:

– Попробуй, – и откинулся на подушку, подставляя ей застежки

– Ты странный, – она неспешно гладила его длинные волосы пепельного цвета, а он лежал, прижавшись щекой к, ее груди, – ты странный, очень странный.

– Отчего?

– Понимаешь… Ты такой ласковый и такой далекий. Гладишь, ласкаешь, а все равно издалека. Все равно. Не знаю почему.

– Должно быть, оттого, что мне очень невесело. Ты тут ни при чем. Это больше меня и больше тебя.

Лийф не поняла и замолчала. Через секунду засмеялась:

– Ой, а я даже и не спросила, как тебя зовут, – так все скоро у нас вышло.

– Мое имя тебе знать ни к чему, Лийф… И я его не люблю. Зови меня Арвик-Олень, если хочешь. Так красивее.

– Олень-олешка… Нет, ты и правда странный. У тебя, поди, есть невеста?

– Я женат.

– А чего к нам ходишь? Разлюбил жену?

– Нет. Она меня разлюбила. Она старше меня и была вдовой, когда я ее взял в жены. Сначала любила… Нет, она меня никогда не любила. Она вообще никого не любит.

Тут Лийф увидела его глаза – темно-серые, такие иногда у котят бывают, большие, с отливом, и, хотя голос подрагивал, – сухие.

– Может статься. Может, ты не знаешь, как ее ублажить? Вдовушки привередливы. Не бойся спросить. Арвик засмеялся:

– Не в том дело, Лийф.

– У вас есть дети?

– Двое. Она их тоже не любит. Мне кажется, у нее есть любовники. Кажется, это Энвикко Алли, то есть я почти уверен. Но я с ним дружу, потому что она и его не любит.

– Заведи себе сам любовницу. Хоть меня.

– Нет. У всех мужчин, с кем она близка, есть женщины в городе. Она сама их сводит. А с ее камеристкой уж точно все спят. Я это видел. Она не прячется. У Алли тоже есть в городе любовница, кажется, ее зовут Зарэ, но он ее содержит на подачки моей жены. Тоже просто так, без любви. Как все это скверно, а, Лийф? И даже слово сказать не с кем. Вот тебе почему-то первой рассказал все это.

– Прости, Арвик, но твоя жена, должно быть, недобрая женщина.

– Она просто не умеет любить. Если бы ее кто надоумил.

– Любви не научишь. Она действительно дурная и недобрая женщина.

– Быть может. Порой мне хочется, чтобы она заболела, стала беспомощной, подурнела, чтобы хоть порчу на нее наслали, но только чтобы была моя. Я бы ей доказал, кто ее любит…

– А она красивая?

– Красивая. Но не такая, как ты… По-другому. Тонкая очень. Да… Она низкого рода.

– Не дворянка?

Арвик промолчал со вздохом. Лийф отстала. Ей по большому счету было все равно, и потому дальнейшую беседу она заменила ласками. Отдышавшись, спросила:

– А я тебе понравилась?

– Да, Лийф…

– Хочешь, ты станешь моим дружком?

– Это как?

– Ну, будешь ко мне иногда приходить и дарить подарки, назовешься моим дружком среди девушек на нашей улице, все тебя здесь будут знать и будешь иметь меня вперед других. Мы будем вместе веселиться на праздниках. Хоть на этот Новый год можно снять где-нибудь дом, позвать музыкантов. Славно бы повеселились. А когда я тебе надоем, ты мне просто об этом скажешь, и мы разбежимся. Может быть, твоя жена от этого все-таки начнет ревновать и ты с ней помиришься?

– Это вряд ли. – Гость помолчал и залихватски-горько добавил:

– Ты не послала бы за вином, а, подружка? У меня муторно на душе и пересохло в горле. А мне еще полночи говорить тебе ласковые слова, и, как известно, Бог троицу любит.

Лийф засмеялась, вскинув пухлый подбородок:

– Будь по-твоему, дружок.

Где-то по соседству под крышами люди досматривали последние сны. Во дворах уже отряхивали дрему петухи.

Залы «Веселой обители» застилал тяжкий желтый туман, тени выползали из углов, шатались под потолком, наливаясь мраком, причудливые и бесстыдные фигуры проскальзывали в этом мельтешений. Комнат как будто уже не хватало – веселье перетекло в залу. Гости, словно осоловевшие мухи, прилипали к стенкам, ползали вниз и вверх по лестницам, хватаясь за женщин, толкая друг друга. Перекрикивались, отпуская смачные непристойности, хохотали, по-звериному скалясь, пихаясь под ребра локтями, кривляясь и бахвалясь. Кто-то обхватил за шеи двух полуголых женщин, поочередно их целуя. Кто-то, совершенно нагой, с головой забрался девице под юбку, а она визгливо и пьяно смеялась, пуская пузыри. Какой-то шутник нацепил алое женское платье, кобенился, выставляя волосатую грудь, разгуливал по галереям, наподобие проститутки привязываясь к гостям. По углам давно творилось непотребство. А посреди залы плясали вразброд, и взметывались юбки, обдавая густым воздухом, и сверкала белая плоть, и мелькали пестро-полосатые, зеленые с лиловым или коричневые с голубым, но чаще красные с желтым чулки.

Смеялась захмелевшая Лийф, смеялся ее гость, уже дерзко и бесстыдно на нее поглядывая, и у нее уже перестало щемить в груди: веселый человек лучше, чем грустный, а добрый веселый человек – самое лучшее, что может быть на этом свете.

– Эге, вот это лакомый кусок! Зачем маленькому щенку такой большой кусок, у него ведь не найдется на него нужного клыка. Пойдем со мной, вдруг потянули ее со стороны за рукав. Вздрогнув, она обернулась к высокому нетерпеливцу с золотой монетой, зажатой в двух пальцах, а он, показывая в наглой улыбке лошадиные зубы, повторил еще раз:

– Ну-ну, пошли-ка. Ты тут прохлаждаешься с беззубым щенком, позабыв, что должна служить всем. Мой клык от безделья так отрос, что, того и гляди, прорвет штаны всем на потеху. Мне скучно ждать. Пошли. Все при мне, мой зуб и деньги! – Он кривил рот, похохатывая над своими шутками, был вроде сильно выпившим и нарывался на ссору. Одурманенная, пьяная среди пьяных Лийф хотела было согласиться, но тут тонкая фигура заслонила ее.

– Эй, – сказал Арвик, – будьте повежливей. Эта девушка моя подружка, и она со мной на всю ночь.

Задира расхохотался с оскорбительной снисходительностью:

– Ты, щенок, хоть знаешь, с кем имеешь дело? Меня зовут Йорт-Убирайся-С-Дороги, и прежде чем ты окажешь мне эту почесть – то есть уберешься, – я тебе скажу: сука в доме принадлежит хозяевам, и только. Но суку на улице имеют все кобели. Вбей это в свою щенячью башку и отстань от девчонки, потому что я ее хочу.

– Я сказал, мы уговорились на всю ночь! – резко прозвенел раздраженный голос Арвика. Никто не обращал внимания на эту ссору. Так бывало нередко, и кончалось все обычно в пользу девицы, подбавляя ей «чести». А уж ссорам из-за Лийф вообще не было счета.

– А я сказал, что заплачу и получу девку, маленький ублюдок!

Лийф разбирал глупый смех. Она ни секунды не сомневалась, что Арвик способен проучить этого задиру, и не ошиблась. Арвик влепил ему звонкую оплеуху и отскочил, изготовившись драться. Потеряв от ярости голос, хрипло шипя ругательства, приставала прыгнул на обидчика. Драчуны клубком покатились по полу, стуча ногами, ударяясь головами о мебель, сдавленно дыша и свирепо бранясь. С диким гоготом вся «Веселая обитель» кинулась их разнимать, учинилась свалка, закачались свечи, затрещали юбки, заголосила в неистовстве Лийф, размахивая руками, подбадривая своего дружка, чтобы крепче отлупил притязателя. Она и не заметила, как непонятно откуда – то ли из гущи сцепившихся «прихожан», то ли из дальнего угла – возник рыжеволосый Энвикко Алли, и губы его были сжаты на посеревшем лице. Он подошел, держа руку на отлете, словно хотел поклониться. Лийф только собралась повернуться к нему, как он замахнулся и ударил ее в грудь. Отшатнуться она не успела.

Миг – и растрепанные мужчины и женщины замерли, улыбки исчезали с их лиц. Высокий забияка лежал на боку, уродливо вывернув шею, горло его зияло, располосованное от уха до уха, черная тягучая кровь обильно заливала ковер. Его юный соперник был распростерт навзничь, он, видно, доживал последние минуты, и грудь его сочилась красным, влажно поблескивая на свету. А Лийф застыла в кресле, беспомощно раскрыв рот и глядя в пустоту обездвиженными зрачками – длинный кинжал пришпилил ее к спинке, пронзив сердце.

Замершие тени пошатнулись. Все попятились к стенам. Рыданий еще не слышалось. Побелевшая так, что румяна выступили на скулах пунцовыми пятнами, хозяйка Эрсон искала глазами слугу. Найдя, поманила его к себе и стала шепотом отдавать сбивчивые приказания.

Дом заперли и выкатили в залу крепчайшее вино в двух бочках. Трупы уволокли. Раненого перенесли наверх.

И всех напоили так, чтоб и не вспомнилось наверное – кого убили, как и за что.

А когда вытолкали за дверь последних гуляк, когда разбрелись по комнатам отупевшие от вина и угроз девицы, Рыжая Эрсон, сидя в пустой и еще душной зале и вяло следя за наливающимся в окне светом утра, нашла выход.

За два дома отсюда жил ее друг и должник, человек неясный, но ловкий. Она решила сбагрить ему раненого – пусть делает с ним что захочет, а она, Эрсон, простит ему все долги… Нет, половину долгов. От двух мертвецов она и сама избавится.

Прислужник бегал вокруг столов, собирая в корзину объедки и посуду. Догорающие свечи с треском кудрявили тонкие нити дыма. Воздух посерел и сгустился, остывающие ночные запахи неприятной тяжестью наполняли грудь.

– Отнесешь на поварню и вернешься, – указала Эрсон прислужнику, уже спокойнее глядя в светлеющие окна. Сверху спустилась горничная, доложила, что раненый до сих пор в беспамятстве. Потом вернулся прислужник, отряхивая куцый камзол и протирая сонные глаза. – Сходи в дом к господину Гиршу Ниссаглю, приведи его ко мне. У меня в нем нужда.

Прислужник кивнул и ушел. Эрсон стала размышлять о мертвецах, эти мысли на ощупь были как булыжники, грузные, осклизлые. Сначала пришла идея мертвецов сжечь. Но соседи могут учуять запах. Можно утопить – но река отсюда далековато. Где-то вдалеке хрюкнула свинья, своя или соседская, видимо проголодалась. А не скормить ли мертвецов свиньям? Да! Сегодня же и скормить. Так забот меньше. А потом свинью тоже съесть Новый год скоро. Только надо посоветоваться с Ниссаглем, он свой, скажет, как лучше. За это вернуть ему еще две или три расписки.

От размышлений ее оторвал приход Ниссагля. Он был укутан в заношенную заячью шубу с намокшими до колен полами, только лицо и видно. Узкие скулы окрасил румянец. Глаза, не серые, не карие, а того странного цвета, который почему-то зовут зеленым, угрюмо поблескивали. Кривляясь, он поцеловал ей руку выше запястья, откинув зубами рукав. Потом, нахально щурясь, предупредил:

– Денег нет.

– Не надо. По крайней мере, сейчас. Хочешь облегчить свои долги, Гирш?

– Еще бы. По правде сказать, под их весом я становлюсь все меньше.

– Не говори глупостей. Обольстителя лучше тебя не рожала женщина. Но слушай: я прошу тебя мне помочь. Сегодня ночью в моем милом доме случилась беда. Двое клиентов порезали друг друга из-за Лийф.

– Я их вполне понимаю.

– Лийф тоже закололи. Я не знаю, кто это сделал, девочка ведь была ни при чем, совершенно ни при чем.

– Жалко.

– Видишь ли… Один раненый жив. Пока. Это очень знатный господин. И я попросила бы тебя его забрать. За это я уплачу половиной расписок.

Гирш надолго задумался, лицо у него стало каменным. Потом, что-то решив для себя, ответил:

– Хорошо. Я могу поместить его на своей половине дома. А как он туда попал, никого не волнует, меньше всего его самого. Ежели что, скажу, что он сам постучался в наш дом, умоляя о помощи. Могу я взглянуть на этого беднягу?

– Да, конечно. Он совсем молоденький. Должно быть, первый раз в веселом доме. Личико у него нежное, волосы до того мягкие, что погладить охота. И Лийф ему приглянулась. На них двоих даже смотреть было приятно, как будто и впрямь влюблены… Я в отхожем месте была, когда вся эта беда приключилась.

Эрсон осторожно толкнула низкую дверь, пригнулась, входя. Гирш тоже, хотя притолока и так была на две ладони выше его головы.

В комнате все еще продолжалась глухая и страшная ночь. Пламя свечи стояло неподвижно, источая тяжелый и тусклый свет. Тени от кистей балдахина пугающе выросли. Сильно пахло кровью.

Ниссагль, прищурясь, вгляделся в лицо раненого:

– Действительно, мальчик совсем. Черт, как угораздило! Лекарь был? В ответ на это Эрсон промолчала, и Ниссагль сказал:

– Ладно, договорились. Я беру его себе. Мне не кажется, что он проживет долго. Кстати, а что ты сделаешь с теми двумя?

– Я придумала скормить их свиньям. Гирш задумался, потом кивнул:

– Находчиво.

– Как ты думаешь, а платья они съедят?

– Все сожрут.

– А в мясе тряпок не будет? Ниссагль мрачно улыбнулся:

– Эрсон, ты разбираешься только в том, что ниже пояса, будь то человек или свинья. Тряпки будут в желудке, да и то, я думаю, они там переварятся. Однажды свинья проглотила кису с медяками. Я тогда был еще маленький. Целый день думали: резать свинью или нет. А когда разрезали, увидели, что в ее желудке кису эту кожаную разъело до дыр и медяки стали щербатыми. Ладно, давай расписки, и поторопимся, пока на улицах пусто.

Пробыв полчаса дома, пока устраивали раненого, Ниссагль снова вышел на воздух. Уже совсем развиднелось, было облачно, но светло. Снег на улицах слежался бурыми бороздами, на дне которых блестела вода. Стены покрылись инеем. С кровель капало. Под медными жерлами церковных водостоков наплыло синеватое месиво с наледью по краям. Пахло тяжелой зимней влагой, навозом, копотью, мокрой известью стен, горячим хлебом, дымом. Ниссагль спешил, пряча в мех потрескавшиеся губы. «Смотри-ка, вот мозгляк! Наверное, из Леса Аргаред, в Хааре таких не водится!» засмеялся кто-то ему вслед, потом запустил снежком, больно ударившим в спину, но Гирш даже не обернулся, так он спешил. Ему надо было пройти еще полгорода.

Второй этаж пузатого дома нависал над улицей, орошая ее сплошным дождем капели – не помогали даже два водостока в виде драконов, едко-зеленые от постоянной сырости. Малорослый посетитель нырнул под этот дождь, ощутив удары капель даже сквозь плотно намотанный шаперон. Открывший ему стражник был удивлен, увидев щуплую фигуру.

– Чрезвычайное и неотложное доношение господину начальнику городской стражи. Дело чести и жизни короля. – В голосе недомерка прозвучал металл, и стражник, впустив гостя и довольно вежливо осведомившись о его имени, отправился докладывать. Ниссагль присел в высокое скрипучее кресло и от напряжения никак не мог откинуться на спинку, все время сутулился. Вернулся стражник.

– Господин начальник вас ожидает. Следуйте за мной.

Он не запомнил переходов, какими шел, не разглядел, в какой комнате его принимают. Поклонившись низко и натянуто, он дожидался приказа говорить.

Тишина. Незнакомая брюзгливая тишина чужого покоя. Резные бутоны шиповника на спинке кресла, один обломан, меж ними толстые пальцы начальника. Дождавшись похожего на окрик приказа, он сглотнул и начал:

– Господин начальник городской стражи, хочу вам донести, что в моем доме находится тяжело раненный и впавший в беспамятство его величество король Эмандский.

Глава вторая

ПЛОДЫ ТЕРПЕНИЯ

От нежданно пришедшей женской немочи болел низ живота – тупо и неотвязно. Желудок сжало комком от сосущего страха.

Она согнулась под одеялами, втянув голову в плечи и поджав колени, как плод в утробе, завозилась со стонущим вздохом, даже позволила себе замычать сквозь стиснутые зубы – так ей было скверно. Хуже всего в жизни боль женской тягости и ощущение страха. Теперь все это было вместе. Она грела живот ладонями, но и это не помогало.

Не надо, не надо было вчера принимать Эккегарда Варграна. Ведь знала, что тягость близко. Пустила. Ну и мучайся теперь, дура! Вот тебе за его вчерашний стыдливый румянец, за его потупленные перед всезнающей прислугой глаза, за его печальное, покаянное после приступа страсти лицо… Но как же славно! Она хохотнула, глуша смех в одеяле, – сегодня беспомощная, расслабленная и неспокойная, но вчера на этой самой кровати в душной тени нависшего балдахина окончательно привязавшая к себе благороднейшего и добродетельнейшего Эккегарда Варграна, что был плотью от плоти рода Высоких Этарет, магнатом и сыном магнатов, личным другом короля.

Тут воспоминание о короле накрыло мутящей нехорошей тревогой, Варгран со своим стыдом и сбивчивыми увещаниями вылетел из головы, и взгляд ее сосредоточился на пламени свечи. Это была простая белая свечка без часовых отметок, она никогда не гасла возле ее постели, хотя, с точки зрения местных, была совершенно бесполезна – от нечисти не хранила. Для этого имелись другие свечи, толстые, рябые, с витыми бороздками, словно их скручивали из лепешек, сиявшие искрящим холодным зеленым огнем. Они догорали до конца и сами гасли, исходя дымом, и в покое после них долго пахло чем-то неуловимо тонким – то ли смолой, то ли травой, то ли мхом болотным.

Эти предписанные древним обычаем свечи она невзлюбила сразу, как увидела. Их непривычный свет рождал в ней смутный страх. Она терпела, покуда ей однажды не привиделся некий безликий морок.

Это случилось на последнем месяце ее беременности, когда покой заставили множеством этих свечей, сохранив лишь узкий проход к кровати. Туманные волны света стали ходить по полу, но потолок оставался черным и угрюмым. Помнится, свечи в ту ночь искрили и мигали больше обычного.

Живот мешал ей улечься поудобнее и заснуть. Она сидела, высоко приподнятая подушками, устало глядя впереди себя. Потом начала всматриваться в потолок, еще не отдавая себе отчета в том, что же так притягивает ее взгляд. Вот одна ложбина свода как будто глубже и темнее других и вокруг нее нет узора. Она остановилась на ней, чувствуя, как сердце наполняется слабым, но явственным страхом. А там, в ложбине, клубилось и набухало тьмой нечто, а она, похолодев, не в силах была пошевельнуться, она смотрела, как это нечто растет и, продолжая притягивать взгляд, пожирает мысли и, клубясь, спускается, вытягивается, сходит на пол, прикрытое острым куколем, зыбкое, необоримо жуткое, испускающее волны ледяного мрака, и медленно-медленно подступает к ложу, не колебля зеленое пламя свечей. Вот оно все ближе, ближе… И все сильнее острый, леденящий ужас… Лица под капюшоном нет, но какой-то внутренний взор осязает облипшие чешуей челюсти и щербатую безъязыкую пасть, и пасть эта щерится.

Оно подошло, остановилось и, кажется, коснулось ее. Засмеялось невыносимо омерзительным, беззвучным, торжествующим смехом, который, минуя слух, навсегда вошел в мозг.

Потом оно исчезло. Вернее, ОН исчез, оставив ее немой и неподвижной в ледяном поту. Да, именно ОН, не «оно». Беатрикс почувствовала это намного раньше, чем поняла.

Долго еще по вечерам она пугливо оглядывалась через плечо, зная, что никого там нет, и все-таки чувствуя чье-то неотступное присутствие.

Но теперь она уже не оглядывалась. Она с болезненным упорством думала о своем, ее мозг был слишком натружен этими думами, чтобы предчувствие чего бы то ни было могло возникнуть ясно.

Послышались отдаленные шаги, успокоительно бормотнула за дверью камеристка, заскрипели петли.

Еще сильнее свело живот. Она повернула голову, чтобы посмотреть, тот ли это единственный, кто может входить без спроса.

Он стянул с головы облепленный снегом полуразмотавшийся шаперон, ржаво блеснули слежавшиеся кудри, открылось бледное напряженное лицо с пунцовым маленьким ртом, длинные углы которого были столь обольстительно гибкими в поцелуе.

Энвикко Алли еще чувствовал на щеках снежную сырость, слышал тугой шум летевшего навстречу ветра. Теперь его лицо обдало пахучим несвежим теплом, разбухшие в городской грязи сапоги неуклюже утонули в расстеленных на полу медвежьих шкурах.

Свеча наводила густые тени на узор потолочных балок. Из темноты выступило матово-золотистое женское лицо. По ногам его прошла прохлада. Он шагнул к ней раньше, чем прозвучал ее тусклый голос.

– Энвикко… Ты весь в снегу. Входи же, не стой на пороге, я слегка нездорова.

***

Горе. Вот оно и пришло. Вышло в путь осенью, в день того злополучного празднества. Вышло из черных бревенчатых ворот под лиловыми мятущимися тучами, безликое, безъязыкое, торопливое. Он как чувствовал, что это случится.

Окер Аргаред, один из магнатов Эманда, из рода Высоких Этарет, со скрытой укоризной взглянул на дочь свою Лээлин Аргаред. Она явилась по его зову, она еще ничего не знала. Чтобы не говорить при посторонних, он отослал стражника, принесшего злую весть, и остался с дочерью наедине в полутемной низкой зале с резными карнизами из змеиного камня и крашенными через одну киноварью и ляписом потолочными балками. Киноварные были гладкими. По ляпису шел изумрудно-золотой узор с вплетенными строчками Этарон.

Потрескивал потухающий очаг, зелено, словно из-под воды стоячего озера, мигали в широких золотых чашках почти догоревшие толстые свечи, их круглые сутки жгли в Доме Аргаред, исполняя древний обычай. Этот обычай тоже был вписан зубчатой строкой на лазурной потолочной балке: «От нечистого врага – зеленое пламя». Но от внезапной беды, от слепого клинка в руке человека свеча не хранит.

Неуместный в этом сумраке, серел день в глубоких узких окнах со стеклышками, голубоватыми и частыми, как чешуя.

– Лээлин, – с усилием выговорил Аргаред, и ни один из двух языков не показался ему подходящим для печальной вести, все-таки он остановился на эмандском, – Лээлин, пришло несчастье.

Она повернулась к нему. Бессчетные пращуры взглянули на него из ее глаз, зеленых и туманных, как лес далеко на горизонте. Прекрасно и безрадостно было лицо ее, столь соразмерное, что глаз видел его в совокупности, не в силах поначалу выделить ни одной черты. Рот был заранее сведен упрямой горькой чертой. Грудь не дрогнула в квадратном вырезе блестящего зеленого платья, созданного тысячелетним вкусом так, чтобы, подчеркивая красоту лица, скрыть очертания тела.

– Лээлин, я узнал от начальника городской стражи, что с его величеством случилась беда. Его ранили кинжалом.

Ни слова. В глазах Лээлин отразилось изумление, брови ее горестно приподнялись.

– Где, как это случилось? Кто посмел на него напасть? – быстро проговорила она, сжав на груди маленькие узкие руки. В бесслезно заблестевших глазах ее проступила мука.

Аргаред не сдержал тяжелого вздоха.

– Прости меня, я вынужден сказать правду, Лээлин. Это случилось в непотребном доме Эрсон. Но кто его туда заманил, кто на него напал, не ведаю я. Сейчас он в доме Ниссаглей, которые и донесли начальнику стражи. Я прошу тебя отправиться туда и быть с ним. Мне надо в Азор к королеве.

Негодующий вопрос на миг мелькнул в глазах Лээлин при словах о королеве. Потом она покачала головой, повернулась и ушла в дверь внутренних покоев – знатнейшая и прекраснейшая, истинно Высокая Этарет, владеющая Силой, не согнутая горем, с локонами до колен такого цвета и такой мягкости, как закатный туман в сосновом бору.

Аргаред коротко втянул ноздрями воздух, чтобы заглушить внезапную тревожную грусть, и вышел.

Он позвал слугу, приказал заложить сани, хотел уйти в дом, чтобы подождать в тепле, но бестолково махнул рукой и остался во дворе под редким падающим снегом. Пахло влагой. Казалось, это запах безрадостного серого неба. Привычно вздорили, дергая сбрую, вместо того чтобы ее распутать, наемные конюхи. По гребню крыши переступал лапами большущий отъевшийся ворон. Аргаред с неожиданным мальчишеским остервенением швырнул в него ледышкой. Ледышка, не долетев, стукнула по крыше. Ворон бранчливо каркнул, сдвинулся на два шажка и замер, с выжидательным нахальством склонив голову. Надо бы согнать его, да уже крикнули от конюшен, что сани готовы. Нет, чтобы подойти с поклоном, – крикнули так, будто он им ровня. Людишки.

Санки были открытые, маленькие, на гнутых широких полозьях, с высокой откинутой спинкой, застеленные изнутри шкурами. Концы этих шкур свешивались и в дороге чиркали по снегу.

Аргаред сел в них, укутался в меха, укрыл лицо концом шаперона, чтобы не застыло в дороге. Путь в Азор хорошей рысью занимал полдня.

***

Она проснулась и некоторое время бездумно нежилась в постельном тепле – живот отпустило, страх позабылся; казалось, что наступает обычный скучный зимний день: ходи полуодетой по комнатам, слушай ленивые побасенки прислуги да жуй целый день куски с кухни – от безделья вечно есть охота, и не обязательно за столом в трапезной, а именно вот так, глядя в пустое окно или читая через строчку какую-нибудь занятную книжку про старинные дела. Вышивать она хотя и умела, но не любила, да и глаза были слабые, близорукие, лекарь велел беречь зрение, а лекарь был добрый, выписанный из дому, из Марена, дело свое знал.

Тут вспомнилось о страхе в ночи, стало опять до невозможности скверно на душе. Она тихо выругалась и ткнула локтем под ребра прикорнувшего рядом Алли, крикнув ему по-эмандски:

– Ну, встал, быстро!

Он ошалело вскинулся – лицо опухло, подглазья лиловые, сонные глаза растерянно моргали. Ища чего-то взглядом, беспомощно поморщился:

– Вьярэ, разве можно так пугать? И потом, больно.

Она усовестилась и быстро погладила Алли по ушибленному месту, заменив этим извинения. Он молчал, глядя на нее с боязливой грустью.

Женщина выскользнула из-под этого взгляда, дотянулась до квадратного колокольчика и потрясла его.

Вошла Хена, камеристка, особа небольшого роста, не красавица, но хорошенькая и до чрезвычайности соблазнительная. Алли вспомнил, как не раз и не два вкушал от ее пышных прелестей в кладовке на сундуке. Сегодня на ней было коричневое платье с плеча госпожи, отороченное по низкому вороту беличьим мехом и несколько стеснительное для ее груди, где в сладкой ложбинке поблескивала подвеска. Широкие рукава, чтоб не мешались, были во многих местах перехвачены дешевыми оловянными зажимами, такие на рынке продают горстями. Темнокудрую головку увенчивал черный, обвитый потускневшей золотой цепочкой валик. На спину с него спускалось белое покрывало. С пояса на шелковой косице с вплетенными серебряными кольцами свешивалась серебряная же звезда величиной в ладонь, украшенная перламутром.

Хена присела в фамильярном реверансе.

– Чего угодно моей госпоже?

– Вымыться, моя прелесть, прежде всего вымыться. Я надеюсь, ванна готова?

– Все давно готово. Истопник подогревает с утра.

– А что, сейчас не утро?

– Уже близок полдень.

– Ага. Да, еще, моя прелесть, смените на постели белье. То, на чем я лежу, больше напоминает помойку, по крайней мере по запаху. А пока я моюсь, тут все проветрить и обкурить благовониями.

Она спустила на пол ноги, вытянула из-под одеяла мятый хвост сорочки, разрезанной с боков до верха бедра, и надела меховые туфли.

– Хена, захвати из рундука малиновое платье и рубашку. Энвикко, ты со мной, а то мне не с кем болтать.

– А я? – заикнулась Хена.

– А ты способна только пересказывать чужую похабщину. Это не Бог весть как интересно. Вот благородный Алли обещал мне поведать про поножовщину в публичном доме… Так, Алли?

От колыхающейся в круглом вместилище воды шел густой пар. Воду подогревал дым, пущенный через трубы в стенках вместилища. Пол вокруг покрывали медвежьи шкуры. Гладкие стены опоясывал узкий длинный ковер, испещренный непристойной вышивкой. Под этим ковром притулились низкие стульчики, на каждом пестрая подушечка с кистями и бахромой. Алли переставил один из них к самой воде и стал наблюдать, как его любовница, сбросив сорочку, сошла по скользкой лесенке в воду, легла и блаженно замерла, откинув голову на подложенный кожаный валик.

– Ну, расскажи мне, мы не поговорили вчера, – попросила она.

Алли с трудом отвел глаза от нечетких в воде контуров ее тела и без особой охоты принялся, пытаясь не столько для женщины, сколько для себя самого выставить вчерашнее преступление молодецкой безделицей.

– Ну, сначала все шло как по писаному. Он слипся с девчонкой, она ему приглянулась. После этого самого спустился с ней в залу передохнуть. Тогда-то я Иорта на них и науськал. Тот потребовал девчонку себе. Наш короленок ни в какую. Взвился под потолок и залепил ему пощечину. Тут они и сцепились. Вся толпа, понятно, кинулась разнимать. Я туда же. Как он короля за какой-то миг истыкал своим ножом – это не передать. Можно было даже ядом не мазать. Только он собрался вылезти из свалки и улепетнуть, я и подоспел. Развалил миленку глотку от уха до уха, даже не ожидал от себя такой ловкости. Все сцепились, орут, хоть бы кто чего заметил. Под шумок я и девчонку пришпилил к креслу – могла ведь ляпнуть, что это я ее с королем свел, да и мало ли о чем они рассуждали в постели? А знаешь, чем Иорт допек твоего благоверного? Сказал, что он маленький щенок и для такой девицы у него нет подходящего клыка. А про себя сказал, что его собственный клык в ожидании так вырос, что, того и гляди, прорвет штаны.

Женщина деланно хохотнула:

– Надо же, какие остроумные у тебя приятели.

Посвященная во все тайны королевы камеристка хихикала в кулак. Даже сознание причастности к убийству не могло подавить ее природной смешливости, проявлявшейся особенно при произнесении непристойностей.

За «черной» дверью, ведущей во внешние покои (другая вела в опочивальню), послышались шаги. Хена подавила смех и встала наготове с простыней. В дверь заглянул очень маленький паж, которого по молодости в преступление не посвятили, но зато он знал (и молчал) про некоторые особенности поведения своей госпожи королевы, в частности про ее манеру мыться при близких друзьях.

Молчание его объяснялось тем, что он был вилланским сыном, взятым в пажи королевы за сиротство и хорошенькое личико. Ему было семь лет. Отца его в свое время повесил за строптивость дворянин-землевладелец. Мать однажды пошла в подлесок собирать заячью капусту для похлебки и столкнулась с рыцарской охотой. А поскольку охотникам в тот день не посчастливилось загнать кабана, они утолили досаду на свой лад – труп изнасилованной женщины нашли насаженным на кол с вырезанной на спине надписью «Твой последний дружок». Однажды сиротка рассказал эту историю всаднице в мужском костюме, которая попросила его вынести кусок хлеба, а он принес ей тарелку ягод. Потом спросила, где его родители, и он, перестав бояться и заметив, что она сутулится от усталости, пригласил ее в белый домик под желтой соломенной крышей, на которой синели шары молодила, и предложил к ягодам воды, а потом, видя, что она все-таки еще голодна, вытащил из погреба полгоршочка козьего молока, оставленного для старшей сестры и ее грудного младенца. Взгляд незнакомки был невеселым и мягким, ему хотелось ее утешить.

– Твоя сестра умеет читать? – спросила она, доставая из черного ягдташа белый листок и обделанный в тростинку грифель.

– Учили.

И он уехал, сидя позади всадницы, а на столе осталась прижатая нетронутым горшочком с козьим молоком записка:

«Милая девушка, я не оставляю вам сейчас денег, потому что не хочу, чтоб вы думали, будто я купила вашего братца. Он сам со мной поехал, и верьте, я о нем позабочусь, а он – о вас, как это пристало мужчине и брату.

Беапгрикс, королева Эманда».

Теперь этот паж заглядывал в приоткрытую дверь и говорил:

– Ваше величество, там к вам магнат Окер Аргаред… Ой, он уже здесь…

– Ваше величество, я прошу прощения, – перекрыл лепет мальчика властный голос Аргареда. Он стоял за дверью, чтобы не смущать королеву.

– Ай! – смятенно взвизгнула Беатрикс, захваченная врасплох его вторжением и совершенно неготовая к тому, что, как она догадывалась, может ей сказать магнат. – Хена, быстренько простыню! Энвикко, да убирайся же вон! – перешла она на сиплый шепот, и фаворит улизнул в дверь спальни. Хена кротко отступила к косяку и сложила руки на животе.

Аргаред вошел стремительно, пряча неприязненное смущение. Взору его предстала величаво плавающая в зеленоватой курящейся воде королева. Голова ее была откинута на красный кожаный валик с узорами, на лице застыла маска изумленного негодования. Простыня белесым коконом окутывала ее тонкое тело от подбородка до пят.

«И этой, здесь, я должен говорить?!» На миг в его памяти выступила темная спальня, низко спущенное в изножье пыльное брюхо балдахина с поредевшей бахромой – и глаза короля, исстрадавшиеся, сухие, молящие. Потом обездвиженное горем лицо дочери.

– Что вам угодно, господин Аргаред?

Вздрогнув, он посмотрел в ее раздраженное, румяное от тепла, небрежно обвитое лохматыми косами лицо сытой человеческой сучки. Опустился на одно колено и, глядя исподлобья, сказал своему отражению в близкой воде:

– Ваше величество, я вам принес чрезвычайно печальную новость. Король, супруг ваш, этой ночью был ранен и ныне находится в плачевном состоянии. Я бы настоятельно просил вас немедля отбыть к нему в Хаар.

По отражению угрюмого лица прошли волны, и он понял, что королева вздрогнула.

Глаза Беатрикс медленно расширились, лицо побелело. Секунду она немо открывала рот, потом низким медленным голосом спросила:

– К-как ранен?

– Кинжалом в грудь.

– Кто?..

– Неизвестно, ваше величество.

Наступила пауза. Бледная от испуга женщина и коленопреклоненный вельможа вглядывались друг в друга – он хмуро, почти презрительно, она пристально, стараясь понять, что же там произошло в действительности. Но по сумрачному взору Аргареда она ничего не могла угадать.

Лицо ее напряглось, оставаясь все таким же бледным. Снова тупо заныло в животе. Нужна была передышка.

– Отвернитесь, я пойду одеваться, – сказала она упавшим голосом, неуверенно поднимаясь из ванны. Кожаный валик с тихим плеском соскользнул и закачался на опустевшей воде.

Беатрикс взбежала по лесенке в холодную душистую спальню. Алли возлежал на полу с умильно воркующей Хеной и едва успел встать при появлении королевы…

Подскочившая Беатрикс со сдавленным нечленораздельным воплем ярости врезала ему такую пощечину, что он едва устоял на ногах.

– Сукино отродье! Вонючий недоносок! Трепло поганое! – Она брызгала слюной ему в лицо, шипя со свистом эти ругательства. Он не успел вставить и полслова, как получил пощечину по другой щеке. – Я с тебя шкуру сниму! Я раздавлю твою паршивую башку, и выпущу все дерьмо из твоих прокисших яиц! Я… Вот тебе! – Третий удар был направлен в причинное место, и фаворит, вскрикнув, скорчился у ее ног. Она раза два остервенело пнула его, норовя попасть побольнее, и, избывая остатки ярости, топнула мокрой пяткой по ковру. Потом стала поспешно снимать остывающую простыню.

Резко поворачиваясь и дергаясь под руками обтирающей ее Хены, она в двух словах объяснила суть дела и не переставала браниться, пока камеристка одевала ее во что почернее и потеплее. Алли медленно поднялся, опираясь о стену. Уже одетая Беатрикс посмотрела на него потемневшим взором, источавшим злобу и страх, и хрипло сказала:

– Если что, я тебя первого продам. А так получишь пятьдесят плетей, чтоб думал в другой раз, скотина!

Выйдя во двор и увидев санки Аргареда, она решительно остановилась и приказала заложить свой собственный крытый возок, да еще снарядиться двум верховым эскорта. Аргаред с досадой смотрел, как метались верткие конюхи, выводя лошадей и распутывая упряжь. Они это делали без болтовни и ругани, не как те, у него в доме.

Посвистывали полозья – толстые, широко расставленные, выгнутые впереди и сзади брусья. Покачивался подвешенный на жильных тяжах кузов, поскрипывая обивкой. Пахло отсыревшей, настывшей кожей.

В полутьме лицо королевы виделось неясным восковым пятном. Ей было зябко. Она молчала, утонув подбородком в распушенном чернобуром меху. Аргаред надменно выпрямился, глядя в мутное окошко. У него уже ныла спина, но было делом чести не откинуться назад. Еще его томила мысль, что Беатрикс может спросить о подробностях. Он все знал, но желал бы охранить беспомощного короля от позора в глазах Беатрикс, слишком уж зорких, несмотря на близорукий мягкий прищур.

Сейчас ее полускрытое мехом лицо дышало печалью. Он помнил его другим.

… В тот день было празднество, чадное, суматошное и пышное, с невпопад рассаженными гостями и обилием пития. Король и королева обменивались краткими одинаковыми улыбками. Танцы сменялись, не давая роздыха. Королева плясала то с одним, то с другим. Наверное, выпила лишний кубок – вязко скользила по черному блестящему полу, слушаясь не музыки, а кавалера, да еще беззастенчиво тянулась порозовевшим ушком к его шепчущим губам, готовая слушать любую лесть. Что ей там еще могут наговорить про ее разгоревшиеся глаза, большой рот и почти голую грудь. В этой тусклой раззолоченной толпе он не увидел детей – так и не отвык звать детьми короля и свою дочь. Пошел их искать – и нашел в широкой старинной галерее, отделанной белым резным камнем и серебристым, высушенным на воздухе деревом.

Лээлин пела «Сухие листья». Тихо-тихо позванивал под ее пальцами маленький посеребренный оллаир – соединение арфы и флейты, – тонкие струны розовато мерцали в отблесках света. Закончив куплет, она склоняла голову, чтобы подуть в изогнутый рог оллаира, и тогда волосы ее взблескивали в темноте, как струны. Мэарик, его величество, слушал ее в тоске. Лицо его наполовину скрывала тень, взгляд застыл, упираясь в близкую пустоту. Закончив песню долго затихающей нотой, она так и осталась склоненной над инструментом.

– Лээлин, я так несчастен. Я так несчастен. Я теряю себя, я больше не я. Я ничего не могу понять, я ничего не могу сделать. Она мучает меня, Лээлин, она меня терзает, я не понимаю за что… Никто не любит ее больше меня. Я готов отдать всю мою кровь по капле, мои глаза, мой разум, мою душу – если б знал, что она от этого заплачет или хотя бы загрустит… Я бы хотел ее не знать, никогда не знать, никогда не видеть, так я измучился. У меня разрывается сердце, когда я знаю, что надо быть с ней, говорить с ней, держать ее за руку, смотреть ей в глаза, ласкать ее, но отказаться от этого я бы ни за что не смог. Я так устал от этого, боги мои. Я уже ничего не понимаю. Лээлин, помоги мне, я не знаю, что это со мной? Что бы я для нее ни делал, что бы я ей ни говорил, все кажется глупым! Я ведь так ее люблю. И мне так с ней тяжело. Почему?

С тихим звоном соскользнул с колен оллаир. Их вдруг потянуло друг к другу в этих серых ласковых сумерках. Они даже не целовались по-настоящему, нет, они просто вслепую искали друг друга губами, оба готовые расплакаться в приступе щемящей нежности и жалости. Аргаред в смятении притих за колонной…

И тут в одной из многочисленных дверей бесшумно возникла Беатрикс. Темное золото искрилось на ней, словно напитавшись огнем душной залы. Она остановилась, привстала на цыпочки, близоруко сощурилась, вглядываясь в серебристые потемки, – запыхавшаяся, ослепленная рыжим коптящим пламенем бальных светилен. Разглядела.

Глаза ее расширились. Нарумяненное лицо застыло. Потом зловещая кривая улыбка возникла на ее намазанных кармином губах.

Лээлин и Мэарик, словно почуяв недоброе, одновременно обернулись и вскрикнули.

А она стояла и смотрела на них – молча. И похолодевший Аргаред даже на расстоянии ощутил, какой лютой ненавистью переполнен ее взгляд. Потом она развернулась, пo-рыбьи тускло блеснув парчой, и удалилась. Скрипнули где-то в отдалении половицы. Вот тут и причудилось Аргареду, как в незнаемой сумеречной дали, куда с земли нет дороги, приотворились черные бревенчатые ворота и выскользнула оттуда быстрая туманная тень – Горе.

В тот день королева Беатрикс умчалась прямо в Азор и больше не появлялась в столице. Теперь она ехала туда впервые после того злосчастного бала, последствия которого были столь тягостны.

***

Когда снег уже начал предвечерне синеть, въехали в город. Полозья зашуршали по улочке, зажатой меж чернеющих домов. Впрочем, за мутными пузырями двух окон ничего не было видно. Аргаред и Беатрикс с начала пути не сказали друг другу ни слова. Она боялась, что ее может выдать фальшь в голосе, ему говорить было не о чем – в душе его плескалась тревога за короля, своего бывшего воспитанника и несостоявшегося зятя. Лээлин была нареченной короля с младенчества. Но он привез из чужой земли эту вот, заносчивую, балованную, скрытную, с недобрым жаром в глазах. А за плечами у нее – Горе. Нет-нет да и оглянется она на него.

Приехали. Над головами в сизом небе лепилось углами несуразное строение. Топорщились над обомшелыми карнизами деревца.

Улочку запрудили сани. Фыркали, обдавая теплом, лошади. Позвякивала сбруя. Переговаривалась челядь.

Аргаред открыл перед королевой низкую забухшую дверь. Запахло дурной пищей, какой-то гнилью, волглой холстиной. В мрачных сенях в свете косых сальных свечей тускло поблескивало шитье на одеяниях магнатов.

Ряды угрюмых глаз обратились на вошедшую королеву. Она смутно различила в углу потерянное лицо своего любовника, Эккегарда Варграна, поспешила отвести глаза, чтоб не смущать его и не смущаться самой.

Тут были все. Шептались, ежились, стараясь не коснуться обросших пылью стен. Скрипел под ногами щелястый, ничем не покрытый пол. Во всем этом шепчущемся столпотворении была какая-то тоскливая растерянность.

– Где он? – спросила Беатрикс шепотом, поддавшись общему настроению. Ей указали на прилепившуюся к стене почти отвесную лестничку. Подняв юбки выше приличного, она ступила на первую ступеньку, и лестница отозвалась глубоким стонущим треском.

Она поднялась по этой лестнице на второй этаж. Длинная тень поволоклась за ней по извилистому коридору. Из-за растрескавшихся низких колонн немо глядели ей вслед оробевшие хозяева. Дверь в спальню не притворили. Внутри было зелено от множества охранительных свечей. Только узкий проход вел к кровати. Прижав локти к бокам, стиснув ладони на животе, напряженно поводя голыми плечами – Хена не нашла другого платья, – Беатрикс приближалась сквозь мутный воздух и волны зеленого свечения к приподнятому на подушках королю. У изножья кто-то склонился в отчаянии… Лээлин! Беатрикс крепче стиснула локтями бока. Сурово сведя брови, выждала, пока ее заметят, а потом, отразившись в помертвевших зеленоватых глазах Лээлин, твердо вошла в неверный круг мерцания свечей возле изголовья, слегка задев девушку пушистым рукавом.

Краем уха Беатрикс уловила шепот и шум какой-то возни – Лээлин безмолвно сопротивлялась попыткам себя уговорить, и увести, она боролась за право остаться со своим королем. Беатрикс повернулась, уводя лицо в тень, и молча смотрела, как уводят Лээлин. Дверь за девушкой закрылась. Теперь перед ней одной умирал белолицый остроносый мальчик. А она… Живая, с голыми, как и в день их первой встречи, плечами, рослая и тонкая, сочный рот тесно сжат, шея стройна, а изгиб век так томно тяжел – вот она! Она смотрела на короля и чувствовала себя тенью среди теней, среди безликих полчищ, населяющих этот грешный мир… И что же надо сделать, чтобы из тени стать плотью?

Она очнулась на краю постели умирающего короля, которого покорила, разлюбила и убила, до сих пор ясно не понимая за что. Может быть, за то, чтобы в этом мире теней обрести собственное лицо…

Распахнутые глаза короля были уже слепы.

Она говорила какие-то покаянные и ласковые слова, чувствовала пожатие его пальцев, угасающе слабое, и не заметила, как истаяло дыхание, как остыли руки, и, только увидев неживой серый отлив его лица, услышала внутри себя: «Он мертв».

Вошли Аргаред, Варгран, Крон, кто-то еще. Чужая королева, уткнувшись лбом в край перины, хрипло рыдала, бормоча невнятицу. Иногда она поднимала голову, и окружающим было видно, что ни одна слеза не блестит на ее щеках. И все опускали взоры перед злым и одновременно жалобным оскалом ее рта, перед черным заломом бровей, перед неистовством горя, такого, что выжгло слезы. Все, пятясь, потупились и боком вышли, ошеломленные, взбаламученные, потерянные, и не было сил слушать клокочущие хрипы ее рыданий.

«Ну вот, поплакала, – она села на ступеньки ложа и привалилась к его краю, – удачно поплакала – самой полегчало и другим понравилось… Странные штуки иногда сердце выкидывает… Да что, ведь понравился он мне тогда…» Тогда он был ребячливым и смешливым маленьким рыцарем. И мог бы стать беспечным и чтимым королем. Была бы у него благонравная и мудрая жена, его вечно прекрасная дама, и ласковые дети. Тогда он спешил из Марена к Лээлин и выехал с другом своим Эккегардом, не дожидаясь конца сборов, легкий, радостный. Белые стены города тонули в высоком закате, лиловая тень залила следы на дороге, а впереди поднималась грозовая ночь, мигая дальними красноватыми зарницами. В лицо всадникам вдруг задул теплый и мглистый ветер, разом зашумели черные деревья. Кони мотнули вздыбленными гривами и понеслись по белеющей дороге. А потом мир заполнила белесая шумная пелена дождя, и вспыхивали молнии, и тогда жестяными зубцами врезались в ослепительно белые кипарисовые леса на холмах, силуэты разрушенных башен, дальний замок. Не разбирая дороги, всадники бросились к нему. Гроза не ослабевала. Скорее, скорее, скорее! Их впустили, словно ждали. В благовонном сиянии, в сиреневом дыму шло пиршество, и первой от стола навстречу ошалевшим и оглушенным путникам поднялась, поводя голыми плечами и чуть наклонив увенчанную золотым венцом голову, тонкая и улыбчивая красотка. Встала и оперлась на локоть ревниво подоспевшего белолицего и медновласого вельможи с глазами столь синими, что даже от изобилия золота они не меркли.

А свободную руку она подала королю, гибко потянувшись ему навстречу, и он увидел ее лицо с глазами яркими, как пламя, и темными, как вино, с блестящими губами, на которых играла любезная и одновременно бесстыдная улыбка, со светлыми сияющими локонами вдоль золотистых щек… И он поцеловал ее сладкие от грушевого сока пальцы, а потом засмеялся – и смеялся над дождем, над своей насквозь промокшей одеждой, и она отозвалась тихим воркующим смехом…

Мертвого короля покрыли белым полотном – тем, что нашлось в доме. Беатрикс сидела на приступке-кровати, по-мужичьи свесив руки меж раскинутых под юбкой колен. Ей было невыносимо скучно. Кто-то вошел, потянуло холодом и нечистотами, видимо, рядом была отхожая улочка. Она бросила осоловевший взгляд на вошедшего. Вначале ей показалось, что это подросток или паж – маленькое, укутанное в мех существо. Нет, это был взрослый, правда, ростом немногим выше ее, сидящей на низкой приступке. Лицо у него было костистое, чахлое, подбородок узкий, лоб кверху сжимался. Взгляд его припирал к стене, словно каленая рогатина. Он встал на одно колено, склонил голову и, глядя в пол, сказал:

– Я имею чрезвычайное тайное доношение вашему величеству.

Беатрикс подняла брови:

– Ты бы хоть назвался для начала.

– Прошу прощения… Я Гирш Ниссагль, хозяин этого дома.

– Ну и что же ты хочешь мне сообщить? И почему прямо мне, почему не начальнику стражи, почему не Аргареду? – Тут Беатрикс подумала, что нечего было вообще ввязываться в разговор. Следует просто выгнать недомерка, потому что ей положено сейчас убиваться от горя, а не слушать доносы.

– Каюсь, я услышал ваш разговор с высоким магнатом Аргаредом. И мое маленькое сердце возмутилось, ваше величество. Оно возмутилось тем, что от вас утаили правду.

– Вот как, – протянула королева, невольно поморщившись от досады, которую вызывала в ней необходимость притворяться опечаленной, но уже не испытывая желания оборвать доносчика, – что же… Садись, выкладывай свою правду. Я тебя слушаю.

Глаза недомерка блеснули, мстительно сузились. «Да он же их ненавидит!» – догадалась королева, и тут же между их сердцами протянулась ниточка немого доверия, которое соединяет помимо пола, богатства и статуса, сцепляя двоих навсегда.

Он, видимо, почувствовал то же самое – угловатое, испещренное глубокими тенями лицо его стало чуть светлее.

– Прошу вас только не серчать на мою правду, ваше величество, она нехороша, – предупредил Ниссагль, вежливо и умело изобразив смущение, и Беатрикс разгадала эту близкую ей игру, едва не улыбнулась, ниточка меж ними стала крепче, сердца их сблизились, и, словно подчиняясь этому движению, она чуть подалась вперед.

Ниссагль поведал ей обо всем ровно с того момента, на котором закончил рассказ Энвикко Алли. Его манера изложения отличалась как от напыщенной речи Этарет, так и от бахвальства Алли, он говорил толково и вкрадчиво, и это не раздражало ни чувств, ни мыслей.

– Судя по тому, каков ты и как говоришь, – начала Беатрикс, выдержав надлежащую паузу после окончания рассказа, – я не думаю, что тебя сподвигла явиться ко мне исключительно верность престолу. И я бы хотела знать о твоих личных соображениях, чтобы тебя вознаградить.

Если бы Ниссагль был обычным выскочкой, он бы затряс сейчас головой, замычал, залопотал бы уверения в своем бескорыстии. Но он хорошо чувствовал людей, умело читая под их личинами. Потому он сейчас улыбнулся с лукавой искренностью.

– Правду сказать, ваше величество, у меня было полно личных соображений. Во-первых, мне пришло в голову, что донос разом избавит меня от долгов, я ведь задолжал Эрсон кучу денег. Потом я подумал, что могу еще и получить за это приличную награду. И кроме всего прочего, я, не прибегая к душегубству, совершенно открыто и законно отомстил дому Эрсон за одно дело двухвековой давности, когда на моего предка донесла тогдашняя хозяйка дома Эрсон.

– Что за дело? – поинтересовалась Беатрикс, чувствуя, что сказанная при мертвом короле правда все теснее притягивает к ней этого ночного доносчика.

– Дело в том, что двести лет назад Дом Ниссагль был одним из самых многочисленных и славных.

– Вы были Высокими Этарет? – искренне удивилась Беатрикс.

– Чистыми. Но одним из старейших родов, и нашим гербом была сова. Только мы были больно падки до удовольствий. Мой предок Одль задолжал в публичном доме. Хозяйка возьми и донеси на него из природной зловредности. Нас лишили дворянства, согнали со всех земель в эту крысиную хоромину, которая зовется уже, конечно, не Дом Ниссагль, а просто домом Ниссаглей, словно мы какие-то аптекари. Правда, мой предок мечтал, что нам вернут отнятое, и завещал беречь кровь. То есть мы пробавлялись родственными браками. Только стала не кровь, а сыворотка, и я – последний мужчина в семье, если, конечно, такого урода можно назвать мужчиной! Где лучистые глаза, где стройный стан, где мягкие кудри цвета дубовой коры? Матушка моя долго скребла по сусекам, прежде чем слепить меня, но наскребла лишь кучку дерьма! И больше никого не осталось. Наш круг настолько тесен, что уже больше нельзя вступать в брак – и Бог, и природа противятся этому.

Он замолк. В полутьме пронзительно и безнадежно проступил запах нищеты. Беатрикс передернуло. Она ощутила себя на дне колодца, из которого ей мучительно захотелось воспарить, чтобы за спиной строгими складками бугрилась мантия, а над головой раздвигалось просторное синее небо…

– Я думаю, что за свои услуги ты вполне достоин восстановления дворянства. – Она улыбнулась сжатыми губами. Он вспыхнул, но тут же выражение удовольствия на его лице сменила мрачная улыбка.

– Ваше величество, в Эманде дворянами не становятся, только рождаются.

– Что? Я не знала. – Неожиданная промашка заставила ее покраснеть. Она действительно не знала, ей этого никто не говорил. Это странное правило целиком и полностью соответствовало ненавистному ей характеру Этарет.

– Ладно, о награде мы еще поговорим. Думаю, никто не будет скупиться, и я первая. – Ей вдруг захотелось с насмешливой злостью описать молчаливому коротышке свое место при дворе этих высокоумных чародеев Этарет, свою ничтожную власть, которой хватало лишь на то, чтобы ее не отгоняли от трупа… Впрочем, в смерти короля – зародыш ее будущего, ибо скорбная вдовица милее гордого магната. Даже мелькнула безумная мысль сказать коротышке всю правду. Нет, она королева, она должна говорить совсем другое.

– Гирш Ниссагль, за свою службу мне ты станешь моим дворянином, дворянином ее величества. Верь, я о тебе не забуду. – Она стянула с пальца нелюбимое изумрудное кольцо в мутной от старости белой оправе какой-то знаменитый талисман, подарок мертвого мужа. Властно взяла холодную сухую руку Ниссагля, положила ее на свою ладонь, надела кольцо на короткий узловатый палец с морщинистыми суставами. И, чуть превысив созданный ею в эту минуту этикет, коснулась слабым, словно бы сомневающимся поцелуем его лба. Даже растрогалась от своей выдумки, так что глаза ее налились теплом.

Онемев от восторга, Ниссагль прижался к ее руке не только губами всем лицом и потом, тихо отступив, вышел.

Голова у него кружилась. Он пытался и не мог понять, что произошло. Знал только одно, что верит, верит безоговорочно этой чужой, совершенно безвластной женщине, мужиковато расставившей колени под бархатной юбкой. Сердце, душу, разум захлестнула злорадная надежда, и невнятные грезы, словно тени, проносились перед его внутренним взором. Ему чудилось, что какой-то темный мощный поток возносит его выше всех.

Он посмотрел вниз с лестницы на собравшиеся Дома магнатов. Гул их голосов не долетал до него – так шумела в ушах кровь. В глаза ему вдруг бросилось светлое пятно – лицо Лээлин Аргаред, и в нем вдруг возникла безотчетная уверенность, что однажды он прикажет ей раздеться, швырнет ее поперек постели и изнасилует, упиваясь ее покорностью и слезами отвращения.

Глава третья

МЕРТВЫЕ СРАМУ НЕ ИМУТ?

Она его не видела таким при жизни и не очень хорошо запомнила, как его таким сделали, хоть все время была рядом.

Его уложили не в часовне, а в одном из залов Цитадели. Зал был высок и узок, серебряные инкрустации балок меркли в густой полутьме. По углам домовины поставили четыре свечи вышиной с человека, чтобы они горели три дня. Это были обычные желтые свечи, они мягко золотили сероватые от долгой сушки доски гроба. Гроб этот был особый, из древнего редкого дуба, росшего далеко отсюда, на Закатном Краю Извечного леса Этар, что дал имя высокородным Этарет. Такой гроб не украшали. Его должны были вложить в другой, который сейчас торопливо доделывали дворцовые мастера.

Мэарик был облачен в длинное платье из толстой белой шерсти, сплошь расшитое перламутром и блеклым жемчугом, отороченное голубым песцом. Под ногами у него свернулась убитая черная собачка. На лбу его был венец из серебра с алмазами, и камни переливались печальным прозрачным огнем. Плечи покрывало затейливое чешуйчатое оплечье с оскаленными мордами волкоподобных зверей. Их сине-зеленые каменные глаза испускали колкие холодные лучики и как будто следили за всем, что происходит вокруг, бдительно охраняя господина. Сложенные на груди пальцы короля были до ногтей унизаны кольцами, а под пальцами тускло отсвечивал синеватый зазубренный кинжал с кованым эфесом в виде ветви с листьями.

Юное лицо казалось выточенным из мела. Этарет. Несомненный Этарет.

И черная Беатрикс, третий день не менявшая платья, таила жесткую усмешку на пухлых губах. Не очень кстати она вспомнила, как он пересказывал ей этаретские легенды о Могучих и Властных, о Зеленом Огне, что подчинялся мановению руки, о белоствольных Вечных Елях, сквозь ветви которых видны всегда только звезды… «Это как со дна колодца?» спросила она однажды, надеясь сбить его с приподнятого смешного тона.

Тогда ей верилось, что он все тот же маленький смешливый рыцарь, каким показался ей в первую встречу, и когда Беатрикс окончательно поняла, что это не так, она стремительно и грубо сошлась с Энвикко Алли, гордясь тем, что она – женщина, бесстыдница, сучка до мозга костей. И из какого бы там Извечного леса ни явился светлолицый воитель в чешуйчатом оплечье, что бы он там ни плел о чистоте своей крови – ничего это не будет стоить, если она опущенной рукой начнет подбирать юбку с отставленной длинной ноги, медленно оближет усмешливый рот и тягуче отклонится на черный подлокотник, томно смежив веки и нарочито вздрагивая ноздрями.

Так она соблазнила Эккегарда Варграна, прямо в королевской опочивальне, куда завлекла его, прикинувшись, что ей дурно.

Король в это время слушал внизу в зале нескончаемые баллады о Пути по Этару. Там, перед огромным камином парадного зала, гремел Этарон.

А в задымленной опочивальне (осенний ветер задувал дым в трубы, и воздух был волнующе горек) среди копошения теней и вздохов никнущего пламени с ее губ летели вперемежку хохот и сквернословия, пока раскрасневшийся, одурманенный Варгран с прилипшими ко лбу волосами по-ландскнехтски рвал с нее платье.

Эккегард Варгран измучился за эти три дня. Сомнения копошились в углах сознания, как тени тогда в королевской опочивальне… Он рад был бы сжаться в комок, лишь бы выдавить из себя это воспоминание, для которого даже не было слов, чтобы составить пристойный и сдержанный рассказ. Все, что случилось тем вечером и не раз повторялось между ним и королевой, могло быть описано либо бранными словами шлюх, либо языком суда и закона.

Вконец истерзанный этой постыдной тайной и смутно догадываясь, что он тоже как-то причастен к убийству короля, он затеял долгий, полный околичностей разговор с отцом, имея намерение во всем признаться и ничего не назвать своими именами. Отец выслушал молча и, как показалось Эккегарду, не вник в суть дела, однако часом позже попросил его уломать королеву, чтобы отошла наконец от мертвеца и удалилась на покой.

В Цитадели скопилось мертвое, почти осадное напряжение. От верных людей то и дело доходили вести, что по Хаару блуждают и ширятся слухи о том, как на деле было с королем, и слухи эти до странности правдоподобны. «Несомненно, – говорили эти люди, горестно качая головами, – кто-то помогает слухам расходиться, да еще подправляет их, если напридумано лишнее». Помимо прочего шептались в харчевнях, что, мол, окаянные вельможи совсем потеряли совесть, наврали королеве, так теперь она, бедняжка, так и не знает, кем был убит ее муженек… А с горя долго ли повесить десяток-другой невинных бедняков? Ведь королевское горе одним плачем не избудется. Впрочем, болтали и другое: некий человек, мол, дошел-таки до королевы с правдой, и бодрствует она возле покойного, чтобы честь честью уважить старый порядок и чтобы народ не изверился, упаси Создатель, вовсе в короле. Она поступает хорошо, но правду подушкой-то не придушишь…

Теперь Варгран шел выполнить просьбу отца – увести упрямицу, чтоб не сидела третью ночь, давая пищу кривотолкам.

Из-под дверей пробивался слабый свет, порой прорезаемый тенью – она была там, бессонно кружила у гроба.

Одно покрывало охватывало ее подбородок, строго сужая щеки, возле ушей оно было собрано в складки; другое спускалось на спину, платье же было траурным только по цвету, а так едва прикрывало грудь. Золотистое лицо было опущено, только напряженно и недобро косили глаза.

Варгран подошел к ней, еще острее, чем вчера, в доме у Ниссаглей, ощущая ту мучительную, неуловимую для мысли связь между нею, собой и мертвым королем. Что-то здесь не так, подумал он, только бы скорее пришло прозрение, только бы не томиться этим секретом, застрявшим где-то вне разума.

Она, стараясь не щуриться, смотрела на него. У Варграна был тот тип лица, что называют благородным, – крупные, правильные черты, серые глаза в меру велики, блестящие черные волосы, довольно редкие среди Этарет, мягкими завитками спадали на лоб. Воплощение балладного благородства, противоположность крутолобому, горбоносому, вспыльчивому и – ах! – до жалости безвольному Алли.

Но и Эккегард все чаще терял самообладание в ее присутствии Беатрикс умела и любила доводить его до совершенного неистовства – в любви ли, в беседе ли.

– Доброй ночи, Эккегард, – сказала она надтреснутым голосом, то ли выпроваживая его, то ли здороваясь. Эккегард возмутился и тут же допустил ошибку, обратясь к ней по имени:

– Беатрикс, я прошу тебя, ляг и отдохни. Никакой нет надобности в этих бдениях. Народ прослышал и теперь волнуется, того гляди, совсем расшумится. Прошу тебя… – Он вдруг осекся, ему пришла в голову странная мысль: по идее королева не должна была знать правду, все следили, чтобы истинная причина смерти короля осталась ей неизвестной. Еще бы, такой стыд перед вертихвосткой-иноземкой, которая уж наверняка не замкнется себе в Занте-Мерджит, а умчится на Юг и поднимет звон на все Святые земли. Но его не отпускало предчувствие, что она знает обо всем, причем знает больше, чем кто бы то ни было, и что именно в ее руке узел этой беспокоящей его связи: «он, она, король». Она еще раз обошла гроб. Склонив плечи, запечатлела на лбу покойника целомудренный поцелуй. Отступила. Точно так же она целовала бы камень, любимого ручного горностая, нелюбимого любовника, – он вдруг понял: есть у нее такой, он его чует, как всех в этой паутине, только вот имя…

– Я не уйду отсюда, Эккегард.

– Но ты устала, прошу тебя, тебе нужно отдохнуть. Здесь не место кокетству. Иди же спать.

– Только с тобой, мой сладкий, – сдерзила женщина.

Он залился краской и не сразу нашелся с ответом. Строго мерцали высокие «гробовые» свечи. Уста королевы были злорадно сомкнуты. Он решил защищаться, решил покончить разом не только с несуразными бдениями, но и с тяготящей его связью.

– Я давно хотел тебе сказать, – он запнулся, – я давно хотел тебе сказать, что надо покончить с этим срамом, которому мы так и не придумали оправдания. На языке благородных это зовется измена и разврат. Знай, Беатрикс: мне страшно, а не сладко, что я причастен к этому. Я чувствую себя так, словно кровь короля и на моих руках.

– Ты благороден? – Глаза женщины засветились. – Так почему же ты не назовешь то, что было между нами, благородным на всех наречиях словом «любовь»?

– Прости, королева, что должен говорить с тобой так, как не говорил раньше, – и он сделал шаг назад, – но ты и я – разной крови. Века и Воля Сил разделили Этарет и людей, и, несмотря на сходство друг с другом, не может быть между ними истинной любви. От века и навеки! – Он вколотил последний гвоздь и величаво сомкнул уста. Однако вколотил не до конца. В лице Беатрикс проглянуло ехидство.

– Ай! Ну да, конечно, не может, – сказала она, придвигаясь, – куда мне понять высокую душу Этарет! Конечно, какая там любовь! Швеи ведь так и не смогли починить то платье, которое ты с меня содрал во время нашего первого свидания. Осмелюсь напомнить высокому магнату Эккегарду Варграну, что его величество в тот момент, как и подобает истинному Этарет, наслаждался балладами. Да уж, какая там любовь! Скотина ландскнехт и потаскушка с площади Барг – вот кто мы были тогда. И говорили на одном языке – помнишь: «Сучка на жеребце!..»

Тут Варгран опомнился:

– Не сметь! Не говори такого при покойнике! Выйдем и продолжим разговор!

– В спальне на кровати, мой сладкий Эккегард! И только там!

– Замолчи!

И такая была в его голосе ярость, что королева попятилась.

– Иэй! Такое чувство, ты боишься, будто он воскреснет, Эккегард! Но нет – он уж не встанет! Уж я-то постаралась, чтобы он лежал тихохонько! Ведь это – моя работа, Лесной витязь. Это по моему слову его зарезали в борделе у Эрсон. Это по моей воле весь Хаар стоит на ушах от слухов. Ну и что, помогли ему тысячелетняя слава, зеленые свечки, этот дурацкий ножик? Не-а! Колдуй не колдуй, а он все равно подох, потому что я этого захотела! Потому что мне надоело быть портновским чучелом и распоркой для кэннена! И мне надоело слушать те бредни, которые вбивал ему в голову Аргаред! Да-да, ты прав, мой сладкий: между женщиной и Этарет любви не будет. И вот почему: нормальная женщина просто свихнется с таким болваном, который все время будет ей говорить, что она должна быть ему по гроб и дальше благодарна за то, что он оказал ей честь, взяв в жены, ах, нет! – сделав своей любовницей! Поскольку он, видите ли, не человек, а, знаете ли, лучше! Так вот, она или свихнется, или пойдет гулять с солдатней, что я иногда и делала, когда чувствовала, что с моей бедной головой что-то не так! И этот же самый болван изволит изменять своему другу и сюзерену с его супругой и так порвать на ней платье, что платье это приходится сжечь! И все никак не может честно сказать, что он самый обычный мужик! Не хуже и не лучше других. И его полюбила баба, тоже не хуже и не лучше других, вот разве что Господь нахлобучил на нее чертову корону, которая на самом деле не что иное, как шутовской колпак. Вот разве что отец у нее – император Святых земель! А теперь последнее, мой сладкий, – она уже почти выла, – я это все тебе рассказала, потому что люблю тебя. Люблю, и все тут! И не хочу с тобой расставаться, понял? И ты станешь моим королем, как тут у вас говорят – отныне и навеки! Ты им станешь. Потому что ты – человек. Человечишка! И не виляй! Я сказала!

У него тряслась челюсть, дрожали руки, и он не в силах был их поднять, чтобы хотя бы закрыть лицо. Надо было ей как-то ответить, но все слова куда-то исчезли, остались немота, желтый свет, Беатрикс – и спасения не было!! Он зажмурился, стиснул зубы и повалился на колени, схватившись за волосы, словно пытался удержать готовую сорваться с плеч голову. Лицо у него было искаженное, белое, мокрое – как после жесточайшей пытки.

С тихим мычанием он качался взад-вперед, редкие слезы выступили меж стиснутых век и катились у него по щекам. Некоторое время королева молча наблюдала за ним, потом подошла и насмешливо поинтересовалась:

– Ну, кому из нас надо пойти спать? Да еще, клянусь Богом, приняв усыпительное средство. Если призрак короля вздумает выяснять отношения, оно защитит вернее, чем зеленые свечи. Только я думаю, что сама буду лучшим усыпительным средством… Я твои слезки быстро высушу… А?

Сейчас бы сказать ей: «Пошла вон!» Или – нет, схватить за руку, вытащить к страже, пригнуть за волосы, закричать, срывая голос, на весь Хаар: «Вот она, убийца! Вот убийца короля!» Но он лишь беспомощно, словно в полубреду, шептал о том, что боится угрызений совести, чувствуя, что вот-вот зарыдает от ужаса, любви и бессилия.

– Ну, хочешь, я буду твоей совестью? Хочешь? – Она присела рядом, скользнув ладонями под его волосы, и повернула к себе его лицо с блестящими полосками слез. – Я никогда, никогда ничего тебе не припомню… Клянусь тебе – все, что было, я спрячу в другую жизнь. Клянусь. – Она потянулась к нему с поцелуем – дерзкий румяный рот приблизился к его вздрагивающим, кривящимся губам.

Он был не в силах не ответить. У него осталась только она. И пожалуй, с ней было бы не страшно жить дальше, если не вспоминать про погубленного короля.

Глава четвертая

ЛИЦОМ К СУДЬБЕ

Рингенские гвардейцы чистили амуницию. Собственно, уже заканчивали, потому что в окошках казармы начало смеркаться. Шуршал несильный апрельский дождик, пахло мокрой известкой, снегом и оттаявшим дерьмом, которое наложили во всех углах люди и собаки. Зимой все покрывалось снегом, который в служебных дворах не убирали, а протаптывали в нем кривые разбегающиеся тропки до кухонь, кордегардий, портомоен, конюшен, псарен, людских. По ним и сновали под вечно сумеречным зимним небом, прикрывая лица от мороза, – дни были короткие, воздух обжигал гортань, как прозрачная хлебная брага, которую без выдоха не пригубишь.

Но сейчас была весна. Суконки ходили по кирасам с тихим звоном – от этого казалось, что в темнеющем воздухе подвешены малюсенькие колокольчики. Гвардейцы молчали.

Их капитан, Эгмундт, угрюмо проворачивал в голове одну и ту же мысль: «С какой, собственно, стати, регентом выбрали не принца Эзеля, а вдову-чужестранку?» Он не мог сказать, нравится ему это или нет, за он или против… Во-первых, почему женщина? Во-вторых, почему чужая? Это конечно же как-то связано с тем, что он подглядел, стоя с месяц назад на страже в Чертоге Совета. Единогласно прозвучавшее «да» магнатов, побелевшее лицо Аргареда, а потом долгий и непривычно громкий, на грани ругани, спор. Потом он прошел мимо Эгмундта, за ним выбежал его сын Элас, и у обоих на лицах были досада и злость, и в галерее Аргаред-старший что-то шепнул сыну на ухо, и тот, сильно покраснев, приоткрыл рот, обернулся назад, на дверь зала, где напряжение уже спало и шла благодушная беседа людей, принявших полезное и важное решение. Потом Элас взял отца под руку, и, поглядев еще раз вместе на дверь Чертога, они одновременно отвернулись и удалились.

Эгмундт, служивший трону Эманда двадцать три года, искренне ставивший Этарет выше людей и перенявший многие их суеверия, очень удивился, что Высокие ведут себя, словно зарвавшиеся магистратские чинуши. Кроме того, ему всегда нравился Аргаред, одно лишь появление которого вызывало тоску по небывалому геройству, чудесам и странствиям. В прочих магнатах определенно было больше вельможного, земного. Поэтому Эгмундт обиделся, сам толком не понимая, на что или за кого, и неожиданно для себя пожалел Аргареда – такими печальными казались удалявшиеся по галерее отец и сын.

Теперь он точил длинный блестящий меч, который был куплен в самом начале его карьеры наемника, а теперь – что ж делать – служить будет чужой королеве. И все крутилась в голове неотвязная мысль об этой самой королеве, об Аргареде, о странностях жизни, о том, что ждет он все чего-то великого и таинственного, каких-то странствий в компании с героями, но годы идут, а ничего такого и в помине нет, а есть полсотни солдат, пятьдесят золотых в год, безымянный меч с тусклой рубчатой рукоятью и петушиная амуниция.

Тут распахнулась дверь, кто-то выбранился, и Эгмундт услышал визгливый жеребячий голос:

– Эй, молодцы-ы! Хватай, чтоб не раскокалась, сука!

Сидевшие возле двери гвардейцы вскочили, чтобы подпереть и спустить по ступеням меченную короной на каждой клепке могучую бочку. За бочкой впрыгнул рыжий веснушчатый рейтар Вельт из Окружной стражи, славный своим умением отгадывать буквально все – как упадут кости в «зерни», кто его ударил в игре «мясо», какая будет погода. Играть или спорить с ним решались только круглые дураки. Теперь он скакал вприпрыжку вокруг водружаемой на попа бочки, похлопывал ее и поднимающих ее рингенцев, подхихикивал и тараторил:

– Это вам, молодцы, отписано из королевских подвалов. Это такая штукенция, что вы загогочете без волынки и девок, а утром проснетесь крепче дуба и трезвее Господа Бога.

– С чего такая милость? – вопросил Эгмундт, прервав движение оселка.

Вельт осклабился, с притворным недоумением пожимая плечами. Гвардейцы с треском вышибли донце. Густой горько-медовый дух исходил от черной, вязкой на взгляд поверхности напитка.

– Это ж «Королевский Омут», – обалдело сказал кто-то наиболее сведущий. Все потянулись к бочке, толкая ее коленями, и «Омут» заколыхало – глубокий, валкий, только ряски сверху не хватало. Кого-то из новичков окриком и пинком уже отправили в поварню за ковшами. Вельт балагурил вовсю. А Эгмундт обиженно задумался: вот он, из всей стражи ближний к престолу, только раз «Королевский Омут» и пробовал. Откуда же мозгляк Вельт, который и во дворце-то бывает лишь по большим праздникам, прикатил целую бочищу? Откуда он, сукин кот, ее взял?

Со всех сторон одновременно с бульканьем сладостной влаги смешались благодарственные вздохи. «Омут» был вязок, как мед, и свеж, как родник, и необыкновенно мило и сладко стало житье в постылой чужеземной казарме, и весь мир так уютно и ласково свернулся в мокром черном дворе, который до обомшелых щербатых карнизов наполняли туманные сумерки.

– Чего не пьете, капитан? – Рябая морда Вельта неотступно крутилась перед глазами, сбивая с мысли. В руках у него подрагивала невесть какая по счету полная кружка.

– Отвали! Сказал, не буду пить, значит, не буду! Мне завтра церемонию охранять, вражина! – Но Вельт, забегая справа и слева, продолжал бубнить, упорно, упрямо, пока не допек. Эгмундт покраснел, его опушенные сизым волосом уши казались оттопыренными больше обычного.

– Ин ладно, мозгляк! – Он разгладил на груди широченную морщинистую от складок рубаху. – Я опрокину ковшик, чтобы ты не мозолил мне глаза. Но только на пару с тобой! А то ты, я гляжу, все других поишь, а сам ни капли!

– Ой, нет, ой, нет, капитан, за все блага мира, мне уже хватит! Вам завтра спокойненько стоять во дворце и смотреть на красивых господ, а мне день-деньской крутиться на улице и разгонять паршивых простолюдинов! И потом, я уже имел счастье хлебнуть аж из самих белых ручек господина королевского кравчего. Ей-Богу!

– Ты сам, сукин сын, недалеко ушел от простолюдинов! И нечего заливать мне про кравчего. Ты трезвый, как моя кираса! Пей, или я суну тебя башкой в нужник! – Вельт, по-обезьяньи качая сморщенным лицом, громко хлебнул. Шла лихорадочная, втихаря, попойка, как это зачастую случается между предоставленными самим себе солдатами. Бочку опустошили гораздо быстрее, чем рассчитывали, и не успели толком огорчиться, как произошло нечто непонятное: один гвардеец, бессмысленно улыбаясь, подошел к стене, ткнулся в нее лбом и упал. И тут же это овладело всеми: люди словно бы слепли, чтобы через минуту опрокинуться в беспамятство. Они валились с ног, сползали под столы. Эгмундт держался дольше других, но и он уже не понимал, что видят его округлившиеся и остекленевшие глаза. Вокруг него в быстро наступающей темноте падали один за другим его солдаты, да и сам он постепенно клонился набок, пока не уперся плечом о стену.

Когда все рингенцы были повержены, в казарму стали спускаться уже почти совсем неразличимые в темноте фигуры. Первый споткнулся о прилегшего на лестницу Вельта, нагнулся пониже, рассмотрел лежащего и выругался:

– Таки налакался! А нам теперь расхлебывай эту заваруху без него! Скотина! Нарочно он, что ли?

– Не бранись, Раэннарт, я стоял под окошком и слышал, как там все было, – ответил второй незнакомец. – Вельт был вынужден хлебнуть этого пойла, иначе не соглашался пить безрогий баран Эгмундт. Не понимаю, как можно держать на службе такого тупицу. Сам посуди, его приходится уговаривать пить на дармовщинку!..

– Поменьше слов. Надо дело делать, а не торчать тут на ступенях. Не ровен час, кто заметит, что такая толпа ломится в рингенские казармы. Быстро, ребята, подбирайте себе мундирчики по мерке! – Незнакомец соскочил боком с лестницы, давая дорогу своим людям. Они заполонили казарму, торопко и деловито собирали с пола амуницию, стаскивая недостающее с обеспамятевших гвардейцев, шарили в поисках оружия. Иногда в спешке они сталкивались лбами и коротко бранились сквозь зубы. Двое возле лестницы стояли настороже.

За распахнутой дверью сквозь завесу измороси смутно виднелся неосвещенный двор.

– Ну вот, Вельт надрался, а кто, спрашивается, завтра будет шум поднимать? – подал голос тот, кто спускался первым и был, вероятно, за старшего. – Ведь хотели это обговорить на всякий случай. А теперь, пожалуйте, лежит с ангельской мордой и лишь на третий день воскреснет. Кто кричать-то будет?

– Я могу… – с кажущимся равнодушием предложил его собеседник.

Сырость неуютно вползала под одежды, лица овевало серой дождевой пылью, время от времени их передергивало от влажного холода.

– Нет уж, извини, я тебе как солдат солдату скажу – ты можешь спасовать. Это тебе не девок на Барг растаскивать, тут прикидываться надо почище, чем паяц на ярмарке. Чтоб все как по правде. Тут нужен кто-то опытный. Лучше Вельта никому не удавалось, хоть у него рожа и не дворянская…

– Тогда почему не ты, Раэннарт?

Старший замялся. Соскользнувший с крыш порыв ветра дохнул отсыревшей копотью дымников и стылой прелью замшелых черепиц.

– Я же иностранец, Родери, ты забыл? Ладно, завтра, может статься, откачаем Вельта, а если не получится, то в Окружной страже хватает дворянских ублюдков с какими надо физиономиями…

– … Например, я…

– … Их все равно имели в виду. Ребятки, вы закончили с туалетом? Тогда стаскивайте всех поросят на поварню, да по-быстрому. А то мы пес его знает сколько тут суетимся, поди, весь двор перебудили.

Но во дворе стояла мертвая тишина. По ночам в Цитадели Хаара привыкли спать. Переодетые в гвардейские мундиры рейтары стали по очереди выносить опоенных рингенцев в поварню и укладывать там рядами на пол. Капитана положили на стол ногами к двери. А его тяжелый безымянный меч с тусклой рубчатой рукояткой отдали старшему вместе с ворохом амуниции. После этого все поспешно легли спать – завтра предстоял тяжелый день.

Хаарская Цитадель чуть ли не ломилась от наехавшей знати – всем прибывшим по статусу полагались комнаты во дворце. Даже тем, у кого дома в городе. Эти-то городские дома были отданы под жилье вассалам-выборным, а совсем уж мелкотравчатое рыцарство распределили по постоялым дворам. На улицах в несколько дней стало пестро и тесно, а ввечеру по темнеющим ремесленным кварталам похаживали глашатаи с кнехтами Окружной стражи и под грохот булав о щиты выкрикивали:

– Запирайте ваши дома, честные хаарцы, прячьте ваших дочерей! Славные дворяне Эманда изволят веселиться!

Так всю ночь и звучало в затаившихся слепых проулках: «Запирайте ваши дома, прячьте ваших дочерей!..» Порой это нелишнее предупреждение покрывал пьяный галдеж, брань, женские крики и лязганье клинков. Дворянство гуляло – вскипевшая кровь Этарет и близость к престольным делам пьянили не хуже той дюжины сортов «Омута», которую подавали в каждой уважающей себя харчевне. Пьянили не хуже и россказни о молодой королеве-вдове, которая – вот чудо от века! – освободила бы всех от клятвы магнатам, которые так тесно обступили престол, что даже зубцов короны королевской не видать было последние сто лет. И служить можно будет ей, и подати платить ей, и в ополчение она гнать силком не будет. Если ее выберут регентшей? Выбирают ведь семь семейств магнатов:

Аргаред,

Варгран,

Варрэд,

Крон,

Миррах – семья королей,

Морн,

Саркэн.

Ну а если не выберут, все останется по-старому, потому что правая рука у принца Эзеля магнат Окер Аргаред, яснейший из Высоких Этарет, этих высокоумных спесивцев, которые и на самых родовитых сверху вниз смотрят. При одной мысли об этом чуть ли не плакать хотелось от досады. Королеву надо выбирать! Королеву!

Никто не знал, откуда пошли эти разговоры, но они оказались до того созвучны всеобщему настроению, что дворяне судили и рядили без оглядки, свято уверенные в своей правоте, тем более что по Хаару ходило в то время еще много других толков о том, как жили король с королевой, о том, как умер король. Часто и нехорошо поминалось при том имя Аргаред и еще кое-какие имена, и дворяне чуяли в этих сплетнях приближение неясных пока перемен, когда все будет не так, а лучше, когда воспрянет давняя Воля, что осталась далеко в прошлом, в позабытых чащобах Этара, и тогда Сила будет с ними, и вождей с советниками королева подберет по достоинствам.

И как-то позабылось, что королева-то – чужеземка, южанка.

От волнения дрожали колени и легко было в животе. По спине бежали мурашки, Беатрикс бросало то в жар, то в холод.

Эти высокомудрые дураки выбрали-таки ее! Ее величество вдовствующую королеву Беатрикс облачали для Церемонии Оглашения, и она медлила в ответ на просьбы горничных повернуться или поднять руки – мозг ее был поглощен мыслями об интриге.

Замысленное представлялось ей зрительно в виде пирамиды, где одна ступенька ничего не знает о другой. В самом низу обретался Аргаред, который знал только, что Беатрикс избрали и объявят регентшей при сыне.

Повыше располагались Дома Варгран и Миррах, уже решившие про себя провозгласить ее во время Церемонии правящей королевой и занять при ней то же место, что Аргаред занимал при Мэарике. Она теперь была обязана слушать их советы, вступить в брак с достойным человеком (разумеется, имелся в виду Эккегард) и, главное, подписать и свято выполнять Хартию Воли, каковая практически полностью и законно отдавала власть в руки магнатам.

Но имелся еще и третий ярус пирамиды, где были рейтары Окружной стражи, за деньги, обещания и простой, как им казалось, нрав Беатрикс крепко ее возлюбившие и согласные помочь – они были целиком посвящены во все, что происходило после смерти короля.

Выше всех сидела она вместе со своей камеристкой, своим старым любовником Алли и своим новым любовником Эккегардом Варграном, в глазах которого с той памятной ночи возле гроба так и осталась обреченность. Ей было его жалко, и она долго сомневалась, стоит ли открывать ему все. Но в конце концов открыла, и он устало кивнул головой, понимая, что теперь она не остановится.

Ее светлые волосы забрали в глухую сетку, натянули сверху тесный чепчик со сбегающими вдоль щек лентами. Водрузили на голову большую двухъярусную шляпу из шелковых валиков, расшитых золотыми зубцами. Под горлом навесили маленькое черное не укрывавшее груди покрывальце с ажурными зубчиками. Траурное бархатное платье, того покроя, что был принят у легкомысленных горожанок – с коротким узким лифом и широченными рукавами на зажимах, – уже топорщилось по бедрам подколотыми складками. Поднесли зеркало. Уже пора идти?

Она не сотворила заклятия, не помолилась, не повесила образа в глубокий вырез платья. Она стиснула зубы, прижала локти к бокам, сплетя на животе узкие розоватые руки, единственным украшением которых была двойная вдовья слезница (за первый брак и теперь уже за второй), коротко вздохнула и ступила через порог.

Она шла в Зал Этар. В голове было пусто. Оставалось только ждать, что будет дальше. Она понуждала себя думать о неудаче, только о неудаче, ибо тем слаще тогда покажется победа и тем легче будет пережить поражение.

За ней жиденьким хвостом поспешали распетушенные маренские вертопрахи, мелькнуло серое лицо Энвикко, и позади всех, в отдалении, Эккегард. Она отвернулась. Сейчас мешало все – любови, ненависти, дружбы.

Двери распахивались одна за другой, и все ближе был Зал Этар, и все сильнее тянуло леденящим ветром судьбы. Беатрикс едва дышала от волнения, чувствуя, как режет она своим телом этот вихрь вражды и опасности, ветер Судьбы. Ее трен тянулся по земле, но ей казалось, что он тяжело бьется над полом, заворачиваясь вокруг ног в струях тяжелого холодного ветра.

И вот, плоско блеснув накладками кованого серебра, распахнулись последние двери. Высокие потолки раскрылись каменными ветвями в острой алебастровой хвое. Мягкий зеленый свет лился из чешуйчатых витражей. Колыхалось трескучее изумрудное пламя над черными жирандолями. Мерцало серебро – серебро на плечах, на груди, на руках, на эфесах мечей, сединой на головах, венцами на надменных висках Высоких Этарет.

Королева метнула взгляд вверх, где на окружавшей Зал галерее виднелись безликие желто-лиловые гвардейцы. Знак. Они условились с Вельтом о знаке. Но Вельт же должен кричать, значит, его нет на галерее, он где-то в толпе выборных, и ей до самого конца ничего не знать – даже кто стоит на галерее, ее сообщники или тупоголовые рингенцы? Да еще почему-то внизу тоже стояли гвардейцы, а там им стоять не полагалось… Только бы пережить эти свинцовые минуты, перестоять, перемолчать, перетерпеть…

Вскинув голову, она величаво всходила на возвышение одновременно с принцем Эзелем – обычай был, чтобы до последней минуты соперники делали вид, что не знают, кто избран. Место ее было справа от великанского елового трона. Отрешенно и чуждо, словно замороженное пламя, свисал над ним лилово-золотой штандарт. Черный пес на штандарте скалил пасть, стоя на задних лапах; золотинки шитья, изображавшие мех, слабо искрились на его поджаром теле.

Стояла глубокая тишина. Все чувства Беатрикс обострились – ища знакомые лица, глаз мимолетно отмечал парящую в зеленых лучах пылинку. Уши улавливали эхо дыхания, отзвуки города, скрип сочленения в доспехе стражника. В воздухе застыл до дурноты густой запах свечей. А в груди, но не там, где сердце, а глубже, в самом гнездилище души, заворчало, загремело цепью застарелых обид пробудившееся бешенство. «Подожди!» Беатрикс прикрыла глаза.

Ее время еще не пришло, хотя было уже где-то близко, за дверями Зала, – а пока она, Беатрикс, должна, должна, должна унизить этих статных серебристо-зеленых гордецов со звериными мордами на оплечьях, чтобы завоевать право на свое Время.

Звон труб ворвался в ее мысли и смел их – она стала смотреть вокруг. Шесть из семи глав семейств, шесть яснейших магнатов в Эманде стояли по другую сторону трона на ступеньку ниже. Кроме них, на возвышении не было никого. В Зале расположились Дома Высоких, каждый занимал свою исконную часть – полосу. За ними, теряясь в другом конце Зала, толпились тягостно онемевшие Чистые – те, что, гаркнув давно ставшее бессмысленным древнее слово, должны были подтвердить и освятить свершившийся акт.

Она различила серебристый профиль Окера Аргареда. Потом – в центральной части – нашла его детей, Лээлин и Эласа.

Потом ей пришлось сосредоточиться – заговорили на Этарон, которого она не знала. Совсем. Ни единого слова. Ее брезгливо не допускали к этому звонкому древнему сокровищу, дававшему большую власть над человеком. Ей случалось видеть, как при первых звуках этого языка завороженно цепенеет прислуга. А у нее самой от протяжных музыкальных созвучий отвратительная боль начинала часто-часто биться в висках.

По каким-то интонациям, по паузам, принятым во всех языках, она угадывала, о чем речь. Отец ее любовника Эвен Варгран сейчас выдвигал пространные обоснования того, почему их выбор пал именно на нее. А может, и просто молол какую-то высокопарную чепуху, потому что имени своего она не различила.

Снова возник профиль обеспокоенного Аргареда – он искал глазами малолетних детей будущей регентши и не видел их.

Варгран произнес наконец ее новое, здешнее, странно полюбившееся ей имя – Беатрикс, – и она вдруг подумала: «Неплохо, у меня не только я сама, у меня еще и это имя». Варгран продолжал говорить, но она непроизвольно отвлеклась, услышав шевеление в Зале. Приметила, как недоверчиво, почти затравленно обернулся на нее Аргаред.

И королеве вдруг захотелось засмеяться – деланным горловым смешком. Она поняла, что с этой минуты пойдет по их непоклончивым головам, да хлеще, да слаще – по их отрешенным серебристым лицам, тонкий румянец на которых был подобен туману в закатном бору. И она стала одной крови – не со своими спрятанными детьми, не со своим далеким гаснущим семейством, а с нарисованным на штандарте черным псом.

Но еще ничего не было известно. В странно гнетущей тишине этого высокого и гулкого чертога ей несли на пюпитре жесткий белый свиток Хартии Воли.

Его испещряли витиеватые письмена Этарона. К углу был заботливо подколот маленький листок, где Эккегард Варгран собственноручно записал произношение Этарона привычным ей алфавитом. Все. Дальше ее работа. За рядами Высоких толпились, одурманенные речью Варграна, Чистые дворяне, выборные. Каждый знает на Этарон не больше двух заклятий. И никто ничего не понял. Ну… Сейчас она всем им покажет.

Беатрикс подняла глаза и опустила руки, сжимавшие пергамент. Позорная Хартия Воли. Сейчас об этом позоре узнают все. Сейчас… Наизусть, медленно, звучно, отсылая голос к самым дальним уголкам чертога, она начала: «Здесь и сейчас, в присутствии яснейших магнатов во Эманде и достойных благородных дворян, я оглашаю Хартию Воли и клянусь свято ее выполнять…»

Это прозвучало по-эмандски и, после Этарона, было всем понятно до рези в ушах. А подействовало, как хороший ледяной ливень. Высокие Этарет дружно ахнули. Глухо и мощно зашевелились позади них выборные. А она старательно произносила звенящим голосом бесконечные унизительные «повинуюсь, обязуюсь, обещаю…» – такая тоненькая покорная девочка в наряде вдовы…

Кто-то завертел толпу водоворотом, стремительно ринулся к престолу, грянулся перед ней оземь, распахнул глаза, выдохнул и крикливо запричитал, словно залаял – она даже отшатнулась, – слова были путаные, жуткие, бешеные:

– Королева моя! Дай слово сказать!

А в зале рос и крепчал ропот, раздавались выкрики:

– Королева моя, что ж это делается? Где же наша воля? Мы же тебе хотим служить! А ты нас опять магнатам запродала! Они же носы от нас воротят, только что на воротах вместе с рабами не вешают! А ты к ним под сапог лезешь, так, что ли? Опять все под ними будем, как при Аргареде давились? Одумайся! Ты нам желанна, умрем за тебя! Ты, только ты правь нами, а магнатов не надобно!

Магнаты схватились за мечи.

– Рука моя над ним! – Властный голос Беатрикс перекрыл лязг оружия и вопли толпы, все на миг замерли. Вытянув над смельчаком колеблющуюся руку, она подошла к самому краю помоста, чтобы крикнуть через головы растерявшихся Высоких:

– Эй, благородные дворяне! Вот ваш человек под моей рукой. Все слышали, что он тут говорил. Скажите по чести – он говорил правду?

Эта самая «правда» миг висела над толпой – душная и страшно тяжелая.

– Правду! – истошным визгом ответили из углов два-три голоса, и тут же их поддержал остервенелый рев сотен:

– Прав-ду! Прав-ду! Прав-ду! – Кто-то уже ломился вперед, силясь обнажить клинок.

– Мои благородные и честные дворяне, мои верные рыцари! Скажите же, согласно древнему обряду, хотите ли вы меня королевой?

Обезумевшее эхо обрушилось с потолка, когда множество глоток согласно и исступленно заорали:

– ДА-А!

– Я ДАЮ ВАМ ВОЛЮ! Вашу волю! Эта воля будет без пергамента! Ее все будут знать! ДАЖЕ МЛАДЕНЦЫ В КОЛЫБЕЛИ!

Беатрикс покраснела от натуги, борясь со слезами счастливого злорадства, – она невероятным усилием перекрикивала расходившихся выборных, словно куски золота, швыряя в толпу свои обещания.

– ЭНКАЛЛИ ХАЙЯ ОРОНКИ… – Чей-то голос внезапно оглушил ее, и, вздрогнув, она увидела прямо перед собой Аргареда, произносившего одно за другим недлинные слова…

– … СОНГАРИ ЭЛАН КОННОНМАР… – глядя ей прямо в глаза и каким-то непостижимым образом заставив ее повернуться боком к толпе, чей шум стремительно затухал, словно его душили раскаленные слова Этарон. Глаза Аргареда налились изнутри глубоким светом.

«Дочти Хартию на Этарон, поклянись, поклонись, удались…» застучало в висках, причиняя нестерпимую боль.

«Небо, у меня сейчас разорвется голова… – В глазах Беатрикс начало темнеть. – Спокойно! Прекрати… Немедленно прекрати это!!»

Она вспыхнула от бешенства, столь сильного, что все ее тело затрепетало. Ее пытались заклясть – а вместе с ней и тех, кто готов был встать на ее защиту, – справа и слева раздавались голоса магнатов, вторивших друг другу.

Голову отпустило, но Беатрикс сотрясала дрожь, пока весь Зал – как прореху в устройстве мироздания – затягивало паутиной заклятия. Щеки нестерпимо пекло. Глаза резало. Ноги подгибались.

Казалось, ее сейчас разорвет на куски и кровавые ошметки прилипнут к стенам. А дух гнева, что жжет ей изнутри лицо и раскачивает сердце, вылетит огненным змием, все круша и сметая на своем пути.

Аргаред продолжал говорить, не меняя голоса и выражения лица. Все тот же стылый свет стоял в его зрачках, а матовый лоб оставался сухим.

– ОНКИ АЙАНА ЭТАР!

Закончив заклятие, он замолчал, безразлично глядя на обездвиженное лицо главной жертвы. И тут в его пробудившийся для мира слух вошел сухой, зловещий и неровный пока что голос Беатрикс:

– Так. А теперь переведи. Я не знаю Этарон.

Не одну и не две секунды длилась неверная тишина. Потом кто-то где-то, то ли случайно, то ли нарочно, хихикнул. Потом с другой стороны открыто, хотя и коротко, засмеялись. Паутина дернулась, просела и начала рваться с каждым новым взрывом смеха, раскатом хохота и под конец вовсе уже диким жеребячьим ржанием…

А Беатрикс не спеша, со смаком, любуясь своими красивыми и сильными руками, рвала Хартию – надвое, на четверо, на восемь, – и Аргаред глядел на нее будто зачарованный, пока величавым витиеватым жестом ему в лицо не бросили жесткий пергаментный снег.

С галереи раздалась команда, и рингенские гвардейцы наставили вниз, на головы Высоких Этарет, самострелы.

Выборные завертелись, задирая головы вверх, увидели, что в них никто не целится, и всем скопом опасливо отхлынули от Высоких в конец Зала.

Беатрикс расхаживала по возвышению. Внутри у нее все бурлило. Она бесилась от необходимости сдерживаться.

Аргаред словно окаменел. Куски пергамента припорошили ему плечи. Под ногами белел маленький листочек, заботливо исписанный Эккегардом Варграном специально для Беатрикс, – произношение Этарон обычными буквами.

Ну а выборные просто ошалели. Они готовы были искромсать мечами все семьи магнатов, жалко и ошарашенно съежившиеся под прицелом взбунтовавшихся гвардейцев. Гвардейцы, расставленные по стенам внизу, выставили вперед протазаны и сейчас стягивали круг, прокладывая цепочку между выборными и магнатами.

Накал спадал. Беатрикс спустилась с возвышения и прошла вдоль стены Зала.

За ней тенью тронулся тот, выскочивший первым, дворянин. Ему почудился зов в ее улыбке.

Алебардщики уколами и окриками согнали Высоких в середину Зала. Сняв шлем, вразвалочку подошел их глава – вовсе, конечно, не капитан Эгмундт, а неведомый солдафон с густой лошадиной челкой и волосами прямыми, как гвозди. У него было довольно красивое, хотя и простецкое лицо – крутой подбородок, твердый лоб, густые широкие брови. Он сказал с заметным акцентом:

– Значит, так, сиятельные господа магнаты. Первое – сдайте оружие. И, пока гремели об пол гневно брошенные мечи, продолжил:

– По приказанию ее величества вы пока под арестом. Мои солдаты проводят вас до ваших покоев. Прошу их не оскорблять, ибо они выполняют волю королевы. А если, оборони Бог, кто-нибудь учинит штуку с магией и это до меня дойдет, тому я без дальних прикидок раскрою протазаном череп. Королева не позволит безнаказанно отнимать у нее законную власть. Надеюсь, это ясно?

Он отошел в другой угол, поманил к себе пальцем худосочного солдатика, который отправлял обязанности посыльного, и попросил:

– Сбегай-ка на поварню и притащи мне курицу.

– Слушаю, господин Раэцнарт! – Солдатик ушел.

Раэннарт прогулялся вдоль стены, поигрывая затянутыми в разноцветные чулки крепкими ляжками. Ему откровенно нравилось то, что произошло. Нравились желто-лиловые солдаты, окружившие серебристую испуганную толпу. Нравилось, как умело поднял шум переодевшийся дворянином Родери и надо ведь, успел-таки выскочить раньше, чем любой из троих, назначенных это сделать. Настоящий хват. Далеко пойдет. Нравилось, что вот сейчас ему принесут курицу с дворцовой кухни. Больше всего нравилась королева. Как она сказала этому чертову колдуну: «Переведи!» Он подумал о ней с неожиданной похотью, мысленно подрисовав под ее открытыми плечами все остальное. Глаз у него на это был острый.

Донельзя приятен был полет этих мыслей, он их не останавливал из боязни сглазить или ложного стыда. Для него в этом мире виделось то, что виделось, делалось то, что делалось.

Для него не было разницы: спать с королевой под гербом державы или с ее служанкой на сундуке, подстелив плащ на железки, потом завалить в углу корчмы вшивую лохматую бродяжку, а потом опять взойти по ступеням королевского ложа, чтобы через месяц куда-нибудь бежать, за кого-нибудь подраться, кого-нибудь ограбить. Он бегал всю жизнь, с того дня, как удрал из разоренного замка своего отца.

Туда вломились Ангелы Возмездия Аддрика Железного… Это было давно, на юге королевства Элеранс, вскоре после того как Аддрик взял под свою руку одно из княжеств Фенэра.

Он удрал, всю ночь скрипел зубами в кустах надо рвом, слыша, как несутся из-за белых стен вопли и стоны. Отец был горд и в свое время Аддрику не присягнул, сочтя его узурпатором. А ночь была жаркая, звездная, звонкая от цикад. Утром в пустом разграбленном замке остывали тела повешенных слуг и распятых на оконных крестовинах господ. Гербовые щиты были разбиты, под закопченными потолками свисали клочья сожженных вымпелов. Белый Гонтан, замок над Вераной… С тех пор, говорят, и Верана поменяла русло.

Теперь то время вернулось, но поменяло все местами. Он сам стережет арестованных за непокорство по приказу заговорщицы-узурпаторши. Это лучше, чем просто месть. Тем более что Ангелов Возмездия Аддрик Железный всех перевел, а кого и сжег на одном острове на Иорандали, молча взирая на это зрелище с берега. Нет, забавно, забавно вьется жизнь…

Тут принесли курицу на деревянном блюде, и Раэннарт, наемный офицер Окружной стражи, взятый на пятнадцать золотых в год за большой воинский опыт, потерял нить мысли и накинулся на еду.

По улицам ремесленных кварталов снова шли герольды, хмельные (в те деньки все ходили хмельные), и, заикаясь через два слова, покрикивали осоловело, то и дело уснащая текст отсебятиной:

– Эй, честные горожане, запирайте ваши дома, прячьте ваших женщин! Сегодня в ночь гуляют бравые воины Окружной стражи, и на площади Огайль будут бега веселых девиц на приз королевы. Ваш праздник, честные горожане, начнется завтра и будет продолжаться неделю, пока отоспятся бравые ребята из Окружной стражи! Согласитесь, им надо дать нагуляться, они для нас для всех постарались, сделали доброе дело. А завтра будет вам дадено столько дармового вина, что хоть топись! Так что закрывайте ваши дома, стерегите ваших дочерей и спите до завтра…

Обширная площадь Огайль была озарена факелами. Лениво, словно гребни объевшегося дракона, вздымались и опадали под ветром фестоны пурпурных и фиолетовых навесов.

Никто уже не помнил, откуда в большом и тесном Хааре появилась эта проплешина – площадь Огайль. Возможно, тут когда-то было торжище, запрещенное впоследствии непреложным королевским указом, и с тех пор никто не осмеливался нарушать пустое пространство Огайль какими бы то ни было постройками. Окружали ее харчевни, ночлежки, постоялые дворы среднего пошиба. И белая толстая городская стена, за которой нечисто дышал в ночи Новый Город – разбухшее, безобразное предместье.

Над центральным навесом жирно блестели пошитые на живую нитку из запасов парчи гербовые вымпелы. Там, у шатких, прикрытых для красоты ковром перилец, стояла Беатрикс, после торопливой коронации в полдень так ни разу и не присевшая. На ней было сплошь раззолоченное лилово-желтое платье городского покроя – с коротким вздернутым лифом, широкой сосборенной юбкой и очень пышными длинными рукавами, – от тяжести платье сползало книзу, и казалось, что обнаженные плечи королевы бесстыдно поднимаются из одуряюще-роскошного огромного цветка.

Поднеся к правому глазу особо отшлифованное стекло, она смотрела, как стражники оттесняют народ от крепостной стены, вдоль которой по широким высоким подмосткам предстояло бежать шлюхам за призом королевы. Дом, где девицы готовились к бегам, был покрыт багровой тканью и ярко освещен изнутри, – вокруг него стоял рев и была давка, все силились заглянуть в окна.

Наконец звонко и густо грохнула медь, равно отмечавшая для черни начало казни и начало гулянья. Дикий вой разросся над площадью – первые бегуньи всходили на помост. Толпа мощно забилась в подставленные ландскнехтами щиты. Зрители изнемогали от восторга и похоти – красные выпученные глаза, разинутые мокрые рты, глянец лоснящихся рож, волны винного и потного духа. Все устремили взоры туда, где изготовились помчать сломя голову по гнущимся доскам нагие, розовые, до блеска натершиеся жиром шлюхи.

С балкончика алого дома выкрикнули их имена, потом грянула медь, ударили разухабистую пляску волынщики, и бегуньи сорвались с места.

Зрители зашлись в истошном крике, когда девицы приблизились к финишу. А уж они-то старались вовсю – мчались, высоко вскидывая ноги, и прелести их так и ходили ходуном.

Беатрикс непроизвольно взглянула на свое тело, почувствовала себя пьяной без вина и захотела вот так же пронестись в полной огня и ликования ночи. Бежала уже следующая пара – в состязании было несколько туров. В конце концов должна была остаться одна победительница. Волынщики совершенно очумели, дудя вразброд что-то несообразное. Лишь с появлением новых и новых пар они с остервенением взревывали какую-то дикую ноту, заглушая даже медь. Внизу орала от восхищения толпа.

Наконец тройной удар по медной доске и совсем уже ошалелый до звона в ушах рев волынок оповестили о явлении победительницы.

Растрепанная, запыхавшаяся, волчаночно-алая от румян и румянца, истекающая жиром и сквозь жир потом, рослая черноволосая женщина поднималась под багровую тень королевского помоста.

Она встала на одно колено перед раззолоченной коронованной блудницей и коснулась липким от пота лбом ее руки.

– Встань, дитя, – сказала королева, повторяя приказание движением повернутой вверх ладони. – Знай же, что мой приз тебе – выполнекие любого твоего желания. Подумай хорошенько, чего бы тебе хотелось, но не проси невозможного или же того, что через день иссякнет.

Девица отступила на шаг и хриплым голосом изложила свое желание.

– Ваше величество, моя светлейшая госпожа и владычица. Прошу у вас позволения взять под свою руку недоброй памяти дом Эрсон, в котором я состояла девкой.

Раззолоченная блудница ухмыльнулась голой городской шлюхе.

– Пусть будет так, дитя. Это дальновидное желание. Ты столь же умна, сколь красива и сильна. Назови свое имя, чтобы мы могли написать указ.

– Меня зовут Годива, ваше величество.

– Хорошо! – Беатрикс взяла ее за руку. Королева и шлюха вместе подняли руки перед утихшей толпой.

– Призом Годиве объявляется известный дом Эрсон, которому да будет она хозяйкой. И сим переводится девица Годива в звание хозяйки дома, и по эмандскому закону дети ее, что родились или родятся, да будут честные горожане.

За спиной у королевы и шлюхи писцы неспешно скрипели перьями, выводя строки первого указа. Ликование толпы не знало предела, казалось, что от криков дрожат и мигают застланные чадом звезды. Беатрикс улыбалась.

За плечом у нее перешептывались случайные люди, для которых еще не были придуманы звания.

Онемевшая от безмерной чести и нежданного счастья шлюха Годива не сводила с нее восторженных глаз.

Внизу бесновалась толпа, где смешались горожане, дворянские недоросли, воры и наемные вояки.

На голове у Беатрикс была корона Эманда из бледного золота. Наступало ее время, и вершилась ее судьба.

Глава пятая

ЛИЦЕДЕИ

Рыночные торговцы снедью стали носить тонкое сукно и кожаные заказные башмаки. Портные разоделись в бархат. Ювелиры пошили парчовые епанчи на соболях. Ах, как весело начался век Беатрикс! Хаар захлебывался в череде бесчисленных праздников, пиров, ристалищ, охот – королева вела себя как дорвавшаяся до денег совершеннолетняя наследница. Вокруг нее вились смазливые кавалеры, казной распоряжался выписанный с Юга фактор шарэлит Абель Ган, и все веселились, веселились, веселились… Словно и не было разодранной Хартии, нацеленных самострелов, трехдневного ареста на время коронационных торжеств, когда все Чистые, кто пожелал, принесли королеве вассальную клятву, вложив руки в ее ладони. Их записали потом в какую-то Золотую Книгу, и, довольные, они расползлись по своим вотчинам, не соображая, что наделали.

Хотя, казалось, ничего особенного пока не произошло – правление Беатрикс обещало быть бездарным и безопасным. Вокруг ее трона толклась лишь ни к чему не способная златолюбивая шушера. А магнаты вели себя так, словно двора и вовсе нет. Они не желали опускаться до мести.

Придет время – и придет нужда, или война, или бунт, потому что от такого расточительства ей придется сдирать тройные подати, и вилланы ее королевского домена рано или поздно не выдержат гнета и взбунтуются. Тогда она пойдет кланяться к магнатам. И получит по заслугам.

– Есть ли у меня деньги, Ган?

Беатрикс обеими руками перетряхивала свои светлые волосы, проветривая их после ночи. До длинного носа казначей-фактора доплыл теплый аромат благовоний, которые вливали в дождевую воду для мытья головы, и он улыбнулся, лукаво сощурясь.

– Если и нет, моя госпожа, я всегда предоставлю вам заем в любом размере. – Он прикрыл глаза и покачал головой, изящно и важно, как ученый ворон. Длиннохвостый бархатный кагуль добавляя сходства.

– Еще не хватало. Я держу тебя тут для управления казной, а ты пытаешься втравить меня в свои сомнительные предприятия. Будто я не знаю, кто правит вместо молодых королей, у которых при дворе шарэлитские ростовщики.

– Простите, моя госпожа, я всегда ваш покорный слуга.

– Так и скажи мне прямо: есть ли у меня мои деньги, которые идут с маренских поместий, и сколько их, этих самых денег.

Ган вздохнул. Беатрикс слишком умна и слишком богата. Ее трудно заманить в западню. И еще труднее притерпеться, что она выступает его покровительницей, а не должницей.

– Я получил извещение о сборе податей на ваших землях в Побережной Унии и под Мареном. Сожалею, это все, на что мы можем рассчитывать. Ваши родовые сокровищницы опустошены. Собранная сумма значительна, но при том, как мы тратим деньги, их хватит не более чем на три месяца, то есть до конца лета.

– Думаю, Ган, что дольше и не надо.

– А! – Ган понимающе поднял брови. – Значит, грядут великие дела?

– Нет! Я еще ничего пока толком не думала. И потом, полагаю, не только я такая умная, что развела в домах у магнатов доносчиков. Думаю, что и тут из каждого угла растет не по одному уху. Ты просто знай, что беспокоиться о дополнительных поступлениях не надо. Я надеюсь, ты не увеличил налоги там, на моих землях?

– Как вы могли помыслить такое, госпожа моя?

– Как будто я тебя не знаю. Да, кстати, отвыкни, пожалуйста, от этого кагуля, ты похож в нем на ворону, а она не относится к числу моих любимых птиц.

Усмешка растянула маленький пухлый рот финансиста.

– Моя госпожа, вы забыли, что по указу многомилостивого короля Йодля все персоны ростовщического звания обязаны носить такой кагуль.

– Да ну его. Я хочу возвести тебя в дворянство, а ты тычешь мне в нос дурацким трухлявым указом.

– Но ведь я еще и идолопоклонник.

– А я напишу указ о том, чтобы всякий верил, во что ему удобно. Хоть в горшок дерьма. Представляешь, сколько сразу припрется сюда всякого народу? И как они будут на меня горбатиться? Кстати, за эти три месяца распиши, пожалуйста, по-новому все подати. Я намереваюсь ввести их сразу после… великих событий. А то, знаешь, идя на охоту, собак не кормят. У них чутье от этого портится. Так что все должно быть готово заранее. Понял?

– Вполне, моя госпожа.

– Хорошо, ты свободен. Только скажи там Хене, чтобы она позвала ко мне Энвикко, Ниссагля и магната Эккегарда Варграна. Разумеется, не всех сразу. – Королева улыбнулась и встала. Беседа завершилась.

И случилось так, что она признала свои ошибки и поторопилась сама их поправить, чтобы жизни не пришлось делать это за нее. Видимо, как только ворюга фактор намекнул ей, что денег больше нет, она предпочла смирение перед магнатами грязной долговой кабале шарэлита. И она смирилась, потеряв даже не так много, как, видимо, думала, – ее откупом стало торжественное тайное обещание до конца лета обвенчаться с Эккегардом Варграном, сделав его королем, – какова, собственно, и была тайная договоренность с теми магнатами, что избрали ее королевой и понуждали подписать Хартию.

Хаар стал пестр и шумлив, как никогда раньше. Понаехало разного люда, по большинству южан. Говорливые и верткие чернявые гости запрудили улицы, продавая, покупая, меняя, суетясь по делу и без дела, скользя и мельтеша перед мордами и чуть ли не под самыми копытами лошадей, будто салом намазанные, так что двое всадников с трудом пробирались по улице к площади Огайль. Они, впрочем, не спешили.

Их высокие темно-гнедые лошади казались одинаковыми. На обоих верховых была добротная черно-белая шерстяная одежда, большие шляпы из атласа и, по новой моде, полумаски, оставлявшие видимой только нижнюю часть лица.

Один был явным недомерком, второй, стройный, для солидности носил под шляпой длинноухий чиновничий чепец. По пути они тихо переговаривались, глазели по сторонам, беззлобно чертыхались, когда слишком уж увлеченный торгом маклер или разносчик приходил в себя только от толчка лошадиной грудью и торопливо отпрыгивал.

Был теплый полдень, уличная грязь подсыхала серыми гребешками, ноздри тревожил густеющий летом аромат города. Звуки, крики, бормотание, словно стремнина большой реки, бурлили вдоль островерхих красных крыш улицы Возмездия. Наконец с левой руки показались серые ступенчатые фронтоны Королевских мастерских, а впереди над головами снующих толп раскрылся белый прогал Огайли, площади, расположенной вдоль городской стены, куда неспешно направлялись всадники.

Сегодня к городской стене, охватившей своими зубцами полнеба, прилепились подмостки, расцвеченные фестонами из крашеной холстины. Две мачты с «вороньими гнездами», увешанные флажками, высились с двух сторон. Меж ними был натянут толстый канат. Сбоку приткнулись повозки бродячих лицедеев. Вокруг толпился народ. Солнце заливало белую стену, подбавляя яркости холстинным тряпкам. Скоро должно было начаться представление.

Несмотря на то что наблюдать за представлением из седла было гораздо удобнее, всадники спешились во дворе наиболее приличного на вид кабака, привязали там лошадей и втерлись в толпу, что пока не составляло особого труда. Явно пренебрегая удобной позицией в первых рядах, они незаметно встали у колеса одной из повозок. Впрочем, подмостки прекрасно просматривались.

Когда зевак собралось достаточное число, дребезжание гонга дало начало представлению – для разогрева выходили прыгуны, канатоходцы и жонглеры. Своим визгом после каждого удачного трюка, мельтешением ярких одежд и блеском подбрасываемых факелов они привлекали все больше и больше народа. Вершиной их умения было перекидывание факелов между двумя стоящими у подножий мачт девицами и одиноко шатающимся на канате жонглером. Они проделывали это довольно долго, к искреннему восторгу толпы, завороженной их ловкими движениями и шелестом проносившегося по воздуху огня. Двое черно-белых чиновников наблюдали со снисходительным удовольствием больше даже не за жонглерами, а за толпой. Недомерок заметил вблизи лоток торговца сластями, поманил его к себе, достал из рукава платок и попросил выложить в него полдюжины медовых хлебцев, вафелек и тому подобного. Заткнув перчатки за пояса, чиновники налегли на сласти. Тем временем толпа уже вплотную притиснулась к помосту, начав подминать под себя передних зрителей. Жонглер-канатоходец прыгнул вниз, перекувырнулся и благополучно попал в руки подоспевших собратьев. Девицы раскланялись и убежали, сдернув с мачт флажки. Взамен худенький подросток в зеленом кафтанчике с пелериной украсил мачты вялыми ветками и сел на подмостки с краю, лукаво улыбаясь напрягшейся толпе.

– Почтеннейшие и достойнейшие горожане! – Он склонил голову набок, нарочито похлопал глазами и осклабился. – Исчерпав мелкий источник наших скудных умений, мы, смиренные лицедеи, можем предложить вам на закуску лишь только сказочку, что с незапамятных времен бытует в народе. В ней есть любовь, разлука и колдовство – словом, все для того, чтобы дети не спали целую ночь, а их родители сладко засыпали в самом начале. По-благородному ее надо бы назвать «Игрой о Канце и Руте», но, поскольку мы тут не причисляем себя к благородным, пусть она зовется «Сказкой о свинье», ибо такова ее суть. Начинается же она не со свинства, а, напротив, с пылкой любви.

На помосте появилась одетая по-виллански неказистая девчонка. Она делала то, что и любая бродячая кривляка, – поджимала плечики, пританцовывала, притворно оглядывалась, ожидая возлюбленного. Наконец он пришел. И тут уже было на что посмотреть помимо игры. Он оказался здоровенным детиной с абсолютно белыми волосами и круглым коротконосым лицом. Его непомерно большие блеклые глаза с дикой ненавистью смотрели из-под тяжелых бровей. Под кожаным наплечьем вздувались узлы мышц, мясистые твердые ягодицы выпирали из-под куцего камзола, переходя в толстые бугристые ляжки. Возраста он был далеко не юношеского и явно не видел смысла в игре – проборматывал слова роли, возмещая их недостаток руками. Девчонка едва не стонала от его обжиманий. А целовались они прямо перед зрителями взасос.

Высокий чиновник в черно-белом поманил мальчишку, объявлявшего о начале пьесы, предложил ему сластей, и между ними начался тихий разговор, сопровождаемый краткими кивками в сторону лицедеев.

Тут действие сменилось – на сцене появился хозяин-Этарет. В толпе прыснули. Его изображал многоопытный, вероятно попавший в опалу, актер или беглый шут, до тонкости перенявший манеры тех, кого он сейчас высмеивал. На нем болталась длинная зеленая стола со шлейфом, расшитая мишурными звездами, голову покрывал парик из сивого конского волоса, подстриженный в точности под прическу Этарет и прижатый сверху жестяным венцом. Лицо его было толсто замазано голубоватыми белилами, глаза обведены зелеными чертами. Его слуги заставили возлюбленных встать на колени. Закинув голову, он начал с подлинной интонацией Этарет, гнусаво и надменно произносить не что иное, как похабщину из намеренно испорченных эмандских слов, долженствующую обозначать Этарон. Впрочем, смысл исковерканных слов легко угадывался, и зрители помирали со смеху, валясь друг другу на спины и не чуя опасности, тогда как головы любовников на сцене клонились все ниже. Потом Этарет взял девушку за подбородок и на самой высокой ноте, какую могло извлечь его горло, пропел: «Я хочу тебя поиметь, шлюха!», педантично поменяв окончания слов на благородный манер. Теперь толпа уже не смеялась, она вопила от возмущения, бранясь и наперебой давая советы легковерной околдованной девице. Те, кто стоял в первых рядах, лупили кулаками прямо по подмосткам, каждый надсаживался за четверых, рыча как можно громче:

– Плюнь ему в хайло!

– Откуси ему нос!

– Лучше яйца! Яй-ца луч-ше!

– Выдери ему белые патлы!

– Эй, парень, что ты хлопаешь ушами! Оторви ему язык! Оторви, слышь, этот чертов язык! – вовсю усердствовал какой-то толстый взопревший лавочник, прыгавший впереди всех. Но Этарет увел девушку с собой, заставив публику захлебываться воем от негодования.

Когда волна ярости схлынула, действие продолжилось. Главный персонаж, а именно страдающий в разлуке Канц, нанимался к Этарет в свинопасы в надежде хоть что-нибудь узнать о своей возлюбленной. Но счастье отвернулось от него, его не пускали дальше скотного двора, обкормившиеся челядинцы не желали с ним разговаривать, и ему осталось тратить свой любовный пыл на заботы о свиньях. Свиньи на подмостках были живые, кроме того, ученые, и по ходу «Игры» выделывали презабавные штуки, пытаясь развлечь своего понурого пастыря. Через некоторое время в стадо привезли новую свинку и дали Канцу наказ откормить ее для новогоднего ужина. Эта свинья, пятнистая, словно корова, с надетой на шею оловянной цепочкой, вытворяла настоящие чудеса. Она ласкалась к Канцу, чуть не вешалась ему на шею, вставая на задние ножки, пока он не догадался, что это и есть его несчастная возлюбленная, только обращенная в свинью. Дальше последовал хитро обставленный и непристойный фокус, когда свинья, после того как Канц у всех на глазах среди бела дня провел с ней ночь любви, обратилась снова в девчонку. Кончилось все тем, что влюбленные убежали от хозяина в город, чтобы стать мастеровыми.

Под довольные выкрики и аплодисменты зрителей мальчик в зеленом кафтанчике завершил «Игру» издевательским поучением, что, мол, правда и честь господ Этарет непостижима для вилланов, так что держитесь-ка, горожане, от них подалее.

Когда посмеивающиеся зрители стали расходиться, повторяя и перевирая шутки из «Игры», зеленый малютка влез в телегу Канца. Тот отдыхал, сидя на мешке с тряпьем, – лицедейство давалось ему трудно. В опущенной на колени руке была зажата фляжка с «Омутом».

– Слышь, Канц, тут двое крючкотворов с королевской службы хотят с тобой переговорить. Выглядят не злыми, а вообще не знаю.

– Я их приметил. Из-за пьески, должно быть, беспокоятся. Нажаловался, наверное, кто… – Голос Канца резко прозвучал под пологом телеги и, вероятно, достиг слуха чиновников.

– Они выспрашивали, кем ты был раньше. Ну, я сказал, мол, свинобой. И им, кажется, понравилось. Так что ты бы лучше подошел к ним, спросил, что им от тебя нужно. Может, им при королевской кухне нужен забойщик?

– Уже иду. – Канц полутора глотками осушил фляжку и бросил ее в открытый кожаный сундук с мишурными нарядами. Чиновники, оба скрестив руки на груди, поджидали его.

– День добрый тебе, Канц, – поздоровался один, очень низенький, – мы хотим переговорить с тобой об одной работенке. Как насчет прогуляться до кабачка? Насухо слова не идут.

– Бога ради. – Канц заложил руки за спину, тряхнул белесой гривой и вразвалку направился в кабак. Чиновники пошли за ним. В кабаке они настояли на отдельной комнате, за которую не торгуясь отвалили цену суточного постоя. Канц заплатил за себя сам, отклонив их предложение. Ведомые нескладным слугой, лицо которого обильно обсели бородавки, они поднялись в дощатую комнатенку, наполненную запахом слежавшейся соломы. Здесь был топчан, четыре корявых стула с прорезными сердечками и шаткий голый стол. Слуга поставил на него бутылки и тарелки со снедью, после чего удалился.

– Ну, какая такая работенка?

Чиновники, не торопясь отвечать, сняли шляпы, повесили их сзади себя на стулья. У одного были длинные, до плеч, волосы с медовой рыжиной, очень красивые, холеные, а лицо – женское, хорошенькое, но какое-то недоброе. Другой был чернявым недомерком с синеватыми пятнами от выбритой на лице растительности. Они сели, и недомерок властно указал обалдевшему Канцу на стул.

– Я Гирш Ниссагль, начальник Тайной Канцелярии ее величества Беатрикс, королевы Эмандской, – представился он, откидываясь на спинку.

– А я имею честь быть той самой королевой Эманда, – с еле заметной улыбкой добавила переодетая женщина, – так что имя мое Беатрикс.

Канц даже не успел испугаться в первый момент, а потом это уже было не важно. С напряжением глядя на необычных гостей, он ждал, что будет дальше.

– Ты неплохой лицедей, мастер Канц, – начала королева, слегка растягивая слова и испытующе его рассматривая, – совсем не плохой. Ты доставил нам много удовольствия своей игрой. Скажи-ка мне, своей королеве, без утайки – не было ли у тебя какой истории с Этарет? Уж больно живо все получалось в миракле.

– Один из них и взаправду увел у меня невесту, – угрюмо ответил Канц.

– И чем кончилось?

– Он украл у нее сына, куда-то спрятал его, потому что это был его первый сын, а саму Руту уволок в город, в публичный дом.

– Так ее тоже звали Рутой? А как его? И как сына?

– Его звали светлейший магнат Окер Аргаред, то есть и посейчас так зовут, а про сына ничего не знаю, без меня он родился, без меня и пропал.

– Ах вот как… А послушай-ка меня, Канц. Не хочешь ли ты сыграть еще одну роль? Тоже тут, на Огайли. Каждый раз твое представление будет собирать прорву народа, и одежду тебе пошьем в Королевских мастерских покраше, чем эти отрепья. И жить будешь при дворце.

Беатрикс улыбнулась. Канц нахмурил брови. Все движения мысли отразились на его лице.

– Что-то я в толк не возьму, – начал он с осторожностью, – что вам от меня надобно… Королевским лицедеем, что ли, меня хотите сделать? Чтоб я про вас хорошо играл? Так я не сдюжу. Не лицедейская у меня природа, ваше величество. От нужды кривляюсь.

Тут улыбнулся и Ниссагль.

– Должность хаарского палача – вот о чем мы ведем речь. Имея навык на скотобойне, мастер Канц, вы могли бы отправлять должность палача в Хааре и казнить преступников, приговоренных судом королевы. Перед вами станут равны и последний бедолага, и первый вельможа. И возможно, однажды вы сойдетесь с Аргаредом.

Над столом воцарилась тишина. Канц, насупясь, глядел в сторону. Размышлял. Вспоминал…

***

Кожаная занавесь над лазом в хижину была откинута. Тоскливо пахло землей, сыростью, хвоей. Холод полз по спине. Канц горбился над тощим огоньком, мешал зелье, завязав рот мокрым куском холстины, чтобы не надышаться. Надышишься – пропал. Посинеешь и сдохнешь. Зелье лениво бурлило, вздувшиеся из розовой накипи пузыри со звоном лопались у чугунных стенок казанка. Возле ног была охапка мокрых от дождя стеблей цикуты, ядреных, хрустящих, с отвратительными кожистыми пазухами возле сморщенных молодых листьев. Обернутыми в свиную кожу руками он неуклюже ломал их и почерневшей разбухшей деревяшкой запихивал в казанок. Больше, больше отравы, больше густой розовой накипи. Терпеливая ненависть правила его тугими мыслями, подсказывая имена потаенных недобрых трав, опущенных в закопченный казанок. Следом за цикутой – волчьи ягоды и бурая труха собранных прошлой осенью поганых грибов. Он прикрыл казанок медным блюдом, придавил камнем и подбросил в огонь хворосту, которым было завалено пол-избушки. Не смыкая глаз, разбитый и утомленный, он следил за огнем три дня, а потом, сняв казанок с огня и зарыв его в землю, повалился спать на подстилку из колючих веток. Проснувшись, он не оглядываясь ушел из леса поискать заработка и подождать, пока дозреет то, что в казанке.

Он прошел мимо тихого хутора, и ноздри ему защекотала теплая вонь свинарников. Он обошел стороной Цитадель Аргаред, над которой величаво колыхались флаги.

Рута давно ушла из его мыслей, память о ней лишь изредка тревожила его душу, только теперь душу свою он оставил в залог захороненному во мху казанку, чтоб ненависть крепила зелье.

Магнат велик. Он возжелал скуластую беляночку, что играла с поросятами на лугу возле хутора. По одному мановению его руки девочку отдали ему, и он посадил ее в седло впереди себя и, шепча ей на ухо свои нечистые заклятия, увез в Цитадель, на донжоне которой черным блестящим камнем выложено изображение высокого дерева. Там, под этим деревом, он ее и взял, оттуда и отослал, когда прискучила, оставив себе сына. А потом и вовсе продал ее кому-то далеко в столицу, в Хаар. Верно, в блудилище. Бог с ней. Она влюбилась в магната. Бог с ней. Но за себя он отомстит, когда к следующей осени дозреет под сыреющими мхами казанок, а в лесах затрубят, сотрясая слух, охотничьи рога магнатов. Он отомстит.

Холодным ясным днем, когда сквозь поредевшую листву бледно отсвечивало небо, он вернулся к осевшему и прохудившемуся шалашу. Жить в нем было нельзя – по ночам прихватывали заморозки так, что земля твердела на три пальца в глубину, а лишайник рассыпался под ногами. Но жить тут ему уже не пришлось – на весь следующий год он подрядился в купеческую караванную стражу…

Канц нашел и вырыл холодный казанок, в котором тяжко колыхалась жидкость. На миг ему стало жутко – старики говаривали, что в гнилостной сырости сами собой могут зарождаться немыслимые гадины без имен, от одного взгляда которых волосья вылезают и глаза лопаются.

Он поставил посудину наземь и, готовый если что отскочить, сбросил булыжник и поднял концом меча крышку.

Там была густая и неподвижная черная вода, в которой его склоненная голова отразилась безликим пятном. От варева шел тяжелый неживой запах, и сразу стало тоскливо на душе.

Канц закинул руку за спину и вытащил из колчана стрелы. Они были новые, недавно купленные, со светлыми древками и желобчатыми тонкими наконечниками, охотничьи, на мелкого пушного зверя.

Пучком он окунул стрелы наконечниками вниз в черный отвар и держал их там с четверть часа. Когда вытащил, наконечники и шейки древков почернели, пропитавшись отравой. С мрачным горловым смешком Канц вложил их обратно в колчан и зарыл ненужный пока казанок.

Потом он поднялся с колен и вслушался.

Он слышал шум листвы, кряхтение стволов, редкие голоса невидимых птиц. Через малое время ухо его уловило далекий призыв рога. Он направился в ту сторону, откуда донесся этот звук.

Вокруг был лес – сырой, «черный», как его называли, – над головой крушина да ольха, под ногами бурьян да крапива, и та тощая. В таком лесу грибы росли только хилые, на тонких белесых ножках, сейчас они вовсе побурели и скукожились от холодной мокрой погоды.

Врага Канц увидел на узкой, изрытой кабанами прогалине. Тот стоял, задумавшись, с отстраненной улыбкой на лице, слабые блики солнца играли на серебристо-зеленом одеянии, блестели светлые волосы, прижатые у висков жемчужным легким венцом.

Канц метнулся за ствол дерева. Слился с корявой ольхой, что притулилась на краю прогалины. Он прижался к дереву. Плечо его нашло в бороздах коры опору, расставленные ноги уперлись в корни, губы раздвинулись в улыбке, но улыбка была недобрая. Он вытащил стрелу, наложил ее на тетиву. Нацелил в золотой узор одеяния под ключицей. Враг не шевелится, враг не ведает, враг беззащитен в своем собственном лесу! Канц разразился беззвучным злорадным хохотом, и как бы в ответ ему заскрипело нутро безобразной старухи ольхи. Он отпустил тетиву, и стрела ушла, топя свист в шуме листвы.

Враг полетел из седла вниз головой – в бурьян, в бурелом, в крапиву. Стройное тело его изогнулось, обвиснув на поваленном стволе, волосы рассыпались по преющей листве, венец скатился в кабанью лужу.

Канц встал над ним, опираясь на лесной посох. Как давно он мечтал пригвоздить врага к земле этим посохом, не мечом, нет, а вот именно простым вилланским посохом! Или широким тесаком отрезать ему голову. Тут вдалеке послышался лай собак. Двумя руками Канц поднял над головой посох с железным наконечником и всадил его врагу меж ребер, да надавил еще, чтобы острие прошло до земли. Потом он протер подошвы сапог папоротником, чтобы собаки не взяли след, и скрылся в зарослях.

Потом, много времени спустя, он узнал, что магнат Окер Аргаред избежал смерти – жена его, колдунья, как-то передала ему свою жизненную силу, а сама умерла. На руках магната остались двое малолеток, Элас и Лээлин. Услышав об этом в каком-то кабаке, Канц, уже хмельной, громогласно пожелал им всем троим сдохнуть, в честь чего и осушил шкалик горючей хлебной браги, запив огромнейшей кружкой «Черного Омута», от горечи которого даже после браги рот перекашивало, а на глазах выступали слезы.

***

Лицедей Канц посмотрел в глаза королеве – глаза с потайной грустинкой на черном донце. Она-то глядела совсем не на него, а куда-то мимо. Ушел из-под режущего взгляда Ниссагля и сказал:

– Согласен я, ваши милости.

– Ну и ладно, – Ниссагль развязал привешенную к поясу сумку, вытащил два покоробленных свитка, чернильницу и перо, – сейчас напишу тебе сопроводительную бумагу, с ней придешь в Сервайр. Там один мастер, Мартель, есть уже, но он старенький, у него поучишься. Потому что людей казнить – не свиней резать. – Он усмехнулся. – Жалованье тебе положат с каждого признания, с каждой смерти. Готово. – Он поставил точку в сопроводительном пергаменте. – Вечером будь в Сервайре, в крайнем случае завтра. Да смотри, не болтай о нашем разговоре. Дело государственное. Внял?

– Внял, ваша милость.

– Ну, иди. Нам с ее величеством надо еще поговорить тут.

Канц откланялся. Он вернулся на площадь, собрал, не проронив ни слова, свои пожитки, взвалил тюк на плечи и ушел. Он шел по улице Возмездия, и ему уступали дорогу маклеры и торговцы. Солнце было затянуто тучами и лишь порой круглилось в просветах раскаленной серебряной монетой. Покачиваясь, Канц шел посередине улицы Возмездия к Сервайру, поднявшему свои узкие башни над синей рябью Вагернали.

Беатрикс и Ниссагль, снова укрывшись масками, ехали на этот раз по улице Короны. Нарядная, шире прочих в Хааре, она была во власти вельмож и богачей. Мелкую сошку, если она забредала сюда с лотком, нещадно гнали стражники. Здесь позволялось строить лавки лишь ювелирам, очень искусным оружейникам, шорникам и портным, да и то – только лавки, без мастерских. Чем ближе к Цитадели, тем теснее и чаще стояли магнатские дома с фасадами из полированного камня, резными фризами и бестиями на ступенчатых фронтонах. Узкие окна презрительно глядели через каменные перемычки.

– Вот гнезда-то где, – Беатрикс оглядывалась по сторонам, точно досужий путешественник, – а мрачно-то как…

– Тут еще не все гнезда. Тут всякие боковые родственники строятся. Вот на Дворянском Берегу, как его наши горожане зовут, самая сила… А что мрачно, так это вам только кажется, потому что вы их не любите. Смотрите… – Больше он ничего не успел добавить, потому что сзади из распахнувшихся ворбт вылетела лихая кавалькада.

– А ну, падаль, разойдись! – рявкнули им в уши, чья-то плеть огрела коня Беатрикс по боку, причем свинчатка одного из хвостов пребольно стегнула ее по колену. Более ловкий Ниссагль успел прижаться к стене и удержал испуганного коня шпорами.

– Вот чумные! – еле перевела дух королева и потерла колено. Наверняка синяк. Кто это был?

– Этери Крон. – Ниссагль мельком взглянул вслед уносящимся всадникам. – Это был Этери Крон.

– А-а, – со странной многозначительностью откликнулась Беатрикс, продолжая растирать колено. – Этот маленький паршивец… Ну-ну. Вольно ж ему, взбесясь…

– Что поделать, ваше величество, если вы путешествуете по городу тайно, то непременно нарветесь на неприятность, и плетка – это еще очень безобидно, если вспомнить промах покойного короля…

– Ты не так понял. Я не досадую. Не надо меня утешать. Мне интересно, куда это он, миленок, средь бела дня так разогнался. Воображаю, сколько они народу у пристаней помнут.

– В фехтовальный зал он поехал. Он же повадился рубиться с господином Энвикко Алли.

– А, ну-ну, ну-ну… – С глухим смешком королева направила коня на середину улицы и дала ему шпоры.

Глава шестая

ПУТЬ ГЕРОЯ

Сталь звенела под сводами Галереи Мечей, высокой протяженной залы, выстроенной нарочно для учебных поединков и игрищ с оружием. На острых клинках и без лат сражались камергер королевы Энвикко Алли и Этери младший из Дома Крон, поразительно красивый и угрюмый отрок, очень ловкий в рубке и фехтовании. Мечи, хоть и острые, были все ж таки не боевые, а потешные – при ударах то и дело сыпались большие золотистые искры, – секретом изготовления такой стали владели только кузнецы королевского Дома.

Энвикко стремился все делать красиво – он танцевал перед соперником, искусно дразня и отвлекая его. Движения Этери были скупы и точны, словно на старой фреске, – выпад, шаг вперед, шаг назад, разворот. Наверху, шумя платьем, прошла опоздавшая королева, встала, где лучше видно. За спиной у нее был Варгран. Голова королевы была не покрыта, в волосах поблескивали золотые бусины, на плечах – чернобурый воротник длинной желто-лиловой епанчи, скрывшей вопреки обычаям скроенное по-городскому новое платье. Застежка-цепочка на груди не позволяла епанче сползать. Беатрикс выглядела весьма по-королевски – с нужной смесью величия и изящества. Когда Этери трудноуловимым ударом снизу подцепил и выбил оружие из рук притомившегося Энвикко, она снисходительно зааплодировала. Противники чопорно раскланялись.

– Вы уже истинный воитель, яснейший магнат, – проворковал Алли, кокетливо скрадывая эмандские согласные, – ваше искусство владения оружием поистине совершенно. Не знаю, найдется ли кто-нибудь, вам равный. Меня признавали лучшим в Марене, но я перед вами чувствую себя мальчиком, хотя многие из достойнейших бойцов посейчас носят мои отметины. Быть может, вы соизволите дать мне несколько уроков?

Неулыбчивый синеглазый отрок со свистом всадил клинок в изукрашенные перламутром ножны.

– Господин Алли, ваша просьба для меня лестна. Однако дело тут не в искусстве, которым владеете вы, но в чутье, которым наделила меня Сила. Чутье проявляется в том, что, когда исчерпаны все приемы, я по наитию применю то, против чего вы не найдете защиты. Этому не научишься.

– В старые времена слава ваша уже давно гремела бы… – продолжал льстить камергер, осторожно пряча свой меч. – Немножко обидно, что мы родились позже. Я почел бы за честь быть в вашей свите.

– В старые времена воители ходили без свиты, господин Алли, – Этери забавлялся на свой лад, отвергая цветистую лесть вылощенного маренца и упиваясь своим полным превосходством. Враг был вынужден улыбнуться.

– Значит, я в восхищении лицезрел бы вас издали, яснейший магнат.

– Мне тоже жаль, что старые времена миновали, господин Алли. Тогда вокруг трона стояли истинные герои, – уколол соперника Этери, – и сражаться за благосклонность короля надо было с оружием в руках, а не языками. В сокровищнице до сих пор хранят головы ящеров, которые заполонили Вагерналь во время великой суши.

– Когда это было? Я об этом не слышал никогда.

– Вы о многом не слышали.

– О да! Но не могли бы вы просветить мое невежество, ибо я…

– Я понимаю. Слушайте. – Этери махнул в сторону скамьи. В зале дралась уже следующая пара, но зрители наблюдали за ней без интереса.

– … Восемьсот лет назад, так говорят Хроники, три года не выпадал снег и вода не замерзала, а лето было таким жарким, что трескались камни. Вагерналь до Цитадели можно было перейти вброд, замочив ноги только до щиколотки. И вот тогда-то мерзкие ведьмаки из вилланов с помощью шарэлитских колдунов развели этих ящеров. Река была илистой. Эти твари прятались в иле, где можно было утонуть по колено и двигаться, как муха в меду, не быстрей. Сначала они создали ящера, у которого была душа. Душа получилась ущербная, черная. От взгляда этой твари всякий столбенел, теряя речь, и не мог даже совершить заклятия. Также было создано много других, у которых души вовсе не было, и заклятие тоже не могло их сковать. Когда жертва замирала, они валили ее ударами хвостов в грязь и начинали пожирать. Потом им стало мало реки, потому что они отравили ее слизью и нечистотами, и хаарцы предпочитали умирать от жажды, чем пить эту воду, рискуя к тому же попасть в зубы ящеру. И тогда ящеры стали выходить на берег. Они ползли по раскаленной земле, Испуская невыносимое зловоние, нападали на деревни, вползали по лестницам в дома, и жителям от страха всюду стал слышаться шорох их животов по камням и треск челюстей. Тогда один из воителей, служивших королю Йодлю, взялся их истребить. О, это была знатная битва. Он выпил огромный кубок «Королевского Омута», чтобы взгляд главного ящера не так сильно действовал на него. И утром, когда эти твари возвратились из ночных набегов в свое лежбище на илистом дне реки, когда небо было зеленым и блеклым и Вагерналь, сколько ее осталось, неподвижна, как зеркало, он пошел на поиски главного ящера. Но прежде чем он до него добрался, ему пришлось отрубить головы всем остальным ящерам и идти по их головам и телам, словно по земле. Вся Вагерналь покрылась бурой пеной их крови, в небе от предсмертного рева стало тесно, и все, кто был в городе, пали наземь, дрожа от страха и зажимая изо всех сил уши. Ему было очень трудно отрубать им головы, потому что они ходили очень низко на своих кривых и коротких лапах, ему приходилось нагибаться, словно он рубил хворост, и вот, когда последний из мелких ящеров, жалобно проревев, издох, из вод поднялся главный, подобный огромному осклизлому бревну. Он был весь черный и блестящий, а его красные глаза не имели зрачков. Увидя его, воитель на миг замешкался, и ящер ударом хвоста перебил ему щиколотки и сбил его наземь. От боли у воителя помутилось в глазах, потому что он не мог заклясть боль, ведь если ты выпил, это невозможно. А когда он очнулся, то почувствовал, что какая-то странная тяжесть придавила его к земле, и увидел клыки ящера возле своего лица – тот вполз ему на грудь и смотрел на него. Тогда он схватил ящера обеими руками за шею и задушил. И еще сутки лежал, страдая от боли, рядом с мертвым ящером, потому что люди боялись выйти из домов. Видно, ящер, издыхая, наслал на всех оцепенение.

В Галерее дрались уже несколько пар, выказывая всю ловкость, на которую они были способны. То и дело вспыхивали фонтаны искр.

– Я почел бы за честь сразиться с вами в поединке на ристалище, сказал Алли и отвесил нарочито почтительный поклон. – Кроме того, я по-прежнему питаю надежду на реванш.

Высокомерно прикрыв синие глаза, Этери проговорил нараспев:

– Через две недели будет большой турнир. Там и сразимся во имя наших дам, как принято в Святых землях.

Алли учтивым кивком поблагодарил будущего соперника, и тот ушел без поклона, унося в глазах торжество. Алли втайне сожалел, что ему никогда, вероятно, не придется разделать гордеца мальчишку в пух и прах, а ведь он мог бы это продемонстрировать уже раз двадцать в каждом проведенном поединке. Нет, мальчика надо сделать героем, и я сделаю его героем. Двадцати побед для этого более чем достаточно. И разве Этери знает, что героем делают не искрящие попусту, а разящие без промаха мечи, по крайней мере? Если не что-нибудь хуже.

***

Алли надел шлем – солнечный день померк, окружающий мир сузился в смотровых щелях. Он сделав несколько пробных движений – ни одно сочленение его любимых золоченых калипольских доспехов не скрипнуло. Длинная, совсем не нужная кольчужная юбка, расходившаяся спереди и сзади для удобства верховой езды, позвякивала, задевая о поножи.

За свою жизнь он потерял счет турнирам, но этот был первый, когда во имя возлюбленной дамы нужно было проиграть. Да-да, в последнем, решающем поединке, когда все красотки Эманда свесятся с балконов, требовалось пасть на песок, под ноги суровому синеглазому отроку, и просить о пощаде. Что ж, он упадет. По галереям волнами расходились нетерпеливые крики. Теплый ветер раздувал огненные, как дикая лилия, полотна шатра. На другом краю ристалища неулыбчивый Этери, скрестив руки на обложенной в сталь груди, призывает Силу, читая заклятия на Этарон. Ему, Алли, оставлены неуемная любовница на земле и кроткий Бог в небе, Бог, про которого все забыли. Можно просить его о помощи, даже наверняка он поможет, потому что вряд ли поймет, кому и в чем помогает. Ну ладно.

Его коня не было видно под гербовыми попонами. Хорошо выезженный, конь стоял спокойно. Алли едва успел вскочить в седло – трубный зов взмыл над истоптанным ристалищем, возвещая начало схватки.

Лиловые, обшитые золотом фестоны над королевским балконом тихо шевелились на ветру; тень легла на лицо близко подступившей к перилам Беатрикс. От ветра шевелились меха, прикрывавшие ее плечи, трепетали подвитые и распущенные локоны.

Ее нежно-золотистое лицо хранило отстраненную улыбку, в глазах читалось равнодушие к происходящему. Она никогда не увлекалась ристалищами, предпочитая балы и охоту. Справа и слева в пышно изукрашенных гербами ложах победительно восседали Высокие Этарет, поставившие к перилам своих красивых и юных племянниц и дочек.

Беатрикс всегда презирала безбровых этаретских красавиц, прятавших фигуры под величественными тогами. Но сегодня королевой турнира ее не выберут. Да и зачем ей это звание, если она просто королева? Беатрикс переступила с ноги на ногу, и вдруг заныло колено, по которому две недели назад полоснула плетка.

– Думаю, что силы неравны. Этери легче Энвикко. Этери упадет при первом ударе. Тут все зависит от первого удара, это не получасовые танцы с клинками, которые они нам демонстрировали в Галерее, – сказал сзади Эккегард. Он уже загодя облачился в горностаевую епанчу поверх белой столы, голову охватывал золотой обруч с громадным опалом над переносицей. Эта манера носить венец несказанно раздражала Беатрикс, в пику Этарет она наворачивала на голову немыслимый, увешанный самоцветами шаперон, под тяжестью которого то и дело непроизвольно клевала носом, а то ходила вовсе простоволосая, вплетая в тонкие, из трех волосинок, косички множество крупных бусин.

– Энвикко свалится, как мешок, – сказала она, не повернув к жениху головы и так громко, что услышали почти все.

– Последний поединок. Тебе пора подать сигнал.

– Ах, ну да. Вечно забываю. – Она небрежно махнула поданной церемониальной перчаткой. Всадники тронулись навстречу друг другу.

– Детское развлечение, – снова послышался голос Эккегарда, – даже младенческое. Никакого искусства, только вес и везение.

– Помолчи-ка. Не король еще, – огрызнулась Беатрикс и тут же продолжила:

– По-моему, все эти ристания вообще ни к чему. Баловство и безделье. – Она поднесла к глазам свой шлифованный хрусталь и сощурилась, следя за сближением всадников.

Эккегарда бросило в жар от стыдливой жалости к ней. Близорукая, беспомощная, мнит из себя что-то… О Сила, Сила…

… Алли предельно расслабился, храня лишь видимость упруго пригнувшегося в седле рыцаря. Он решил не затягивать игру. В прорезях начелья стремительно рос подпрыгивающий в галопе соперник. Только бы подавить искушение навести копье под его щит и одним ударом выбить из седла.

Удар!!

… Рыцари с треском столкнулись. Энвикко тяжело покачнулся в седле, съехал набок и грохнулся оземь под единый могучий «ох!» толпы, ждавшей его победы.

Беатрикс задумалась о своем и позабыла выразить досаду – ей напомнил об этом Эккегард. Он осторожно сжал ее узкую руку, погладил большим пальцем по ладони и сказал извиняющимся полушепотом:

– Мне жаль, что тебе не стать королевой турнира. Он и вправду свалился, как мешок. Думаю, в другой раз я сам выйду сражаться за тебя.

Беатрикс промолчала, потом с большим опозданием ответила:

– Знаешь, не стоит. И без того хвороб на нашу голову хватит.

Алли между тем увидел по наползающей тени, что противник близится к нему, и притворился, что потерял сознание, – не хотел произносить перед всем честным народом никаких куртуазных признаний в не правоте и прочем, в чем обычно признаются побежденные на ристалище. Оруженосцы очень скоро его унесли, оставив Этери более разочарованным, чем гордым своей победой.

Беатрикс подавила желание повернуться и уйти – это могла быть хорошая оплеуха магнатам, но королева уже не разменивалась на такие мелочи приспело время брать выше и бить больнее.

Все-таки она ухитрилась испортить всем удовольствие от победы Этери, не пожелав присутствовать на пиру.

Этери восседал возле Лээлин, которую без всякой сердечной склонности объявил своей дамой и, ясно, выбрал в королевы. Сейчас на ее голове был старинный крылатый венец, символическое значение которого стерлось в веках – никто не помнил, кого и за какие заслуги этим венцом награждали. Настоящей короны для королевы турнира, такой, как принято везде, золотого венка из кованых роз и рубиновых сердец, изготовлено не было.

Лээлин была прекрасна, но Этери занимало совсем иное. Сердце этого полуребенка было свободно от женщин. Он мечтал о подвигах, о славе. Ему предстояло стать Посвященным Силы наравне с Лээлин и ее братом.

Он чувствовал, что жизнь стала какой-то не такой. Мир словно рассохся, перекосился, в тяжелом воздухе не стало жизни, и сами Этарет от этого изменились, как-то измельчали, забыли про свою Силу и обратились в придворных вельмож. Что случилось? Он не понимал, ему не хватало знания. Но он догадывался, что какая-то болезнь поразила глубочайшие Корни Извечного леса, куда давно уже ничья нога не ступала, и болезнь эта не имеет имени и формы, потому так легко и незримо проникает всюду. Это она сделала воздух тяжелым и безвкусным, лишила дара речи землю, воду, все растения и всех зверей, это она медленно, но верно разъедает мир. Предметы и существа, от насекомых до Этарет и Стихий, теряют тайные связи, существуют сами по себе. Распадается тончайшая Сеть Мира, нити которой сплетала Сила, соединяя всех. Дыры в ней все шире, и потому сбивчивы предсказания, неясна речь и заклятия проходят мимо цели.

– Яснейший магнат, вам послание…

Этери развернул поданный пажом листочек пергамента. Тонким и неуверенным почерком на нем была написана просьба прийти для важной беседы. Внизу стойла подпись камергера Энвикко Алли.

Этери еще помнил досаду, которую вызвал в нем южанин своим мнимым обмороком. Этот притворщик лишил его полной победы! И вот теперь он зовет, как будто считает его, Этери, ближайшим своим другом. Впрочем, весьма возможно, таковым и считает, хотя пишет в преувеличенно почтительной манере. Поддавшись любопытству, Этери покинул пиршественный стол.

Покои Алли казались душными от наполнявшей их роскоши. В розовых стеклах желто горело масло, мягко, как бы влажно, блестела позолота, покрывшая почти все предметы в комнатах. Смешанные ароматы наполняли воздух. Было полутемно. Алли лежал на постели. Пестрые и легкие одежды его сливались с пышно затканным покрывалом, выделялись только высоколобое матовое лицо и длинные кисти рук – одна перебирала застежку на груди, из полуразжатых пальцев другой сыпались в курильницу благовония.

– Вы хотели меня видеть, господин Алли? – сухо спросил Этери, забыв поклониться.

– Хотел… Прошу, приблизьтесь и располагайтесь, – раздалось неожиданное повеление. Этери, опешив, сделал несколько шагов вперед и с изумлением заметил, что лицо у Алли пепельно-серое.

– Не удивляйтесь, что я так с вами говорю, Этери, – продолжал звучать негромкий голос. – Речь пойдет о деле чрезвычайной важности. Сядьте как можно ближе, нас могут подслушивать, хоть я и в любимцах у королевы.

Чувствуя, что начинает волноваться, Этери опустился на низкое новомодное седалище с разлапистыми подлокотниками и резными изогнутыми ножками. Тон Алли его заинтриговал. Что-то властное было в синих глазах маренца, глядевших в лицо Этери открыто и твердо.

– Зная вас, Этери, я понял, что вы смелый воин. Я не зря спрашивал вас о легендах – мне хотелось убедиться, что вы равны древним воителям. Не возражайте. – Пальцы Алли дотянулись и сжали взметнувшуюся было руку юноши. – Я не ошибся. Вы смелы и способны принимать решения. Вы любите свой народ, своих братьев. Так вот, Эманд и Этарет в опасности. Помолчите же еще немного, покуда я договорю. Вы, наверное, заметили, Этери, что наш мир в последнее время очень изменился.

– Но… – мальчик был поражен, – но… вы же человек… разве люди способны это замечать?

– Конечно… Где-то лучше, чем вы порой, потому что мы ближе к земле… Не важно, сейчас это ясно всем. Сейчас видно всем, что прежнее зло – драконы, пигмеи, ящеры, все, о чем вы мне рассказывали, – все это куда-то исчезло. Частью его извели воины, частью оно само по себе сгинуло. Но грядет новое зло, неосязаемое и незримое, оно входит в людей и предметы, оно гложет этот мир, как дурная болезнь, как заклятие, которое не снять.

Этери замер, чувствуя, как между лопаток змейками струится горячий пот и в висках начинает стучать кровь. Алли говорил почти что его словами, его словами!

– … Это зло не имеет облика. Ему нужны люди, в души которых оно могло бы войти, руками которых действовать. Воротами ему служат опрометчивость, неразборчивость, безверие, когда человек, переступив через себя, перестает понимать, что творит. Тогда он становится беззащитным для зла. Так вот, Беатрикс, наша королева, впустила в себя это зло. Только с ней еще хуже – она сама его позвала. Я знаю ее с отрочества. Она всегда имела склонность ко злу, правда, к тому, легендарному. Однажды случилось так, что молодые дворяне, юноши и девушки, поспорили от скуки, сможет ли кто-нибудь из них поцеловать голову мертвеца, достанет ли на это смелости. Шутки ради послали слуг к палачу, а у того как раз оказалась голова казненного накануне отравителя. Мы были слишком знатны, чтобы нам могли в чем-либо отказывать. И вот принесли голову, она была, надо сказать, отвратительная, кожа на лице серая, мутные глаза и синие губы, хотя при жизни этого человека считали красавцем. И вот когда настало время эту голову целовать, никто, конечно, не решился это сделать. Все етали отнекиваться. Все, кроме Беатрикс.

Алли замолк. Глаза его, устремленные в одну точку, были тусклыми. Когда он продолжил, голос его звучал глухо, и слова он произносил с видимым усилием.

– … Она поцеловала голову. «Я делаю это, – сказала она, – при условии, что вы поклянетесь исполнить любой мой каприз». Мы поклялись в шутку. Назвали это «Клятвой поцелуя». И вот она берет ее в руки, целует, и я вижу, Этери, совершенно отчетливо вижу, как эта голова ей отвечает! Мертвая голова отвечает на поцелуй! Отрубленная голова! Они целовались взасос! Эти синие губы, эти волосы дыбом… Мы разошлись, потрясенные ее поступком, и до сих пор не в силах напомнить друг другу про это. Говорю «друг другу», потому что мы все здесь. Легко догадаться, что желанием Беатрикс, когда пришло время выполнять «Клятву поцелуя», было видеть нас всех тут. Только с тех пор это уже «Клятва отрубленной головы». Мы стали после этого ее рабами. Когда наша служба ей не понадобится, она нас убьет. Надо еще сказать, что все южане при дворе в нее влюблены, и не только южане. Это один из даров отрубленной головы. Я понял со временем, что ей может противостоять только самое цельное, самое твердое и верное сердце, а в ком есть какой-либо изъян, тот рано или поздно падет к ее ногам, станет рабом и погибнет. У вас такое сердце, Этери, потому я позвал вас. А ведь я помню ее легкомысленной девочкой, она и голову-то поцеловала просто из легкомыслия. Теперь, Этери, самое главное. Ей нельзя жить. Она всего лишь одно из многих орудий Зла, но так мы выявим его признаки, чтобы не давать ему развиваться, угадывая и устраняя новую жертву. Вот. Я сказал все. Теперь я жду, что скажете вы.

Как звенит в ушах. Как трудно дышать. Разум мутится от тысячи мыслей и воспоминаний, подтверждающих правоту Алли. Заклятия не действуют на сущность Зла, словно в ней ничего нет, одна пустота…

– Что я должен делать? – Этери не узнал собственного голоса, внезапно охрипшего.

– Прежде всего молчать. Молчать всем. Вы поверили мне сразу, поверили сердцем, но ваши родственники рассудительнее вас, они не поверят мне, ведь я человек. Но вы сможете со всем справиться сами, Этери, если послушаетесь меня. Мне кажется, я знаю верный путь. После того поцелуя она взялась за яды, как-то научилась делать их из минералов, эти снадобья. Опоенный может умереть через миг или через год в зависимости от того, в каком напитке растворен яд и сколько его дано. А умирает жертва вроде как не от отравы, а от удара или разрыва сердца, так что анатомы ничего не найдут в ее кишках после смерти, особенно если она долго хворала. И мне кажется, что Беатрикс тоже надо убить ядом, то есть ее же орудием. Мне думается, тогда замкнется хотя бы один из бессчетных кругов Зла. Я могу достать яд. Я возьму его у королевы. Она думает, что я ей раб. Но я сумел излечиться от любви к ней, хотя и потерял при этом сердце, оно как бы истлело. Я слишком устал, чтобы нанести удар, и слишком многим я еще с нею связан, поэтому уповаю на вашу помощь. Вы молоды и крепки как алмаз, Этери. Я верю, что вам это удастся…

Он замолк, отвернулся к стене, его лицо скрыла тень. Пламя плясало на стеклянных лепестках чужеземных светилен. Потолок затянуло голубоватой пеленой благовонного дыма.

– Я… Я говорю вам «да», Алли. Я готов.

– Хорошо, Этери. Вы меня утешили и обнадежили. На днях вам будет доставлено снадобье. Благодарю. Камергер устало прикрыл глаза. Этери понял, что беседа подошла к концу, и вышел, не чуя ног. В груди его бушевала буря.

Алли переждал несколько минут, приподнялся на локте, потом неслышно соскочил с ложа и крадучись устремился по коридору в королевские покои.

У Беатрикс тоже было полутемно, но пахло лишь разогретым воском – она палила два трехсвечника. Эккегарда не было, он зачем-то был зван с пира к отцу в дом. Склонив голову, Беатрикс подставляла Xeне недлинные светлые волосы. Посекшиеся концы поблескивали, как колючая звездная пыль, редкозубый черепаший гребень потрескивал, отдельные тончайшие волосинки слабо мерцали в темном воздухе. Наконец Беатрикс распрямилась и откинула волосы назад. Она раскраснелась от прилившей к лицу крови, глаза блестели. На ней была тяжелая бархатная сорочка на случай приема в постели.

Она отпустила Хену и, стукнув деревянными подошвами ночных туфель о приступку ложа, взобралась на постель и улеглась. Алли никак не мог успокоиться после разговора с Этери, и, чтобы хоть немного отвлечься он поднял и начал крутить в руках одну из сброшенных королевой туфель. Обычный такой сафьяновый домашний башмак без задника, на толстой подошве, обшитый до смешного пушистым мехом. У королевы была склонность к шутовским вещицам. Ему сразу подумалось, как это противоречит всему, что он наговорил про нее Этери Крону. С ее привычкой в припадке бешенства швырять об стену туфли, отбивать ладони о столешницы и каминные полки, сквернословить на всю Цитадель, с ее нахрапистым бесстыдством и панибратскими манерами Беатрикс никак не могла быть безликим Злом.

Это была весьма неглупая, властолюбивая и неразборчивая южанка, без стеснения завлекавшая в свои альковы всех без разбора – от гвардейца до магната.

– Кончено, он купился! – пропел Алли, выронил туфлю, которая упала на ступеньку, со ступеньки соскочила на пол.

– И что ты ему наплел? Вкратце?

– М-м… – Алли помялся. – Я немножко воспользовался твоим прошлым. Фаворит искал в ее глазах одобрение, но она смотрела холодно и бесстрастно.

– Ну?

– Рассказал о поцелуе с мертвой головой. Просто мне показалось, что так будет убедительно.

– Т-тебе показалось… – хмуро повторила Беатрикс, помолчав. – Ты не мог бы все-таки пересказать мне содержание вашей беседы?

Выслушав Алли, она сказала:

– Ладно. Как заманчивая история это хорошо. Но не трогай, пожалуйста, в другой раз мое прошлое, Энвикко. Мне это неприятно. Так ты говоришь, он поймался?

– С потрохами. Малыш жаждет подвига. А тебя я расписал ему настоящей нелюдью. Да еще нового рода. Так что он клюнул с первого заброса.

– Позволь же поинтересоваться, что значит нелюдь нового рода?

– Это… Ну, раньше были, к примеру, дракончики, летали тут, понимаешь ли, крали с башен этаретских дев. Ну, пигмеи, гномы-карлики, ведьмы-оборотни – в общем, всякое такое, о чем тебе няня в детстве рассказывала в те редкие часы, когда не путалась с конюхом. А теперь, говорил я ему, делая страшное лицо, их вывели, и Зло потеряло облик, стало бесцветным вроде воздуха, летает по миру и иногда вселяется в людей, делая из них врагов всего этаретского рода. И от этого мир как бы разваливается, гниет, что ли… Вот что я ему сказал.

– Ну, – Беатрикс сдержанно улыбнулась, – я-то всегда знала, что мир был, есть и будет просто большой кучей дерьма, и не важно, кто его наклал: Бог, Дьявол или Сила, потому что оно все равно, прорва его побери, воняет и будет вонять, потому что если дерьмо перестанет вонять, то мир, извините, кончится.

– Ты простишь маленького Этери?

– Свою порцию плетей он получит хотя бы за то, что его свитский попал мне свинчаткой по колену, а потом хватит с него ссылки.

– Понимаю. Ну так дай же мне, моя королева, яду, ведь если ты теперь невеста, у меня может не быть повода в ближайшие дни оказаться в твоей опочивальне.

– Вынь сам из тайника. Не мне же вставать. Тем более что я великое Зло.

– Не великое, а безликое. Ты точно уверена, что имеешь противоядие?

– Помилуй, в той же коробочке, что и пойло!

– А они не могли там как-нибудь…

– Да ну что ты, миленький! Это же старинные зелья, наследственные, а не сварганенные самоучкой после пылких лобзаний с мертвой головой. Можно сказать, мое приданое. Раньше бедные молодые бесприданницы, если понимали в этом деле толк, через пять лет, побывав раза три замужем, становились богачками, и, что интересно, их никто никогда на этом не ловил. Только земля слухами полнилась…

В дверь постучали. Королева заволновалась.

– Ладно, иди, иди отсюда. Эккегард приехал.

Эккегард был сумрачен. Вошел так стремительно, что качнулись языки свечей, устало опустился в массивное кресло, скрытое под складками ковра. Беатрикс кружила возле ложа, огоньки роились в ее напряженных глазах. Он едва на нее взглянул. Его лицо холодно светилось в полумраке, словно сохранило голубоватый отблеск лунной ночи или отсвет зеленых свечей отцовского дома.

– Ну, что ты мне радостного скажешь? – Он поднял на нее глаза, в который раз удивившись про себя тому, что стоит ей заговорить, и тут же между ними возникает отчуждение. Голос у нее ласковый, а такое впечатление, будто она его от себя отдаляет. От этого становилось тяжело на сердце.

– Ничего веселого, Беатрикс, и печального тоже ничего. Повторю то, что ты знаешь давно. Нам надо объявить о нашем бракосочетании. Ты должна сдержать слово, которое дала Высокому Совету три месяца назад. – Он говорил, уже предчувствуя, что она сейчас начнет над ним издеваться.

Ей и вправду стало смешно. С тех пор как она объявила себя невестой Эккегарда, на нее снова стали смотреть с той же брезгливой снисходительностью, с какой смотрели в бытность ее супругой короля. Поразительна эта высокомерная беспечность. У нее-то дома человека начинали опасаться только после примирения. Ах, да что, они же не люди, они выше. Она для них дитя. Она только играет в королеву. Ладно, поглядим.

– О сроках ничего не говорилось. Может, я хочу выйти за тебя после коронации моего совершеннолетнего сына.

– Это не самая удачная шутка, если это шутка. А если нет, учти, что твоим детям нужен отец, а тебе супруг. И общение с тем сбродом, которым ты себя окружаешь, не доведет тебя до добра. Твой сын – будущий король Эманда, он должен иметь перед глазами достойных подражания. Его мать должна жить с мужем, а не с любовником. Ни одна из Этарет не позволяла себе такого.

– Так я же не Этарет, слава Богу. И кажется, я просила никогда не равнять меня с Этарет. Меня это обижает.

– Прости, но если ты не Этарет, то должна по крайней мере брать с нас пример – даже горожанки шьют платья, похожие на те, что носит Лээлин. Потому что они тянутся к хорошему.

– Потому что они старые девы или неисправимые дурнушки. Остальные же…

– Знаю, знаю… Только остальные берут пример не с тебя, а, напротив, это ты вместе с ними подражаешь моде веселых девиц. Предупреждаю, если ты не перестанешь вести себя неподобающим образом, твои дети будут ради блага государства отторгнуты от тебя и переданы в благородные руки.

– Это, случайно, не руки ли Окера Аргареда? Он, кажется, тут потомственный воспитатель принцев?

– Да, я говорю о нем.

– Уж прости, любезный, но только он мне не по нраву. И его потаскушка дочка, и его воображала сынок.

– Тем не менее как твой будущий муж и король я буду настаивать. Потому что благо королевства для меня превыше всяческих чувств, и даже ты стоишь на втором месте. На твоем месте, Беатрикс, я бы не вел себя столь вызывающе, ведь ты виновата. Виновата перед всеми нами, какое бы ты ни делала невинное лицо. И дело не только в том возмутительном заговоре против нас, плодами которого ты по своему природному легкомыслию даже не сумела воспользоваться. Дело еще кое в чем… Ты знаешь, о чем я говорю…

Ответом была сильная и внезапная пощечина. Эккегард, ахнув, прикрыл ладонью заалевшие у него на щеке отпечатки ее пальцев, сраженный не самим ударом, а тем, как удар был нанесен: без крика, без гнева, как бьют наскучившего раба, понуждая его замолчать. Первым порывом у него было броситься вон. Но он промедлил и, рабски покорный, презирающий себя до слез, тихо сбросил одежды и прилег на краешек постели, страшась к ней придвинуться и не смея просить прощения за недозволенный мрачный намек на то, в чем он за последнее время сам стал сомневаться… Нет, нет, она слишком легкомысленна, чтобы убить короля… Незаметно утихло жжение оплеухи и пришел утешительный сон.

Глава седьмая

ЖЕРТВЫ

В кладовке была почти полная темнота. Суетливо скидывая солдатскую сбрую, Скаглон угадывал по доносившемуся сбоку шороху, звону и частому дыханию, что женщина тоже поспешно раздевается. Наконец с гортанным сухим хохотком она опрокинулась на спину, услужливо раздвинув ноги. Взбешенный и упоенный таким бесстыдством, он с размаху упал на нее и взял ее почти сразу, а потом еще и еще. Потом, когда пришло время возвращаться в казарму, он стоял голый и мокрый, комкал в руке рубаху, готовясь ее надеть, а она, ползая перед ним на коленях, гладила его бедра, целовала живот, просила, чтобы он не уходил. Они не назначили новой встречи, в Цитадели это не имело смысла, и не все женщины здесь хотели, чтобы знали их лица, но он надеялся еще не раз схлестнуться с этой тощенькой, длинной, как осока, шлюшкой. Наверное, какая-нибудь из королевиных румянщиц-южанок, потому что говорила она мало и нечисто, хорошо пахла, а все места, кроме головы, были у нее выбриты. Нет, служба в королевской гвардии ему не в тягость. Он поглядел на резные двери покоев камергера Энвикко Алли, которого охранял вместе с двумя дружками-гвардейцами. Парни сейчас играли в зернь за порогом приемной и нисколько не стеснялись, хотя давно уже был день и начальник караула запросто мог их застукать.

Резные двери неожиданно раскрылись, и в приемную вышел Алли. Гвардеец Скаглон сделал алебардой на караул, громко брякнув окованным сталью концом древка об пол. Стук костей стих.

Алли прищурился, отбросил с крутого лба рыжие кудри. Его глаза, синие, как кобальтовая эмаль, были непроницаемы. Подбородок изящно раздваивался ямочкой. Узкий рот был сжат. Левой рукой он поддерживал складки запахнутой утренней хламиды серебристо-белого цвета.

– Как тебя зовут? – обратился он к гвардейцу.

– Скаглоном, ваше сиятельство.

– Очень хорошо, Скаглон, – камергер показал свободной рукой в сторону опочивальни, – иди сюда. У меня есть для тебя ответственное поручение.

Чуть не забыв прислонить к дверям алебарду, Скаглон пошел вслед за камергером. Алли держал в руках маленький белый кисет.

– Вот это ты сейчас отнесешь в Дом Крон и отдашь лично в руки яснейшему магнату Этери Крону. Если же он, чего доброго, не сообразит спросонья, в чем дело, то напомни ему, что от меня. – Алли помолчал и прибавил:

– Я знаю, что вам велено о таких делах доносить в Сервайр. Так вот, когда ты туда пойдешь, не забудь сказать Ниссаглю, что я действую с ведома королевы. Да смотри, ни с кем насчет этого не треплись и не советуйся, понял? Отправляйся.

Скаглон засунул кисетик в висевший на бедре кошель с гербом, непонятно для чего предназначенный: деньги в нем носить – воришек кормить и спасибо от них не слышать, книги – так читать никто не умеет, да и без книг весело. Он подхватил алебарду и не спеша отправился по высоким галереям Цитадели в Арсенал.

Гвардейцам действительно отдали секретный приказ обо всех делах придворных и старшин с Домами Высоких Этарет доносить в Тайную Канцелярию, но Алли, похоже, не только об этом приказе знает (а не должен бы), он еще и просит сказать Ниссаглю, что, мол, посылает Этери кисетик с ведома королевы. Непонятно. Ну да ладно. Непонятно – значит, не его дело разбираться. Не вдаваясь более в тонкости придворной игры, Скаглон решил услужить двум господам и с легким сердцем завернул на мост в Сервайр. Пять высоких башен вставали прямо из воды.

Когда-то, очень давно, это была боевая крепость Этарет, совершенно неприступная – чтобы попасть в нее, плыли на лодке или шли прямо по воде, посредством магии. Людей в ней побывало немного, и то больше рабами да пленниками. Глубоко в землю, под бастионы, уводили ее запутанные коридоры, мощная крепь из стволов Извечного леса не давала земле осесть, обшивка не пропускала сырость – там было темно, холодно и сухо. Но за последние века вся эта нижняя часть оказалась в полнейшем забросе, да и нужда в ней отпала – в илистую отмель вколотили дополнительные сваи, с гор на плотах привезли серые каменные глыбы и вместо старых укреплений построили высокие стены, пять узких круглых башен и мост из шлифованного камня.

Скаглон обошел замок слева по стене, объяснил часовым, что ему нужно видеть Ниссагля, вошел в башню, далеко выступавшую из стен узкой каменной грудью прямо в воду, и спросил начальника Тайной Канцелярии.

В низком помещении Канцелярии был безнадежный беспорядок – пюпитры, мебель, связки пергаментов с киноварными метами, оружие громоздились по углам, покрытые пылью. Ниссагль сидел за столом и что-то вписывал в черную книгу без заглавия. Скаглон кашлянул:

– Доброго здравия, ваша милость.

– Слушаю тебя. – Ниссагль оторвал от бумаг сразу сузившиеся глаза и уперся взглядом в гвардейца.

– Доношение у меня, ваша милость.

– Выкладывай.

– Вот, ваша милость, эту самую штучку, – Скаглон показал кисетик, его сиятельство камергер Алли велел отнести Этери Крону. Притом вы знаете, что сказал? Сказал, чтобы я передал вам, что это, мол, дело королевы. Вот и передаю.

– Ну, дай сюда. Посмотрим, что там такое.

В кисете оказался темный роговой флакон и записка очень лаконичного содержания: «Год – на остром кончике иглы, месяц – четверть иголки, сразу же – вся иголка длиной в два пальца». Во флаконе, шурша, пересыпался какой-то порошок.

– Что это такое, как ты думаешь? – спросил Ниссагль.

– Да пес его знает. Может, лекарство, но, скорее всего, зелье приворотное. Его милость камергера дамы весьма жалуют, а вот яснейший магнат совсем молоденький, ему помощь в этом деле надобна.

– Так-так, ладно. Пусть будет приворотное зелье. Хотя, случается, и отраву в таких флаконах держат. Можешь идти. Я сейчас все отмечу.

Дом Крон, первое виденное жилище магнатов, тягостно поразил Скаглона. Высокие мутно-зеленые потолки, вызолоченные в рудничных ключах еловые лапы над грузными притолоками, и в особенности призрачное, словно болотные огни, зеленое пламя свечей, – все угнетало, нагоняло тоску, заставляя сердце сжиматься в предчувствии недоброго. Бессловесный слуга с опущенными глазами, одетый в пелерину с гербом дома, молча выслушал Скаглона и ушел за своим молодым повелителем.

Скаглон оглянулся на мерцающее по стенам оружие. Казалось, вся глубина давно запертого в стенах воздуха пронизана этим смутным мерцанием, – Скаглону стало не то чтоб страшно, но как-то беспокойно, не по себе, он поспешно проверил, при нем ли кисетик, не забыл ли он его, чего доброго, у Ниссагля. Наконец к нему вышел Этери Крон в длинной бархатной тоге цвета сырого мха. Поверх складок на груди переливались пластины ожерелья, на висках блестела чешуйчатая цепочка.

– Доброго вам здравия, яснейший магнат. Его сиятельство Энвикко Алли просил с почтением передать вам вот это.

Этери принял кисетик. Перед ним стоял посланник – высокий ясноглазый солдат, ведать не ведавший о том, к чему причастен.

– Возьми. – Этери сдернул с волос цепочку, вложил ее в крепкую ладонь Скаглона и нетвердым голосом продолжил:

– Я благодарю тебя, вестник. Назови свое имя.

– Скаглон, яснейший магнат.

– Да пребудет над тобой Сила, Скаглон. – Влажная рука Этери дотронулась до запястья гвардейца, и тот подумал: «Если байки про Этарет правда, то я должен почувствовать какое-то тепло или легкость…» Но ничего такого он не почувствовал. Он отступил пятясь, как полагалось по этикету, унося в кулаке легкую и нежную, словно струйка воды, цепочку, а в сердце жалость, жалость в этому мальчику в стариковской тоге, жалость к его горящим сапфировым очам и воздушным локонам – терпкую и черную, как земля, жалость простого человека.

Этери развязал шнурки и вынул из кисетика роговой флакон с маленькой головкой из маслянисто-тусклого кристалла. Он прочитал записку. Вот он, яд. Создание незримого Зла. Да, времена не те. Стало жутко. Каждую минуту рядом может оказаться незримая тень – Зло. Каждую минуту, на восходе или на закате, под луной или под солнцем, может оно войти в его тело и поглотить душу. Мысль об этом доводила его до головокружения.

Надо посоветоваться с кем-то, и лучше всего с Аргаредом, высшим из Посвященных, пусть укажет… Но тут внутри себя Этери услышал новый голос. Он был звонкий и жесткий. Мальчик взглянул на свои тяжелые от перстней руки, зеленое свое одеяние и как-то по-новому произнес свое имя, явственно узрев его нанесенным на все скрижали золотыми буквами после стародавних, покрытых пылью имен. Он сжал флакон в ладони. Нет, он будет один. И он не станет глядеть из-за угла, как она умирает в течение года. Он всыплет полфлакона или даже весь флакон. Одним ударом он опрокинет ее в небытие. А потом объявит всем, что он сделал, призвав в свидетели Алли и прочих ее рабов. Да, так и будет.

***

Тепловатую кислятину, вязкую, как коровья слюна, едва возможно было пить. Весь рот был ею изнутри облеплен, язык двигался с трудом, и Беатрикс делала судорожные глотки, помогая себе движениями обнаженных плеч и резкими вздохами. Она была уже одета, чтобы ехать на празднество в Дом Крон, где предстояло объявить о бракосочетании с Эккегардом. Корчась от отвращения, королева заглатывала настоенное на сливках противоядие, превратившееся за два дня в тягучую отвратную бурду. Вокруг, рискуя, что его каждую минуту может застать Эккегард, вертелся возбужденный Алли. Лицо его было набелено и нарумянено, чтобы не выдала внезапная краснота или бледность.

Его тело облегал куцый внизу и очень пышный сверху, обильно унизанный золотой мишурой наряд из нежно-оранжевого бархата с фестончатыми рукавами до земли. Один чулок темно-огненный, с золотой плетеной подвязкой под коленом, другой черно-желтый с золотыми нитями. Завитые и симметрично взбитые надо лбом кудри походили на медное облако. Кроме того, от красавца донельзя приторно пахло амброй.

– Ничего, красотка, Бог терпел и нам велел, – игриво зашептал он, когда Беатрикс поперхнулась.

– А шел бы ты отсюда, – прошипела королева, отрывая губы от сосуда, тебе ведь давно пора быть на празднестве.

– Уже исчезаю, высокая владычица. – Алли подлетел к потайной дверце, открыл ее, остановился на миг и, полу обернувшись, сказал:

– Высокая владычица, я таки выяснил, как будет уменьшительное от Беатрикс. Бэйтш! – выкрикнул он в ее сердитое лицо.

– Проваливай! – Словечко «бэйтш» на языке простых людей означало также и «шлюха».

Едва закрылась потайная дверца, как в королевские покои вступил Эккегард Варгран.

– Ах, ты уже готова ехать, Беатрикс? – спросил он ласково. Кажется, это был первый вечер, когда печаль покинула его. Глядя на него исподлобья, Беатрикс продолжала глотать противоядие.

Он остановился в нескольких шагах от нее. Отсветы огня змеились по шитью, покрывавшему его плечи. Одеяние на нем было короткое, но не куцее, и оно ему очень шло.

– Что ты такое пьешь.

– Укрепительное лекарство.

– Дай мне немножко. Она вздрогнула.

– Оно ужасно противное, Эккегард. Не отплюешься потом.

– Ах, опять у тебя эти словечки. Ладно, оставь мне, пожалуйста, на донышке, у меня пересохло в горле и очень хочется пить. – Он осторожно, но властно обнял ее сзади и попытался отвести бокал от ее губ.

– Эккегард, ну дай же мне допить. Говорю тебе, оно не утоляет жажду, оно противное!

– Тем более, тебе хуже не будет, если не допьешь. Ну, дай мне немножко, не упрямься!

– Не дам! – Королева выскользнула из его рук, отбежала и одним махом допила настойку. – Напьешься на пиру. Или возьмешь себе за правило досасывать подонки моих тинктур.

Варгран засмеялся. Глаза его сияли. Беатрикс подошла и пропустила руку ему под локоть.

– Ну, идем? А знаешь, как, оказывается, звучит уменьшительное от Беатрикс? Бэйтш. Кажется, в Новом Городе это означает «шлюха». Так что мне с таким именем на роду написано…

– У тебя странная склонность ко всяческой мерзости. Это не может быть оправдано никаким именем. – Варгран увлек ее за собой, не объясняя, что «бэйтш» у псарей означает еще и гончую суку.

– Что вы творите, Этери! – с ужасом прошептал Алли, едва успев перехватить занесенную над кубком руку Крона с раскрытым флаконом…

– Я хотел покончить с ней сразу.

– И сразу покончили бы с фамильным кубком. Такое количество яда тут же его и разъест.

Два драгоценных кубка из раковины наутилуса немо переливались на высоком круглом столике. Вино играло в них бледным золотом.

– Не горячитесь, только одну иголку. Отцепите вашу фибулу, думаю, что она подойдет.

– Две иголки.

– Одну! Боже мой, Этери, мы же не на торгу! Это очень сильная отрава. Я бы даже посоветовал вам насыпать в вино пряностей, потому что вкус меняется.

– Да, да.

Дрожащими потными руками Этери отцепил от ворота фибулу, иголкой зачерпнул порошку. Его волосы свесились на лоб, мокрое лицо заострилось. На юного героя он не походил, и Энвикко помимо воли зло усмехнулся, сощурив выпуклые кобальтовые глаза.

– Готово. – Последние крупицы порошка распустились в золотом вине.

– Насыпьте пряностей… Вот так. Успокойтесь, время есть, лучше заколите вашу фибулу перед зеркалом, а то может быть криво. – Алли представил, как будет рассказывать эти подробности Беатрикс… Да только если она будет изображать отравленную, этот ее благороднейший князь Эккегард от постели не отойдет. А потом она возьмет его в мужья. В консорты. Ревность обдала душным жаром. Стало вдруг до содрогания ясно: через все унижения и насмешки Варгран таки добьется ее привязанности, потому что он обо всем смолчит, все обиды сожжет в своей безумной благородной любви, и она прикипит к нему, с нее сойдет южная блескучая шкура, она обрастет добродетелью, она, наконец, обретет покой – прорва их всех сожри! – обретет его рядом с этаретским темнокудрым князем, который уймет ее душеньку! А ему, Алли, зачахнуть пустоцветом… Ох, этот мир в самом деле ужасен!

Он посмотрел на столешницу с двумя кубками, стоящими так, чтобы Этери взял их, не спутав… Через миг вернулся от зеркала Этери с все равно косо пришпиленной у яремной впадины фибулой. Поверхность вина была неподвижна в ожидании, когда ее коснутся уста королевы и Эккегарда.

Беатрикс весь вечер ни на шаг не отходила от Эккегарда, прельстительно поводя обнаженными плечами в ореоле черного меха. На ней было белое платье, голову она укрыла намотанным на тесный чепец черным шапероном, длинный скользкий хвост которого, унизанный хрустальными бусинами, струился по груди, словно орденская лента. Вокруг чинно раскланивались друг с другом, собирались по двое, по трое, вели тихие беседы. В потайных комнатах под вяло звенящий наигрыш музыкантов готовились к выступлению певцы. Магнаты со снисходительной усмешкой провожали взглядами королеву. Ну что за дура! Хуже детей эти люди. Проигралась в пух, но мнит, что обвела всех вокруг пальца. Большинство же было занято разговорами о балладах, охотах и толкованиях легенд.

– Все собрались, – услышала Беатрикс Варграна.

– И что? – не поняла она, занятая своими мыслями.

– Пора. Объявим же радостную весть. Чего медлить?

– Хорошо. Идем.

Сквозь толпу разряженных гостей они проложили путь на возвышение.

– Ты научишь меня Этарону? – спросила вдруг Беатрикс; в самые острые минуты волнения ее всегда тянуло съязвить. Эккегард ответил ей быстрым недовольным взглядом. И без того неспокойное сердце ее отозвалось дрожью, злорадно предвкушая суматоху, которая вскоре тут поднимется, а он уже начал говорить, слова легко взмывали под дымный потолок залы с колоннами в виде деревьев. Ей показалось, что зеленое пламя лампионов стало ярче. Эккегард, время от времени прерывая речь, скользил взглядом по склоненному светящемуся профилю Беатрикс. Он был почти счастлив. А потом преклонил перед ними колено юный и суровый наследник Имени и Дома Крон – Этери. Он высоко вскинул кубки-раковины с не дрогнувшим в них вином. Беатрикс увидела его сияющую торжеством и дерзостью улыбку, и кровь прихлынула к ее сердцу. Вот она – в золотой пучине поданного вина под бледными пятнами огней смерть. Этери, высказывая свое пожелание, надменно тянул слова. Даже на эмандском от полноты чувств соизволил что-то вымолвить. «Ну, держитесь, милые мои. Умереть-то я не умру, не затем меня рожали». Но больно будет. Только не ей. Коротко выдохнув, она залпом опорожнила кубок.

В мире настала тишина. Заглушив в себе все мысли, Беатрикс ждала. Ждала, когда начнется жжение… Его не было. Она с досадой подумала: «Слишком много противоядия, придется сыграть…»

… Рядом что-то упало. Она тупо, не соображая, увидела на полу кубок-раковину в растекающейся винной луже. Зачем-то поглядела и на тот, что был в ее руке. Потом в мозгу сухим хлопком полыхнула бледная молния. Беатрикс поняла, что играть не надо. Она резко повернулась вправо и похолодела – перед ней блестела белая маска с расширенными от ужаса глазами.

Он оседал, извиваясь, раздирая на себе одежду, и тут до нее дошло. Она отшвырнула кубок…

– Эккегард!!! – Ее дикий вопль всех оглушил. Вслепую простирая вперед руку, словно пытаясь указать на убийцу, Беатрикс кричала изо всех сил, будто ее голос мог совершить что-то помимо воли и мысли людей.

– Схватить его! Арестовать! Никого не выпускать отсюда! Схватить убийцу! Схватить! Схватить! Схватить!

Эккегард бился в судорогах. Тьма застилала его взор. Хрип рвался из гортани, скрюченные пальцы цеплялись за блестящие края одежд, рвали и давили горло, чтобы унять пылающий внутри дурной огонь.

Беатрикс, бросившись рядом с ним на колени, раскачивалась из стороны в сторону, выкрикивая приказы вперемешку с бессмысленными угрозами. Ей казалось, что быстрота ее приказов и сила голоса могут чему-то помочь. Она перестала понимать, что происходит вокруг, видя перед собой только обезображенное лицо с пузырящейся из углов рта черной кровью.

Беатрикс пришла в себя лишь тогда, когда кто-то грубо сунул ей в руки тяжелый шершавый кувшин с молоком. Она налегла всем телом на Эккегарда, прижала его к полу и, залив молоком ковер и свое платье, влила ему в рот почти весь кувшин, оказавшийся не таким уж объемистым. «Больше молока во всем доме не было», – сказал солдат. Она, услышав, не поняла, но подняла голову и посмотрела: двое гвардейцев пригнули к полу Этери – его лица не было видно. Дальше жались друг к другу гости, притиснутые к стене частой шеренгой солдат с алебардами. Ставшее пустым пространство залы мерил шагами Раэннарт, командир Дворцовой стражи. Гнетущую тишину нарушали только хриплые, отрывистые стоны Эккегарда. Скоро он затих (молоко ослабило боль) и замер у нее на коленях. В глазах у него была мука. А у нее, склонившейся над умирающим, ничего не болело и болеть не могло. Разве она не напилась до рвоты противоядия, пожалев ему даже глоток? Стиснув зубы, она подавила желание завыть, зареветь во весь голос, по-бабьи… От злобы и жалости разрывалось ее бьющееся о ребра сердце. Но взгляд ее уже был спокоен.

– За… лекарем послано? – спросила она сипло.

– Послано, ваше величество. – Раэннарт замер перед ней. – В Тайную Канцелярию тоже послано, ваше величество.

– Да… Хорошо. Эккегард… – позвала она. Он взглянул на нее услышал. Его сотрясала крупная дрожь. Черная пенистая кровь стекала из углов рта на подбородок. Она обтерла ее рукавом.

«Милый мой, милый… – Беатрикс не понимала, шепчет она это или только думает:

– Он умрет! Неужто я его люблю?.. Ох, оборони Бог, нет, пожалуйста, нет… Узнаю, только когда умрет».

– Боже мой! – позвала она беспомощного Бога простых людей. – Боже мой! – И поняла, что даже если Бог с кротким голубооким ликом поможет ей, потому что она Бэйтш, Вьярэ, Вичи – блудливая сучка и лиходейка, то уж никогда этот Бог ничего не сделает ради гордого Эккегарда, никогда. Сколь ни изнывай в слезах, сколь ни кайся. Никогда. «Ты же знаешь, зачем же просишь. И потом – разве так тебе не лучше?» – усмехнулся Господь отравителей, душегубцев и шлюх, степенно уходя от нее по ночным облакам. Потому что на свой лад он ей уже помог.

Двери с грохотом распахнулись, впуская Ниссагля. Черная бахрома топорщилась на его локтях, короткий меч в длинных петлях ездил по бедру, на белой кот дарм, надетой поверх замшевого колета, ветвился алый орнамент. Черно-белая шляпа с двумя хвостами, перевитая алой лентой, венчала его узкое пожелтевшее лицо с тяжелым подбородком. За ним вошли солдаты, не виданные ранее в Хааре, в плоских тусклых шлемах. Кожаные черные подшлемники были пришнурованы к негнущимся оплечьям, оплечья – к кафтанам, жесткий скрип выдавал подшитое под кожу железо. Серые широкие рукава достигали колен и были вырезаны, как крылья нетопыря. На груди и у правого бедра покачивались вырезанные из медных пластин знаки – щит, поле кровавого цвета, отороченное черным, и на нем – лобастая, клыкастая, упрямо опущенная голова черного пса. По команде Ниссагля они рассыпались и оцепили зал, выставив мечи.

– Факелов! – гаркнул Гирш, и напуганные слуги принесли огонь раньше, чем даже шевельнулись солдаты. Стало светло, но и страшно от желтых сполохов на оголенной стали оружия. Ниссагль двинулся к королеве, по пути подняв и спрятав за спину бокал Варграна, в котором еще оставалось залившееся в завитки раковины вино. Над Варграном хлопотали лекари, братья Гаскерро. Беатрикс продолжала сидеть на полу, то и дело обводя зал все еще диким взглядом. Губы ее кривились.

– Прошу покорнейше о подробностях, ваше величество…

– Подробность одна – измена. Этери Крон отравил Эккегарда, мой верный Ниссагль, вот и все подробности. Дознайся, почему он это сделал и что он еще хотел сделать, если хотел. – Она говорила очень медленно, низким голосом, опустив глаза.

– Понимаю! – Он хлопнул в ладоши, вызывая своих старшин. – Все обыскать, перерыть весь дом, вспороть все перины, никого отсюда до моего указания не отпускать, всех входящих задерживать! Преступника немедленно в оковы и в Сервайр. Исполнять!

Тут гости возле стены вспомнили о своей чести и зашумели.

– Вы не имеете права! – прозвучало несколько голосов сразу. Эвен Варгран, Рейар Крон, опекун и воспитатель сироты Этери, Окер Аргаред, стряхнув оцепенение, бросились одновременно вперед. Эвен ничего не видел, кроме своего распростертого на полу сына. Его, то ли из уважения к отцовским чувствам, то ли не ожидая от него такого стремительного порыва, пропустили, но огромный гвардеец равнодушно отшвырнул Аргареда назад, больно ткнув железным концом древка в живот, да и Крона отбросили к стене шипастым щитом. Их крики о том, что Этарет могут пленять и судить только Этарет и никто больше и никто никогда не смеет обыскивать Дома Высоких, тщетно сотрясали алый от пламени воздух. Побелев от ярости, оба смотрели, как Этери выволакивают из залы, как черно-серые безликие солдаты разбегаются по дому, направляемые криками команд и свистками, и стучат мечами об углы в узких галереях.

Лекари подняли Эккегарда на носилки, Эвен держался за них сбоку, Беатрикс одурело пошатывалась с другой стороны, и лицо ее ничего не выражало.

Глава восьмая

ПАЛАЧИ

– И начнем ночь, – хрипло сказал Ниссагль и сел за стол.

Покой Правды, новоустроенная в Сервайре обширная камера пыток, имел отгороженный закут. Допросы производились в длинной низкой зале с необычным, гасящим звуки плоским потолком. Зала была уставлена пыточными снарядами. В отгороженном же закуте принимали доносчиков и свидетелей, чтобы при виде дыб, козел, воронок и крючьев с пучками плетей у них не костенел язык. Кабинетец служил, так сказать, преддверием.

Сейчас тяжелая широкая дверь в пыточную была приоткрыта, оттуда приглушенно вздыхали мехи, что-то почти уютно поскрипывало, позвякивало, потрескивало…

– И начнем ночь… – Ниссагль отвел шарик на цепочке, отпустил: гонг прозвучал неглубоким, металлически-чистым звуком, и тут же ему отозвался звон цепей.

Этери немилосердно трясло. Глаза его блестели, щеки пятнисто пылали, движения были резки.

– Цепи – снять! – приказал Ниссагль и, пока охранник возился с замками, самолично налил из узкогорлого кувшина темное слабое питье в два оловянных кубка. Потом он выскользнул из-за стола, самолично же подвинул широкое кресло и усадил в него Этери, положив обе руки тому на плечи.

– Ну, сиятельный магнат Этери, я жду от вас вразумительных объяснений, – сказал он как будто даже ласково и с несомненным уважением в голосе. – Быть может, с вами обошлись грубовато, но и вы тоже хороши. Учинить такое?.. По правде сказать, вас могли убить на месте. А теперь успокойтесь и объясните мне внятно: что такое вы подлили в величальный кубок Эккегарда Варграна и с какой целью?

– Приворотное зелье, – вдруг быстро сказал Этери, сам не поняв, откуда у него взялись именно эти слова.

– Приворотное зелье… Так-так. Хорошо. Но ведь согласно новейшим утверждениям медиков приворотное зелье есть не что иное, как чрезвычайно сгущенный укрепляющий состав. Почему же действие его было столь ужасно?

Тут Этери что-то как будто озарило – настрадавшийся разум нежданно принес ему спасение, и он заговорил окрепшим голосом.

– Господин Ниссагль. Я готов вам все сей же час разъяснить.

– Будьте уж любезны.

– Видите ли… Я должен признаться вам, что неравнодушен к ее величеству.

– Мы все любим нашу владычицу.

– Но я люблю ее не смиренно, не как подобает подданному. Когда я вызнал, что она станет женой Варграна, скорби моей не было границ. Я люблю ее, и я решил этому воспрепятствовать. Чарами создал я напиток, в который бросил ее любимые цветы, и поднес его ей в день помолвки. Только… Только я от волнения перепутал кубки. А вы ведь знаете старое правило, что напиток, который должен воспламенить двоих, смертелен для третьего, стоящего между ними. Эккегард, к общему несчастью, и стал жертвой моей безумной любви. Вот какая грустная история, господин Ниссагль. Я повинен в братоубийстве, которого не желал, и в нечестивой любви к той, что мне не предназначена, – вдвойне нечестивой любви, потому что она еще и другого племени.

Ниссагль внимательно ощупывал его взглядом. Прекрасное лицо, сапфировые очи, только кончики губ чуть дрожат.

– Яснейший магнат, – начал он как можно мягче, – я вижу, тут судьба свила клубочек. Вы представили мне свое объяснение прискорбных событий, за что благодарю. Но дело в том, что я ничему не доверяю без проверки. Поэтому прошу вас потрудиться и взглянуть вот сюда, – и он поднял с пола на стол кубок-раковину и, не давая Этери опомниться, продолжил:

– Вот сосуд, из которого пил Эккегард. Если, по-вашему, там любовное зелье, смертельное, по вашим же словам, только для соперника, так допейте остаток. Это и будет венцом вашего оправдания.

Лицо Этери явственно побледнело, и страх отразился в его глазах.

– Но, господин Ниссагль, – зазвучал его внезапна охрипший, прерывистый голос, – я ведь тоже могу умереть. Я могу умереть от любовной тоски, которую оно вызывает.

– Так не сразу же, – жестко рассмеялся Ниссагль, – недельку-то протянете. А там, глядишь, королева узнает о ваших муках и простит вас. Великая любовь случается нечасто, может, в легенду попадете. Не каждый же день юные герои кубки путают.

Этери вздрогнул.

– Ну, – требовательно наседал Ниссагль, – пейте же, я не дам вам умереть. Сам за вас похлопочу. И летописцам накажу, чтоб записали.

– Нет! – воскликнул Этери, отшатываясь.

– Пей! – заорал Ниссагль, перегибаясь через стол, обхватывая арестованного за шею и прижимая к его побелевшим губам золотую кромку кубка. – Пей, сволочь! Глотай свою скверну, тварь!

От ужаса Этери словно парализовало. Он шевельнуться не мог. Ниссагль наклонил сосуд – смертельная жидкость неизбежно коснулась бы уст молодого магната. Этери отчаянно закричал: «Помогите!» – и, неуклюже оттолкнув Ниссагля, согнулся в Кресле, закрыв руками искаженное лицо. Ниссагль вылетел из-за стола, выдернул за плечи юношу из кресла и закричал в его обезумевшие глаза:

– Ах так, значит, это все-таки яд? И кому же он предназначался? Варграну? Ни за что не поверю, даже не трудись врать, птенчик! Незачем тебе травить этого дурака Варграна, потому что это пахнет Судом Высокого Совета, изгнанием и лишением дворянства! Не-ет! Ты метил в королеву! И в таком случае у меня к тебе только два вопроса: почему? И кто тебе помог? Кто твои соучастники?

– Я хотел… в минуту помрачения рассудка… Я сам решился, – слабо защищался Этери от натиска Ниссагля. Гирш размахнулся и изо всех сил залепил ему пощечину. Этери свалился на пол.

– Наглая тварь! Надо же так врать, когда я знаю имя того, кто относил тебе яд! Он уже сидит у меня! И тот, кто дал ему яд, тоже мне известен! В Покой Правды! – приказал Ниссагль солдатам и, отворив тяжелую широкую дверь, вошел туда первым.

Там все было залито красным светом. На низком каменном помосте со сливными желобами по краям недвижно высился голый до пояса Канц в плотно облегающем голову шлеме с маской. Кожаные штаны чуть не лопались на его ляжках, бедра сзади и спереди покрывал куцый негнущийся фартук из алой кожи.

– Итак, ты продолжаешь утверждать, что покушался на ее величество в минуту помрачения рассудка? – спросил Ниссагль, усаживаясь в кресло. Сзади, за пюпитром, уже изготовился писать секретарь.

Этери повис в лапах двух зверовидных стражников. С другого конца покоя уже надвигались подручные палача, готовясь по команде приступить к своим обязанностям. Но он еще держался.

– Да, утверждаю.

– Тогда повернись… Ах да, тебе никак… Разверните его лицом в ту сторону, – и, увидев, что Этери замер, Ниссагль спросил еще раз:

– Ты продолжаешь утверждать, что поднял руку на королеву в минуту помрачения рассудка?

– Да, да, да! – Арестованный пытался опереться на громкий голос, он почти кричал. – Да, говорю же вам!

– Ну, да поможет тебе Сила! Мастера, прощу приступить к ремеслу.

Подручные палача за руки подтащили Этери к свисающим с потолка цепям, замкнули оковы на его запястьях и с треском сорвали с него одеяние. Канц задумчиво перебирал отмокающие в кадке плети, пока не вытащил одинарную, четырехгранную в сечении, хитро перекрученную, с узелками. Взвесил в ладони, прищурился, целясь, отвел руку, дождался кивка и, перенеся тяжесть на правую ногу и кисть руки, ударил.

Этери не успел вскрикнуть. Он задохнулся от боли, ослеп от брызнувших слез, заглатывая воздух ртом, как выброшенная на берег рыба. Второй удар заставил его издать похожий на рыдание вскрик, слезы обильно смочили закинутое кверху лицо, он изогнулся, ощущая нестерпимое жжение двух положенных крест-накрест алых рубцов.

Три, четыре, пять, шесть…

Ночь, огонь, ледяная вода, вопли, пинки и боль, боль, боль…

– Еще, мастер! – Ниссагль сделал глоток вина. Ночь шла на убыль.

Скользкое от крови и дурного пота тело Этери с вывернутыми локтями покачивалось на дыбе. В лапе Канца обвисла мокрая трепаная семихвостка. Было душно и смрадно. От жары щипало глаза и волосы противно щекотали шею за ушами, Ниссагль то и дело откидывал их рукой.

– Он потерял сознание, господин Гирш.

– Плесни водой. Молодой, живучий. Очухается, куда денется.

– Повинуюсь.

– И приготовь горячую шину. По-хорошему, видно, до него не доходит.

– Она с вечера в углях.

– Исполняй.

Вода с шумом окатила упавшую на грудь голову Этери, закапала с волос, смыла кровь, обнажив розовое мясо рубцов… Жесткие пальцы взяли его за подбородок:

– Ну? Ты собираешься признаваться? – В алом тумане выступило огромное желтое лицо Ниссагля с вопросительно поднятыми бровями.

Этери что было сил замотал головой. Ниссагль кивнул Канцу, поднявшему прозрачно-розовую трескучую шину. Помещение огласилось отчаянным криком:

– Нет, нет, нет, не надо, уберите огонь, уберите, уберите, я все скажу, пощадите, нет…

Откуда только взялись у Этери силы так биться – подручные повисли на его связанных ногах, чтобы Канц дальше и дальше вел раскаленным железом страшную шипучую, вспухающую пузырями черту по его груди.

– Я все скажу, скажу, скажу… слышите, вы… да, да, да! Я хотел убить королеву… потому что она одержима Злом, потому что она принесет нам несчастье! Я ненавижу, ненавижу ее!

– Кто дал тебе яд? Кто внушил тебе эти мысли?

– Алли! – Он опять провалился в черноту.

– Хватит с него. Снять!

Веревки медленно поползли по насаленным блокам, опуская жертву на пол.

– Достаточно покуда. Либо я чего-то не понимаю, либо у него ум за разум зашел. Ладно, подробности спросим завтра. Получите у казначея награду за первое признание, мастер Канц. – Ниссагль бросил взгляд на подсвечник, где вдоль свечи вытянулась линейка с делениями, увидел, что шесть часов с начала допроса минуло, и сам себя мысленно похвалил. – Это отродье в камеру. Следить, чтобы, чего доброго, не окочурился…

– Мы ж вроде не сильно его потрепали, – оправдывался Канц.

– Не волнуйтесь, мастер, это я для красного словца сказал, а если он помрет, то я на вас не буду в обиде. Канц понимающе ухмыльнулся.

– Пока все свободны.

***

Солдаты отворили ставни – над спокойной Вагерналью, над островерхими крышами серела заря.

Беатрикс сидела у стены, вытянув заголившиеся ноги – платье задралось до колен. Позванные обмывать покойного прислужницы безропотно переступали через нее и закрывались руками от срамных частей мертвеца. Все было не по обычаю.

Эккегард умер страшно – так изломало его последней судорогой, что тело и посейчас не разгибалось, зубы были оскалены.

Разбросанные по полу простыни испятнала черная кровь, тазы заполнила жижа кровавой рвоты – это когда простыней уже не хватало.

Хуже всего было то, что он не впадал в беспамятство – мучился в полном рассудке, и когда рвавшие его изнутри когти ослабевали, он больно сжимал ей руки, прикладывая, их к горячей груди, там, где сердце. Потом снова начинал метаться, сначала впиваясь зубами в белье, а потом уже не сдерживая звериного воя, и она вместе с врачами наваливалась на него всем телом, чтобы он обо что-нибудь не ударился. Хотя это не имело смысла, они с самого начала поняли, что ему не жить.

Эккегард, Эккегард, Эккегард…

Пламя свечей трепетало на сквозняке, по ее лицу ходили тени, ночь казалась нескончаемым сном. Ее платье тоже было в крови, и ей стало мниться, что она – одна из этих белых простынь, к которым прижимались его обожженные отравой губы, да-да, отброшенная в угол ненужная ветошь.

Служанки смоченными в теплой воде тряпками растирали лицо мертвеца, чтобы хоть чуть разгладить гримасу.

Беатрикс отвернулась. Она вспоминала, как в этой самой спальне отдалась ему впервые, назло всем, не скрывая жестокого торжества. И с тех пор много раз, вперемежку со многими, превозмогая его стыд, наступая на его гордость. Много раз.

– Госпожа, госпожа, шли бы вы отдохнуть, – склонилась над ней Хена.

– Иду, Хена.

В бассейне ее разморило, пальцы соскальзывали с резных перилец, тянуло на мозаичное дно. То и дело протирая слипающиеся глаза, она удалилась в маленькую круглую комнатку, где было постелено на полу перед высоким камином из оникса. Там и уснула, свернувшись клубком.

Алли еще раз перечитал вежливое и угрожающее письмо Ниссагля с требованием явиться на очную ставку с Этери Кроном, скривил губы в улыбке. Кажется, ему предстояло выпутываться самому, потому что королева спала как убитая, мертвый Варгран вытянулся в часовне с маской на лице женщинам так и не удалось разгладить его черт. А Дом Крон стражники Сервайра кропотливо разносили по щепкам в поисках крамолы. Надо думать, доищутся. Ниссагль днем был невесть где, но зато вечерами появлялся, и тогда из башни слышались слабые крики. По-видимому, Ниссаглю одной жертвы было мало.

Алли оделся и златотканый упланд и натянул короткие алые сапоги, расшитые жемчугом. Огромный меховой воротник облек его плечи и углом сполз на спину. Он свел брови, чтобы ясней проступили ранние морщины, обсыпал волосы золотым порошком, чтобы они искрились и не скатывались в прядки, и двинулся.

В Сервайре перед ним отчаянно засуетились стражники, из чего он заключил, что недооценивает свою власть и влияние. Это его порадовало.

Ниссагль поклонился низко, но с достоинством. На нем было оранжевое шелковое одеяние.

– У нас тут жарко, – многозначительно глядя на тяжелый упланд Алли, усмехнулся он. – Прошу вас сразу в Покой Правды, нам нет резона тут задерживаться. Алли с легкой улыбкой склонил голову и последовал за Ниссаглем.

В покое были заранее приготовлены два кресла, круглый столик с бокалами – столешница из Дома Крон.

Из снятой с помоста жаровни торчали рукоятки шин. Рядом, уперев руки в бока, выжидал Канц.

Алли сел и закинул ногу на ногу, делая вид, что любуется порозовевшим в свете горна жемчугом на сапоге.

– Сейчас его приведут. Попробуйте пока вино. Это конфискованное, из Дома Крон. – Намеки Ниссагля были один другого прозрачнее, но Алли они не пугали. – Если бы вы знали, что мы там обнаружили, в этом Доме… Ниссагль пил вино мелкими глотками, агатовый блеск теплился в его острых глазах, на маленьких руках переливалось зеленое золото краденых перстней, которые были ему слишком велики. Он уже был не человеком, а каким-то маленьким злым демоном, и золото на нем казалось расплавленным.

Зазвенели цепи, и Алли тягучим движением повернул красивую, словно изваянную из меди голову. Свет выхватил из черноты дверного проема сумрачные фигуры тюремщиков в огромных войлочных бахилах. Того, кого они держали под локти, Алли вначале не узнал, ему показалось, что тюремщики ошиблись, привели не того… Спутанные космы закрывали лицо, на груди под лохмотьями темно алел широкий ожог. Цепи блестели, они были так тяжелы, что Этери едва шевелил ногами. Чтобы не держать узника на весу, тюремщики опустили его, словно мешок, на пол.

– Поднимите ему голову.

– Подними голову, – подал голос палач. Не дождавшись исполнения приказа, он зашел сзади, намотал на кулак длинные волосы Этери и рывком заставил его смотреть вперед. Перед роскошным Алли белело лицо ребенка. Огромные угасшие глаза запали в черноту, в них были ужас и стыд. Алли непроизвольно прижался к спинке кресла и отставил бокал.

– Ну, – начал Ниссагль резким злым голосом, вставая и надвигаясь на Этери, – изволь подтвердить в присутствии господина Алли, что именно он подстрекал тебя к убийству.

Этери вздрогнул, его надломленный голос сухо прозвучал в жарко розовеющем воздухе:

– Нет. Алли не подстрекал меня. Я оговорил его под пыткой.

«Неужели я все-таки сделал из него героя?» – мысленно ахнул Алли…

– Это что ж такое, мой птенчик? Ты еще смеешь ломать тут комедию? Отказываешься от признания, которое записано и засвидетельствовано секретарем? Ну, я вижу, тебя жизнь не учит. – В голосе у Гирша появилось ласковое пришептывание:

– Мастер, объясните-ка ему, что нехорошо отрывать честных людей от дела и морочить им голову.

Канц вытянул из жаровни скрежетнувшую по углям шину, нажимом руки пригнул голову Этери к плечу и повел железкой по его открытой шее. От вопля у Алли все внутри обмерло. Потом до его слуха дошел стальной голос Ниссагля:

– Ну, мерзавец, так как было дело? Кто подговорил тебя на убийство, отвечай!

И тут Этери, рыдая, ответил:

– Алли, Алли, это был Алли!

Дрожа и сверкая глазами, Алли встал с кресла. Перед ним металось неестественно вывернутое, искаженное лицо, запах паленого мяса бил в ноздри. Алли левой рукой схватил шину за раскаленный конец и отбросил в угол.

– Ну, хватит, – свирепо сказал он, тряся сожженной ладонью и кривя губы, – мальчик сказал вам правду, любезный господин Гирш, я имею ко всему этому отношение.

– Так посмотрим, что и как скажете вы, – заухмылялся начальник Тайной Канцелярии.

– Давайте-ка выйдем отсюда, потому как это государственные дела.

Они вышли в преддверие.

– Может, вам дать холодной воды или мази? – Ниссагль кивнул на его ладонь.

– Уж будьте любезны. – У Алли от боли подрагивали колени. Ниссагль сам занялся его рукой, наложил повязку, потом с нетерпением заглянул ему в лицо.

– Я вас понимаю. Вы ждете истории. – Алли распустил застежки на вороте, ему было жарко. Руку в повязке пекло. – Я вам сейчас все расскажу. Гвардеец Скаглон, следуя моему совету, показал вам некий белый кисетик с флаконом и инструкцией, который вы, вероятно, нашли потом при обыске в Доме Крон. Так вот, этот кисетик действительно я велел передать Этери, и я же вел с ним разговоры по поводу смерти королевы. Но причина была совершенно не та, о которой вы думаете. Вы, Гирш, вероятно, заметили, что Этарет равнодушны, если не сказать враждебны, к ее величеству. И вот мы, истинные друзья королевы, решили проверить, насколько же сильна их враждебность. Выбор пал на Этери, потому что он казался наиболее благородным и чистым. И наименее заинтересованным, конечно. Ведь, например, Аргареды ее совершенно явно недолюбливают, и опыт был бы неточен. Этери и показал, какова на деле цена благородства Этарет. Стоило возникнуть сомнительному поводу, и он тут же взялся за самое подлое оружие. И еще тешил себя тщеславной мыслью, что прослывет героем. Ведь ядом проще, чем мечом или мозгами, правда?

В Покое Правды журчала вода, растекаясь по желобам. Брякнуло где-то железо.

В глазах Ниссагля появился странный блеск. Он рывком подался вперед и схватил Алли за плечи:

– Мы с вами слуги одной госпожи, так? Так скажите мне, скажите, кто это придумал? Алли пожал плечами:

– Ее величество, разумеется…

Ниссагль отшатнулся, стукнулся затылком о спинку стула, корчась и извиваясь в приступе истерического хохота.

– Боги мои! Блестяще! Великолепно! Несравненно! Неподражаемо! – От восторга он всхлипывал:

– И эти олухи еще думают, что они умнее всех! Да она их всех за месяц таким манером перевешает, а? О, моя милая матушка, да в гробу я видал этаретское дворянство, если судьба попустила меня служить такой госпоже! Нет, она за месяц их перевешает всех, даю правую руку на отсечение! Да за такое я ей задницу буду взасос целовать, ей-Богу!

– Думаю, ей это понравится. В прямом и переносном смысле, – улыбнулся Алли. – Я предлагаю выпить за здоровье королевы вино ее врагов. Рад, что ее старания на благо государства вами одобрены.

Мрак был густой, как чернила, но ярко алела щелка под дверью. Красный цвет вызывал в нем содрогание. Он с усилием поднял и согнул в локтях скованные руки, чтобы опустить на них голову. Боль плескалась в черепе, словно черная вода, заливая то виски, то темя. Эта боль была сильнее даже той, другой боли, терзающей ребра и особенно грудь и шею, где прошлось раскаленное железо. Гулкие черные волны уносили его под лиловое небо, в мокрую равнину, где стоит Обитель Бед из неохватных бревен. Иногда сознание мутилось, и ему становилось почти хорошо, и перед глазами скользили огромные склоненные цветы, освещенные низким солнцем, столбы блестящей мошкары, сонно замирающие в синеве стрекозы, большеглазые зверьки с трепещущими ушками, пушистые темные листья нежные тени каких-то невысоких миров Восходящего Ряда, миров покоя и блаженства, куда ему нет и не будет теперь пути…

Помогите… Помогите мне… Придите хоть кто-нибудь… Я умоляю… Я больше не могу… Пощадите меня, пощадите… Вытащите меня из этого мрака и холода…

Он плакал, плакал от страшной усталости и стыда, вцепившись зубами в волглые лохмотья, чтобы не рыдать в голос.

Лязгнули стальные засовы. Узкая щелочка превратилась в алое полотнище. На вошедших в камеру пахнуло сырым холодом. Энвикко Алли, подбирая холеной рукой край бархатной столы, зябко поежился и обвел глазами низкий свод, усеянный блестящими каплями, серые камни, испятнанные влагой. Пол тонул во мраке.

– Ну и ну… Вы бы, что ли, получше их содержали. Тут и помереть недолго.

– Тут все равно никто больше чем на месяц не задерживается, загадочно улыбнулся Ниссагль, подавая фонарь в сетке. – Возьмите, а то всю одежду себе обгадите крысиным дерьмом. А я возле дверей постою.

Алли вытянул вперед фонарь и ступил вниз. В неверном свете маслянисто поблескивала неподвижная поверхность лужи. Волоча за собой огромную тень, пробежала крыса.

Этери лежал ничком в луже, уронив голову на скрещенные руки. Плечи его вздрагивали от рыданий. Алли присел рядом, стараясь не намочить полы.

– Этери, – тихо позвал он, – Этери, очнись… Мальчик с трудом повернул голову, и Энвикко, пригнувшись к его уху, торопливо прошептал:

– Этери, это я… Энвикко.

Этери изумленно вскрикнул и снова уткнулся лицом в рукав. Алли осторожно погладил его по плечу, бормоча слова утешения. Бедный, затравленный до полусмерти звереныш. Алли охватила жалость. Какие мечты кружили когда-то эту несчастную голову, и вот все кончилось грязью, болью… А он, Алли, пришел сюда вовсе не для того, чтобы жалеть этого мальчика, а чтобы снова обвести его вокруг пальца… Надо, чтобы звереныш помер, свято веря в его, Энвикко Алли, непогрешимость. И поверит!

– Этери, не мучь себя, не казнись, я прошу тебя, Этери…

Господи, ребенок, ведь ребенок же, совсем мальчишка! Ах и скоты же мы – я да королева. И Ниссагль тоже.

– Это я во всем виноват… Я внушил тебе этот преступный замысел… Прости меня… – Как по-дурацки дрожит голос. Разве так просят прощения?..

– Ох, Алли, но я-то тебя предал… – прошептал Этери. – Я не мог этого вынести, Алли, я не мог. Я до сих пор не могу шевельнуться. Мне так больно… Уходи, пожалуйста, тебе тоже достанется из-за меня.

– Мне удалось вывернуться, Этери. Я попробую помочь тебе.

– Нет, Алли… Я не хочу жить… Я предал всех и вся. Уходи.

Алли, не в силах превозмочь жалость, протянул руку и осторожно погладил мальчика по волосам. Золото душистых одежд и непривычная ласка напомнили мальчику о потерянной три дня назад свободе. Этери зарыдал в голос, не пряча залитого слезами лица.

– Я попытаюсь спасти тебя, дружок. Я вытащу тебя отсюда! Клянусь! Я не хочу, чтобы они тебя замучили!

– Они уже… Уже меня замучили, уже, – всхлипывал мальчик.

Алли захотелось подхватить его на руки, отнести к Беатрикс и опустить окровавленное тело несчастного на душистые ковры возле ее ног. «Да посмотри ты на него! – мысленно выкрикнул он, обращаясь к королеве. Посмотри, его же избили до полусмерти. Ты получила свое, опорочила, втоптала в грязь всех Этарет. Чего тебе еще надо? Сохрани жизнь этому мальчику. Кому он мешает?»

За дверями ждал Ниссагль. Беатрикс он не видел со дня покушения.

Глава девятая

ВИНОВНИКИ

– Почему ты здесь?

– А где мне быть, Викко? – В опочивальне было прибрано. Но ясно чувствовалось чье-то отсутствие – может, оттого, что Беатрикс лежала на краю кровати и большая ее половина оставалась свободной.

– Опять у меня нет настоящего траура. Это становится забавным.

– Беда герольда не шлет.

– Золотые слова, Викко. Что у тебя с рукой?

– Подогретое вино из камина вытаскивал, ну и схватился за головешки.

– Болит?

– М-м…

– Садись. Какие новости?

– Новостей много. Ниссагль Кронов потрошит.

– До сих пор?

– Дом большой.

– Дальше.

– Этери во всем признался. Пришлось и мне кое-что Гиршу разъяснить. В Сервайре.

– Он понял?

– Ага.

– Способный ученик. Так это ты там вино из камина вытаскивал?

– Догадливая.

– Приходится шевелить мозгами.

– Послушай, Вьярэ… Ты бы пощадила мальчишку, а? Его и так уже до полусмерти запытали. Еле дышит. Он же ни при чем.

– Эккегард тоже был ни при чем. Алли замолк. Беатрикс продолжала тусклым голосом, поглаживая его забинтованную руку:

– Если бы он меня, а не Эккегарда… Я ведь так и хотела. Выпороть хорошенько и в ссылку куда подальше. Сидел бы, не пикнул. Но ведь погиб невинный человек… Не могу. Понимаешь? Может, этот недоумок там чего-то недоглядел, спутал, мне не важно. Он убил ни в чем не повинного человека. Дорогого мне… Слава Богу, что я хоть не любила его.

– А я не могу не… Просто я видел Этери. На него не то что глядеть, о нем думать жалко. Ты представь: грезить о подвигах, о великом – и кончить ямой… В шестнадцать лет!..

– Ему пятнадцать!

– Боже мой!

– Да вот, Боже мой! Пятнадцать лет – и уже какая скверна. Ни минуты не раздумывая, готов отравить беззащитную женщину… И при всем при том, как идиот, как ворона-школяр, тьфу, даже противно, путает эти чертовы кубки! А потом тебя же и предает на первом же допросе, хотя последние слюнтяи выдерживают по два! Теперь мне нужна только его смерть. Я очень зла. И пока не избуду злость, пока не натешусь, я не успокоюсь. Я ведь вздумала поиграться с тупым оружием. А меня полоснули острием. Вот и больно теперь. Слава Богу, что я не любила Эккегарда, слава Богу. И потом, Алли, нам же будет спокойнее, если мальчишка замолчит навсегда, не так ли?

Она потерлась лбом о его плечо, напрашиваясь на ласку. Он смог только погладить ее по затылку – столь навязчивой была мысль об Этери, что ему почудилась и на ее шее алая полоса ожога. И он не решился высказать свою просьбу, потому что в этом случае неминуемо пришлось бы признаться, что… А на это он бы ради Этери не пошел.

***

В узкой высокой зале стыло молчание. За открытыми окнами клонился день к закату. Птицы носились над крышами с привычными криками, каждый день они летают так и кричат над водой, сбившись в стаи. У них там, в воздухе, свой птичий Хаар.

Если высунуться из окна, можно увидеть серый угол Сервайра со слепыми щелями окон. Это надвратная башня, наверху возятся мастеровые, хотя непонятно, что можно чинить на голой каменной площадке.

Аргаред вздохнул и склонил светлую голову. Ветер шевелил его волосы, на этот раз ничем не прикрытые.

После двух бессонных ночей в голове было пусто, а глаза щипало. Он вспомнил, как по покоям Дома Крон летал пух вспоротых перин – белый, как снег или пепел. При взгляде на этот разор становилось стыдно и страшно, потому что относительно черной солдатни из Сервайра нельзя было даже сказать, что она преступает закон, – она была вообще вне всякого закона. А прислуга в коридорах шепталась о криках по ночам, которые хорошо слышны возле старых дровяных причалов, куда любят ходить влюбленные.

Наконец, спустя три часа ожидания, их пригласили к королеве.

Аргаред вошел первым. За ним – Эмарк Саркэн, самый деятельный из разветвленного Саркэнского Дома. Им предстояло вырвать Этери у Ниссагля, чтобы собрать Суд Высокого Совета и честью выяснить, в чем дело.

Мажордом провел их в опочивальню на другую сторону Цитадели.

Сервайра отсюда не было видно вовсе. Из-под облаков желто пробивался закат. Беатрикс лежала на краю постели. Другая половина была пуста и застлана.

Королеву они застали в неприглядном виде – съехавший шаперон напоминал воронье гнездо, неприбранные лохматые волосы ниспадали на плечи, поверх платья было накинуто одеяние какого-то тусклого грязноватого цвета, и даже бобровый мех на нем казался вылезшим, чего, конечно, быть не могло. Из-под подола торчали, обшитые мехом домашние башмаки. Лицо Беатрикс было грозно и замкнуто.

– Я не понимаю, господин Аргаред, – голос ее доходил как будто издалека и казался не по-женски грубым, – я не понимаю, что тут вообще происходит. – Королева лежала неподвижно, только шевеля губами, и от этого создавалось впечатление, что кто-то говорит за нее.

Аргаред не понял вопроса и потупился.

– Ладно. Какого беса вам от меня нужно?

Это уже выходило за все допустимые рамки, и настроенный на осторожную мирную беседу Аргаред почувствовал болезненный жар на лице и в кончиках пальцев.

– Ваше величество. Я понимаю, что вы разгневаны ужасным поступком Этери, которому нет названия. Однако я прошу вас проявить терпение и прислушаться к моим словам.

– Да скажи ты мне по-людски, Аргаред, что тебе надо! – сварливо перебила его Беатрикс.

– Вашему величеству должно быть ведомо, что преступление Этери приравнивается к братоубийству, а также и то, что подобные преступления подсудны по давнему обычаю только Высокому Совету. И я просил бы вас выдать Этери Совету, чтобы мудрые вместе с вами во всем разобрались и не случилось бы сгоряча промаха. Ведь вы согласны, что дело темное?

– Все это очень мило, Аргаред, но, видишь ли, тут есть одна загвоздка, а именно, что я человек, а не Этарет, и в Совет не вхожу, и вашими стараниями даже Этарона не знаю. Так как нам быть?

– Ваше величество… У нас было много поводов для взаимного недоверия. И сейчас наш союз подвергается самому тяжелому испытанию тот, кто помирил нас, погиб. Возможно, кто-то не хочет нашего примирения. Вы молоды и сильны, но порой вам не хватает осмотрительности, которая приходит с годами, и пока вы не приобретете надлежащего опыта, наша мудрость, накопленная веками, готова служить вам и вести вас по ступеням величия.

– Благодарю, я с детства приучена лазать по таким лестницам в одиночку. К тому же наверху обычно нет места для двоих, тем паче для целого Совета. А сталкивать всех вниз у меня нет ни малейшей охоты долго, да и во всех отношениях неполезно. Хотя, если так пойдет дальше, то придется. И между прочим, Аргаред, мальчишка во всем признался. Метил-то он в меня, а Эккегард стал его жертвой по ошибке. Кубки он перепутал, видите ли. Так что дело это вполне ясное. Осталось только дознаться, кто из вас его надоумил.

– Где он это говорил?

– В Сервайре, в Тайной Канцелярии, Гиршу Ниссаглю. Как видите, я тоже достаточно предусмотрительна и завела себе верных помощников.

Аргаред вспомнил похожих на воронье «помощников» и подавил нахлынувший было гнев.

– Хорошо, пусть так. Но, ваше величество, Этери – один из нас, и он убил одного из нас, и к нам это дело относится в равной степени, если не в большей. Посему Высокий Совет имеет право знать все об этом расследовании. И я настаиваю на присутствии наших свидетелей при допросах. Суд также должен быть открытым.

– Странные вещи вы говорите, Аргаред, – медленно произнесла Беатрикс, и в голосе ее возникла та отстраненность, которая делала его беспомощным перед нею и рождала в нем ощущение рвущихся тяжей мира. – Очень странные. «Высокий Совет имеет право все знать…», «наши свидетели при допросах…», «открытый суд…». Что это за чертовщина, спрашиваю вас я? Как будто существуют два Эманда – один человеческий, то есть слабый, глупый, низкий, несовершенный, и другой – высший, великий, мудрый, могучий – это ваш. И потому везде-то вы лезете, оправдывая свою назойливость какой-то вашей необыкновенной мудростью, и всех, сожри вас прорва, учите жить. А если что – тычете носом в дерьмо, как котят. Так что люди уже привыкли думать, что они котята, а вы как бы разумные и всезнающие. Но у меня дома все было несколько по-другому. Есть правитель, и есть подданные. И подданные не лезут в дела правителя и не пихают его под локти, бахвалясь своей мудростью. Ничего, я еще вызнаю, из какого такого Извечного леса вы появились. Генеалогическое древо, как и обычные, лучше всего всходит из навоза. Но Этери вы увидите только на эшафоте, потому что королева здесь я, а не ваш Высокий Совет. Я сказала!

– Хорошо, хорошо, хорошо! Ваше величество, умоляю вас, не надо поддаваться чувствам! – начал наступать Эмарк. – Это недостойно правителя. Давайте все обсудим спокойно. Да, по воле Сил, или по воле Бога, здесь живут два племени, если вам угодно будет так их назвать. Живут здесь уже многие века, этого не изменишь за один день, хотя со временем все постепенно меняется. Давайте же совместим ваши обычаи и наши. Мы тоже считаем, что Этери заслуживает смерти. Но не в этом главное. Главное в согласии. Вы вполне законно приказали его арестовать. Но почему же его от всех прячут? Почему родственники не могут повидаться с ним? Это жестоко – оставить его перед лицом скорой смерти в одиночестве. Возможно, родные убедили бы его сознаться быстрее, чем это сделал Ниссагль…

– Не волнуйтесь, Ниссагль сделал это достаточно быстро. Одной ночи хватило. И пары измочаленных плеток. – Губы Беатрикс искривились в саркастической усмешке:

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.