# Надежда победителя

Дэвид Файнток

Николас Сифорт, капитан Военно-Космического Флота Объединенных Наций, занимает высокий пост начальника Академии Флота. Но и сидя в начальственном кресле, он не знает покоя На Лунаполис, а затем и на Землю снова нападают полчища космических рыб, и человечество оказывается на краю гибели.

> Четвертое путешествие Николаса Сифорта офицера Военно-Космических Сил ООН, в год 2201-й от Рождества Христова.

> Николасу Эвину Сифорту, Филипу Таеру и Дереку Энтони Кэрру, хорошим парням. Они научили меня, как надо бороться за свою жизнь.

## Часть 1

> 4 августа 2201 года от Рождества Христова

### 1

– Но Василий – русский, а у нас пока маловато евразийцев, – возразил лейтенант Дарвин Слик, похлопав рукой по папкам с анкетами и заявлениями в приемную комиссию. Щурясь от летнего девонширского солнца, он покосился на Керси, начальника Военно-Космической Академии ООН.

Керси заглянул в досье русского абитуриента:

– Родился в 2187 году. Так-так, по результатам приемных экзаменов попал в восемнадцатый процент. Неважно, конечно, ну да ладно… Наверно, его можно зачислить. А вы как считаете, капитан Сифорт? – повернулся он ко мне.

– Мне казалось, приемная комиссия не смотрит на национальность, – пробурчал я. Черт бы его побрал, этот Финальный отбор. Мало, что ли, экзаменов? Зачислить триста восемьдесят лучших абитуриентов в кадеты, да и дело с концом.

Эдгар Толливер, привыкший к моим заскокам, с отсутствующим видом изучал свои ногти.

– Официально мы действительно не учитываем национальность, – начал терпеливо объяснять умудренный опытом Керси. – Более того, раньше мы зачастую жертвовали пропорциональным представительством наций ради высокого уровня кадетов. Но теперь, в преддверии войны, мы должны заручиться поддержкой всех континентов без исключения. В русле этой политики лежит установка на прием курсантов со всех континентов.

С тех пор как космические чудища в облике гигантских рыб напали на планету Надежда Нации и планетную систему Веги, наш боевой флот понес катастрофические потери – четырнадцать кораблей, каждый из которых на вес золота, и многие сотни бесценных человеческих жизней, в том числе моих друзей. От мощного ядерного взрыва испарилась орбитальная станция Надежды, где вместо меня погиб Вакс Хольцер. Благодаря ему я тогда остался жив и не попал в ад. Теперь для строительства новых кораблей потребуются неисчислимые средства и напряжение сил всей Земли.

– Может быть, все-таки учитывать только результаты экзаменов? – продолжал упрямиться я.

– Тогда нарушится географический баланс, – терпеливо повторил Керси.

– Ну и что? Ведь вы зачислили сына сенатора ООН Боланда? И тогда не думали о балансе? – съязвил я. Зря, конечно, я напустился на уважаемого Керси, но слишком уж жали мои новые ботинки, да и пересаженное легкое побаливало. В Лунаполисе я привык к небольшой силе тяжести, а тут, на Земле, она тянула меня вниз в шесть раз сильнее.

Я съежился, боясь встретиться с разъяренным взором начальника Академии, и на миг ощутил себя салагой. Четырнадцать лет назад я, тринадцатилетний кадет, точно так же трепетал под строгим взглядом Керси. Но с тех пор много воды утекло. Я превратился в героя Надежды Нации, «всемирно известного» капитана Николаса Эвина Сифорта. Моя физиономия красуется на рекламных плакатах всех вербовочных пунктов, а через две недели я сменю самого Керси на посту начальника обеих баз Академии Военно-Космических Сил ООН: здесь в графстве Девоншир и на обратной стороне Луны в Фарсайде. Но истинную цену моим «геройствам» знаю лишь я сам и всемогущий Господь. Когда-нибудь мне придется держать перед Ним ответ и расплатиться за все.

Однако Керси отреагировал весьма спокойно и испепелять меня взором не стал.

– Капитан, – все так же терпеливо объяснил он, – у нас не было оснований ему отказать. Во-первых, сенатор Боланд является членом Военно-Космического комитета Совета Безопасности ООН, а во-вторых, его сын сдал приемные экзамены достаточно хорошо.

– Наверняка хуже, чем этот русский, – огрызнулся я, и с какой стати мы должны проталкивать сынка Боланда?

– Дело не в этом, – нахмурился Керси, принимая из рук своего помощника, сержанта Киндерса, следующую папку с надписью «Жак Теро. Париж». – Если вместо сына Боланда мы примем другого кадета, то ничего не выиграем, а проиграем многое. Для выбивания денег на строительство кораблей нужна поддержка Военно-Космического Комитета, а значит – сенатора Боланда. Вы хотите, чтобы наш флот остался без кораблей?

Я отвернулся и вперил взор в дверь. Ну что тут сказать? Конечно, корабли нам нужны. Мы просто обязаны защитить от космических рыб Землю и дальние планеты-колонии.

– Все равно я считаю, что надо учитывать только результаты экзаменов, – угрюмо пробормотал я.

Даже Толливер как-то странно на меня посмотрел, не говоря уже о Слике – этот вытаращился, как на чудище.

– Тогда нам надо отказаться от Финального отбора и зачислять всех, кто набрал проходной балл, – спокойно возразил Керси.

– Именно так, – буркнул я.

Лейтенант Слик осторожно кашлянул, дождался одобрительного кивка начальника Академии и обратился ко мне официальным ледяным тоном:

– Финальный отбор является нашей прерогативой, дарованной Академии за особые заслуги. Это давняя традиция, нарушить которую можно лишь при чрезвычайных обстоятельствах, и единственная возможность приемной комиссии – влиять на формирование офицерских кадров Военно-Космических Сил. Вы предлагаете сломать эту традицию?

Он прекрасно знал, что всего через две недели я стану его начальником, и все же решился на такой ледяной тон. И правильно сделал. Военно-Космические Силы не должны так просто отказываться от своих традиций, пусть даже не очень удачных.

Хотя с другой стороны…

– Отец, можно Джейсону остаться у нас на обед? – Мне было тринадцать лет, и я уже знал, что задавать подобные вопросы в присутствии гостя неприлично, но надеялся, что это сойдет мне с рук и законы гостеприимства перевесят антипатию отца к моему другу.

– Он готов стерпеть наши молитвы? – спросил отец, приподняв бровь.

Джейсон замер с диском в руке, стоя у своего музыкального компьютера, расположенного на скрипучем кухонном столе, покраснел, но ответил с достоинством:

– Сэр, можете называть меня вольнодумцем, но обычаи вашего дома я уважаю. – Как бы испугавшись своего дерзковатого тона, Джейсон тут же спрятал лицо, склонившись над компьютером.

– Уважение к Господу Богу – не обычай, а суть жизни, – проворчал отец, но прямота Джейсона ему понравилась. – Может быть, вы оба успеете встать на путь истинный прежде, чем груз грехов низвергнет вас в ад.

Неужели опять проповедь? Только не при Джейсоне! А отец, полируя тряпкой и без того блестящий чайник, все ворчал:

– Напрасно Николас думает, что его уловка повлияет на мое решение. Какая бестактность! Обращаться ко мне с такой просьбой в твоем присутствии! Он ведь знает, что это нехорошо. – Значит, придется мне перед сном выучить еще несколько псалмов. Отец помнил все мои накопившиеся за день грехи и вечером заставлял замаливать их, а иногда порол. – Не побрезгуешь гороховым супом, свежим хлебом и помидорами с нашего огорода?

– Отличный обед, сэр! – мгновенно ответил Джей-сон.

Я ехидно оскалился и тут же получил от Джейсона пинок под столом.

Когда мы пошли мыть руки, Джейсон поинтересовался:

– Что-нибудь сообщили из Академии? Я мотнул головой. На днях должна была решиться моя судьба: примут или не примут в Академию.

– Отец отпустит?

– Да. – Недавно отец наконец дал свое согласие. Я верил, что этому помогли мои долгие мольбы и слезы, хотя за надоедливость отец меня порол.

– Раз ты сдал экзамены и прошел собеседование, а письма с отказом еще не получил, значит, дошел до Финального отбора, – рассудил Джейсон. Он, как все мальчишки, хорошо знал механизм приема в Академию.

– Да, – бросил я. Мне не хотелось говорить об этом, чтоб не спугнуть удачу. Вот бы пройти Финальный отбор! Тогда я буду учиться вначале в Земной Академии в Девоншире, а потом продолжу образование в Фарсайде, на Луне.

Отец обычно молчал за обедом, на этот раз ради гостя завязал разговор. Его заинтересовал музыкальный компьютер.

– Что это за игрушка? – спросил он Джейсона.

– Это не игрушка, а музыкальный аппарат, сэр.

– Электронный аппарат, – проворчал отец. «Электронный» для него значило «сатанинский». Все, что относилось к праздным забавам и легким развлечениям, отец считал сатанинским.

– Мистер Сифорт, этот музыкальный аппарат может заменить всю Уэльскую филармонию, – возразил Джейсон.

– Спародировать, – беззлобно уточнил отец и обмакнул в суп хлеб собственной выпечки, вынутый из печи час назад.

– Пародировать тоже надо уметь, сэр, – улыбнулся Джейсон и я вслед за ним.

Отец укоризненно на меня взглянул, покачал головой, а я оскалился еще шире. Почему-то Джейсон всегда заражал меня своим настроением. Стоило ему хохотнуть, и я уже ржал без всякой на то причины. Он уважительно относился к отцу, но не принимал всерьез его религиозных «заморочек».

– Ты продолжишь обучение в школе? – спросил отец. Какая снисходительность! Отец явно благоволил к Джейсону, разговаривал с ним, как со взрослым. Я был доволен.

– Да, сэр. Из курсов по выбору я решил посещать инженерный.

– Почему?

– Мне нравится строить, конструировать и чинить.

– Строить башни до самых небес? Джейсон не понял и смутился.

– Он имеет в виду Вавилонскую башню, – пояснил я. – Бытие, глава девятая.

– Одиннадцатая! – вспыхнул отец, испепелив меня взглядом. – Лучше бы не показывал своего невежества, Николас!

– Мистер Сифорт, если Николас тоже запишется на этот курс, мы с ним сможем работать над курсовым проектом вместе у меня дома.

– Николас лучше делает уроки здесь, где ему не позволяют бездельничать. – Отец любил обсуждать с гостями мои недостатки при мне, словно я был бесчувственной вещью. Но в этот раз, к моему приятному удивлению, он добавил:

– Но дело не в этом. Просто Николас больше не будет ходить в школу. Вероятно, его возьмут в Академию.

Потрясающе! До сих пор отец никак не показал, что верит в мое поступление.

– Разумеется, – быстро согласился Джейсон. – Я предложил это на тот случай, если его не… то есть, я забыл, что он поступает в Академию.

Спустя два дня я ползал по огороду, выискивая сорняки. Я старался изо всех сил – ведь отец непременно проверит качество прополки и если, не дай Бог, заметит огрехи, то не отпустит меня в субботу из дома, а Джейсон уже купил билеты на футбольный матч с ирландской командой. На всякий случай о билетах я дома даже не заикался.

Надо мной нависла тень. Я поднял голову. Отец.

– Я еще не закончил, сэр, – залепетал я.

– Пришло письмо, – сообщил он.

– Письмо? – Ну и что? Почему ради какого-то письма он отрывает меня от работы? Вдруг до меня дошло. – Из Академии?! Приняли?!

– Не знаю. Оно адресовано тебе, ты и вскрывай. На кухне на столе. Я бросился в дом.

– Вымой руки! – крикнул вдогонку отец.

Я долго и тщательно мыл руки, чтобы, не дай Бог, не оставить на полотенце грязных следов. Если отец рассердится и задаст мне трепку, то долгожданное сообщение не доставит мне никакой радости. Наконец я добрался до кухни и вскрыл вожделенный конверт. Отец стоял, прислонившись к раковине, с непроницаемым лицом. Текст письма гласил:

«Приемная комиссия Военно-Космической Академии ООН постоянно сталкивается с проблемой отбора из множества достойных кандидатов в кадеты. К сожалению, ограниченное число мест не позволило нам зачислить вас в этом году…»

Письмо выпало из моих рук на стол. Глаза застилал туман. Не может быть! Не веря своим глазам, я снова начал вчитываться в прыгающие строки:

«… поздравляем вас с успешной сдачей всех экзаменов. Не всем кандидатам удается достичь Финального отбора. Мы будем рады рассмотреть вашу кандидатуру на следующий год…»

Я побежал в свою комнату, с досадой хлопнул за собой дверью и упал на кровать. Через несколько секунд вошел отец.

– Встать! – рявкнул он.

– Дай мне побыть одному…

– Встать! – гремел он так, что ослушаться было немыслимо. Пришлось встать. Отец отступил в коридор и скомандовал:

– А теперь закрой дверь как следует!

– Какая-то дверь тебе важнее… – Я осекся под суровым взглядом отца. – Есть, сэр. – Осторожно прикрыв дверь, я снова бросился на кровать, сбросил туфли и зарылся лицом в подушку, чтоб заглушить свои рыдания.

Отец не тревожил меня целый час, давая прийти в себя, и лишь после этого зашел ко мне с вопросом:

– Можно прочитать твое письмо?

– Ты уже знаешь, что там написано, – буркнул я в подушку.

– Догадываюсь. – Он положил мне на плечо руку, но тут же убрал ее, словно устыдившись своей нежности. – Николас, повернись ко мне, чтобы я видел твое лицо.

– Мне нужно побыть одному.

– Чтобы исходить жалостью к самому себе?

– А что, нельзя? – промямлил я в подушку.

– Ты не согласен с Господом? – Отец развернул меня за плечо к себе. Пришлось смотреть ему в глаза. – Если тебя не приняли, значит, так угодно Господу.

– Почему ему угодно?! – со злостью выпалил я. – При чем здесь Бог? Все дело в Финальном отборе! Меня не приняла дурацкая приемная комиссия, а не Бог!

– Он заботится обо всех, и о тебе тоже.

– Зачем тогда он заставил меня тратить время на экзамены?! – бушевал я. За ярость против Бога отец меня, конечно, выпорет, ну и пусть! Плевать!

– Может быть, Он хотел научить тебя, чтобы ты принимал неудачи достойно, как мужчина, а не как плаксивый мальчишка, – спокойно произнес отец, сверля меня строгим взглядом.

Я закрыл полные слез глаза. Нет, отец этого не поймет.

– Николас, твоя обида велика. Но ты должен смириться с Его волей. Господу виднее. Я помолюсь с тобой. Может быть, мы поймем Его и Он пошлет нам утешение.

Это означало, что мне придется простоять на коленях несколько часов на твердом полу. Зря я надеялся, что отец меня пожалеет.

– В самом деле, почему бы нам не отказаться от Финального отбора? Разве от этого будет хуже? – спросил я, глядя в глаза начальнику Академии.

– А вы знаете, кто входит в состав приемной комиссии? – вопросом на вопрос ответил Керси, нервно барабаня пальцами по столу.

– Двух членов назначает Адмиралтейство, двух – Генеральный секретарь ООН, и еще троих из своего состава выбирает Сенат.

– А вам известно, что в давние времена в приемную комиссию входили исключительно офицеры Военно-Космических Сил?

– Конечно, так было во всех Академиях, не только в нашей, пока политики не устроили скандал. – С тех пор прошло уже семьдесят пять лет, но космический флот не забыл пережитого им унижения.

– Да, битва была грандиозной, – невесело улыбнулся Керси. – К сожалению, мы ее проиграли и больше не можем набирать кадетов по своему усмотрению. Наши противники обвиняли нас в элитарности, хотя я, честно говоря, не понимаю, что в этом плохого. Почему бы космическому флоту не быть элитарным? Но маленький кусок нам все же бросили, оставили Финальный отбор. В нем участвуют и политики, но и мы можем повлиять на его результаты.

– И протаскиваем в Академию русских, эквадорцев, янки и сынков сенаторов? – съязвил я.

– В следующем году эти вопросы вы будете решать сами! – отрезал Керси. – Вернемся к отбору. Вместо Василия Карниенкова вы хотите взять Жака… как его там… Теро?

– Нет. – Больше всего мне не хотелось участвовать в Финальном отборе. Желания ссориться с начальником Академии Керси тоже не возникало, поэтому я зажал свое упрямство в кулак и согласился:

– Пусть этот русский останется.

– Пустяки, сэр, – утешал меня Толливер по пути к офицерской гостинице. – Всего через несколько дней он уйдет в отставку.

– Не забывайте, что он был начальником Академии восемнадцать лет, – возражал я, любуясь безупречными газонами. – К его мнению будут прислушиваться даже после отставки. У меня и без того хватает врагов, зачем мне еще один?

– Не думаю, что вы нажили в его лице врага, ведь из всех членов комиссии Финального отбора Керси оказался единственным его защитником.

– Возможно, Финальный отбор действительно лучше оставить. – В самом деле, успешная сдача приемных экзаменов вовсе не означает, что за два года обучения кадет станет превосходным офицером, поэтому не правильно отбирать кандидатов, глядя лишь на их оценки.

Я отпустил Толливера и вошел в свои апартаменты. Как капитану первого ранга и начальнику Академии (до вступления в должность оставались считанные дни) мне выделили шикарную по армейским стандартам квартиру. Я снял китель, ослабил галстук, присел на край кровати. Что сейчас с Анни? Два дня назад, когда я навестил свою бедную жену в клинике, состояние ее оставляло желать лучшего.

Грустно побарабанив по столику, я позвонил в Нью-Йорк доктору О'Нейлу.

– Хорошо, что вы позвонили! – обрадовался он.

– Как чувствует себя моя жена?

– Процесс выздоровления идет нормально.

– Нормально? – усомнился я. – А мне показалось… Вы как будто хотели еще что-то сказать.

– Просто мы рады любому звонку, капитан. Понимаем, чем чаще родственники или друзья звонят нам и нашим пациентам, тем быстрее они выздоравливают.

– Доктор О'Нейл, скажите, что с Анни, – потребовал я.

Он разразился длинным монологом, жонглировал непонятными медицинскими терминами, перечислял концентрации в крови. Анни всех семнадцати гормонов, влияющих на психику. Я слушал, пытаясь хоть что-нибудь понять, и наконец спросил напрямик:

– Доктор, что с Анни?

– Ее состояние постепенно улучшается, она проявляет больше интереса к внешнему миру, но перепады настроения все еще велики.

Анни, если бы я мог тебе помочь! Зачем я так легкомысленно согласился на ту роковую встречу у развалин кафедрального собора в Сентралтауне? Надо было настоять на безопасном месте! Анни! Все мое проклятое легкомыслие! Не будь его, тебе не пришлось бы восстанавливать баланс гормонов, а мне – переживать этот кошмар. Жена начальника Академии лечится в психиатрической лечебнице! Какое унижение! Ужасы далекой планеты преследуют нас повсюду.

Безрадостные воспоминания меня не отпускали. Я бессвязно бормотал в телефонную трубку реплики для поддержания беседы. Доктор О'Нейл сыпал непонятными терминами, и я испытал некоторое облегчение, когда тягостный разговор наконец закончился. Как ни был мне ненавистен Нью-Йорк, защищенный от варварских толп беспризорников современнейшими охранными системами, я полетел бы туда сейчас же, если б не служба. Предстояло еще два дня работы в комиссии Финального отбора. Может быть, увильнуть под каким-нибудь благовидным предлогом? Например, сказать Керси, что я заранее согласен на любое его решение и пусть он отбирает кадетов сам? Нет, так относиться к службе нельзя. Уж лучше потерпеть несколько дней, пока Керси не передаст мне дела и кресло начальника Академии.

Как тоскливо одному в огромной квартире! За час до ужина я не выдержал гнета одиночества и выбрался наружу. Вокруг все сверкало чистотой и ухоженностью, дверные ручки блестели. Это мне по душе. Бывало, по воскресеньям я часами вылизывал свою кадетскую форму, полировал запонки и заколку для галстука, пока другие кадеты тратили все свободное время на развлечения.

От офицерской гостиницы я прошел к строевому плацу, по которому под присмотром строгих сержантов маршировали кадеты, пересек его и вошел в знакомый учебный корпус, где я не был с тех пор, как покинул стены Академии юным гардемарином. Моя рука автоматически пригладила волосы и поправила мундир, словно я все еще был кадетом. Старые привычки не так-то легко вытравить.

На стенах висели прежние фотографии: стройные шеренги кадетов, напряженно смотрящих прямо в камеру. Сущие младенцы. Когда-то и я был таким же. Столь юный призывной возраст обусловлен печальной необходимостью. Дело в том, что N-волны, генерируемые сверхсветовыми двигателями, могут вызвать раковую опухоль меланому-Т. Облучение же N-волнами в течение пяти лет периода полового созревания значительно снижает вероятность этой смертельно опасной болезни.

Я внимательно вглядывался в мальчишеские лица, воплощение невинности. Когда я превратился из такого вот симпатичного паренька в погубившего свою душу грешника?

В коридоре послышались шаги, тихий разговор. Из-за угла вышли два кадета – мальчик и девочка – испуганно вытаращились на меня, отдали честь и замерли по стойке «смирно» каменными изваяниями. Будь я сержантом, они бы просто козырнули и пошли по своим делам дальше. Но офицер, да не какой-нибудь, а капитан первого ранга! В их представлении это нечто жутко серьезное!

Вместо того чтобы небрежно отдать команду «вольно» и отпустить салаг подобру-поздорову, я, ностальгирующий маразматик, застигнутый у старых фотографий врасплох, от смущения изобразил грозную физиономию и принялся инспектировать их внешний вид. Какая ошибка! Традиция предписывает капитану не обращать особого внимания даже на гардемаринов, не говоря о кадетах. Лучше бы я сделал вид, что не заметил их.

Как и большинству кадетов Академии, им было лет по четырнадцать или пятнадцать. Паренек был выше своей сверстницы, с короткими черными кудряшками, а у нее локоны спускались до самого воротника, что по уставу вполне допустимо для девушек. У обоих серая кадетская униформа и ботинки были в идеальном порядке, пряжки на ремнях блестели. К чему же придраться? Ага! У мальчишки узел галстука не точно по центру! Нахмурившись, я поправил его и строго спросил:

– Фамилия, курс?!

– Омар Бенгхади, сэр! Второй курс! – отчеканил он и покраснел от смущения.

– А вы? – посмотрел я на девчонку.

– Алишия Джонс, сэр. Первый курс.

– Хорошо. – В первые недели первокурсники сильно выделялись своим неуклюжим поведением и осанкой, но сейчас, в конце учебного года, манеры у Алишии были вполне офицерскими. Значит, сержанты Академии муштруют своих подопечных как следует.

– Чем могу помочь, лейтенант? – послышался сзади голос, несколько резковатый, но достаточно вежливый. Я обернулся. Сержант стрельнул глазами по моим капитанским нашивкам и смутился:

– Ой, простите, сэр. Сержант Рамон Ибарес!

– Вольно, – поспешно скомандовал я. Задерживаться с этой командой и вообще подчеркивать свою власть над сержантами перед их кадетами непедагогично.

– Извините, капитан Сифорт, сразу не узнал вас. Они, – кивнул он на кадетов, – что-то натворили?

Мальчишка от его сурового тона весь сжался, а у девчонки нервы оказались покрепче.

– Нет, сержант, просто… – Я замялся в поисках оправдания и вдруг сообразил, что оправдываться мне не в чем. Смех да и только! Я окончил Академию несколько лет назад, дослужился до капитана, а чувствую себя перед сержантом так, словно он имеет надо мной власть. Сообразив все это, я сказал увереннее:

– Это просто проверка. А вы, – повернулся я к кадетам, – идите по своим делам.

– Есть, сэр, – ответили они хором и с облегчением удалились.

– Чем могу вам помочь, сэр? – снова с прохладцей произнес сержант, словно спрашивая: «Что это ты тут делаешь в моей Академии, парень?»

Значит, не зря поговаривали у нас в кадетских казармах, будто наши сержанты никого не боятся, даже начальника Академии. Вот почему мы их так боялись.

– Спасибо, сержант, все в порядке, – ответил я, но решил, что это прозвучало грубовато, словно «пошел прочь», и смягчил ситуацию доброжелательным вопросом:

– Готовите их к экзаменам?

– В основном придумываю первокурам занятия, чтоб не слонялись без дела, сэр, – сдержанно улыбнулся сержант. – А задания даю из первого семестра второго курса, но они об этом не подозревают. – Наконец улыбка коснулась и его суровых глаз, преобразив их до неузнаваемости. – Мы разминулись с вами всего на два года, сэр. Я служу в Академии с девяносто четвертого.

– А я окончил ее в девяносто втором.

– Знаю.

– Откуда? – изумился я.

– Я даже знаю, в какой казарме была ваша койка, – сиял улыбкой сержант. – Номер три в Вальдес-Холле. Мы выделяем ее лучшему кадету в качестве поощрения.

– Бог мой! – Уж не разыгрывает ли он меня? Вряд ли. Даже бесстрашный сержант Академии не решится разыгрывать капитана первого ранга. А может, все-таки…

– Здесь все утверждают, что хорошо помнят вас, даже те, кто ни разу не вел с вами занятий, – на полном серьезе продолжал сержант Ибарес.

Чепуха какая-то! Надо срочно сменить тему.

– Вы служите классным инструктором? – спросил я.

– Так точно, сэр Кроме этого, я веду занятия по стрельбе и рукопашному бою. Кстати, только что мы с сержантом Востом обсуждали, как вдолбить в голову одному из моих салаг элементарный курс космической навигации.

Я почувствовал к нему расположение.

– Выпьете со мной чашку кофе, сержант? – предложил я.

– Кофе? – От сержантского хладнокровия не осталось и следа, сквозь суровость наконец-то проступило смущение. – Ну, коли не шутите, не возражаю, сэр.

– Напомните, где тут комната отдыха? – В давние кадетские годы я меньше всего думал о чашечке кофе, поэтому понятия не имел, где росположены комнаты отдыха.

– Комната для преподавательского состава находится в том конце коридора, – показал сержант Ибарес. Я уселся в удобное кожаное кресло.

– Всего двенадцать дней, – сказал сержант, разливая по чашкам кофе.

– Пардон?

– До вашего вступления в должность начальника Академии, – пояснил он. – Наверно, мне не следовало об этом говорить, простите, если я веду себя невежливо.

Это действительно несколько выходило за рамки принятых на корабле отношений между сержантом и капитаном, но на Земле в подобных строгостях нет необходимости, поэтому прямолинейность сержанта меня не коробила. Наоборот, я испытал облегчение.

– Ничего, все в порядке, – успокоил его я. – Какая тут уютная обстановка. Это ничего, что мы хозяйничаем тут как у себя дома?

– Почему капитан Николас Сифорт не должен чувствовать себя в родной Академии как дома? – искренне удивился сержант.

– В самом деле, пожалуй, может быть… – забормотал я, чувствую себя идиотом.

Сержант пристально всмотрелся в мою физиономию, отвернулся Наступила неловкая тишина. Я ерзал в удобном кресле, как на иголках Скорей допить кофе и смыться отсюда!

– Не привыкли вы еще к славе, – констатировал сержант.

Какая дерзость! Как он смеет меня поучать?!

– Пардон? – ледяным тоном процедил я.

– Видать, я только что схоронил свою карьеру? Извините, сэр.

– Есть вещи, о которых… – начал я с негодованием и осекся. Чего я окрысился? Сам же пригласил его выпить кофе, а значит, дружески поболтать, а теперь затыкаю ему рот. Нехорошо. Пригасив гнев, я встал, подошел к окну. На плацу все еще маршировали кадеты. – Верно, сержант, не привык я к славе. Честно говорю, она мне в тягость.

Снова воцарилась тишина, но на этот раз сержант молчал с другим выражением. Наконец он задумчиво произнес:

– Странно. Другие многое отдали б, чтобы оказаться на вашем месте.

– Не пожелал бы вам оказаться на моем месте, – сказал я с видом приговоренного к смерти.

– У нас в Академии все были уверены, что вам дадут корабль. Никто не верил слухам, будто вас отстранят от полетов.

Из коридора донесся звонок. В Академии он не означает, что можно захлопнуть карманные компьютеры и радостно броситься на перемену. Урок заканчивается лишь после команды преподавателя, а она может поступить и через несколько минут после звонка.

– Я сам отказался от корабля.

– Вы нужны флоту, сэр.

Опять! Что они, сговорились все, что ли?! Талдычат одно и то же! Сейчас этот сержант, как и сенатор Боланд, начнет объяснять, что флоту нужны герои, особенно в военное время, а война с космическими рыбами вот-вот разразится совсем рядом с Землей. Но сержант завел речь о другом:

– Понимаете… Академия закоснела. Я обернулся. Он грустно смотрел себе под ноги на ковер.

– Что вы имеете в виду? – нетерпеливо спросил я.

– Не подумайте, что я недоволен сложившимися здесь порядками, сэр. Традиции, конечно, нужны, они укрепляют порядок. – Он подошел к окну, задумчиво посмотрел на плац, на вертолетную площадку. – Я согласен, что начальник Академии должен держать дистанцию, не позволять своим подчиненным фамильярности, иначе его авторитет упадет, он потеряет ореол кумира, которому подчиняются не по принуждению, а с благоговением. Но порой традиции заходят слишком далеко. Ваш предшественник Керси иногда держал уж слишком большую дистанцию. Он очень уважает традиции, очень в них верит, сэр.

Я понял, что сержант Ибарес говорит от чистого сердца. Упрекать его за это нельзя. Я глянул на часы.

– Ваша точка зрения мне понятна. Пора на ужин. – Я протянул ему руку.

На столе конференц-зала оставалось еще четыреста двадцать папок с личными делами кандидатов в кадеты. Разумеется, их копии хранились в памяти компьютера Академии, поэтому мы, члены приемной комиссии, могли бы не шуршать сотнями листов, как в старину, а просматривать тексты на экранах. Так было бы быстрей и удобнее. Однако досье, отпечатанное на бумаге, – одна из тех старых традиций, о которых говорил сержант Ибарес.

– Какие еще будут предложения? – спросил начальник Академии Керси.

– Мне кажется, мы сформировали достаточно хорошие пропорции и по национальному составу, и по континентам. Возрастной состав тоже. неплохой, хотя в этом году оказалось больше четырнадцатилетних, – осторожно высказался лейтенант Дарвин Слик.

Эдгар Толливер, сидевший рядом со мной, не подавал голоса, рисовал в своем блокнотике каких-то чертиков.

– А что скажете вы, мистер Сифорт? Откуда мне знать, кого выбрать? Я не могу судить о людях лишь по их анкетам. Вот, например, лейтенанта Толливера я хорошо знаю. Я не переваривал его, еще когда был кадетом. И почему я от него не отделался? А ведь была прекрасная возможность.

– У меня нет… – начал я, но в этот момент Толливер подсунул мне свой дурацкий блокнот. Я хотел было отшвырнуть его, но вовремя заметил в нем дважды подчеркнутую фамилию Теро. – Как насчет Теро? – автоматически спросил я и только после этого допер, что вовсе не собирался идти на поводу у Толливера.

– Кто это такой? Тот парижанин? – спросил Керси.

– Так точно, сэр, – ответил вместо меня Толливер.

– Если вы так настаиваете, мы можем рассмотреть его кандидатуру повторно, – недовольно произнес Керси с тем самым выражением, которого я так страшился, когда был кадетом.

Ни на чем я не собирался настаивать и хотел лишь одного – побыстрее смыться отсюда, но недовольство Керси пробудило во мне демона противоречия, и я сказал:

– Мне бы хотелось включить Жака Теро в список.

– Ладно, – пожал плечами Керси. – Вы тоже имеете право голоса. Дарвин, внесите Теро в список вместо триста восьмидесятого номера.

– Есть, сэр, – ответил лейтенант Слик и произвел указанное изменение.

Сразу после заседания приемной комиссии я в сопровождении Толливера поспешил домой, вернее, в свою новую квартиру в офицерской гостинице. До отлета в Нью-Йорк к Анни оставалась всего пара часов. У Толливера, как только он проводит меня до вертолета, будет целая неделя свободы.

– Почему вы предложили Теро? – спросил я у него на ходу, автоматически козыряя по пути кадетам, старательно отдававшим мне честь.

– А почему бы и нет? Разве он хуже других?

Я резко остановился. Толливер пронесся еще пару метров, вдруг понял, что я куда-то исчез, и вернулся ко мне.

– Отвечайте! – приказал я.

– Сам не знаю, – пожал он плечами. – Наверно, потому, что он вначале был в списке принятых, а потом его оттуда выкинули, чтоб принять русского ради соблюдения национальных пропорций, хотя русский сдал экзамены хуже.

– Вы идеалист? Поборник справедливости?

– Называйте это как хотите, сэр. Мне кажется, я поступил правильно. Если вы не согласны, тогда почему не возразили на комиссии?

– Лучше последите за своими манерами! – вспылил я, потому что никакого разумного возражения мне в голову не приходило.

– Есть последить, сэр, – нагло ответил Толливер. Что ты с ним будешь делать? Он просто неисправим! Вскоре мой мучитель с удовольствием наблюдал, как вертолет уносил меня к Лондонскому космопорту.

### 2

Клиника была построена на бывшей автомобильной стоянке. Когда-то там находился огромный «Янки-Стадион». Но военный комендант Нью-Йорка решил, что футбольные матчи и прочие варварские зрелища чреваты массовыми драками болельщиков. С тех давних пор стадион зарос сорняками, а стены его местами разрушились. Он напоминал древнеримский Колизей. Контрастом ему было современное здание клиники, обрамленное аккуратно подстриженными газонами. Этот островок благополучия располагался за крепким высоким забором с колючей проволокой. Вокруг были беспорядочно разбросаны хибары бедноты, обитателей так называемого Нижнего Нью-Йорка.

Клиника тщательно охранялась. Скрытые камеры зорко следили за каждым сантиметром территории. В прочных, но красиво отделанных дверях и воротах таились детекторы, способные обнаружить любое оружие и взрывчатку. Все эти охранные навороты можно встретить в любом крупном городе Земли, не только в Нью-Йорке; они давно превратились в неотъемлемую часть урбанистической жизни. В прошлом году только благодаря детекторам пластиковой взрывчатки удалось предотвратить покушение на мэра Лондона Раджни Сивата. Встреча с доктором О'Нейлом была назначена на два часа пополудни. Я прибыл в клинику вовремя, но мне передали, что доктор задерживается на неопределенное время. Тогда я попытался что-то разузнать у его медсестры, миссис Тальбот, когда мы вместе шли по длинным коридорам. Но она то разговаривала по радиотелефону, то заглядывала к своим коллегам. Пришлось мне набраться терпения и смиренно дожидаться, пока эта болтушка соизволит довести меня до тихого местечка. Наконец мы были на месте.

– Разумеется, вы можете увидеться со своей женой, капитан Сифорт, – застрекотала она. – Доктор сказал, что ваши визиты пойдут ей на пользу, если, конечно, вы оба хотите встречи.

– Ей ведь свойственны перепады настроения? Не расскажете об этом поподробнее? – попросил я.

– Это обычное явление на такой стадии, – небрежно махнула она рукой, как будто речь шла о каком-то пустяке. Но для меня это была трагедия! – Ваша жена проходит сложный курс лечения для восстановления баланса гормонов. Доктор очень тщательно следит за работой ее эндокринных желез и вносит корректировки после каждого анализа крови.

Ох, бедная Анни! В отчаянии я комкал свою фуражку.

– А кроме того, – понизила голос миссис Тальбот, – ваша жена пережила тяжелую психическую травму, так что дело тут не только в балансе гормонов.

Конечно! До изнасилования она пережила хаос и панику, когда космические рыбы метнули в Сентралтаун астероид. До этого был голод на «Дерзком». Бедная Анни!

– Вдобавок, у нее прошлое беспризорницы, – вкрадчиво приговаривала миссис Тальбот, – а это тоже неблагоприятный фактор.

Зачем она напоминает мне об этих кошмарах?

Много десятилетий тому назад на Нижний Нью-Йорк махнули рукой и отдали его на растерзание беспризорникам, наводнявшим его разрушающиеся улицы. С тех пор там идет непрерывная и жестокая война банд, состоящих из латиноамериканцев, негров и азиатов, от которых цивилизованные жители Верхнего Нью-Йорка оградились высоченными заборами и современнейшими охранными системами. Между собой «верхние» называют «нижних» чернью и отбросами, а при «черни» старательно избегают обидных слов, чтобы не поплатиться за такое смертельное оскорбление жизнью.

Вот в этих «нижних» трущобах и прошло детство Анни. Она была в одной банде с Эдди Боссом, которого я во время трудного полета на «Дерзком» зачислил в рядовые Военно-Космических Сил. Позже он верой и правдой служил мне и на Надежде. Я долго верил в Эдди Боссу, но одной страшной ночью в Сентралтауне я застал его в постели с Анни. Она к тому времени уже была моей женой, и я отправил его с первым же кораблем (им оказался «Ватерлоо») прочь за много световых лет к дальним планетам.

– Вам обоим пришлось столько вынести, капитан. Представляю, какой ужасный след оставили эти испытания в ваших душах.

– Что было – то прошло, – пробормотал я, едва сдерживая свои истинные чувства.

– Теперь вы без того страшного… То есть я хотела сказать, после выздоровления вы выглядите гораздо лучше.

Без того страшного пятна на щеке, хотела сказать она. По возвращении с Надежды хирурги-косметологи так поработали над моим лицом, что от ожога не осталось и следа.

– А теперь, если позволите, я бы хотел увидеться с женой. – И побыстрее отделаться от бесцеремонной миссис Тальбот.

– Пожалуйста. – Она встала, мы вышли в коридор. – Доктор разрешает миссис Сифорт гулять по всей территории клиники. Проводить вас до ее палаты?

– Нет, спасибо, я помню дорогу. Скажите… у вас есть дети?

– Да. двое. Кэти и Джон.

– У вас есть их фото?

– На столе. Хотите взглянуть?

– Очень.

Мы вернулись в кабинет. На столе лежала не голограмма, а обычная фотография в старинном стиле. Я вынул из кармана ручку.

– Можно сделать надпись?

– Конечно, – улыбнулась миссис Тальбот, польщенная таким вниманием.

Я написал: «Кэти и Джону с благодарностью за заботу и помощь их матери. Николас Э. Сифорт, капитан Военно-Космических Сил».

– Благодарю, капитан! – радостно пропела миссис Тальбот, прижимая фотографию к груди. – Большое спасибо!

Я вышел из кабинета внешне спокойный, но внутри у меня все кипело. Такие, как миссис Тальбот, готовы прогибаться перед любым, чьи физиономии пестрят на обложках журналов. Фу! Но ради Анни я стерплю и не такое. Лишь бы к моей жене относились заботливо.

Мы сидели с ней на диване в светлой комнате отдыха. Одну руку я положил на спинку дивана, а сжатый от ярости кулак другой сунул в карман.

– Зря ты тратишь время на поездки ко мне, – равнодушно говорила Анни, угрюмо уставившись в стену.

– Я так хотел увидеться с тобой. Я навещал бы тебя каждый день, если бы это было возможно. – Мне хотелось придвинуться к ней ближе, но я не решался. Мои прикосновения порой вызывали у нее нервные взрывы. – Жаль, что сегодня у тебя неважное настроение.

– Нормальное настроение! – вспылила она.

– Анни, я люблю тебя. – Я затаил дыхание. Что она на это скажет?

– Ну и что, Никки? Этого мало, – презрительно скривилась она.

Мой кулак в кармане сжимался так, что болели пальцы. Я едва заставил себя их разжать.

– Чего тебе не хватает? Что еще для тебя сделать?

– Ничего. Зачем ты засунул меня в эту клинику?!

– Забрать тебя отсюда?

– Да! Нет! Я уже не знаю, чего хочу! Это ты и их чертовы таблетки довели меня до такого!

Я непроизвольно подвинулся к ней, но она резко отпрянула, как от зачумленного. Меня охватило отчаяние. Она тут же смягчилась:

– Ладно, пойдем прогуляемся.

Мы вышли из здания, в тягостном молчании побрели по дорожкам между газонами. Наконец Анни взяла меня за руку и виновато заговорила:

– Никки, я не хотела на тебя кричать. Сама не знаю, что на меня нашло. Знаешь, доктор О'Нейл говорит, что моя болезнь проходит. Ты сможешь дождаться моего выздоровления?

– Конечно. Буду ждать хоть целую вечность.

– Клево. Значит, сделаешь, что я хочу.

Я насторожился. Жаргонные словечки, исковерканные фразы и жуткий испанский акцент из ее темного прошлого прорезывались у нее только в минуты душевных бурь.

– Никки, когда ты приезжаешь, у меня едет крыша. Доктор О'Нейл, он говорит, будто я злюсь не на тебя, а на эту хренову планету, эту Надежду, и на рыб, и на все такое, в общем, на все остальное, понимаешь, что с тобой связано. Он говорит и говорит это, а я злюсь, а он все спрашивает о рыбах и всякой гадости.

– Он прав, лапочка.

Учение Фрейда, применявшего подобные методы, давным-давно развенчано, но идея, правда видоизмененная, осталась, и современные психиатры взяли ее на вооружение. Церковь Воссоединения тоже учит не прятать свои страхи в подсознании, а смотреть им прямо в лицо подобно тому, как мы поступаем со своими грехами, когда каемся на исповеди.

– Мне плевать, прав он или не прав, я говорю о другом. Всегда, когда ты приезжаешь, я бешусь. Я хочу знаешь чего?

– Чего? – хрипло спросил я, предчувствуя недоброе.

– Чтобы ты не приезжал, пока я не выздоровею. А то я никогда не влезу в норму. – Противореча своим собственным словам, она еще крепче сжала мне руку.

– Анни…

– Да, Никки, не приезжай. Я хочу снова полюбить тебя, поэтому не приезжай, пока я не стану нормальной.

– Ладно, – выдавил из себя я. Она вытерла мне на щеках слезы.

– Уходи прямо сейчас, пока я не передумала.

– Хорошо. – Я слегка приобнял ее, чмокнул в макушку. – Я люблю тебя. Помни.

Бронированное такси доставило меня на ближайшую вертолетную площадку. Я собирался провести в Нью-Йорке неделю, ежедневно навещая жену. Теперь она меня прогнала, и я был в полной растерянности. Чем заняться? Ездить на экскурсии по небоскребам Верхнего Нью-Йорка? Но я уже дважды был здесь и возненавидел этот город. Досрочно вернуться в Девон? Не хотелось бы сшиваться там в последние дни командования Керси. Значит, надо лететь в Лондон, там мой покой никто не нарушит.

Как только шаттл приземлился в Лондоне, я снял номер в старом отеле Уэст-Энда. После пожара 2070 года в этом районе уцелело много домов.

Но покоя мне не было и здесь. Уже через несколько часов я устал от назойливой обслуги отеля: горничные, портье и швейцар, не обращавшие внимания на других обитателей, при малейшей возможности пытались затянуть меня, заезжую знаменитость, в трясину пустых разговоров. А в ресторане даже сам владелец отеля подошел к моему столику, чтобы осведомиться о качестве предложенных мне блюд.

Спасаясь от назойливого внимания обслуги, я выбрался на улицу, но прохожие слишком часто узнавали меня, таращили глаза, а некоторые даже показывали пальцем, как на диковинное животное. В штатском костюме таких сложностей у меня не было бы, но будь я проклят, если начну маскироваться и скрывать свою принадлежность к флоту. Впрочем, я уже проклят. Господь никогда не простит мне того, что я натворил.

Я вернулся в отель, уединился в своем номере и начал расхаживать взад-вперед, пытаясь сообразить, как убить время. Слетать на Луну? Но в Фарсайд я полечу через несколько дней после вступления в должность начальника Академии, а в Лунаполисе недавно уже был, проведывая своего старого друга Алекса Тамарова. Пока он служит помощником начальника оперативного отдела, но вскоре его обязательно вернут на корабль. Время сейчас предвоенное, и хорошие офицеры нарасхват.

Несколько лет я провел на кораблях в многомесячных полетах, а на Землю спускался лишь во время недолгих отпусков. Может быть, и эти несколько дней провести в путешествиях? Нет, сейчас мне не до развлечений. Безвылазно сидеть в отеле тоже не по мне, безделья я просто не вынесу. Хотелось бы съездить… домой.

Домой! На рассвете первым же вертолетом или самолетом в Кардифф! В этот поздний час они уже не летают. А если поспешить, можно успеть и сегодня на ночной поезд.

Я побросал вещи в дорожную сумку, поднялся на крышу, вскочил в вертолет-такси и приказал пилоту:

– На станцию Паддингтон! И побыстрее!

– Естественно, побыстрее, – кисло ухмыльнулся пилот, – Хоть бы раз мне кто сказал: «Помедленней, парень, я просто хочу полетать».

Через полтора часа я уже сидел в купе поезда. Когда он потащился по нескончаемым пригородам Лондона, я стащил с верхней полки матрац, постелил постель, разделся и вытянулся на узком сиденье. В Кардифф я прибуду как раз к завтраку.

Отец. Дом.

Я успокоился и уснул.

Прежде чем взять такси, я позавтракал в буфете старинного вокзала Кардиффа. Конечно, отец будет недоволен, что я потратился на такси, но я могу себе это позволить, и таксистам тоже надо на что-то жить.

В машине я не отрывался от окошка, жадно рассматривая места своего детства. Вот заброшенная «литейка», древнее пустующее здание, где мы с Джейсоном играли, казалось, лет сто тому назад. Дорога начала петлять по знакомым до боли холмам.

Расплатившись с водителем, я спустился к дому отца. Я так и не позвонил ему, не предупредил о своем приезде, потому что знал: даже если отец уйдет на базар, то все равно оставит дверь открытой, а надолго он отлучался из дому только по воскресеньям. Так было всегда, сколько я себя помнил.

Все же я не стал сразу входить, а постучал в дверь. Мало ли что? Отчий дом я покинул в тринадцать лет, за прошедшие годы кое-что могло измениться.

Вышел отец, постаревший, иссеченный временем. В фартуке. Значит, после завтрака мыл посуду. Его взгляд скользнул по моей сумке.

– Значит, на один день? – спросил он.

– Да, на несколько.

Он повернулся и вошел в дом. Я последовал за ним на кухню.

– Чай еще горячий, – предложил отец.

– Спасибо. – Я взял чашку, налил кипятка, опустил в него на цепочке дырчатый шарик с чайными листиками; молча водил цепочкой и наблюдал, как темнеет вода в чашке.

– Я слышал, что ты вернулся из полета. Бакалейщик рассказывал. Он даже хотел дать мне почитать один из журналов с твоими портретами.

– Отец, не возражаешь, если я останусь на неделю?

– Ты дома, Николас.

– Спасибо.

– Поможешь починить забор, а то коровы Гарта так и норовят забраться в мой сад, выщипать огород.

– Хорошо.

– Это, – показал он на мою униформу, – запачкается.

– У меня есть старые брюки.

– Тогда будешь делать и всю свою прежнюю работу по дому.

Я кивнул. Значит, все как и раньше. Порядки в доме отца ни на йоту не изменились. Однажды, много лет назад в порыве отчаяния я спросил его: «Ты меня любишь?» Отец ничего не ответил. Возможно, он и сам этого не знал.

Я втащил сумку в свою комнату. Здесь за долгие годы тоже ничего не изменилось. Я сел на кровать, пружины привычно скрипнули. Помнится, в детстве из-за этого жуткого скрипа я боялся вертеться с боку на бок – не дай Бог услышит отец.

Переодевшись, я занялся ветхим забором, пока отец не приготовил нехитрый обед: суп и овощи. Потом я снова принялся за работу. Отец, вымыв тарелки, присоединился ко мне. В сумерках осмотрев и попробовав на прочность укрепленный забор, он дал суровую оценку:

– Мало. Придется поработать еще.

– Извини, отец.

– От извинений забор крепче не станет. – Все же он по-своему поблагодарил меня – ткнул в бок – и добавил:

– Сейчас приготовлю ужин.

– Я помогу.

– Сперва вымой руки.

– Есть, сэр, – улыбнулся я одними уголками рта. Но отец, конечно, заметил мою ухмылку и нахмурился.

Помолившись, мы съели холодного цыпленка с салатом из огурцов, вымыли вместе посуду. Я устроился на кухне почитать какую-нибудь из книг, давно записанных в память моего карманного компьютера. Когда настало время ложиться спать, вошел отец, остановился в дверном проеме, спросил:

– Помолишься со мной?

– Конечно. – Я выключил компьютер, пошел за отцом в спальню.

Как обычно, мы стояли на коленях, отец вслух читал Библию, а я молился с закрытыми глазами. Разумеется, отец помнил все псалмы наизусть, но все равно клал перед собой раскрытую Библию.

Каким-то чудесным образом этот ритуал умиротворил мою истерзанную душу, хотя колени к концу молитвы страшно болели. Когда мы встали, я неуклюже обнял отца. Потрясенный, он не знал, как реагировать, – не оттолкнул и не обнял меня в ответ.

Я разделся, открыл окно, впустив прохладный вечерний воздух, забрался в постель. Заложив руки за голову, я рассматривал освещенные лунным светом иконы, столь хорошо знакомые еще с детства, модель космического корабля «Отпор», которую я сам вырезал из бальзы, сувенирный флажок футбольной команды Уэльса. Матчи с ее участием проходили по субботам. На двери шкафа все еще висела моя детская одежда. Столько лет прошло, а казалось, все это было вчера.

Я погрузился в воспоминания.

– Он всегда такой? – спросил как-то Джейсон.

– Да. – Я крутил педали велосипеда изо всех сил, стараясь не отставать от друга.

– Как ты все это терпишь? «Ты помыл пол? Ты молился?» – пародировал он моего отца. – Кошмар!

Я переключил скорость, догнал Джейсона и пристроился рядом, чтобы не кричать ему в спину. Ветер трепал волосы.

– Я привык.

Джейсон скорчил гримасу. Он не понимал, что на самом деле отец относится ко мне хорошо. Да, он загружал меня работой, следил, чтобы я вовремя делал уроки, заучивал наизусть молитвы, пропалывал огород, но позволял мне дружить с Джейсоном, кататься с ним на велосипедах. Отец признавал за мной право самому выбирать себе друзей.

Возможно, отец недолюбливал Джейсона не за вольнодумство, а за болтовню, которой наполнялся наш дом с его приходом. Мы с Джейсоном то трещали, как сороки, то шептались, делясь мальчишескими секретами, а отец любил тишину.

Пристегнув велосипеды к перилам стоянки, мы с Джексоном влились в толпу, стекающуюся к стадиону.

– Дернем пивка? – предложил Джейсон.

– Нет! – решительно отказался я. – Ты забыл, что было с Эндрю и Луэлин?

– Только потому, что они попались второй раз, – легкомысленно возразил Джейсон. О некоторых вещах у него были довольно странные понятия.

– Я не собираюсь попадать в тюрьму из-за банки пива.

Эпоха бунтов закончилась десятилетия назад. С тех пор общество не поощряет диких подростков. Честно говоря, я тоже не одобряю разные нелепые выходки, хотя иногда, как каждый мальчишка, и сам бедокурил. Но одно дело тайком удрать ночью из дома, чтобы покататься с Джейсоном на велосипедах, и совсем другое – нарушать общественный порядок.

Мы заняли места на твердой лавке и стали ждать начала игры.

– Никки, в следующем году снова попробуешь поступить в Академию? – спросил Джейсон.

– Не знаю, – буркнул я.

– Поступай.

– А если снова дадут отлуп?

– Но ты же почти поступил! Зря собирал рекомендации, что ли? Нет, надо довести дело до конца.

– На фига мне быть каким-то кадетом? – выпалил я. Мое раздражение выдало меня с головой. Конечно, Джейсон понял, как страстно я мечтаю стать кадетом, и высказал это вслух:

– Обязательно надо еще раз попробовать.

– Нет, это тебе надо переться в Девон, это ты хочешь стать кадетом, – ярился я.

– Пошел ты в жопу. – Он надел наушники и включил плеер.

Я отвернулся.

Наконец, на поле вышли команды.

– Ладно, не дуйся, – начал мириться Джейсон и обнял меня за талию. – Ну извини, Никки.

– Ты же знаешь, я этого не люблю, – заворчал я, сбрасывая его руку.

– Не злись, Никки, пожалуйста.

Я соизволил повернуться к нему, гневно сверкнул взглядом, но сохранить свирепое выражение лица мне не удалось. Почему-то я не могу долго злиться на Джейсона.

– Ладно, – буркнул я.

– Вместе будем учиться в школе, – хихикнул он. – Может быть, отец даже разрешит тебе инженерные курсы.

– Вряд ли. – Около сотни лет назад школьное образование перестало быть обязаловкой, а те, кто учился, могли выбирать любое количество предметов. К сожалению, за меня выбирал отец. Будь моя воля, я бы ходил в школу. Конечно, домашнее обучение за шатким кухонным столом шло быстрее, но было ужасно скучным. Ведь дома нет школьных товарищей, один только отец. После такого одиночества и долгого сидения в четырех стенах школа кажется свежим ветерком на просторе. – Хорошо бы попасть в Фарсайд.

– Это точно. – Джейсон помогу мне готовиться к экзаменам и сопереживал моим мечтам вырваться из Кардиффа, но даже он не знал, как я ревел после письма с отказом. А рыдал я не только в тот день, а всю неделю.

Арчи Коннелли приблизился с мячом к воротам дублинцев. Болельщики с истошным воем вскочили. Я тоже орал так, что чуть не порвал глотку. Может быть, на этот раз мне посчастливится заполучить у Арчи автограф? После прошлого матча уже почти подошла моя очередь, передо мной оставался всего один мальчишка, но Арчи вдруг развернулся и впрыгнул в автобус.

В это время первый поток новоиспеченных кадетов, наверно, уже прибыл в Девон. Чтобы не связываться сразу со всей ордой новобранцев, их принимали группами, то есть в несколько потоков. Как и другие мальчишки, помешанные на Военно-Космических Силах, я хорошо знал все это из журналов.

Наша команда проиграла со счетом 2:5. Арчи получил травму, поэтому после матча автографов не давал. Подавленные печальным результатом, мы с Джейсоном побрели на стоянку к велосипедам. У Джейсона уже были билеты на следующую субботу, наша команда должна была играть с итальянцами.

По пути мы зашли в кафешку выпить молочного коктейля. Поигрывая стаканом, я угрюмо слушал рассуждения Джейсона об ошибках нашей футбольной команды: если бы Регги не потерял по глупости мяч, если бы Микс немного аккуратнее отдал пас, если бы…

Вдруг он схватил меня за руку. Я, конечно, отдернул ее. Терпеть не могу всякие объятия, хватания за руку и прочие подобные штучки, больше свойственные голубым.

– Слушай! – воскликнул он, показывая на телевизор.

Я вслушался в голос диктора: «… при падении шаттла. По сообщению администрации аэропорта „Хитроу“ у шаттла вышел из строя двигатель, но это не должно было помешать пилоту совершить мягкую посадку с двумя оставшимися двигателями. Осколки рассеялись по нескольким взлетно-посадочным полосам, из-за чего были перенесены другие рейсы. Все пассажиры погибли. Среди них был доктор Рафаэль Тендес, создатель вакцины против вируса Ходгинса. На борту шаттла также находилось двадцать восемь кадетов, недавно принятых в Академию Военно-Космических Сил и направлявшихся в Девон…»

– Господи! – вскрикнул я.

Джейсон уставился на меня, бледный как смерть.

– Среди них мог быть и ты, Никки.

– Поехали! – вскочил я.

– Куда?

– Домой!

– Постой. – Джейсон бросил в щель телевизионного компьютера монетку и начал дожидаться, пока автомат выплюнет дискету с записью сообщения.

– Быстрее! – Я выбежал из бара, отстегнул от перил велосипед, оседлал его и понесся вперед, что есть сил нажимая на педали. Слава Богу, пока на полную мощь работали ноги, мне было не до печальных размышлений. Через несколько минут меня начал догонять Джейсон.

– Стой! – крикнул он.

Но я, нагнув голову, продолжал крутить педали изо всех сил.

– Никки! Медленнее! Я сбавил скорость.

– Что с тобой? – пропыхтел Джейсон, поравнявшись со мной.

– Заткнись.

– Никки, почему ты плачешь?

Я толкнул его к обочине. Джейсон съехал с дороги, но не упал. Тогда я подъехал ближе, толкнул его сильнее, сам потерял равновесие, и мы оба повалились на мягкую траву, а вслед за нами и наши велосипеды. Выбравшись из-под них, я набросился на друга с кулаками. Он не был слабаком, отшвырнул меня, принял боевую стойку и яростно крикнул:

– Ну, иди ко мне, придурок!

Мы долго и остервенело боролись, наконец мне удалось положить его на лопатки, но он не сдавался, извивался подо мной, брыкался, вмазал мне кулаком в висок, ойкнул и заверещал:

– Ты сломал мне руку!

– Отлично! – злорадствовал я.

– Болван! В самом деле сломал!

– Покажи, – смягчился я.

– Слезь с меня вначале!

Не успел я встать, как он саданул меня ногой в желудок. Для «квитости», как он любил выражаться. Я сложился пополам, но Джейсон больше не нападал, так и лежал, словно раненый. Теперь его больше беспокоил «сломанный» кулак.

– Покажи, – простонал я, когда ко мне вернулось дыхание. Он нехотя протянул мне руку. – Можешь шевелить пальцами?

Он осторожно пошевелил.

– Могу, кажется.

– Значит, перелома нет, – поставил я диагноз. – Сможешь ехать?

– Если велосипед не сломан, – проворчал он. – Чего ты ко мне прицепился?

– Не знаю.

– А кто знает?!

– Извини, Джейсон, – потупился я.

– Ничего себе! Столкнул меня в кювет, набросился с кулаками, сломал мне руку, а потом делает вид, что ничего особенного не произошло! Одним извинением не отделаешься.

– Прости. – Я не мог разобраться в себе. В самом деле, зачем я с ним дрался? Ведь он мой лучший, мой единственный друг. – Я серьезно прошу прощения, Джейсон.

Он вдруг рассмеялся, словно солнце вышло из-за тучи после грозы. Такие резкие перепады были для него обычными.

– Тогда обними меня, – потребовал он.

– Я не гомик, Джейс, сам знаешь.

– Но ты мне должен. – Он протянул мне руку.

Я недовольно зарычал, поднял его за руку, осмотрелся – нет ли поблизости машин – и смущенно обнял его. Не дай Бог, кто-нибудь заметит.

– Теперь доволен? – буркнул я, поспешно отстраняясь.

– Сойдет.

Я осмотрел его велосипед. Кажется, порядок.

– Поехали быстрее домой, приложим лед.

– К велосипеду? – притворно выпучил он глаза.

– К твоему кулаку, обалдуй! – Тут я заметил его ехидную морду и сообразил, что он просто придуривается. – Когда-нибудь я убью тебя!

– Не сомневаюсь. Во всяком случае, попытаешься.

Дома отец хмуро читал сообщение с дискетки из бара. Джейсон сидел за столом, погрузив ушибленный кулак в воду со льдом.

– Понятно, Николас, – произнес отец, дочитав текст. – Ты из-за этого дрался?

– Да. Нет. Не знаю, – буркнул я, уставившись в стол.

– Я бы на твоем месте тоже расстроился. Ведь это лишний раз доказывает твою глупость.

– Глупость? – удивился я. – Что я сделал глупого?

– Ты роптал на Господа, подверг сомнению его мудрость. Помнишь, я говорил тебе, что ты поступишь в Академию, только если этого захочет Господь. Он уберег тебя от мук ада.

– Значит, Он погубил этих кадетов только ради того, чтобы научить меня смирению? – возразил я, не удержавшись от злых интонаций.

Отец влепил мне пощечину и прикрикнул:

– Богохульствуй со своими дружками, но не в моем доме!

Джейсон затаил дыхание.

– Да, сэр, – промямлил я, потирая покрасневшую щеку.

– Если бы Он собирался научить тебя смирению, то уж научил бы, не сомневайся! – сурово добавил отец. – Еще научит!

Я кивнул. Произносить в эту минуту какие-либо слова было небезопасно.

– Вечером мы помолимся за упокой их душ.

– Хорошо, – прошептал я.

Позже, после ужина, после домашних хлопот и молитв с отцом на сон грядущий, обретя уединение в сумраке своей комнаты, я встал на колени в кровати, привычно закрыл глаза и начал молиться по-своему. Прости, Господи, за то, что я сомневался в Тебе. Я ничего не понимал. Я и сейчас не знаю, зачем погибли кадеты и остальные пассажиры, но я благодарен Тебе за то, что Ты Спас мне жизнь. Я так хотел поступить в Академию. Что же мне теперь делать? Можешь дать мне другую мечту? Можно Тебя попросить об этом? Пожалуйста.

В полумраке я рассматривал свою комнату: китель с капитанскими нашивками на стуле, поцарапанный стол, окно, через которое я лазил мальчишкой. Как бешено тогда колотилось сердце! Еще бы! Преступить запрет отца! Но зато как восхитительно мчаться по ночному шоссе с Джейсоном на велосипедах! Весело шуршат по асфальту шины, ветер треплет волосы, светит луна…

Я осторожно встал, стараясь не слишком скрипеть пружинами, подошел к окну. Бог знает, где сейчас мой старый велосипед. Да и несолидно в моем возрасте лазить через окно. Я прошелся по комнате, провел пальцами по письменному столу. Ни пылинки. Значит, отец следит за чистотой и в моей комнате. Я сел за стол. Почему он такой маленький? Раньше как будто был больше.

Я выдвинул ящики. Карандаши аккуратно лежали в ряд. Старые листы бумаги с дурацкими рисунками. Папка, подписанная печатными буквами: «Документы в Академию Военно-Космических Сил ООН».

Через четыре дня из Академии пришло письмо.

«1 сентября 2190 года

Непредвиденные обстоятельства заставили приемную комиссию набрать дополнительное количество кадетов в Академию ВКС ООН. Сообщаем вам, что вы зачислены кадетом Военно-Космических Сил Организации Объединенных Наций. Просим вас уведомить нас о получении сего письма и прибыть 10 сентября 2190 года в Академию, графство Девон.

Лорон Э. Керси, начальник Академии».

Я закрыл папку, положил обратно в стол, встал на колени у кровати. Господи, помоги мне стать таким же невинным, как тот мальчик, который читал и перечитывал это письмо, пока каждое его слово намертво не впечата-лось ему в память; который поклялся учиться в Академии изо всех сил, чтобы достойно выйти из нее с офицерским званием гардемарина. Господи, этот невинный мальчик во мне умер. Я стал мстительным, лживым, я оправдывал собственные грехи, нарушал присягу, клятвы, приказы, врал старшим офицерам.

Слышишь ли Ты мою молитву? Не противны ли Тебе мольбы грешника? Я знаю, что заслуживаю не Твоей милости, а суровой кары. Но я не знаю, Господи, почему я согрешил.

Неужели Ты послал меня в Академию для того, чтобы я совершил эти злодеяния?

### 3

Такси уже ждало у дома. Отец вышел меня проводить. Выглядел он усталым, еще более состарившимся. Я поставил сумку на траву. Настала минута прощания. Я посмотрел в голубые глаза отца:

– Рад был с тобой повидаться.

– Хорошо, что ты приехал. Забор починил.

– Теперь я буду ближе к дому, только иногда придется летать в Фарсайд, так что смогу чинить забор чаще.

– В доме есть и другая работа, – едва ли не с укоризной напомнил отец.

– Могу приехать на Пасху, если хочешь, – неуклюже предложил я. Почему-то мне было неловко.

– На все Божья воля. – Это означало согласие.

Обнимать его я не стал. Отец не привык к этому, да и я тоже, поэтому я просто поднял сумку и повернулся к такси.

– Молись, – вдруг сказал отец. – Возможно, Господь уже не внемлет тебе, но ты все равно молись. Молись постоянно, так будет лучше.

– Да, сэр. – Откуда он знает о моих сомнениях? Я ведь не признавался ему. – До свидания. Он кивнул, и я поспешил к такси.

Речь начальника Академии Керси была длиннющей. Я делал вид, что внимательно его слушаю, а сам всматривался в стройные шеренги кадетов: детские лица, пряжки надраены до блеска, серая униформа тщательно отутюжена. Здесь, в Девоне, собрали всех кадетов, даже из Фарсайда. Доставлять такое количество людей с Луны, а потом обратно лишь для торжественной церемонии передачи власти – непозволительная роскошь. Тем более для нынешних неспокойных времен. Хотя война у нас какая-то странная. Пока в Солнечную систему забрела только одна рыбина, да и та сразу отдала концы. Было неясно, где плодятся эти космические чудища и появятся ли они когда-нибудь в Солнечной системе снова.

Недалеко от меня в президиуме сидел Толливер. Глаза его поблескивали, очевидно от удовольствия. Он прекрасно знал, как я ненавижу все эти официальные церемонии, и наверняка наслаждался моими мучениями.

– Двенадцать лет назад, – вещал Керси с трибуны, – мистер Сифорт так же, как и вы, был кадетом. Ему было всего тринадцать лет. И кто бы мог подумать, что скоро он изумит своими подвигами весь мир?!

Все совсем не так! Кто тогда мог подумать, что я нарушу клятву, присягу и совершу тягчайшее уголовное преступление? Не о таких «подвигах» я мечтал.

– Получив по окончании Академии звание гардемарина, мистер Сифорт был направлен для прохождения службы на корабль ВКС «Хельсинки».

У меня тогда буквально поджилки тряслись! Впервые явившись с рапортом на капитанский мостик, я. зеленый салага, так и не смог унять нервную дрожь в руках.

– Потом мистер Сифорт нес службу на корабле «Гиберния».

Этот корабль направлялся к планете Надежда за шестьдесят девять световых лет от Земли. Даже со сверхсветовой скоростью туда надо было лететь семнадцать месяцев.

– Большинство офицеров «Гибернии» погибло при взрыве космической шлюпки.

Шлюпкой на нашем жаргоне называется кораблик для полетов на короткие расстояния, например – для связи между двумя большими кораблями. Тогда в живых, не считая меня, остался лишь один опытный офицер – мой друг лейтенант Мачьстрем, но и он вскоре умер от рака.

– После чего мистер Сифорт вступил в должность капитана корабля и успешно довел «Гибернию» до планеты Надежда.

Господи, когда же Керси закончит?!

– Далее мистер Сифорт повел свой корабль к планете Окраина, а на обратном пути нашел останки корабля «Телстар», внутри которого оказались опасные существа внеземного происхождения. Мистер Сифорт стал первым человеком, увидевшим этих чудищ.

Забравшись в «Телстар», я вначале увидел гадкий пузырь, подергивавшийся в полуметре от моего лица, а потом из недр мертвого корабля выплыла огромная рыбина, напоминавшая серебряного карася. Как позже выяснилось, космические рыбы служат пристанищем для пузырей, которых я называю «наездниками». Их рыбы при нападении выбрасывают из себя в качестве живых снарядов.

– Об этом важном открытии человечество узнало, как только мистер Сифорт вернулся в Солнечную систему. Адмиралтейство утвердило его в звании капитана третьего ранга и доверило ему корабль «Порция». Он направился к планетам Надежда и Окраина, но теперь уже в составе эскадры под командованием адмирала Тремэна. В этом полете космические чудища погубили сына мистера Сифорта, а вскоре он потерял и жену. Потом вышел из строя флагманский корабль эскадры «Дерзкий». Рыбы повредили ему сверхсветовой двигатель и одно из двух отделений гидропоники.

Забавно, как Керси объяснит последующие события?

– Тогда адмирал перебрался на «Порцию», сделав ее флагманским кораблем, но часть пассажиров легкомысленно оставил на «Дерзком». Командование поврежденным кораблем согласился принять капитан Сифорт.

На самом деле я отправился на «Дерзкий» умирать, потому что жизнь потеряла для меня всякий смысл, но Господь не дал мне умереть и наказал долгим и мучительным существованием.

– Несмотря на голод и бунт несознательной части экипажа, мистер Сифорт набрал из пассажиров новых членов экипажа, обучил их боевому искусству и успешно отразил несколько нападений космических чудищ. В последнем бою он протаранил кораблем гигантскую рыбину как раз в тот момент, когда та переходила в сверхсветовой режим. По милости Господа произошло чудо: с кораблем в теле рыба долетела до Солнечной системы, благополучно вынырнула в нормальное пространство и тут же умерла.

Да, мне удалось все преодолеть, но какой ценой! Когда экипаж «Дерзкого» взбунтовался и всем нам грозила гибель, я не нашел честного способа спасти корабль. Елена Бартель, член экипажа, решила включить испорченный сверхсветовой двигатель, что неминуемо привело бы к страшному взрыву. Я поклялся, что не причиню ей вреда, а сам тайком пронес в инженерное отделение пистолет и застрелил ее. Так я нарушил клятву и погубил свою душу.

Керси сделал многозначительную паузу, обвел кадетов взглядом, как бы готовя их к потрясающему сообщению, и продолжил повествование:

– Даже вам, юным кадетам, известно, что капитан Сифорт снова был направлен к Надежде для защиты ее от чудищ. Рыбы сбросили на Сентралтаун астероид, уничтожив большую часть города. После этого капитана Сифорта назначили командующим всеми войсками, оставшимися на поверхности этой планеты. Атаки рыб нарастали как снежный ком, наш космический флот нес большие потери и в конце концов вынужден был отступить. Эскадра полетела к Солнечной системе, а рыбы штурмовали беззащитную планету. Невзирая на болезнь, мистер Сифорт в одиночку сумел заманить на орбитальную станцию сотни рыб и взорвать их ядерным зарядом.

Всего за несколько недель до этого боя даже одно предложение взорвать ядерный заряд считалось не просто уголовным преступлением, а государственной изменой. За нее полагалась смертная казнь. Я не знал о поправке к «ядерной» статье и был уверен, что на Земле меня ждет трибунал.

– Отвага и самоотверженность капитана Сифорта столь очевидны, что не нуждаются в дополнительных доказательствах, – с пафосом вещал Керси. – Поэтому я покидаю свой пост с уверенностью, что передаю дело воспитания наших кадетов в надежные руки. Леди и джентльмены, разрешите представить вам нового начальника Академии, капитана Николаса Эвина Сифорта!

Зал взорвался аплодисментами. Я встал. Улыбающийся Керси тоже хлопал в ладоши.

– Спасибо, – сказал я и сделал паузу, но восторженный грохот не умолкал. Я поднял руку, призывая собравшихся к тишине, но рукоплескания от этого только усилились. Какие же они наивные, эти кадеты! Ей-богу, дурни. – Спасибо, – крикнул я, но навлек на свою голову еще большие неприятности. Мальчишки дружно встали и разразились прямо-таки сумасшедшими овациями. Что я наделал! Как их усадить?! Как успокоить бурю?!

– Тихо! – гаркнул я в микрофон. Овации оборвались, словно их отключили рубильником. Я вышел на трибуну, но от ярости забыл тщательно подготовленную речь и заорал первое, что пришло в голову:

– Когда я здесь учился, кадеты подчинялись офицерам беспрекословно! И вы будете подчиняться, это я вам обещаю!

Стояла мертвая тишина. Кадеты замерли, как мумии. Боже, что я делаю?!

– Мистер Керси, – начал я отрепетированную речь, – благодарю вас за столь великодушную оценку моей службы. Ваше руководство Академией было безупречным. – Бездарным, так было бы вернее. Когда мне показали отчеты, я ужаснулся. Результаты экзаменов и тестирований выпускников ухудшались с каждым годом, дисциплина падала. Но нельзя подрывать авторитет начальника Академии перед кадетами. – Хотелось бы надеяться, что мне удастся справляться со своими обязанностями не хуже.

Я кивнул спускающемуся со сцены Керси, сделал глубокий вдох и произнес непривычно длинную фразу:

– Во исполнение приказа Совета Адмиралтейства Правительства Организации Объединенных Наций принимаю руководство Земной и Лунной Академиями. Разойтись!

Я сидел за письменным столом шикарного кабинета, который Керси освободил лишь утром.

– Зря я вчера сорвался, – посетовал я.

– Возможно, – вяло откликнулся Толливер.

Хоть бы мое звание уважал, если не меня самого. Но нет, я сделал ему слишком много зла, относиться ко мне с почтением он не может. Не помощник, а одно наказание. Взяв его на службу, я наложил на себя своего рода епитимью.

– Они сочли меня дураком, – бормотал я.

– Все это выглядело не так уж и плохо. Зато они почувствовали ваш норов.

– Не забывайтесь, Толливер, – проворчал я.

– Я не подшучиваю, серьезно. Кадетам лучше сразу понять, что с вами шутки плохи. Это благотворно скажется на дисциплине.

Зачем я согласился на эту должность? Отныне мне придется руководить и Земной Академией в Девоне, и Лунной Академией в Фарсайде, и учебной станцией ВКС на орбите Луны.

Когда я вернулся на «Виктории» в Солнечную систему, адмирал Дагани и сенатор Боланд уговорили меня занять этот пост, хотя я просился в отставку. Слава Богу, у меня хватило настойчивости отказаться от корабля. Из-за моей дурости и так погибли слишком многие, хватит.

– Наверно, он уже уехал, – буркнул я. Толливер глянул на часы:

– Вот-вот смоется, сэр. Помощник Керси сказал, что он освободит квартиру к трем часам.

– Эдгар, давайте договоримся сразу… – Я подыскивал подходящие слова. – Считайте это особым поручением… Не разговаривайте со мной в таком тоне при посторонних.

– Постараюсь, сэр, – невесело ухмыльнулся он.

– Хорошо. – Я принялся расхаживать по кабинету. – Через два дня улетаем в Фарсайд.

– Есть, сэр. Можете пока взглянуть на файлы Фарсайда, они имеются в местном компьютере. Почему бы вам не установить в этом кабинете дисплей?

– Вот и займитесь этим.

– Я уже отдал соответствующий приказ, сэр.

– Не надо решать за меня! – вспылил я.

– Отменить приказ?

– Мне нужен дисплей! Но не надо решать за меня! – бушевал я. Ну почему Толливер всегда будит во мне зверя?

– Есть, сэр. Я должен отменить приказ и отдать его вновь, поскольку теперь вы сами решили, что дисплей вам нужен?

Чтоб он провалился! Впрочем, винить мне некого. Я сам возложил на себя это бремя. Никто не заставлял меня брать Толливера в помощники. Вспомнилась беседа с ним в Лунаполисе у меня на квартире.

– Я могу отказаться? – спросил тогда он. Вот это оборот! Я растерялся. Ведь кроме меня брать его к себе никто не хотел.

– Разумеется, можете, – ответил я. – Просто я хотел вам помочь.

– О, конечно, служить под вашим началом большая честь!

– Как вы смеете!? – вспылил я.

– Сам иногда задаюсь этим вопросом, – пожал он плечами. – Может быть, научился от вас?

– Что вы имеете в виду?!

– Да то, что мне теперь наплевать на все, в том числе и на карьеру. – Он сунул руки в карманы. – Капитан Хигби из отдела кадров сказал, что на другую должность я вряд ли смогу рассчитывать.

Я закрыл глаза. Своими злоключениями Толливер обязан мне и только мне. На Надежде я разжаловал его в гардемарины только за то, что он вырвал у меня штурвал вертолета, чем спас нас от верной гибели. Вернувшись на Землю, я восстановил его в лейтенантском звании, но его послужной список был безнадежно испорчен. Я сломал Толливеру карьеру, мне и заботиться о нем.

– Хигби прав, – сказал я. – Если бы я не взял вас к себе…

– Значит, мне придется уйти в отставку? – перебил Толливер.

– Как хотите. Мистер Толливер, мне трудно быть к вам справедливым, слишком уж сильны во мне воспоминания о ваших издевательствах надо мной в Академии, но я вернул вам звание лейтенанта. Чего вы еще от меня хотите?

– А вы ничего и не можете мне дать, – огрызнулся он, отвернулся, но быстро смягчился. – Простите. Вы действительно не можете дать того, что мне нужно. Я бы хотел вернуться в прошлое и прожить его по-другому.

– Вы имеете в виду тот случай в вертолете?

– Его тоже. – Вдруг он криво усмехнулся. – Судьба крепко повязала нас. Совесть не позволяет вам окончательно загубить меня, поэтому под вашим началом я смогу остаться на плаву и продолжить службу.

– Я готов смотреть на вашу дерзость сквозь пальцы, но не забывайте, что я ваш командир и вы просто обязаны соблюдать в отношениях со мной офицерскую вежливость.

– А я и не забываю. Ни на минуту! – Его взгляд пронзал меня Насквозь. – Если я иногда и бываю… скажем так, несносен, то вовсе не потому, что забываю свой офицерский долг, а от обиды.

– Вы считаете, что это вас оправдывает?

– Если я вам слишком надоем, отправьте меня в отставку, – улыбнулся он, но в глазах его была боль. – Конечно, я вас не поблагодарю, но по крайней мере пойму вас.

Почему я никак не могу простить ему детских обид? Ведь с тех пор столько воды утекло, мы вместе прошли сквозь такие испытания!

– Я готов вас терпеть, – сказал я. – Вы не можете переделать себя, но важнее другое. Вы напоминаете мне о том, кто я есть на самом деле.

– Мне не нужна ваша жалость!

– Это не жалость, Эдгар. Это… это понимание.

Больше Толливер не возражал.

Воспоминания рассеялись, навалилась действительность – мой новый кабинет в Академии, нетерпеливое ожидание. Может быть, Керси, наконец, уехал? Я поднялся с кресла:

– Пойду посмотрю квартиру.

– Возможно, адмирал все еще там, – предупредил Толливер, глянув на часы.

– Ну и пусть. – Тем не менее, я сел обратно в кресло. – Напомните мне еще раз учебные планы.

– Во-первых, надо вернуть в Фарсайд прибывших на церемонию кадетов. Выпускники будут ожидать распределения здесь, в Девоне. Нескольких гардемаринов я, конечно, оставлю в Академии, нам ведь нужны помощники. Новобранцы пока будут…

– Я был кадетом, Толливер, – раздраженно перебил я.

– Извините. Первый поток новобранцев в количестве шестидесяти человек прибудет сюда через неделю. Потом будут прибывать следующие потоки. Интервал – пять дней.

– Что я должен делать, пока они все не соберутся здесь?

– Вы хотели сказать после того, как они соберутся, сэр? Возможно, отвечать на их вопросы, – пожал он плечами. – У новичков всегда масса вопросов.

Я улыбнулся. На кораблях новички порой задают такие дурацкие вопросы, какие бывалому офицеру никогда не придут в голову.

– Сколько у нас человек в данный момент?

– Не знаю, сэр. Те, кто из богатых семей, поедут на каникулы. Одну минуту, сейчас выясню. – Поскольку дисплея в кабинете не было, Толливеру пришлось наводить справки по телефону. Вскоре он доложил:

– У нас останутся тридцать два выпускника, которые не уедут на каникулы, плюс шестьдесят новобранцев, которые должны начать обучение в Лунной Академии. Туда же, в Фарсайд, нужно отправить около четырехсот кадетов, прибывших к нам в связи с вашим вступлением в должность. Я тихо выругался. Из-за какой-то никчемной церемонии гоняем туда-сюда сотни кадетов. Я встал:

– Пойду прогуляюсь. Увидимся в три.

– Да, сэр.

– Организуйте мне после ужина встречу с гардемаринами, которых мы оставим в Академии.

– Есть, сэр.

В коридоре я кивнул сержанту Киндерсу, вышел из административного здания и вскоре оказался у главных ворот. Странно было видеть на территории Академии родителей, чинно прогуливающихся со своими счастливыми детками в серой кадетской форме. Штатским позволялось входить в ворота один-единственный раз – когда кадеты превращались в гардемаринов. Скоро эти выпускники сменят серую униформу на синюю и будут носить ее с гордостью и выпендрежем, пока не допетрят, что они все еще салаги в глазах настоящих офицеров.

Большая часть экипажа на кораблях состоит из рядового и сержантского состава. Набрать такое количество людей непросто. Приходится заманивать их повышенными зарплатами, длинными отпусками и всевозможными льготами. Конечно, среди них попадаются субъекты невысоких моральных качеств, идущие на службу лишь ради денег. Офицерский состав – совсем другое дело. В Академии берут лучших из лучших. Здесь учитывается все: и школьные аттестаты, и результаты приемных экзаменов, и рекомендации, и собеседование. Далеко не всякий удостаивается чести стать кадетом.

Выпускники то и дело отдавали мне честь. Я рассеянно им отвечал, вышел наконец за ворота и обрел относительный покой.

Вместе со званием гардемарина наши выпускники получают статус совершеннолетних, а до этого находятся в такой же зависимости от своих офицеров, как дети от родителей. На корабле опекуном кадета является командир корабля, а в Академии все родительские права принадлежат ее начальнику, то есть мне. Я имею право наказывать своих кадетов так, как сочту нужным, в том числе и пороть их Таким образом, до получения первого офицерского чина кадеты совершенно бесправны и ждут звания гардемарина как манны небесной. Когда же они его, наконец, получают, эйфория постепенно улетучивается, начинается медленное карабканье вверх по служебной лестнице. Большинству удается дослужиться до лейтенанта, немногим – до капитана.

В полете при чрезвычайных обстоятельствах командир корабля имеет право взять в кадеты годного к службе подростка из числа пассажиров (к дальним планетам штатских перевозят военные корабли). Мне приходилось пользоваться этим правом, когда не хватало людей, но вообще такое случается довольно редко. Обычно кадетами становятся при поступлении в Академию. Здесь их обучают космической навигации, стрельбе, основам физики, радиоэлектроники и прочим необходимым в нашем деле предметам.

Первоначальное обучение кадеты проходят здесь, в Девоне. Потом их посылают в «настоящую» Академию в городке Фарсайде на обратной стороне Луны. Там начинается серьезная подготовка: управление кораблем, стыковка с орбитальной станцией, выходы в открытый космос. После этой практики большинство кадетов возвращается на Землю для завершающей подготовки.

С момента зачисления в Академию кадет обязан отслужить не менее пяти лет. Теоретически за все эти пять лет он может так и не удостоиться звания гардемарина, но практически почти все становятся офицерами через два, редко три года, а некоторые даже через один. Решение о присвоении гардемаринского звания принимает начальник Академии. Возможность досрочного выпуска заставляет кадетов стараться изо всех сил.

Я направился через плац к казармам и учебным корпусам. Они были окаймлены высокими дубами. Развесистые кроны давали приятную тень, спасавшую от летнего зноя. Из-за толстого ствола выглядывали чьи-то ноги. По серой униформе нетрудно было догадаться, что это кадет Я пошел мимо – пусть отдыхает. Заметив меня, он вскочил, замер по стойке «смирно», втянул живот.

– Джеренс? – изумился я.

– Так точно, сэр.

Джеренса Бранстэда, сына богатого плантатора Хармона Бранстэда с планеты Надежда, я зачислил в кадеты по его просьбе еще в полете на «Виктории», когда мы возвращались в Солнечную систему. Правда, вначале ему пришлось пройти через нелегкие испытания. Теперь он будет изучать офицерскую науку в Академии.

Я придирчиво осмотрел своего подопечного. Брюки пыльноваты, но хорошо отутюжены, ботинки начищены до блеска, прическа аккуратная. Какие разительные перемены! Какой контраст с неумытым, потным пацаном, балансирующим на грани наркомании, запертым мною в каюте с полной ампулой наркотика на три недели! Слава Богу, Джеренс преодолел соблазн, не прикоснулся к наркотику.

Я улыбнулся, но тут же нахмурился, вспомнив традицию: капитану не следует снисходить до разговоров с кадетом.

– Вольно, – скомандовал я.

– Есть, сэр! – радостно отчеканил Джеренс.

– Ты не едешь на каникулы?

– Никак нет, сэр! Я… – он запнулся, вспомнив, что в разговоре с капитаном кадет обязан лишь отвечать на вопросы и не навязываться со своей болтовней.

– Рассказывай, – разрешил я.

– Меня сразу направят в Фарсайд, – с гордостью сообщил он. – А пока мне некуда податься, поэтому я провожу время здесь – Он неуверенно улыбнулся.

Его родители – Хармон и Сара Бранстэды – остались на Надежде и даже не знают, жив ли их сыночек.

– Значит, на Земле у тебя родственников нет?

– Нет, сэр. На Надежду улетели еще мои прадеды и прабабки, там и остались все их потомки.

– Понятно Отдыхай. – Я пошел дальше, размышляя о судьбе Джеренса. Несладко ему тут придется, но он сам хотел этого, прямо-таки умолял меня принять его в кадеты. Я помог ему, но дальше в педагогических целях должен относиться к нему, как ко всем остальным кадетам.

Я вошел в здание казарм. Первый этаж, называвшийся Холлом Ельцина, оказался безлюдным. Второй этаж назывался Вальдес-Холлом, там я когда-то провел немало ночей. Как давно это было… Стоит ли ворошить прошлое? Нет… Впрочем, почему бы не взглянуть?

Я взбежал по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Дверь была приоткрыта – непорядок, сержантам это не понравится, если увидят. Из двери неслись веселые вопли, ржание и дикарский смех. Безобразие! Я решительно вошел. В метре от моей головы пронеслась подушка. Пунктом ее назначения оказалась девчонка, картинно стоявшая на койке в живописной позе. В последний момент она ловко пригнулась, и подушка пролетела мимо.

– Промазал! – радостно крикнула девчонка и тут заметила мою ошалевшую физиономию. – Ой! Боже… – В ужасе она спрыгнула на пол, вытянулась по стойке «смирно».

– Смирно! – взвизгнул звонкий мальчишеский голос, и все пятеро подростков испуганно замерли.

Оцепенев, я таращился на весь этот кавардак. В Вальдес-Холле, как и в остальных казармах, было два ряда коек у стен, всего тридцать штук. Днем они должны быть аккуратно заправлены, но сейчас здесь творилось нечто невообразимое: постели были всклокочены, на полу тут и там валялись подушки, на двух койках лежали дорожные сумки.

– Что происходит?! – загремел я. Все подавленно молчали. Я подошел к ближайшему кадету. Он был без кителя. Очевидно, его кителем было то, что я поначалу принял за тряпку, валявшуюся на полу. – Доложить!

– Докладывает кадет Рэйф Слэйтер, сэр! Мы… – Бедняга умолк. Чем он мог оправдаться?

– Кто из вас главный? – грозно спросил я.

– Наверно, я, сэр, – робко ответил худощавый дебошир с рыжими кудряшками.

– Наверно?! – свирепо передразнил я.

– Кадет… то есть… Гардемарин Антон Тайер, сэр, – представился он наконец, вспомнив устав.

Я удивленно вскинул бровь, рассматривая его серую кадетскую униформу.

– Меня только сегодня повысили, – смущенно объяснил он.

Сколько им нарядов влепить? По два? По четыре? С другой стороны… этих детей можно понять. Парнишка получил звание гардемарина сегодня, значит, позади традиционная «последняя ночь», во время которой он претерпел изощренные издевательства кадетов. Другие обитатели казармы уехали на каникулы. А оставшиеся? Должна же быть у них хоть какая-то радость в жизни. Слава Богу, я вовремя опомнился.

– Понятно. Продолжайте, – спокойно приказал я. У новоиспеченного гардемарина отвисла челюсть.

– Что, сэр? – Едва придя в себя, он ответил по уставу:

– Есть, сэр.

Я принял по возможности свирепый вид. Важно прошествовал к двери. Но как только закрыл ее за собой, расплылся в улыбке. Дети! Они настрадались от дисциплины во время учебы, сегодня можно дать им послабление. И вообще, за порядком должны следить сержанты, а начальнику Академии не подобает опускаться до таких мелочей.

Гардемарины расселись на стульях вокруг моего стола, а те, кому не хватило места, – устроились на диване. Семь мальчиков и четыре девочки. Я рассматривал их, и меня снедали сомнения – неужели они действительно способны служить гардемаринами? Мальчишки, похоже, ни разу в жизни не брились. Белый пушок, детские лица. В мое время гардемарины были как будто взрослее.

В мое время! Курам на смех! Мне всего двадцать пять, а я уже записал себя в старики. Правда, порой мне кажется, что за плечами у меня тысячелетия, а некоторые из этих гардемаринов только что окончили Академию.

У других всего лишь годичный стаж, и лишь один прослужил три года.

Я присел на краешек стола. Никто из гардемаринов не осмеливался нарушить затянувшуюся тишину, а я все молчал. Мой взгляд остановился на рыжем пареньке. Антон Тайер покраснел, стыдливо уставился в пол. Теперь на нем была синяя гардемаринская униформа. Выглядел он гораздо солиднее, чем тогда в казарме, когда бесился на радостях.

– Я пригласил вас сюда, чтобы познакомиться со своими офицерами, – заговорил я наконец. Слово «офицеры» я употребил намеренно, чтобы подбодрить смущенных юнцов. – Вы уже не кадеты и считаетесь совершеннолетними, а значит, имеете право выходить в свободное время в город, употреблять там спиртные напитки, короче говоря, делать то, что могут делать взрослые люди. Но имейте в виду, на базе вы обязаны показывать кадетам пример во всем. Они должны равняться на вас, как на образцовых офицеров. В противном случае вам придется держать ответ по всей строгости.

Я не имел в виду ту неограниченную власть, которой наделен командир корабля в полете, но послать гардемарина на порку я мог.

– Раньше вы подчинялись инструкторам-сержантам, теперь будете ими командовать. – Гардемарины довольно заулыбались, и тут я их огорошил:

– Но ваша власть над ними чисто номинальна. Разумеется, сержанты будут относиться к вам вежливо, как к офицерам; о нарушениях субординации немедленно докладывайте мне. Однако вы должны выполнять требования сержантов столь же беспрекословно, как и мои. Запомнили?

– Так точно, сэр, – ответили они хором. Я встал, начал расхаживать, но места оказалось маловато. Пришлось опять сесть па стол.

– Что касается кадетов, то формально вы имеете право приказывать им все, что вам заблагорассудится. Однако я вам настоятельно рекомендую… – Для пущего эффекта я сделал паузу и повторил:

– Настоятельно рекомендую воздерживаться от издевательств. Конечно, иногда приходится прибегать к этому крайнему средству, если ничто другое не помогает, но беспредел недопустим.

При этих словах некоторые гардемарины приуныли, но я не обращал на их постные физиономии внимания. У кадетов и без того адская жизнь, и я твердо решил установить предел их мучениям.

– Вы имеете право бить кадетов. – Точнее говоря, такое право предоставлено мне, а гардемарины получают его, лишь действуя от моего имени. – Но я запрещаю вам это. Нарушившего этот запрет впервые я отправлю на порку, а нарушившего запрет дважды, отправлю в отставку.

Когда я учился в Фарсайде, гардемарины нередко избивали кадетов, а однажды дело закончилось жестоким побоищем. Ну, хватит о страшном, а то мои ребята совсем затоскуют.

– Кто из вас главный? – спросил я. Гардемарины сами выбирают себе главного. Возможно, в Фарсайде главным станет кто-то другой.

– Я, сэр, – ответила долговязая девчонка.

– Сандра Экрит?

– Так точно, сэр.

В своем кругу гардемарины обычно обращаются друг к другу по имени, а главного гардемарина в знак уважения называют по фамилии и выполняют его приказы. Если кто-нибудь сумеет завоевать больший авторитет, то свергает главного и занимает его место. Как правило, этот спор решается поединком. Таковы традиции. Старшие офицеры должны делать вид, что не замечают драк гардемаринов. Интересно, неужели Сандра смогла одолеть всех этих мальчишек? Ладно, посмотрим, долго ли она продержится.

– Вопросы есть? – спросил я.

Руку поднял темноволосый парнишка. Сандра Экрит нахмурилась, намекая ему, что лучше бы он не беспокоил меня дурацкими вопросами, но я жестом разрешил ему задать вопрос.

– Гардемарин Эдвард Диего, сэр, – представился он. – Будут ли у нас особые поручения?

– Не знаю, – честно сознался я и зачем-то добавил:

– В этом деле я такой же новичок, как и вы. – Мои подопечные озадаченно ухмыльнулись. Какого черта я им это сказал? Хорош начальник, который не знает, что делать! – Поживем, увидим. Еще есть вопросы? – Вопросов не было. – Разойтись.

### 4

Мы с Толливером плутали в хитросплетениях орбитальной станции «Порт Земли», самой большой во всем освоенном людьми участке Вселенной. После пересадки легкого в груди побаливало, но меня больше волновало другое – как добраться до шаттла на Фарсайд? На очередном перекрестке встретился указатель: «Терминал 4. Зал ожидания G прямо, посадка на шаттл в Лунаполис направо». Нет, сами из этого лабиринта мы не выберемся, лучше спросить дорогу. Я подошел к столику, за которым перед дисплеем сидел служащий станции в красной униформе.

– Чем могу помочь? – любезно осведомился он, остановив на мне расширяющиеся глаза. Очевидно, узнал, ведь журналисты поместили мою физиономию во всех журналах.

– Как пройти к шаттлу на Фарсайд?

– Пройдите туда, – показал он, – к военному сектору станции, там вам все объяснят.

– Спасибо.

Как я сразу не догадался! Конечно, шаттл должен отправляться из военного сектора, ведь Фарсайд закрытый город, штатских в него не пускают. Там я получил звание гардемарина, через три дня отправился на корабль «Хельсинки» и с тех пор в Фарсайде не бывал.

Погруженный в воспоминания, я свернул за угол, на полном ходу столкнулся с мчавшимся навстречу гардемарином, не удержался на ногах и шлепнулся на пол. Толливер отшвырнул мальчишку, помог мне подняться.

– Смотри, куда прешь! – загремел я на испуганного пацана. – Мозгами шевелить надо, а не конечностями! Куда несешься?!

– Прос… простите, сэр, – начал заикаться гардемарин, – Я спешил к… к шаттлу встретить… – Бедняга совсем охренел, узнав, кого он сбил с ног.

– Кого?! – гавкнул я.

Он вытянулся по стойке смирно.

– Вас, сэр. Докладывает гардемарин Адам Тенер, сэр.

Я не удержался от улыбки, а Толливер старательно хмурился.

– Значит, вы из Фарсайда? – спросил я.

– Так точно, сэр. Лейтенант приказал мне встретить вас и проводить на базу.

– Он приказывал вам нестись так, словно за вами гонится косяк рыб?

– Никак нет, сэр!

– Он приказывал вам сбить меня с ног при встрече?

– Никак нет, сэр! – Похоже, гардемарин от ужаса похолодел и готовился отправиться к праотцам.

– Четыре наряда, мистер Тенер! Вам еще повезло, сегодня я добрый. – Один наряд означал всего лишь два часа отжиманий, приседаний и прочих упражнений в спортзале, так что Адам действительно легко отделался. Любой другой капитан послал бы его на порку.

– Есть, сэр. Спасибо, сэр. Извините. Я фыркнул, поднял свою сумку и миролюбиво приказал:

– Показывайте путь.

– Туда, сэр, – показал в том направлении, откуда только что примчался. – Позвольте взять вашу сумку, сэр.

– Нет. – Доверить этому болвану сумку? Ни за что! Впрочем, она чертовски тяжелая, хорошее будет наказание лопуху. – Ладно, возьмите, – смилостивился я.

Вскоре мы благополучно сели в шаттл.

– Ваша фамилия Тенер? – спросил я гардемарина, пристегиваясь ремнями безопасности.

– Да, сэр.

– Вы случайно не сын капитана Тенера?

– Да, сэр. Мой отец – командир «Свободы». Она входит в состав эскадры, возвращающейся с Надежды. Им уже недолго осталось лететь, месяца через два вернутся.

Я возвращался с Надежды на быстроходной «Виктории», оснащенной новейшим сверхсветовым двигателем, поэтому преодолел шестьдесят девять световых лет за девять месяцев. А остальные корабли эскадры все еще летят к Солнечной системе. Конечно, по возвращении я доложил в рапорте об огромных потерях, но журналистам всех подробностей не сообщили. А этому мальчику можно кое-что рассказать, ведь он сын Тенера.

– «Свобода» погибла, но вашему отцу повезло. Ему удалось спастись на шлюпке.

– Этого я не знал. А что с его экипажем? Я пожалел, что влепил ему аж четыре наряда.

– Почти все погибли.

– Жалко. Мне об этом не говорили, сказали только, что отец возвращается.

– Вы служите в Фарсайде?

– Да, сэр. Меня направили туда два месяца тому назад.

– Я прослежу, чтобы вам дали отпуск, когда ваш отец вернется.

– Благодарю, сэр. – О нарядах он уже забыл, лицо его светилось радостью.

Мне захотелось отменить наряды, но я вовремя сдержался. Это было бы непедагогично. Адам заслуживает наказания, ведь он пер на меня, как танк.

Полет до Фарсайда занял пять часов. Шаттл пошел на посадку. Пассажиров в нем было немного, в основном техники, возвращавшиеся из отпуска. Я выглянул в иллюминатор – пустынный лунный ландшафт украшало несколько огромных прозрачных куполов. Вид был неестественно четким, ведь на Луне нет атмосферы, а значит, и облаков. Посадка здесь не так проста, как пристыковка к орбитальной станции, но намного легче приземления в условиях земной силы тяжести, в шесть раз превышающей лунную. Наконец, гул двигателей утих, от купола к люку шаттла пристыковалась гибкая труба-тоннель с воздушным шлюзом. Мы отстегнули ремни безопасности и пошли к выходу. Из кабины вышел пилот, узнал меня.

– Добро пожаловать в Фарсайд, сэр.

– Давненько я здесь не был, – улыбнулся я.

– Теперь вас трудно представить кадетом.

Мы вошли в шлюз. Хотя давление воздуха в шаттле и под куполом было одинаковым, правила техники безопасности запрещали одновременно открывать оба люка шлюза. Только закрыв за собой люк, ведущий в шаттл, мы могли открыть люк в купол.

В шлюзе было два иллюминатора, сквозь которые можно было любоваться неповторимым лунным ландшафтом. В мою бытность кадетом от шаттла к куполу приходилось добираться по-другому. Мы облачались в скафандры и под присмотром инструктора шли по лунному грунту пешком.

Как капитан я вышел из шлюза в купол первым. Сила тяжести возросла до земного уровня. Гравитроны, создающие искусственную гравитацию, потребляют жутко много энергии, которую им подает мощная термоядерная электростанция. Но это необходимо для тренировки кадетов в условиях нормальной силы тяжести.

Несколько встречавших меня офицеров отдали честь и вытянулись по стойке «смирно». Я отдал команду «вольно» и произнес официальную фразу:

– Во исполнение приказа Совета Адмиралтейства Правительства Организации Объединенных Наций принимаю руководство базой Фарсайд. – Уф! Очередная церемония закончена – гора с плеч.

– Добро пожаловать, сэр, – приветствовал меня худощавый седеющий лейтенант. – Позвольте представиться, сэр. Старший лейтенант Джент Паульсон.

– Вы тут старший? – Я протянул ему руку.

– Да, сэр.

Пожав ему руку, я подошел к следующему офицеру.

– Лейтенант Дарвин Слик, сэр, – представился он.

Этого я уже знал, не раз виделся с ним в Девоне. Он вылетел в Фарсайд на два дня раньше меня, чтобы проследить, все ли готово к возвращению кадетов. Кроме того, в обязанности лейтенанта Слика в Фарсайде входил надзор над системами жизнеобеспечения и гравитронами. А в Девоне он только присматривал за интендантом Серенко.

– Лейтенант Нгу Бьен, сэр, – улыбнулась тоненькая молодая женщина.

Осталось еще два офицера, один из них – мой давний нехороший знакомый, низкорослый, начинающий полнеть мужчина лет сорока с лишним.

– Лейтенант Ардвелл Кроссберн, сэр, – представился он.

– Как вы здесь оказались? – спросил я, стараясь скрыть отвращение.

– Меня направили сюда сразу после полета на «Гибернии», сэр.

У Ардвелла Кроссберна были повадки заговорщика и интригана. О других он судил по себе, всюду совал свой нос, выискивал дурные намерения, во всем ему мерещился злой умысел. Но хуже всего было другое. Он постоянно намекал, будто к его идиотским советам прислу: шивается его влиятельный дядя, адмирал Брентли.

– Надеюсь, вас тут не обижают, сэр? – едко спросил я.

Паульсон и Слик удивленно переглянулись. Они не знали, как я намучился с Кроссберном несколько лет назад в обратном полете с Надежды на «Порции».

Лейтенант Паульсон представил мне последнего офицера:

– Первый гардемарин Томас Кин, сэр. Я лишь слегка кивнул Кину. Капитану не к лицу без особой надобности разговаривать с гардемаринами.

– Остальные гардемарины, за исключением мистера Тенера, находятся в Девоне с кадетами, – проинформировал меня лейтенант Паульсон. – Надеюсь, мистер Тенер вас быстро нашел?

– Да, он достаточно быстро на меня вышел, – пошутил я, «забыв» рассказать, как он налетел на меня из-за угла. Адам смущенно улыбнулся.

– Молодец. Вначале мы не хотели посылать его одного, боялись, что он заблудится, но мистер Кроссберн убедил нас в обратном. Куда вас теперь проводить, сэр?

– В мой кабинет. Мистер Слик, вы пойдете с нами. Гардемарин Кин, отнесите мою сумку ко мне в квартиру. Остальные свободны.

Я быстро сориентировался и без помощи своих спутников вспомнил дорогу в тот район купола, где располагались штаб, кабинет и квартира начальника базы, хотя в кадетские времена побывал там лишь однажды. По пути Паульсон, шагавший рядом со мной, благоразумно молчал. Хороший лейтенант всегда улавливает настроение капитана. Жаль, что Толливеру этого не дано.

К кабинету я подходил все еще в дурном настроении. В приемной вскочила темнокожая женщина лет сорока с сержантскими нашивками, козырнула, представилась:

– Сержант Кина Обуту, сэр.

– Штабной?

– Да, штабной сержант, сэр. Я дежурю в приемной вашего кабинета днем, а на ночь меня сменяет гардемарин.

– Хорошо. – Я бегло осмотрел приемную, аккуратно расставленные стулья, на которых приходится дожидаться несчастным кадетам, вызванным на ковер, подошел к двери кабинета, набрался духу и толкнул ее. Дверь не поддалась. Представляю, каким в этот момент я выглядел дураком. – Что за черт!?

– Он запер ее? – удивилась сержант Обуту.

– Где ключ?! – рявкнул я.

– У начальника, сэр, – сказал Паульсон.

– Я начальник!

– Я имел в виду бывшего начальника Керси. Простите, сэр.

– Может быть, в сейфе есть второй ключ? – подсказала Обуту.

– Сейчас найдем, сэр, извините, что так получилось, – смущенно прострекотал Слик и выскочил в коридор.

– Я тоже поищу, сэр, – поспешно сообщил Паульсон и устремился за Сликом.

Я остервенело расхаживал по приемной, наливаясь яростью. Сержант стояла с безмятежным выражением лица. Вдруг мне в голову ударила мысль.

– Сержант, почему дверь заперта? – спросил я.

– Капитан Керси всегда запирал дверь своего кабинета на ночь.

– Я хотел сказать, почему в двери есть замок?

– У всех офицеров в кабинетах замки, – невозмутимо ответила она. Странно. Зачем?

– Когда вставили замки?

В приемную влетел лейтенант Слик, за ним Паульсон.

– В сейфе нет ключа, сэр, – доложил Паульсон.

– Пять лет тому назад, когда меня направили сюда, замки уже были, сэр, – ответила Обуту.

– Что еще запирается на этой базе?! – кипятился я.

– Столовая и квартиры офицеров, разумеется, – ответил Слик.

– Разумеется?! – рявкнул я.

Наступила гробовая тишина. Вошел Толливер.

– Толливер, у них тут повсюду замки!

– Вот так порядочки, – изумился он.

– Простите, сэр, но я не понимаю, почему это вас удивляет, – простодушно призналась Обуту.

– Мы должны воспитывать в кадетах честность! – бушевал я. – Если от них все запирать, как от воров, то они в конце концов станут ворами! Какой недоумок приказал вставить замки?!

– Капитан Керси, сэр, – ответил Слик.

– Когда я был кадетом, нам в первый же день сказали: «В Академии ничего не запирается, потому что мы доверяем вам, как джентльменам. Истинные джентльмены не крадут и не входят без разрешения в чужие квартиры и кабинеты».

– Это нам сказали на второй день, – поправил Толливер. – В первый день нас постригли, выдали униформу и научили заправлять койки.

– Какая разница! – стукнул я кулаком в запертую дверь. – Уберите этот чертов замок! Взломайте дверь, если не найдете ключа! Уберите все замки! Все! И здесь, и в Девоне!

– Есть, сэр, – ответил Слик. – В сейфах тоже убрать замки?

– Да, кроме тех, где хранится оружие, деньги или секретные документы. Но вначале уберите этот замок! Я подожду у себя в квартире! – Я пулей выскочил из проклятой приемной.

Едва я успел разложить вещи, позвонила сержант Обуту:

– Ваш кабинет открыт, сэр.

– Паульсон еще там?

– Да, он ждет в вашем кабинете, сэр.

– Хорошо, скоро приду.

Через минуту я вошел в свой новый кабинет, загроможденный мебелью, сел за стол в кожаное кресло.

– Прикройте дверь и садитесь, – приказал я Паульсону.

– Есть, сэр.

– Как здесь оказался Кроссберн?

– Не знаю, сэр. Полагаю, его направил сюда отдел кадров.

Этот ответ меня не устраивал. Через отдел кадров проходили все назначения.

– Много он тут натворил?

– Натворил? – удивился Паульсон. – Насколько я знаю, сэр, он ничего плохого не сделал. У Кроссберна есть небольшие причуды, но свои обязанности он выполняет безукоризненно. Почти все свободное время проводит у себя в квартире, что-то строчит.

На «Гибернии» этот параноик тоже писал в свою черную тетрадь, снова и снова расспрашивал моих офицеров о трагедии, постигшей наш корабль, и все записывал, чтобы потом показать тетрадь своему дяде и выставить меня виновным в смерти капитана Хаага. Наконец мое терпение лопнуло, и я загрузил Кроссберна работой так, что у него до конца полета не оставалось времени сочинять доносы.

– Он часто задает вопросы? – спросил я, нервно барабаня пальцами по столу.

– Простите, сэр, – наклонился ко мне Паульсон, словно не расслышал. – Вопросы?

– Да, вопросы о всяких неприятностях и несчастных случаях, происходивших здесь на базе.

– Иногда задает. Особенно он интересовался аварией, случившейся два года назад. Тогда разбился шаттл. Мне кажется, он пишет историю базы.

– Воображаю, что это будет за история, – зло хохотнул я. – От него лучше избавиться.

– Да, сэр. Я полагаю, по этому вопросу вам следует обратиться в отдел кадров.

– Не учите меня, я не кадет! – рявкнул я.

– Простите, сэр.

– Разговор закончен, – ледяным тоном произнес я.

Паульсон встал, козырнул и удалился.

Я схватился за голову. Что я вытворяю? Пробыл на базе всего полчаса, а уже настроил против себя старшего лейтенанта. Так нельзя. Я встал, начал расхаживать взад-вперед по кабинету, распихивая по пути кресла. Покумекав, я позвонил в приемную и приказал:

– Сержант, позвоните в отдел кадров Лунаполиса, соедините меня с человеком, ведающим личным составом Академии.

В ожидании разговора я включил дисплей и наугад начал просматривать файлы кадетов. В них содержалось все: анкеты, биографии, фотографии, результаты экзаменов.

– Капитан Хигби из отдела кадров. Чем могу помочь? – раздался голос в трубке.

– Я хотел бы заменить одного лейтенанта, сэр. – Обращение «сэр» было обязательным, поскольку Хигби был старше меня. Капитанов младше меня в Военно-Космических Силах почти не было.

– По какой причине?

Зачем ему причина? Разве капитан не имеет права выбирать себе людей по собственному усмотрению?

– Он создает нам кое-какие трудности. Его фамилия Кроссберн.

– Что он натворил? – настаивал Хигби.

– Пока ничего.

– Капитан, вы наверно, не знаете, что у нас не хватает людей.

– Он – мина замедленного действия, и я не собираюсь терпеть его на своей базе! – вспылил я.

– Боюсь, ничем не смогу вам помочь. Мы не можем снимать с кораблей опытных офицеров. Вот если Кроссберн согласится служить на корабле, тогда, не исключено, мы сможем выполнить вашу просьбу.

– Ради Бога, не подпускайте его к кораблям! – Что я наделал? Вот дубина! Упустил шанс избавиться от параноика. Правда, на корабль его тоже нельзя пускать, он внесет раздор в любую команду.

– Если он действительно вам вредит, отдайте его под трибунал. Это единственный выход. Нам временно запретили гонять офицеров с места на место. У вас еще есть вопросы?

– Нет, сэр.

– Тогда до свидания.

– Постойте! Разрешите обратиться с этим вопросом к адмиралу Дагани.

Капитан Хигби ответил не сразу. Беспокоить адмирала по пустякам не положено.

– Ладно, – согласился он наконец.

– Спасибо. – Я положил трубку и начал вышагивать по всему кабинету, петляя среди кресел. Не делаю ли я из мухи слона? Может быть, плюнуть на Кроссберна, пусть остается? Загрузить его работой, как на «Порции», и дело с концом.

Задумавшись, я врезался в кофейный столик, ушиб колено, выругался, сел за стол и заорал:

– Сержант Оба. Обе… Сержант! Через несколько секунд она вошла в кабинет и спокойно напомнила свою странную фамилию:

– Обуту.

– Попробуйте дозвониться до адмирала Дагани, – приказал я, потирая саднящее колено.

– Есть, сэр.

– И позовите кого-нибудь, чтобы убрали отсюда эту чертову мебель.

– Прошу прощения, сэр, что вы имеете в виду?

– Мебель! Убрать! Найти людей! – Кажется, я совсем спятил. Если она подумает, что у меня начался маразм, то будет недалека от истины. Я глубоко вздохнул, взял себя в руки. – Пусть оставят письменный стол и кресло. И дисплей, разумеется. Кожаное кресло напротив стола тоже пусть оставят. И диван вон тот, у стены. Все остальное убрать.

– Есть, сэр. Можно спросить зачем?

– Чтобы было место для хождения. Капитан не может думать в кресле, обязательно надо ходить.

– Понятно, сэр.

Неужели Керси не летал на кораблях? Все капитаны расхаживают по капитанскому мостику.

В столовой было непривычно много пустых столов. Кадеты разъехались на каникулы, осталось всего около двухсот человек. Их столы были длинными, вытянутыми, а офицерский – круглым. Возможно, это было сделано специально, чтобы подчеркнуть разницу между кадетами и офицерами, хотя блюда им подавались одинаковые. Правда, офицеров обслуживали стюарды, а кадеты заботились о себе сами.

Когда стюард, подавший нам хлеб и салат, отошел, лейтенант Нгу Бьен ткнула Паульсона локтем в бок и сказала:

– Смотри, Чамберс вернулся.

– Видел. Быстро он оклемался, даже сидеть может.

Я удивленно вскинул брови.

– Это кадет, – объяснил Паульсон. – Несколько дней назад он подрался с двумя соседями по столу и облил их молоком.

– А… Вот оно в чем дело.

– Его выпорол сам Керси, а потом приказат две недели не пускать в столовую. Бедняга Чамберс ел в коридоре.

Наказание строгое, но справедливое. Иногда кадетам приходится вправлять мозги жесткими методами. Баловаться они могут только в казарме, когда поблизости нет начальства и старших кадетов, которым поручено следить за дисциплиной. Хотя всякое бывает. Помнится, старший кадет Толливер однажды так измучил меня своими придирками, что я… Нет, об этом лучше не вспоминать.

– Вы даете им задания? – поинтересовался я. Учебный год еше не начался, но позволять кадетам бездельничать нельзя, иначе они сдуреют со скуки и дисциплина рухнет.

– Сегодня мы с Биллом Радсом выведем их на тренировку из купола, – ответила мисс Бьен. – Они будут рады, если вы пойдете с нами, сэр. Дело в том, что некоторым мы разрешим надеть скафандры с реактивными двигателями, а среди кадетов очень популярна история о том. как вам удалось добраться в таком скафандре до шлюза «Гибернии».

Я аж поперхнулся и расплескал кофе. Всколыхнулись ужасные воспоминания: рыба, затаившаяся в «Телстаре», гибель людей в шлюпке. В отчаянии я кричал по рации Ваксу, оставшемуся на «Гибернии»: «Улетай, Вакс! Улетай!»

– Что с вами, сэр? – встревожилась Бьен.

От «Телстара» я несся в скафандре с мини-движком и на огромной скорости чудом умудрился попасть в открытый шлюз «Гибернии». Едва я влетел, Вакс перевел корабль в сверхсветовой режим.

– Ничего, все в порядке. – Я вытер кофе с подбородка. – Конечно, я пойду с вами.

Спустя два часа я стоял у воздушного шлюза. На мне был скафандр, оснащенный реактивным двигателем, и я пытался не выдать волнения. Неподалеку, тоже в скафандрах, нетерпеливо ждали выхода в космический вакуум около сотни подростков. Двум офицерам справиться с такой оравой нелегко. Пока у всех проверишь герметичность скафандров – рехнешься.

– Что ты суетишься, Джонс! Паук у тебя в скафандре завелся, что ли?! – покрикивал сержант Радс. Кадеты заржали.

– Тихо! – прикрикнул я, внося свою лепту в дело воспитания подрастающего поколения.

– Кадет Дрю всегда смеется, сэр, – пожаловался Радс, испепеляя веселого мальчишку взглядом. – Особенно весело он будет смеяться вечером в казарме, когда я буду вправлять ему мозги.

– Извините, сэр, – пропищал весельчак ростом почти с сержанта.

Учебный шлюз был гораздо просторнее того, через который я входил в купол из шаттла, но вместить сотню кадетов не мог даже он, поэтому выводить их предстояло тремя группами.

Когда шлем пристегнут, общаться можно только по встроенной рации. С кадетами офицеры разговаривали на одной частоте, а между собой – на другой. Раньше мне это казалось несправедливым, но теперь, когда я сам стал офицером, понял необходимость подобных мер для поддержания порядка.

За куполом в ожидании выхода последней группы кадетов я пнул лунный грунт, покрытый пылью. На Земле она бы взметнулась, полетела по воздуху, а тут, в вакууме, сразу осела, словно песок.

– В колонну по два становись! – скомандовал сержант. – К корпусу шагом марш!

Корпусом мы называем модель космического корабля в натуральную величину. Этот цилиндр находится к югу от учебного шлюза, предназначен для тренировок; установлен в горизонтальном положении и наполовину зарыт в грунт так, что над поверхностью выступает лишь верхняя его часть.

Мы с лейтенантом Нгу Бьен шли позади колонны, сержант Радс – впереди. Местность вокруг ни капли не изменилась с тех пор, как я видел ее кадетом. Впрочем, лунный ландшафт не меняется тысячелетиями, ведь тут нет атмосферы и ветров, а значит, и эрозии.

Обычно корабль ВКС походит на карандаш, на который надеты два-три круглых кольца. Эти диски расположены в центре «карандаша» и называются уровнями, или палубами: это жилая часть корабля. Внутри «карандаша» от дисков до носа тянется грузовой трюм, а ниже до самой кормы – термоядерная электростанция и двигатели, как обычные реактивные, так и сверхсветовые. Из нижнего торца выступает труба сверхсветового двигателя.

Много поколений кадетов, и я в том числе, учились карабкаться по корпусу в магнитных ботинках и производить мелкий ремонт в условиях открытого космоса. Между прочим, ходить в магнитных ботинках очень тяжело. Однако, к чести кадетов, за всю историю базы ни один не сорвался с корпуса в лунную пыль.

Кадеты выстроились в шеренгу, разбились на группы и начали тренировку. Большинство ползали по корпусу, включив в подошвах ботинок электромагниты. Одна группа, которой достались скафандры с встроенными реактивными двигателями, под руководством сержанта Радса собралась у кормы учиться летать.

– Сэр, покажете им, как это делается? – спросил у меня сержант на преподавательской частоте. Он, как и все остальные сержанты, особенно перед начальством не прогибался.

– Нет, что вы… – промямлил я. Честно говоря, в этом деле я не специалист. Да и не солидно начальнику Академии прыгать перед кадетами. Хотя… – А куда вы предлагаете мне сигануть?

– От носа к трубе двигателя, если не возражаете.

– Ничего себе, – пробормотал я. Если промахнусь и пролечу мимо кормы рылом в грунт, кадеты удивятся. – Знаете, сержант, я давно не тренировался.

– Пустяки, справитесь. Если вы покажете им пример, они будут усерднее учиться, – уговаривал меня сержант. – Вы ведь летали не только в кадетские времена.

– Да, – кисло согласился я.

Сержант принял это за согласие сигануть на трубу и объявил кадетам, что сейчас начальник покажет им высший пилотаж. Отказываться было поздно. Я нервно начал примериваться, прикидывать, под каким углом лучше лететь.

На Луне прицельные прыжки на дальние расстояния труднее, чем в невесомости. Помнится, когда я влетел в шлюз «Гибернии», едва не сломал ноги. А тут к инерции добавляется сила тяжести. Конечно, на Луне она в шесть раз меньше, чем на Земле, но все-таки…

– … одним прыжком, как вам сейчас покажет начальник Академии, – торжественно вещал сержант своим подопечным. – Особое внимание обратите на угол взлета и точки, в которых корректируется траектория. Эй ты, отойди от трубы! Не подходить ближе десяти метров! – Переключившись на преподавательскую частоту, он обратился ко мне:

– Скажете, когда будете готовы к прыжку, сэр.

– Ладно. – Я переключил рацию на кадетскую частоту:

– Внимание. Следите внимательно, повторять не буду.

Попаду или не попаду? Вот в чем вопрос. Я вспрыгнул на корпус, включил на пару секунд двигатель, но немного не рассчитал: пролетев по параболе к носу корпуса, я чуть не свалился с него. К показательному прыжку от носа до самой кормы на трубу я готовился тщательнее. Предстояло пролететь более сотни метров. Не шуточки!

Вот влип! Как я позволил сержанту уговорить себя? От злости я зарычал и вдруг вспомнил, что моя рация включена на кадетскую частоту. Болван! Сразу надо переключать частоту!

Еще раз оценив расстояние я установил сопло двигателя вертикально, включил его на малую мощность. Что я, сумасшедший, чтобы прыгать одним прыжком? Надо лететь не по параболе, а медленно, на постоянной высоте. Подбавив мощности, я взлетел, наклонил реактивные струи и двинулся к корме, аккуратно сохраняя равновесие. Не кувыркнуться бы на глазах у кадетов!

Низковато, надо повыше. Черт! Переборщив, я слишком высоко взмыл над корпусом. Пришлось включить головной двигатель. Терпеть этого не могу! Приходится наклонять голову так, что подбородок упирается в грудь, а из-за ослепительных струй над головой ни хрена не видно. Опять ошибка – вильнул вправо. Осторожнее, придурок! Лети строго по центру корпуса!

– Кажется, чуть отклонились влево, – раздался вдруг голос сержанта. – И слегка распрямите ноги, сэр. Сильнее прижмите подбородок к груди. Так, теперь хорошо, курс правильный. Пора тормозить.

Я включил передний двигатель, сбавил скорость, медленно начал снижаться; перед самой посадкой на секунду включил вертикальную струю, чтобы приземление было помягче. Есть касание! Я встал точно на трубу.

Кадеты восторженно завопили, пока сержант не утихомирил их парой-тройкой крепких словечек. Я небрежно спрыгнул с корпуса, споткнулся и чуть не упал, но этого, кажется, никто не заметил.

У меня дрожали ноги. Малость отупев от пережитого, я наблюдал, как Нгу Бьен и Радс наставляют кадетов, прежде чем разрешить им включить ранцевые двигатели.

– Сейчас потренируемся залетать на корпус. В прошлый раз вы научились прыгать на ровной поверхности, теперь будет то же самое с той лишь разницей, что приземляться вы будете метров на десять выше, – инструктировал кадетов сержант, – Бронски, ты первый.

– Есть, сэр, – нервно ответил мальчишка. С двигателем он справился неплохо, правда, споткнулся при посадке на корпус.

– Отойди в сторону. Следующим прыгает Салетт, – скомандовал сержант, поправил кадету ранец и отошел назад от струй двигателя.

Я отключил микрофон, как бы случайно коснулся его шлема своим и быстро произнес:

– Спасибо.

– За неуместные советы? Извините, если помешал, сэр. – Он хитро мне подмигнул и повернулся к кадетам:

– Эдварде, готов?

– Кажется да, сэр, – ответил тот дрожащим голосом.

– Тогда вперед.

Кадет неверно направил струю и взлетел почти вертикально, вскрикнув от испуга.

– Смелее, – подбодрил его сержант. – Опускайся и пробуй снова. Сбавь мощность.

– Есть, сэр. – Эдварде в порыве рвения совсем отключил двигатель, по инерции поднялся еще немного и начал падать, набирая скорость.

– Включай! Короткий импульс! – крикнул сержант.

Мальчишка успел включить двигатель всего за метр от поверхности и приземлился довольно мягко, отделавшись легким испугом.

– Извините, сэр, у меня ничего не получится, – замямлил он.

– Попробуй, Дастин, вот увидишь, получится, – послышался детский шепот.

– Кто это сказал?! – рявкнул сержант Радс.

– Я, сэр, – робко выступил вперед один из кадетов. – Кевин Арнвейл.

– Два наряда, Арнвейл! Я же приказывал не забивать эфир болтовней! Говорить можно, только когда вас спрашивают.

– Есть, сэр.

– Твой дружок прав, Эдварде, у тебя получится. Прыгай на корпус.

– Есть, сэр. – Эдварде присел, включил двигатель, медленно взлетел, яростно суча ногами по воздуху, чтобы не потерять равновесие. Полет вышел не очень красивым, но на корпус он все-таки попал, даже устоял на ногах. – Получилось!

– Я же говорил, что все будет в порядке, – сказал Радс.

Арнвейл радостно помахал Эдвардсу рукой. «Забивать эфир» он уже не решался. Я умиленно улыбнулся, словно старикан. Эх, молодежь! Высота пустяковая, а сколько восторга! Посмотрим, как вы будете летать на учебной станции.

– Эдварде и остальные на корпусе, отойдите дальше к корме! Дрю, приготовиться к полету! Следующим прыгает Арнвейл, – распорядился сержант.

– Сэр, у меня не получится, – заныл Дрю.

– Не робей, возьми себя в руки.

– Есть, сэр. – Мальчишка со страху включил двигатель на полную мощность и взвился ракетой.

– Сбавить мощность! – скомандовал сержант. Дрю наклонил струю и полетел к корпусу, но забыл сбавить мощность.

– Отключи двигатель! – рявкнул я.

Но юнец, ошалев от скорости, не слышал наших советов и летел прямо на кадетов, стоящих на корпусе. Они начали разбегаться, но один не успел. На полном ходу Дрю врезался верхушкой шлема Дастину Эдвардсу в лицо. Прозрачная пластмасса треснула, из скафандра в вакуум струйкой прозрачного пара стал выходить воздух. Раздался истошный вопль Арнвейла:

– Дастин!!!

Я врубил двигатель, прыгнул на корпус, схватил бьющегося в агонии Эдвардса и на полной мощности полетел к шлюзу. Арнвейл многометровыми скачками запрыгал за мной.

Мальчишка, дергавшийся в моих руках, затих. Я резко тормознул перед самым шлюзом, упал на грунт, вскочил, открыл массивный люк. За мной в шлюз влетел сержант Радс, вбежал Кевин Арнвейл. Матерясь, сержант задраил люк. Кевин бессвязно кричал.

Казалось, шлюз наполнялся воздухом целую вечность. Я по рации вызвал санитаров. Наконец, давление воздуха доползло до нормы, открылся люк в купол. Кевин снял шлем. Короткие черные волосы, едва пробивающиеся усики, полные отчаяния глаза.

Мы с Радсом понесли обмякшего кадета на руках, Арнвейл открывал нам двери. В коридоре мы столкнулись со спешившими навстречу санитарами. Эдвардса уложили на тележку, сняли шлем. Арнвейл застонал. Изо рта его друга шла кровь, а глаза… Эти страшные глаза я буду видеть в кошмарах. Слава Богу, санитар быстро надел Эдвардсу на лицо кислородную маску, которая прикрыла этот ужас.

Сняли скафандр, разорвали рубашку, сделали бедняге укол. Грудные мышцы мальчишки судорожно дернулись и опять замерли. Санитары начали делать ему искусственное дыхание и закрытый массаж сердца. Арнвейл рыдал.

– Не ной! – прикрикнул на него сержант.

Я подошел к безутешному кадету, заслонив от него тележку с Эдвардсом, но Арнвейл обошел меня, бросился к своему другу, схватил его за руку.

– Арнвейл, отойди от тележки! – приказал сержант.

– Разрешите побыть с ним, – взмолился Арнвейл.

– Выполняй приказ! Хватит хныкать! Будь мужчиной! Отойди и не мешай санитарам…

– Отставить! – рявкнул я.

– Сэр, но ведь…

– Молчать! – Что я делаю? Подаю дурной пример кадету.

Кевин Арнвейл стонал, уткнулся лбом в безжизненную руку товарища. Горестные стенания разрывали мне душу. Господи, помоги!

… Футбольный сезон заканчивался. Оставался последний решающий матч. Билетов давно не было. Их раскупили еще за несколько недель. Бог его знает, как Джейсону удалось достать два билета – себе и мне. Я очень боялся, что отец не отпустит меня на стадион. Причиной могло послужить что угодно: не вовремя сделанные уроки, плохо прополотый огород или недостаточно добросовестно выполненная работа по дому. Лишь по дороге на стадион я вздохнул с облегчением – теперь на матч итальянцев с нашими из Уэльса я точно попаду. Я радостно крутил педали, стараясь не отставать от Джейсона: за спиной у меня был рюкзак с обедом, а в кармане немного денег. Шел 2190 год.

На стоянке у стадиона Кардиффа мы пристегнули велосипеды замками и медленно пошли в плотной толпе ко входу. У обочины стояла вереница автобусов, на которых приехали болельщики из Италии, рабочих кварталов Лондона, Манчестера и Ливерпуля. Вдруг Джейсон остановился, скорчил несчастную рожу и начал рыться в карманах.

– Боже! Никки, я забыл дома билеты!

– Не придуривайся, я видел, как ты положил их в карман рубашки.

Он озарился довольной улыбкой, а на его золотистых волосах сверкато солнце. Мы вошли на стадион и заняли свои места наверху.

– У тебя есть деньги? – спросил Джейсон.

– Два доллара. – Я протянул ему две мятых купюры.

– Сейчас будем пить или потом?

– Мне все равно.

– Тогда лучше потом. Смотри, они сделали новую разметку. Тебе нравится?

– Какое мне дело до разметки?

– Не про разметку спрашиваю, дуралей, а про матч! Ты рад, что попал сюда?

– Был бы рад, если б меня сразу приняли в Академию.

– Везет тебе, – с завистью проворчал Джейсон. – Будешь летать среди звезд, а я останусь в школе. Ты всегда добиваешься своего.

– Джейс, я же не виноват, что ты не поступил в Академию.

– Такова жизнь.

Он как бы невзначай положил мне на колено руку. Я заставил себя не дернуться, осторожно взял ее, чтобы убрать, но секунду помедлил. Что мне, жалко? Зачем по пустякам обижать друга?

– Выходят! – воскликнул я и вскочил, чтобы лучше рассмотреть знаменитого Арчи Коннелли. Он был не самым быстроногим игроком, но остановить его мог только танк.

Как только смолкли гимны, мой крик слился с ревом болельщиков. Игра началась.

– Ник, знаешь, я рад за тебя. Ей-богу, – сказал Джейсон.

Регги передал мяч Коннелли. Я нехотя отвел взгляд от поля. У Джейсона блестели слезы в глазах.

– Спасибо, Джес. Мне тоже будет тебя не хватать.

– Осталось четыре дня.

– Да. – Я уже собрал дорожную сумку. Вещей в ней было совсем немного. Нам сказали не брать одежды, потому как жить мы будем на всем готовом, даже зубные щетки выдадут, поэтому я положил в сумку только дискетки со своими любимыми книгами и фильмами, несколько фотографий да писчую бумагу, чтобы писать письма отцу и Джейсону, если в Академии не разрешат пользоваться факсом и электронной почтой.

На десятой минуте итальянцы забили гол, их болельщики оглушили стадион ликующим воплем, но наши Арчи и Регги и бровью не повели, играли как ни в чем не бывало.

– На чем ты туда будешь добираться? – спросил Джейсон.

– Отец сказал, поедем поездом.

– На самолете всего час лету.

– Я говорил ему, да что толку…

Наш защитник сумел перехватить мяч у самых ворот – мы дружно вскочили – и послал его в центр поля Курану. Какой точный удар! Конечно, меня не прельщала нудная поездка в поезде, да еще вместе с отцом. Любые мои восторги он будет сразу остужать.

Первый тайм наша команда проиграла со счетом 0:2. Джейсон сбросил куртку и побежал купить пару банок напитка, полперерыва протискивался в толпе, но вернулся довольный. Мне он купил безалкогольный лимонад, а себе – пиво.

– Боже мой! – ужаснулся я. – Кто тебе его купил?!

– Случайно встретил Ангуса Терри.

– Нас арестуют!

– Не пори чушь, Никки. – Он с удовольствием отхлебнул пива. – Расслабься и наслаждайся жизнью. Живем-то один раз.

– Спрячь! – зашипел я. Если бы кто-нибудь сообщил о нас в полицию, меня выгнали бы из Академии еще до того, как я приехал в Девон. Джейсон бывал таким безрассудным!

Болельщики расселись по местам, на поле вышли команды. Я нервно дожевал сэндвич и допил лимонад.

– Мама обещала дать на поездку денег, – сообщил Джейсон.

– В Девон? – изумился я. – Ты хочешь ехать с нами?

– А что, твой отец мне не разрешит?

Смогу я упросить отца? Возможно, смогу, надо только правильно выбрать момент и найти правильные слова. С Джейсоном ехать будет гораздо веселее.

Итальянцы завладели мячом, повели его к нашим воротам. Вокруг мяча оказалось сразу несколько игроков из обеих команд, в суматохе Арчи Коннелли столкнулся с итальянцем и сбил его с ног. Судья засвистел и показал Арчи желтую карточку. Наши болельщики возмущенно взревели.

– Итальяшка сам на него налетел! – крикнул Джейсон.

Итальянский игрок пробил штрафной удар, но промазал. Вскоре нашим удалось забить гол. Болельщики подняли оглушительный рев.

– Осталось всего двадцать минут, а нашим надо победить, чтобы выйти в финал, ничья нас не устроит, – волновался Джейсон.

Прошло еще десять минут равной борьбы. Наши болельщики ожесточались. Слава Богу, Джейсон допил свое пиво. Я спрятал его криминальную банку под лавкой. Команда Кардиффа, наконец, подвела мяч к воротам противника, и Регги с трех метров забил гол. Счет сравнялся.

– Джейс, я попрошу отца сегодня же.

– Может, ничего ему не говорить, пока я не сяду в поезд?

– Не знаю. – Я задумался. В самом деле, может, так и сделать? Не станет же отец выбрасывать Джейсона из вагона. Кроме того, почему я всегда должен спрашивать разрешения? Разве я не имею права хоть иногда-поступать по своему собственному усмотрению?

Четыре минуты финального свистка. Рев стадиона усиливался. Итальянцы потеряли мяч, ушли в глухую защиту, но Арчи Коннелли прорывался сквозь все преграды. Я охрип от крика. Вдруг Арчи отдал пасс Регги, тот мгновенно вернул мяч, Арчи отшвырнул итальянского защитника и мощным ударом послал мяч в самый угол ворот. Гол! За минуту до свистка! Мы выиграли!

Мы с Джейсоном пустились в пляс на лавках, как сумасшедшие, но радость была недолгой.

– Угомонитесь, щенки, – рыкнул на нас мужик из соседнего ряда. – гол не засчитан.

– Чего?!

Увы! Гол действительно не засчитали. К тому же нашему кумиру Арчи показали красную карточку! Команда Кардиффа окружила судью, а тот что-то объяснял, яростно жестикулируя.

– Проклятые итальяшки! – неистовствовал Джейсон. Несколько рядов скандировали:

– Бей судью! Бей судью!

Тем временем на поле началась потасовка. Страсти накалялись. Ударом в лицо итальяшка сбил нашего с ног. Стадион возмущенно взревел, болельщики обеих команд высыпали на поле. Началась настоящая битва. На трибунах тоже вспыхнула драка, ломали лавки. Я схватил Джейсона за руку.

– Пошли отсюда!

– Ближайшая лестница там, – показал он наверх. Мы начали протискиваться по проходу наверх сквозь толпу, потянувшуюся к выходу. – Быстрей, Никки! – подталкивал меня Джейсон.

Раздался треск, грохот, верхние десять рядов упали наружу. Толпа повалила назад к первым рядам, уходя от опасности. В проходе было не протолкнуться, люди в ужасе спускались по лавкам, прыгая куда придется.

Стиснутый со всех сторон, я не мог шевельнуться. Поток нес нас с Джейсоном, постепенно разъединяя. Толпа давила людей, вжимала в перила.

– Джейсон! – орал я. – Джейсон! Где ты!? – Но мой голос тонул в гуле, воплях и стонах. Меня вынесло из прохода в ряды скамеек, я упал. Кто-то наступил мне на руку. Я забился под лавку.

Ад длился целую вечность. Наконец шум утих. Я лежал, придавленный сломанной лавкой, не в силах пошевелиться. Рядом послышались голоса. Кто-то убрал лавку.

– Этот еще живой. Что с тобой, парень? – спросил полисмен. Я разревелся.

– У тебя что-то сломано?

Я осмотрелся. Вокруг полицейские укладывали на носилки людей, относили их на траву в поле. Там и здесь виднелись кровавые пятна, валялась обувь, изорванная одежда.

– Ничего не сломано, кажется. – Я сел на соседнюю лавку. – Где он?

– Кто?

– Джейсон.

– Не знаю, – пожал плечами полицейский. – Если хочешь, поищи на поле, но вряд ли ты его там найдешь. Врачи уносят раненых за ворота, а оттуда машины увозят их в больницу. – Полисмен похлопал меня по плечу. – Извини, парень, мне надо спасать остальных.

Он пошел дальше. Я вдруг почувствовал боль в ребрах. Что делать? Идти на поле искать Джейсона? А если он мертв? Этого я не вынесу. Господи, скажи мне, что он жив.

Я вышел со стадиона. На обочинах сидели и лежали раненые. Приземлялись вертолеты «скорой помощи». Увидев на стоянке велосипед Джейсона, я понял, что случилось худшее. Ноги понесли меня обратно к стадиону. На поле среди трупов и раненых Джейсона не было. При виде мертвой женщины с раздавленной головой меня вырвало.

Боже мой, сколько трупов! Некоторые были накрыты покрывалами. Из-под одного высовывались рукава зеленой куртки Джейсона. Нет, это не он! Не надо, Господи! Я снял покрывало и с облегчением всхлипнул. Точно не Джейсон. Разве у него может быть такое изуродованное лицо, заляпанное засохшей кровью? Но почему у этого мальчишки такие же коричневые штаны, как у Джейсона? И кроссовки… Почему такие же золотистые волосы? Я сжал его холодную руку и замер от горя. Так я простоял до темноты.

Санитары переглянулись, один из них покачал головой. Кевин Арнвейл отпустил холодеющую руку друга, – уткнулся мне в грудь и тихо зарыдал. Я обнял убитого горем мальчишку. Сержант Радс смотрел на нас с неодобрением.

Коридор заполнялся кадетами, слышались негромкие команды лейтенанта Нгу Бьен. Кил Дрю, виновник смерти Эдвардса, был подавлен и бледен.

– Уведите их в казармы, лейтенант, – попросил я.

– Есть, сэр. Арнвейла тоже?

– Он пусть останется.

Ко мне подбежал гардемарин:

– Докладывает гардемарин Кин, сэр. Сержант Обуту сказала, что вам звонит адмирал Дагани.

– Кто? – рассеянно переспросил я. – Адмирал? Хорошо. – Тут горестно всхлипнул Арнвейл. Как я могу в такой момент бросить его? – Передайте адмиралу, что сейчас я занят. Позвоню ему позже.

Гардемарин изумленно вытаращился на меня. Не ответить на звонок адмирала?! Но приказ есть приказ.

– Есть, сэр.

### 5

Я размашисто расхаживал по кабинету, проклиная свою дерзость. Не ответить на телефонный звонок адмирала! Немыслимо! Ничего бы с Арнвейлом без меня не случилось. К тому же я не нянька ему, возиться с кадетами должны сержанты.

Затренькал телефон. Я поднял трубку.

– Примете сержанта Радса, сэр? – спросила сержант Обуту.

– Да.

Я сел за стол. Вошел Радс, отдал честь, встал по стойке «смирно». Я пригласил его сесть в кресло.

– Сэр, я хочу перевестись из Академии куда-нибудь на Землю, – заявил он.

– Только потому, что я прикрикнул на вас при кадетах? Не говорите глупостей.

– Нет, сэр. Потому, что из-за меня погиб кадет Эдварде. И Кил Дрю всю жизнь будет помнить, как он из-за моей халатности убил товарища.

– Это просто несчастный случай.

– Я обязан не допускать несчастных случаев, сэр, тем более таких, как этот. Его можно было предотвратить.

– Вы здесь ни при чем, сержант. Мы на военной службе. Опасности в нашем деле не избежать.

– Нет, – упрямо покачал головой Радс, – я виноват. Дрю не был готов к такому полету и предупредил меня. Вдобавок, после того как он неудачно взлетел, я заставил его еще раз включить двигатель.

Я встал, начал расхаживать, обдумывая положение.

– Что вы от меня хотите? – спросил я наконец.

– Пошлите меня служить в другое место.

– Нет. Разговор окончен.

После этого спорить он уже не мог. На прямой приказ командира существует только один ответ.

– Есть, сэр. – Он встал, направился к двери.

– Постойте. – Отпускать его на такой ноте я не хотел, измучится ведь угрызениями совести. – Составьте рапорт обо всех несчастных случаях в Академии за последние пять лет и изложите свои соображения по усилению мер безопасности. Постарайтесь управиться за две недели. И еще… Одна просьба.

– Слушаю, сэр.

– Эдвардсу уже не поможешь, а вот Килу Дрю и Кевину Арнвейлу нужна поддержка. У обоих тяжелая психическая травма. Позаботьтесь о них.

Радс наморщил лоб:

– Как, сэр?

– Не знаю, это ваша забота. Для того вы здесь и служите, чтобы заниматься кадетами. – Я добавил в голос суровости. – Вы не виновны в гибели Эдвардса, но последующие ваши действия заслуживают порицания. Нельзя было отрывать Арнвейла от его друга.

– Но кадетам в будущем не раз придется видеть смерть, они должны научиться встречать ее достойно. Хотя… – Сержант почесал в затылке. – Я понимаю, они еще дети. Нельзя требовать он них слишком многого. Но, знаете, сюсюкаться с ними тоже нельзя.

– Найдите золотую середину.

– Есть, сэр. Попробую.

К вечеру я совсем одурел. Голова распухла от всевозможных цифр: количество кадетских коек в Фарсайде, запасы провианта, среднедушевое потребление продуктов питания, соотношение преподавателей и учеников. Все эти данные мало что мне говорили.

Я отключил дисплей, потянулся, погасил свет и вышел из кабинета. В приемной вскочил на ноги гардемарин – маленький, тонкий, с ужасно серьезным лицом.

– Будешь дежурить всю ночь? – спросил я.

– Нет, в двенадцать меня сменит мистер Тенер, сэр.

– Хорошо. А что это у тебя на дисплее?

– Изучаю навигацию, сэр.

– Как тебя зовут?

Он вытянулся по стойке «смирно».

– Гардемарин Томми Цай, сэр!

– Мистер Цай, если что, свяжитесь со мной по рации. Пойду прогуляюсь по базе.

Как и во всех других поселениях на Луне, купола и помещения подземных сооружений Фарсайда соединялись между собой коридорами с герметичными дверями.

Они автоматически закрывались при утечке воздуха. Большие объекты, например столовая и спортзалы, находились на поверхности прямо под куполом.

Мой кабинет находился в северном конце подземного одноэтажного помещения и соединялся коридорами с офицерским шлюзом и учебными классами. Далее, опять же по коридорам, можно было пройти в казармы и к офицерским квартирам. Ниже, на втором уровне, находились: термоядерная электростанция, гравитроны, устройства для регенерации воздуха и прочие системы жизнеобеспечения. Там же размешались жилища технического персонала базы.

Я прошелся по лабиринту коридоров к учебным классам, которые помнил еше с кадетских времен. Разумеется, в этот поздний час занятий уже не было. Отбой еще не давали, свет в казармах горел, и кадеты наслаждались свободным временем. Из комнаты, мимо которой я проходил, послышались голоса.

– Странно, почему ему не дали корабль? Я остановился как вкопанный, прислушался. Непринужденная болтовня мальчишек.

– Может быть, предлагали, но отказался.

– Чушь! Адам, от кораблей не отказываются.

Я вошел. В классе оказались три гардемарина. Первым меня заметил сидевший на преподавательском столе, спрыгнул на пол. За ним по стойке «смирно» вытянулись остальные.

– Вольно, – сразу разрешил я. – Что вы тут делаете?

– Ничего, сэр, просто разговариваем.

– Почему именно здесь?

– Разве нельзя, сэр? Мы проходили мимо и зашли посидеть поговорить, – ответил старший из них.

Разгильдяи! Когда я был кадетом, нам не разрешали шляться по базе и заходить куда вздумается. Надо их проучить!

– Разве вам сержант не… – Они же не кадеты! Какой я болван! К тому же они не на дежурстве. Почему бы им не посидеть, не поболтать дружески в свободном классе? – Извините, забыл, что вы уже гардемарины. Ваша фамилия, кажется, Кин?

– Да, сэр. Старший гардемарин Томас Кин, сэр. Извините, если мы…

– Нет, все в порядке, я просто забыл… Дело в том, что я помню себя в Академии только кадетом. – В Академии оставляют лишь горстку выпускников, остальных распределяют по кораблям или куда-нибудь еще. Меня направили на корабль «Хельсинки». Кин явно был смущен. Видимо, раньше ему не приходилось видеть оправдывающегося капитана. Я повернулся к двум другим гардемаринам. – Вас, мистер Тенер, я помню, а вы кто?

– Гардемарин Гутри Смит, сэр, – представился сухопарый, с торчащими ушами юноша.

– Теперь я и вас вспомнил. Продолжайте.

– Может быть, вам нужна помощь, сэр? – выпалил Адам Тенер.

– Помощь?

– Простите, сэр, – покраснел он, – мне показалось, вы что-то ищете… Извините еще раз, что суюсь не в свое дело, но…

– Хватит, Адам, – сказал Томас Кин.

– Есть, мистер Кин. – Обычно гардемарины обращаются друг к другу по именам, но к старшему гардемарину, в знак уважения, – всегда по фамилии.

– Продолжайте, мистер Тенер, – приказал я.

– Да, сэр. То есть, я хотел сказать, есть, сэр, – снова затараторил Тенер. – Дело в том… Я подумал, что вам трудно без подсказки найти то, что вы ищете, ведь вы много лет не были в Фарсайде, только первый день здесь после такого длительного перерыва. Извините, капитан Сифорт. – Он помолчал, наливаясь румянцем, и опять бессвязно залопотал:

– Впрочем, вы и сами, наверно, все помните, извините еще раз за бестактность, я не подумал, не надо было мне это говорить, зря я…

– Он всегда такой? – повернулся я к Кину, вскинув бровь.

– Нет, сэр. Он болтлив лишь тогда, когда надо молчать. Извините, сэр, больше он не будет вас беспокоить.

Теперь болтуну Тенеру несдобровать. Перед капитаном гардемарины должны раскрывать рот только для ответа на вопросы и ни в коем случае не навязываться с разговорами. Учить этому их должен старший гардемарин, ему же и отвечать за проступки своих подопечных. Как видно, он прекрасно это понимал, потому и извинился передо мной.

Адам, вконец смущенный, прикусил язык и с жалким видом пялился в пол. Ничего, пара нарядов ему не повредит. Правда, он уже заработал четыре, когда вылетел на меня из-за угла на орбитальной станции. Если он не успеет их вовремя отработать и схлопочет еще четыре, вот тогда ему придется плохо. За десять нарядов положена порка. Обычно экзекуция проводится старшим лейтенантом, а провинившегося привязывают к скамье, которую по традиции называют бочкой.

Урок пойдет Тенеру впрок, впредь будет осмотрительнее. А все-таки жалко парня, ведь он хотел мне помочь. Надо как-то отвести от него грозу.

– Знаете, мистер Кин, – смягчился я, – мне и в самом деле хотелось найти кого-нибудь, кто мог бы показать мне базу. За несколько лет я подзабыл Фарсайд. Джентльмены не будут возражать, если я попрошу их стать на время моими экскурсоводами? – На самом деле мне хотелось прогуляться одному, но выхода не было.

– Разумеется, не будут, сэр. – А что еще он мог ответить? Приглашение капитана равносильно приказу.

Всей компанией мы двинулись осматривать учебные классы.

– Здесь размещены учебные тренажеры, сэр, – показал Гутри Смит очередное помещение.

Все было новым: самые современные широкоформатные дисплеи, на них компьютер мог выводить изображения нападающих космических рыб и их «наездников»; панели управления были точно такими же, как на боевых кораблях. Изображения рыб были позаимствованы из видеозаписей «Гибернии» и других судов, которым удалось уцелеть в схватках с чудищами.

– А это класс навигации, сэр.

Когда-то и я здесь занимался. Правда, звездную навигацию так и не постиг в совершенстве.

– Какой предмет вам больше всего нравится, мистер Кин? – поинтересовался я.

– Сверхсветовые двигатели, сэр. В этом учебном году мистер Вриз по моей просьбе будет преподавать мне устройство двигателей новых быстроходных кораблей.

– Он все еще здесь работает? – Двенадцать лет назад он казался мне стариком, хотя ему было не больше пятидесяти. – А вам что нравится, мистер Тенер?

До сих пор во время прогулки он самоотверженно молчал, но на прямой вопрос не мог не ответить.

– Навигация и пилотаж, сэр.

Чтобы продемонстрировать всем, что я не держу на него зла, мне пришлось продолжить расспросы:

– Наверно, по этим предметам вы добились больших успехов?

– Был лучшим в классе, сэр, – скромно ответил он, глядя в пол.

– В самом деле? – непритворно удивился я.

– Так точно, сэр. Я не всегда бываю глупым, как это могло вам показаться.

– Хватит, мистер Тенер, – предостерег его Кин.

– Все в порядке, мистер Кин, – вмешался я, – его можно понять. Вчера у нас с ним была интересная встреча. – От которой у меня до сих пор побаливало плечо. – А там что?

– Лестница на нижний уровень, сэр. Гравитроны и прочая техника. Нам туда вход запрещен.

– А там? – показал я в другую сторону.

– Служебный коридор. По нему можно выйти в столовую.

Мы пошли по плавно поднимавшемуся коридору на поверхность. По нему техники вели наверх уборочные машины и другое тяжелое оборудование.

– Это не единственный путь в учебный корпус и не самый короткий, но самый быстрый, что немаловажно, когда опаздываешь на занятия, – признался Адам Тенер. – Кадетам ходить по нему нельзя.

Я вообразил себе опаздывающего на занятия гардемарина, несущегося сломя голову по широкому коридору. По обычным коридорам бегать запрещено.

– А вот и столовая, сэр. Кадеты пользуются этой дверью.

– Помню. А к казармам – направо.

– Да, сэр.

Мы пошли к казармам.

– Давайте заглянем туда, – предложил я, выбрав наугад одно из помещений.

Едва открыв дверь, гардемарин Кин скомандовал:

– Смирно!

Кадеты выскочили из коек и быстро выстроились в шеренгу. А я почему-то думал, что в это каникулярное время казарма окажется пустой.

– Вольно! Ложитесь, это не проверка, – улыбнулся я.

Кин покосился на меня, как на шизанутого, мол, странный он какой-то, этот новый начальник Академии. Что он так сюсюкается с кадетами? Я решил, что при таких обстоятельствах ретироваться как ни в чем не бывало мне не к лицу, и с достоинством прошелся вдоль ряда коек. На одной из них стояла дорожная сумка.

– Койка Эдвардса? – спросил я девчонку с соседней кровати.

– Да, сэр.

Эта сумка простоит здесь всю ночь, а утром кадеты соберутся вокруг нее, выложат на кровать вещи. Кое-что друзья Эдвардса оставят себе на память, а остальное уберут обратно. Потом сумку отправят родителям. Такова традиция.

– А где мистер Арнвейл?

– С сержантом Радсом, сэр, – ответил кто-то из кадетов.

– Понятно. Пойдемте, джентльмены. – Я вышел из казармы.

– Хотите заглянуть в казарму, где вы жили несколько лет назад? – предложил Кин.

– А в сортире случайно не установили таблички с моим именем?

– Извините, сэр.

– Итак, всего здесь шестнадцать казарм?

– Теперь уже двадцать, – подал голос осмелевший Тенер.

– Некоторые, наверно, пустуют?

– Пока да, сэр. Но скоро прибудут первокурсники.

В каждой казарме тридцать коек, значит, база может принять шестьсот кадетов, хотя на самом деле часть коек всегда пустует. Еще пятьдесят коек на учебной орбитальной станции, триста восемьдесят кадетов в Земной Академии в Девоне. Конечно, лишние койки нужны, иначе для переброски части кадетов из Девона в Фарсайд придется столько же человек везти из Фарсайда в Девон. В тыловой работе тоже есть свои тонкости.

Мне показали спортзал под куполом, потом по служебному коридору мы вернулись на первый уровень. Я остановился.

– Спасибо, джентльмены, достаточно. Мистер Тенер, я хотел бы поговорить с мистером Кином.

– Хорошо, сэр.

– Наедине, – добавил я.

– Есть, сэр! – Бедняга Тенер покраснел, как вишня, отдал честь и поспешил прочь.

– Сэр, извините за его поведение… – начал оправдываться Кин.

– Когда-то я тоже был старшим гардемарином. Давно это было, в первом моем полете на «Гибернии».

– Да, сэр. – Озадаченный Кин внимательно смотрел на меня, не понимая, куда я клоню.

– Поэтому я знаю, какая это тяжкая ноша. Старшему гардемарину бывает трудно воспитывать своих подопечных и предугадывать пожелания капитана. Например, вам могло показаться, что следует жестко взяться за воспитание Тенера.

– Конечно, я вправлю ему мозги, сэр, я… сделаю, как скажете, сэр.

– Отлично, – улыбнулся я. – Тогда обращайтесь с ним так, словно нашей сегодняшней встречи в классе не было. Знаете, мистер Кин, не всегда надо вправлять мозги, иногда они становятся на место без посторонней помощи.

– Есть, сэр, – лукаво ухмыльнулся Кин.

– Вот и все, что я хотел вам сказать. Наконец я добрался до своей квартиры. Только начал раздеваться, как зазвонил телефон.

– Извините сэр, – послышался из трубки голос Толливера. – я хотел напомнить, что через два дня в Девон прибывает сын сенатора Боланда.

– Ну и что?

– Вы не хотите быть там в этот день? Просто на всякий случай.

– На какой случай, Эдгар?

– Возможно, его привезет сам Боланд, а он, как вы знаете, является членом Военно-Космической комиссии ООН.

Конечно, я об этом зная. Именно Боланд уговорил меня не уходить в отставку и принять ответственный пост начальника Академии ВКС.

– Толливер, сын Боланда такой же кадет, как и все остальные, и я не собираюсь оказывать ему предпочтение. А что касается Девона, то я уже запланировал лететь туда завтра вечером сразу после обсуждения бюджета Академии в Адмиралтействе.

– Хорошо, сэр. Извините, если разбудил вас.

Я что-то проворчал в ответ и положил трубку. Если Толливер думает, что я буду политиканствовать, то он глубоко заблуждается.

Утром в Лунаполисе я сидел в приемной адмирала Дагани. Как всегда, она была набита людьми. Предыдущий визит сюда я нанес пару месяцев тому назад, когда немного окреп после пересадки легкого. Было это вскоре после моего тяжкого полета на «Виктории». Тогда разговор с Дагани проходил трудно, нервы мои сдали, и я выскочил из кабинета, хлопнув дверью. После такой выходки я ждал трибунала, а меня почему-то начали уговаривать взять Академию. Уговорили-таки.

Наконец помощник адмирала позвал меня в кабинет. Я вошел, отдал честь, вытянулся по стойке «смирно». Адмирал поднялся мне. навстречу.

– Здравствуйте, Сифорт, – протянул руку Дагани. Рукопожатие я воспринял, как команду «вольно», и сел в предложенное адмиралом кресло.

– Жаль, что вчера я позвонил вам в неподходящий момент, – сказал он без тени упрека.

– Извините, сэр, что не смог ответить, у нас произошел несчастный случай. Погиб кадет.

Дагани покачал головой, но особых эмоций не выказал. Должно быть, слишком часто ему докладывали о погибших, и очередная смерть не вызывала у него потрясения. Что ж, в армии нельзя обойтись без жертв даже в мирное время.

– Зачем пожаловали, капитан?

После гибели Эдвардса заводить речь о мелком интригане Кроссберне мне показалось неуместным, поэтому я решил говорить о другом.

– У меня возникли вопросы по бюджету.

– Мы не можем выделить вам больше денег, Сифорт, даже не просите. Сами еле сводим концы с концами.

– Понимаю, сэр, я не собираюсь просить денег. – Я вынул из кармана дискету. – Позвольте? – Он кивнул, и я вставил в его компьютер дискетку. На экране возникла таблица расходов Академии. – Взгляните на эту колонку. Тут указано, сколько средств тратится на питание кадетов и униформу. Кто придумал эти жалкие цифры?

– Разве Керси вам не объяснял?

– Нет, сэр.

– Не берите в голову, Сифорт, у вас ведь есть интендант? Пусть он этим и занимается.

– Вы все-таки взгляните на эту колонку, – настаивал я.

– Сифорт, сколько можно повторять: не обращайте внимания на такие мелочи.

– Это не мелочь, если хотите, чтобы я остался в Академии!

– Отставить! Хватит об этом, у меня и без того достаточно капризных деятелей. Сколько у вас кадетов? Семьсот шестьдесят? А денег вам выделили аж два и шесть десятых миллиона унидолларов. Вот и распоряжайтесь ими по своему усмотрению. На что вы их тратите – никого не интересует. Вы не обязаны отчитываться даже о количестве кадетов. – Заверещал телефон, Дагани снял трубку. – Что?! Вы уверены?! Черт бы ее побрал! Вылетаю сейчас же, ближайшим рейсом! В космопорт Потомак! – Дагани бросил трубку и приказа! лейтенанту:

– Билл, отмени все встречи, достань мне билет на ближайший шаттл в космопорт Потомак. Выкинь кого-нибудь, если не будет свободных мест. – Потом он повернулся ко мне. – У нас куча денег уходит на строительство кораблей. Но не будет их, не нужны будут и ваши кадеты. Сифорт, я должен быть в шаттле через час, не вешайте на меня свои проблемы. – Он вынул из компьютера дискету, протянул мне.

– Но… – попытался возразить я.

– Спасибо, что навестили меня, но больше не забивайте мне голову мелочами, договорились?

– Да, сэр. А что с моим предложением о бомбе с кошачьим концертом?

– Им занимается компетентная комиссия. Создание таких бомб наталкивается на некоторые трудности. – Дагани вынул из стола коробочку с дискетами, сунул ее в карман.

– Сэр, но это очень важно для…

– Это просто лишь на словах – построить беспилотный корабль с ядерной бомбой и генератором несинусоидальных N-волн, или, как вы их называете, кошачьим концертом. Во-первых, такую приманку нельзя устанавливать слишком близко от Земли. Сколько слетится рыб? Мы ведь этого не знаем. А если они нападут на Землю? Посылать далеко автоматический корабль со сверхсветовым двигателем непросто. Точность попадания мала, отклонение от заданной точки составляет процент от длины траектории, так что мы даже не будем точно знать, где всплыл корабль с ядерной бомбой. Во-вторых, если он взорвет только часть рыб, не нападут ли остальные на Землю?

– Даже если бомба уничтожит хотя бы часть рыб…

– Не перебивайте меня, я спешу на шаттл. Так вот, даже если бомба уничтожит часть рыб, то оставшиеся могут проследить путь корабля-приманки и напасть на Землю. Но главная трудность в другом: чтобы узнать, сработала ли приманка, мы должны послать к ней корабль с экипажем. Другого способа нет. А можно ли подвергать людей такой опасности? Ведь мы пошлем их туда, где рыбы кишмя кишат? Кроме того, корабль может пострадать от нашей же бомбы. Все это, Сифорт, не лишено интереса, но пока ваша идея сыровата. – Дагани взял телефонную трубку. – Карл, сообщи Боланду, пусть явится на совещание.

Я вышел в приемную, взял свою сумку и побрел к старой части Лунаполиса, рассеянно козыряя встречным офицерам. Из головы не выходил бюджет. В Академии порядки не такие суровые, как на корабле, где я имел право приговорить преступника к смерти и тут же привести приговор в исполнение. Но все же власть начальника Академии достаточно велика. Если верить Дагани, я могу почти бесконтрольно распоряжаться средствами. Как на корабле: главное – выполнить задачу, а мелочи никого не волнуют.

В ближайшем шаттле на орбитальную станцию «Порт Земли» мест не было, а следующий отправлялся через три часа. Как убить время? Дагани помог бы мне с билетом на ближайший рейс, но теперь просить адмирала было уже поздно. Ну ничего, цены в ресторанах Лунаполиса ниже, чем на орбитальной станции, подкреплюсь хорошенько.

После обеда я благополучно добрался до орбитальной станции и сел в шаттл «Станция-Лондон». Офицеров В КС среди пассажиров оказалось немного, большинство – штатские. Было несколько офицеров наземных сил, которых я старательно игнорировал. Наземные войска и военно-космические – совершенно разные ведомства.

Офицеры ВКС считают себя элитой, и «наземщики» недолюбливают их за высокомерие.

К моему неудовольствию капитан шаттла меня заметил. Проходя по салону, он остановился у моего кресла.

– Капитан Сифорт? Позвольте представиться: пилот Станнер. – Он протянул мне руку. Пришлось пожать ее, бормоча вежливые формальности. – Сегодня место второго пилота свободно, не хотите посидеть в кабине?

Я хотел лишь одного – покоя. Ну почему мне все время кто-то навязывается? Правда, опыт полетов на шаттле не помешает. Однажды на Надежде нам с Толливером пришлось лететь через океан. Ни он, ни я не умели управлять шаттлом, который к тому же был поврежден. Мы едва не рухнули в океан.

– С удовольствием, если не возражаете, – ответил я.

– Конечно, не возражаю.

Он проводил меня в кабину, довольный, что сможет поболтать со знаменитостью. Черт бы ее побрал, мою известность, шагу нельзя ступить – обязательно кто-нибудь прицепится. Теперь этот Станнер будет всем хвастаться, что сам Николас Сифорт был его вторым пилотом.

– Диспетчер, шаттл «Победитель» № 3-4-0 к полету в Лондон готов. Разрешите взлет, – доложил Станнер в микрофон.

– Взлет разрешаю. Счастливого полета, – ответил голос из динамика.

– Понял «взлет разрешаю». Спасибо. – Станнер запустил маневровые двигатели.

Шаттл плавно отстыковался от станции. Отлетев на безопасное расстояние, пилот включил основной двигатель. Я переводил взгляд с удаляющейся станции на земной шар и обратно. Набрав скорость, Станнер отключил двигатели. Шаттл летел к Земле по инерции. Теперь до вхождения в атмосферу пилоту делать нечего, можно и поговорить.

– Летите в Академию, капитан? – спросил Станнер.

– Да. Завтра прибывает очередная группа кадетов.

– Горячая пора у вас, забот невпроворот.

– Наверно. – Честно говоря, я не знал, какие заботы мне предстоят, и надеялся на сержантов. Уж они точно знают.

Осталось двадцать пять минут свободного времени. Как насчет чашечки кофе?

Нас прервал тревожный голос из динамика:

– Шаттл «Победитель», ответьте диспетчеру!

– «Победитель» слушает, – ответил пилот в микрофон.

– Боевая тревога! Боевая тревога! Срочно спускайтесь на Землю в ближайший космопорт! Лондонский далеко – следуйте в Нью-Йорк в космопорт имени фон Вальтера или космопорт Потомак.

– Вас понял, начинаю маневр, – спокойно ответил Станнер, включая двигатели.

– Ваша рация работает на частотах ВКС? – спросил я.

– Да, кроме секретных.

Я настроил рацию на частоту переговоров боевых кораблей, тут же послышался оживленный диалог:

– Вас понял, «Чарлстон». Вы и «Триполи» ближе всех к цели.

– Передайте адмиралу, что мы уже установили радиосвязь с «Триполи». Возник третий голос:

– Я уже сам слышу, капитан Бриггс. Говорит адмирал Ле-Тур, главком флота. Вы уверены, что это рыба?

– Да, сэр, мы рассмотрели ее при максимальном увеличении. Она выглядит так же, как на тренажерах. Господи! Неужели и сюда добрались?!

– Только одна? – спросил адмирал.

– Пока одна, сэр, – мрачно хохотнул Бриггс.

– Пристегнитесь покрепче, капитан, – обратился ко мне Станнер. – Возможна болтанка. При входе в атмосферу будут радиопомехи.

– Знаю! – раздраженно выпалил я. – Извините, нервы сдают.

– Главнокомандующий космическим флотом – всем кораблям ВКС! – раздался из динамика голос адмирала. – Приступить к маневру «С». «Аргентине» и «Бранзвику» оставаться на своих местах. Иду на помощь с эскадрой из орбитальной станции «Порт Земли». Своим заместителем назначаю командира «Ватерлоо» капитана Лузанского. Всем сообщать свои координаты каждые пять минут…

Послышался шум и треск, наш шаттл начал входить в верхние слои атмосферы. Помехи ненадолго стихли, и в рацию пробилось тревожное сообщение:

– Внимание! «Триполи» видит вторую цель… – Снова помехи.

– Космопорт Потомак, как слышите? Говорит лондонский шаттл «Победитель», – произнес Станнер в микрофон.

– Почему молчат? – забеспокоился я. – Может, рыбы сбросили туда астероид?

– Нет, просто помехи мешают. Скоро снизим скорость, и связь возобновится.

– Верно. – Какой же я болван! – Конечно, помехи.

– Вызывайте космопорт каждую минуту, а то сейчас сложный участок снижения, мне надо сосредоточиться на управлении.

– Хорошо.

Слава Богу, на мой четвертый вызов ответили:

– Лондонский шаттл, говорит космопорт Потомак, теперь слышим вас хорошо.

Станнер взял у меня микрофон:

– Потомак, там наверху заварушка, иду к вам. Подхожу с юго-запада, высота 12 километров. Сможете нас принять?

Я затаил дыхание, но космопорт ответил спокойно:

– Конечно, примем. Нас предупредили почти час назад, запретили все полеты шаттлов, так что путь свободен.

Значит, тревогу объявили еще час назад? Кстати, помехи исчезли, надо послушать переговоры кораблей. Я настроил рацию на частоту ВКС.

– … уверен, сэр. Ни одного объекта вокруг, кроме «Триполи».

– «Чарлстон», куда же она делась, черт бы ее побрал?

– Не знаю, сэр. Пауза.

– Внимание! Главком – всем кораблям: первая рыба исчезла. Очевидно, нырнула в сверхсветовой режим. Второй рыбы тоже нет, но есть подозрения, что ее не было.

Я невольно фыркнул, представив себе мальчишку-гардемарина, которому со страху померещилась рыба. То-то он теперь трепещет перед грозным адмиралом! До сих пор рыбы в Солнечную систему не залетали, если не считать той, которую я протаранил «Дерзким».

– Что будет дальше, капитан? Как по-вашему? – спросил Станнер.

Я дал ему знак молчать, напряженно вслушивался в переговоры. Все боевые корабли были подняты по тревоге и ждали боя, но рыбы больше не появлялись. Слушать было нечего, а шаттл уже подлетал к космопорту.

– Извините, мистер Станнер, я думал, что появятся рыбы, но похоже, была только одна, да и та исчезла.

– Наверно, они все-таки еще вынырнут. Как вы полагаете, скоро они нападут на Землю?

– Трудно сказать. Возможно, эта рыба прилетела на разведку. На Надежде… – Там рыбы не трогали эскадру, охраняющую планету, несколько недель, зато потом… О тех ужасах лучше не вспоминать. – Не знаю, что будет дальше.

– Капитан, у меня жена и дети. Где им будет безопаснее, на Земле или в Лунаполисе?

– И этого я не знаю. Думаю, никто не сможет этого предсказать. Возможно, Луна меньше заинтересует проклятых рыб, но с другой стороны, лунные города хуже защищены, а Земля закрыта атмосферой. Все земные города не погибнут. Будь у меня дети, я укрыл бы их на Земле.

– Да поможет нам Бог.

– Аминь.

Через полчаса шаттл приземлился. Я расстегнул ремни, протянул пилоту руку.

– Удачи вам, мистер Станнер.

– И вам, сэр.

– Спасибо. – Я вышел в салон.

– Надо было вам взять корабль, – бросил мне вдогонку пилот, но я сделал вид, что не расслышал.

Стюард подал мне мою сумку и задержал остальных пассажиров, чтобы я мог выйти из шаттла первым. Сделано это было из лучших побуждений, но я чувствовал бы себя уютнее, если бы он вообще меня не заметил. Стараясь казаться незаметным, я спустился по трапу, вошел в здание космопорта.

– Капитан Сифорт! – окликнул меня офицер. – Я лейтенант Гриве, сэр. Меня прислал адмирал Дагани, чтобы проводить вас в пресс-центр ВКС. Адмирал уже ждет вас там, сэр.

– Куда? И откуда он узнал, что я здесь? – удивился я.

– В пресс-центр ВКС, сэр. Это просто конференц-зал здесь же, в здании космопорта, зарезервированный для офицеров ВКС. О вас адмиралу сообщили из Луна-полиса.

– Хорошо.

Мы пошли по коридорам.

– Сюда, сэр. – Гриве открыл передо мной одну из дверей. Это и был пресс-центр.

– А, это вы, Сифорт, – покосился на меня адмирал Дагани, сидевший за столом с сенатором Боландом и незнакомым мне человеком. – Сенатор Уиверн, – представил мне адмирал незнакомца.

Пожав обоим сенаторам руки, я сел за стол рядом с адмиралом.

– Какие новости, сэр?

– Никаких, с тех пор как эта сучара нырнула, – проворчал адмирал. – Несколько часов мы держали все корабли в полной боевой готовности, но рыбы больше не всплывали. Пришлось дать отбой. Теперь остается только ждать.

Да уж, делать тут больше нечего, только ждать.

– Знаете, Сифорт, – вздохнул Боланд, – одно дело узнавать о битвах с рыбами из журналов, и совсем другое – видеть чудищ воочию, да еще в Солнечной системе. Как они себя поведут – ваше мнение?

– Откуда я знаю?

– У вас есть опыт. – И Боланд, и Дагани смотрели на меня с надеждой, как на пророка.

– Ей-богу, не знаю, что будут делать рыбы. – Я встал и начал прохаживаться взад-вперед, пытаясь придумать хоть какой-то ответ. – Мне кажется, некоторое время рыбы не будут нас беспокоить.

– Почему? – хором спросили сенаторы и Дагани.

– Просто так кажется. Разумных объяснений у меня нет, если не считать того факта, что между гибелью «Телстара» и нападением рыб на Надежду прошло несколько лет. А когда рыбы начали нападать, мы никогда не могли предугадать их следующий шаг.

Трудно тогда пришлось нашему флоту. Понеся громадные потери, он вынужден был отступить.

Сенатор Уиверн кашлянул, словно прочищая горло перед речью на заседании Генеральной Ассамблеи ООН, и важно произнес:

– Появление рыб поможет нам убедить ООН разместить заказы на корпуса в Северной Америке.

– Обсудим это потом, Бретт, – осадил его Боланд.

– Сейчас надо быстрее разрабатывать и производить бомбы с кошачьим концертом, – сказал я, перестал расхаживать взад-вперед и сел за стол. – Как обстоит дело с ними, адмирал?

– Теперь выбить средства на эти бомбы будет легче. Но широкой публике сообщать о появлении рыб у Земли не следует. Поняли, Сифорт?

– Я никогда не давал интервью, сэр! – вспылил я. Неужели Дагани этого не знает?

– Итак, о рыбах ни слова. Это приказ. Вам, Сифорт, как человеку надежному, могу сказать, что мы с сенаторами уже условились: если рыбы сегодня больше не появятся, считать сегодняшнюю тревогу ложной.

– Почему? – опешил я.

– Чтобы не было паники. Но сами мы, разумеется, бдительности не потеряем.

– Вы собираетесь ввести общественность в заблуждение?!

– Сифорт, как вы не понимаете? – с укоризной заговорил Боланд. – Ничего хорошего такая правда обществу не даст, а вот паника может подняться.

– Ничего хорошего? – Я задумался. В самом деле, не поднимет ли сообщение о рыбах панику? Могут усилиться голоса в пользу возвращения тех кораблей, которые охраняют дальние планеты, а если флот отзовут, колонии останутся без защиты. – Вам виднее, решайте сами, а я выполню ваш приказ, – нехотя согласился я. Слава Богу, что ответственность за подобные решения лежит не на мне.

– Не давите на него, Ричард, он так же устал, как и мы. Сифорт, я устрою вам шаттл до Лондона. Один полет не повредит наземной обороне.

– Хорошо. – Быстрее бы добраться до Академии, скрыться там от политиков и паркетных адмиралов.

– Мистер Дагани, – встал сенатор Боланд, – если вы сейчас дадите указание отправить шаттл, то я пройду с мистером Сифортом до трапа.

Ловко же они меня выпроводили! Очень вежливо, как опытные политики. Вскоре мы с Боландом уже шли через зал ожидания. Несчастные пассажиры все еще с надеждой ждали отмененных рейсов.

– Мы используем возникшую ситуацию в полной мере, – хвастался по пути Боланд. – Деньги на корабли и ваши бомбы мы выбьем, не сомневайтесь, нужные люди о рыбах извещены, а вот широкой публике знать об опасности не следует, это лишь помешает осуществлению наших планов.

К сожалению, я должен был признать его правоту. Деньги на новые корабли были нужны позарез.

– Завтра я привезу в Девон Роберта, – как бы невзначай бросил Боланд.

– Кто такой Роберт?

– Мой сын.

– Ах да, пардон. Надеюсь, он будет учиться прилежно.

– Я тоже на это надеюсь. Если возникнут какие-нибудь трудности, сразу обращайтесь ко мне.

Из Лондона до Академии в Девоне я добирался на вертолете. На площадку перед главным входом мы сели поздним вечером. Часовой на КПП сразу меня узнал, отдал честь и не стал требовать пропуск. Я хотел было влепить ему за это выговор, но, по здравому размышлению, не стал поднимать шум из-за пустяка, а занялся более важным делом – позвонил в Лунаполис знакомым лейтенантам. На Луне было тихо. Космический флот Солнечной системы второй раз по тревоге не поднимался.

В день приема очередной группы кадетов Академия превращается в сумасшедший дом. Родители без конца выясняют одни и те же вопросы: что их чадам разрешается брать с собой за ворота, можно ли их навещать, когда будут экзамены, когда каникулы?

Лейтенанту Паульсону и сержантам такой бедлам был не в диковинку. Они держались спокойно, отвечали терпеливо, с достоинством. Я сидел как на иголках у себя в кабинете, в приемной дежурили два гардемарина. Они исполняли роль стражей и мальчиков на побегушках, а Толливер следил за порядком снаружи. Гардемарины стойко отражали натиск родителей, штурмовавших мой кабинет. Вначале я не верил в бдительность юных помощников и с беспокойством ждал прорыва взволнованных родителей, но время шло, а проникнуть ко мне никому не удавалось.

Все же мне не сиделось и я расхаживал по кабинету, виляя между кофейными столиками, креслами и прочей дребеденью, отмечая про себя, что здесь надо будет разобраться с завалами мебели столь же сурово, как в Фарсайде.

Промучившись так до обеда и немного еще, я решил, что с меня хватит. За все это время мне пришлось ответить на один-единственный звонок: интендант Серенко просил разрешения купить для столовой новое молоко взамен скисшего. Так какого черта я тут сижу? Рассудив так, я пригладил волосы, поправил галстук и шагнул из кабинета в приемную.

– Пройдусь по территории, – проинформировал я гардемаринов.

– Да, сэр, – отчеканили они.

Как и на корабле, я пошел по своим владениям без рации. Правда, на корабле повсюду установлены динамики и телефоны, поэтому любого члена экипажа в любой момент можно быстро найти по внутренней связи, а здесь, на территории Академии, дело обстояло иначе. Но таскать с собой рацию не хотелось. Конечно, есть совсем маленькие рации в виде наушничка, вставляемого в ухо, но с такими хреновинками ходят подростки, на ходу слушающие плеер. Будь я проклят, если уподоблюсь этим недорослям.

Побродив у казарм, я вернулся к зданию офицерских квартир и прошел дальше к большой тенистой лужайке.

Кадетам было объявлено, что они должны прибыть на место с десяти до четырнадцати часов. Автомобильная стоянка перед узорчатыми воротами Академии заполнялась родительскими машинами. Другие семейства подходили к воротам пешком от вертолетной площадки или железнодорожной станции. У ворот, но уже на территории Академии, гардемарины собирали первокурсников в группы и отправляли в административное здание. С этого момента начиналась их армейская карьера. Среди прочего это означало, что с родителями они увидятся только на каникулах, а до этого могут лишь переписываться с ними.

Издалека я наблюдал «душераздирающие» сцены прощания, пока один из первокуров не узнал мою примелькавшуюся в журналах физиономию и не показал восхищенно на меня пальцем. Я немедленно скрылся за деревом, развернулся и поспешил в столовую.

Обеденное время прошло, еду в столовой уже не подавали. Голод повел меня прямо на камбуз, который на земле называется, кажется, кухней. Поварята удивленно вылупились на меня, а я, не обращая на них внимания, начал лазить по холодильникам.

– Может, сделать вам сэндвичей, сэр? – предложил один из них.

– Что угодно, лишь бы съедобное, – буркнул я.

– Почему бы вам не посидеть в зале столовой? Стюард принесет вам обед.

– Ладно. – Я вышел в зал, сел за ближайший стол (он оказался кадетским), обхватил голову руками и задумался.

Начало учебного года. Половина кадетов отучились курс, другие – только прибыли. Как таким мальчишкам объяснить всю меру лежащей на них ответственности? Скоро, слишком скоро им придется защищать от космических чудищ Землю.

Вот и за этим столом завтра будут сидеть совсем еще дети. Кстати, что это за царапины? Чьи-то инициалы? Плохо сержанты делают свою работу. Вот когда я был кадетом, на столах не царапали.

– Ваш обед, сэр, – раздался голос. Я чуть не подпрыгнул от неожиданности. Стюард поставил на стол поднос.

– Спасибо.

К моему удивлению, на подносе оказались не холодные сэндвичи, а горячее мясо с картофельным пюре и овощами, полная тарелка салата и кофе.

Не успел я пообедать, как в столовую влетел гардемарин, остановился передо мной по стойке «смирно» и отрапортовал:

– Докладывает гардемарин Антон Тайер, сэр. – Его рыжие вихры были аккуратно приглажены, униформа в полном порядке. – Лейтенант Слик просил передать, что сенатор Боланд уже у ворот и хочет с вами поговорить.

– Передай сенатору, что… Хотя, нет, подожди. – Я подошел к настенному телефону у двери, позвонил в приемную своего кабинета.

– Лейтенант Слик, сэр. Проводить сенатора Боланда в ваш кабинет?

– Что ему надо?

– Он привез своего сына.

С политиком такого ранга отношений портить не следует, но традиция есть традиция. Для нее неважно, сенатор ты или еще кто-то. Вход родителям на территорию Академии воспрещен. Одна морока с этими сенаторами.

– Пусть подождет у ворот, я сейчас к нему выйду.

– Но ведь он… Есть, сэр.

Я повесил трубку. Антон ждал моих указаний.

– Что стоишь?! Не знаешь, чем заняться? – проворчал я.

Гардемарин спешно ретировался. Я тоже бросился к двери, но вскоре замедлил шаг. Начальник Академии не лакей сенатора, чтобы бежать к нему сломя голову. Однако, проходя мимо плаца, я сменил гнев на милость и решил, что для Боланда можно сделать исключение. Если будет настаивать, приглашу его к себе в кабинет.

За воротами у обочины стояли два лимузина. У контрольно-пропускного пункта мамаша держала в объятиях своего дорогого сыночка; тут же топтался и Боланд.

– Рад вас видеть, сенатор, – приветствовал его я.

– Я тоже рад встрече, капитан. Позвольте представить вам моего сына Роберта. Роберт, это капитан Сифорт.

Долговязый четырнадцатилетный мальчишка высвободился из объятий мамаши, смущенно заулыбался, не зная, следует ли ему протягивать мне руку. Я как бы случайно заложил руки за спину, слегка кивнул ему и повернулся к папаше:

– Надеюсь, он станет хорошим кадетом, мистер Боланд.

Немая сцена между мной и его сынком не ускользнула от внимания Боланда, что отразилось в его глазах, но вежливость ему не изменила:

– Можно заглянуть в казарму, где будет жить Роберт?

– К сожалению, мне пока неизвестно, в какую казарму его записали, так что извините, – столь же вежливо ответил я. В действительности я легко мог это узнать, пройдя всего несколько шагов до КПП, где был дисплей. – Но ближе к вечеру вам обязательно сообщат, в какой он будет казарме.

– Но название казармы мне ничего не скажет.

– Все они одинаковы, – улыбнулся я.

– Вот как… Хорошо… Знаете, мы с женой так надеемся, что Роберт оправдает оказанную ему честь и докажет на деле, что его не зря приняли в Академию.

– Мне тоже хотелось бы на это надеяться. – Устав от околичностей, я повернулся к Роберту:

– Когда попрощаешься с родителями, обратись к гардемарину, он проводит тебя внутрь.

– Спасибо, – смущенно ответил он. Как же отвязаться от Боланда?

– У вас есть еще какие-то вопросы, сенатор?

– Да, хотелось бы обсудить с вами бюджет Академии. Адмирал Дагани сказал мне, что у вас по этому поводу возникли вопросы.

– Знаете… Это, конечно, действительно… – Ну я и болван! Что за околесицу несу?! Начальник Академии должен говорить твердо, решительно. – Роберт, нам с твоим отцом надо побеседовать наедине.

– Хорошо, сэр. – Парнишка отошел подальше. Теперь я мог говорить свободнее.

– Сенатор, мне понятно ваше желание осмотреть Академию, но родителям вход на ее территорию запрещен. Такова традиция, и я не могу сделать для вас исключения. Не беспокойтесь, о вашем сыне будут заботиться не меньше, чем об остальных.

– Как о том кадете, которому разбили шлем? – В глазах Боланда засветилась искренняя отцовская боль. – Поймите меня правильно, я горд за Роберта, но и очень боюсь за него.

– Не волнуйтесь, я понимаю вас очень хорошо.

– Посмотрите, как он жаждет войти в Академию, как рвется сменить родительскую опеку на вашу. Но что его ждет в казарме? Не ужаснется ли он? Не пожалеет ли о своем выборе? Хотя вы, конечно, об этом не узнаете.

– Почему вы думаете, что… – Как ему объяснить? Он ведь не знает, что пришлось пережить мне, какие безрадостные воспоминания связаны у меня с поступлением в Академию.

… Я угрюмо смотрел в окно поезда, но не замечал проплывавших мимо полей. Меня терзали ужасные воспоминания. Напротив, погрузившись в чтение Библии, сидел отец.

Четыре дня спустя после трагедии, разыгравшейся на стадионе, меня нашли ночью у трупа Джейсона и привезли домой в полицейской машине. Отец вышел из дома на свет фар. Он еще не знал, что случилось, – у нас не было телефона.

Оцепеневший от потрясений, я как во сне прошел за отцом на кухню, сел за стол, невидящим взглядом стал смотреть в стену. Засвистел закипевший чайник.

– Выпей чаю, – сказал отец.

– Не могу.

– Можешь. Потом сразу пойдешь спать.

Я даже не шелохнулся.

Полицейские не разрешили мне сопровождать труп Джейсона в морг, только спросили о его родителях. Я назвал им фамилию его матери. Бедняжка, как ей тяжело будет увидеть останки сына! Горевала бы обо мне моя мать? Мы с ней ни разу в жизни не виделись, но она где-то существовала, и в этом смысле я происходил из нормальной семьи, а Джейсон был клоном, поэтому отца у него никогда не было. Клоны еще до рождения обречены быть сиротами.

– Брось рубашку в стирку, – приказал отец. Только сейчас я заметил на рукаве кровь. Какая ерунда!

– Черт с ней, – огрызнулся я.

Отец замахнулся на меня, но раздумал, опустил руку.

– Понимаю, – смягчился он. – Но не одобряю. И ты пойми, что волю Господа иногда невозможно постигнуть.

Проклятый Господь! Зачем он убил Джейсона? Вслух этого я, конечно, не произнес, богохульствовать при отце было немыслимо, но согласиться с ним тоже не мог. Я твердо решил держать свое горе в себе, но откуда-то изнутри подступили рыдания и вмиг разрушили всю мою решимость.

Отец молча слушал мои рыдания, потом взял за руку. Это было слабым утешением, но мало-помалу я стал приходить в себя.

– Твой друг не хотел идти по праведному пути, вот почему я его не уважал, – сказал отец. Я попытался выдернуть руку. – Он и тебя хотел совратить. Надеюсь, ты его попыткам противился. Если же нет, то совесть твоя нечиста. – Я сильнее дернул руку, но отец сжимал ее, как в тисках. – Но он все-таки был тебе другом, поэтому я уважаю твою скорбь. Он был еще молод и мог успеть встать на путь истинный, если бы Господь дал ему время.

– Ты лишь поэтому терпел его? Потому что он мог исправиться?

– Нет, Николас. Потому, что он был твоим другом. – Отец отпустил мою руку, – Я буду молиться за его душу. Если хочешь, молись со мной.

– Конечно, – прошептал я.

– Пойдешь на похороны?

– Куда?! – Неужели Джейсона в самом деле зароют в яму? Как это жестоко! Отец, хоть бы ты меня утешил! Обними меня, скажи, что жизнь не так беспросветна, что я еще смогу жить.

– Его должны похоронить до твоего отъезда.

– Похороны? – Меня передернуло. Смерть Джейсона все еще казалась нереальной.

Отец встал, наполнил свою кружку. Мой чай уже остыл, я к нему так и не притронулся.

– Николас, ты забыл про Академию?

– Какой смысл туда ехать?

– А какой смысл оставаться здесь? Ты ведь мечтал о ней. Смерть Джейсона здесь ни при чем. Ты не поможешь ему, отказавшись от Академии.

– Но я не могу бросить Джейсона! – взвыл я плачущим голосом. Ведь если его в самом деле опустят в могилу и зароют, значит, о ней надо будет заботиться. Цветы, прополка…

– Он уже ушел от тебя, Николас.

Похороны прошли спустя два дня. В непривычном, плохо сидящем на мне костюме я стоял между своим отцом и матерью Джейсона то тихой, то безутешно рыдающей. На дне узкой ямы лежал недорогой гроб. Как взрослые, я тоже бросил в могилу друга горстку каменистой земли. Его мать печально мне улыбнулась. Я был благодарен ей за то, что она разрешила мне положить Джейсону в фоб модель корабля «Трафальгар», собственноручно вырезанную мной из бальзы. Джейсон так восхищался им…

С похорон в наш тихий, скучный, смертельно тоскливый дом мы с отцом шли молча. После чая отец раскрыл Библию. Мы читали вслух псалмы, потом отрывок из Притчей Соломона. Видимо, вид у меня был такой угрюмый, что показался страшным даже отцу, поэтому он пе-релистнул страницы и открыл Новый Завет. Вместе с отцом я шептал давно заученную наизусть 18 главу Святого Благовествования от Луки: «… пустите детей приходить ко Мне и не возбраняйте им, ибо таковых есть Царствие Божие».

Через два дня мы сели в поезд. Окружающий мир был мне безразличен. Не волновало меня и то, что едем мы не куда-нибудь, а в Академию. Мечта сбывалась, но радости не было.

Наконец, поезд остановился. Я взял сумку, вышел вслед за отцом на перрон.

– Не тратьте денег на автобус, туда можно дойти пешком, – сказали отцу в справочном бюро.

Мы шли молча. Сумка казалась тяжелой: несъеденный завтрак, огромная Библия и еще несколько книг, которые я зачем-то захватил в последний момент, хотя мог бы взять вместо них легонькую дискетку. Чтобы я не потерялся в толпе, отец взял меня за плечо. Он шел слева, поэтому я переложил сумку в правую руку и протянул ему левую, но отец сделал вид, что не заметил ее. Неужели он не изменит своей суровости даже сейчас, когда минута расставания так близка? Я сделал еще одну попытку, но он так и не взял меня за руку.

Неужели ему так легко расстаться со мной? Ведь разлука продлится годы! Может быть, больше встретиться нам не суждено. Отец, ну утешь меня, скажи хоть что-нибудь!

Ты любишь меня?

Ты покинул свой любимый Кардифф, пусть ненадолго, но я знаю, как это тебе нелегко. Ты сделал это ради меня, другого доказательства любви не надо. Отец, я буду очень стараться, стараться изо всех сил, чтобы ты мною гордился.

Впереди показались металлические ворота. Я снова попытался взять отца за руку, но он не вынул ее из кармана.

В молчании мы подошли к КПП, остановились. Часовые открыли ворота. Я собрался прощаться с отцом, но он развернул меня за плечи к воротам и подтолкнул. Ошеломленный, с тяжелой сумкой, я покорно побрел в раскрытую пасть ворот.

Сделав несколько неуверенных шагов, я обернулся. Отец уже шел обратно на станцию. Я помахал ему вслед, надеясь, что он все-таки обернется, проводит меня взглядом хотя бы издалека. Но он даже не замедлил шаг, так и шел, не оборачиваясь, пока не исчез из виду. Словно железное кольцо сомкнулось на моей шее.

Я сморгнул слезу. Так начался мой первый день в Академии.

– Что с вами, мистер Сифорт? – тревожно теребил меня за рукав сенатор Боланд. – Почему вы побледнели?

Я очнулся от воспоминаний, стряхнул с рукава его руку.

– Ничего. Спасибо, все хорошо. – Я подозвал его сына. – Роберт, на территории Академии я не буду с тобой разговаривать или еще каким-либо образом выделять тебя из общей массы. Ко всем кадетам должно быть одинаковое отношение. Понял? И помни, что отец тебя любит, иначе его здесь сейчас не было бы. – Я кивнул сенатору и быстрым шагом вошел в ворота.

### 6

Толливер стукнул в дверь моего кабинета, просунул голову и доложил:

– Кадеты для принятия присяги готовы, сэр.

– Хорошо. – Я выключил дисплей, встал. – Пошли.

– На всякий случай я захватил для вас листок с текстом присяги.

– Толливер! – рявкнул я. Как он посмел!? Как будто не знает, что я помню ее наизусть!

– Так я и знал. – Он шел на шаг позади меня. – Вы, наверно, хорошо помните день, когда присягали?

– Конечно. Помню так, словно это было сегодня. А вы?

– Еще бы! Помню даже место, где я стоял. Мы поднялись по крыльцу в административное здание, вошли в большой зал.

– Смирно! – прогремел ближайший к двери сержант.

Все замерли по стойке «смирно». Лишь некоторые из новобранцев недостаточно расправили плечи и выпрямили спины, но я не обращал на них внимания.

– Вольно! – Я вышел на сцену. – Сержант Радс, построить будущих кадетов в две шеренги.

– Есть, сэр.

Вскоре сорок семь мальчишек и тринадцать девчонок стояли двумя нестройными шеренгами. Я начал речь:

– Я, капитан Николас Эвин Сифорт, начальник Военно-Космической Академии ООН, сегодня приведу вас к присяге. Это не просто формальность, а торжественное обещание Самому Господу Богу верно служить космическому флоту пять лет. Вместе с этим вы принимаете мое опекунство на весь срок обучения вплоть до получения звания гардемарина. Помните, ВКС – это не просто отборные, а самые лучшие войска за всю историю человечества, служить в них – великая честь. Как и всякая клятва, присяга имеет силу лишь в том случае, если дается добровольно. Кто желает принять присягу, поднимите правую руку.

Все новобранцы подняли руки одновременно. Я по памяти начал читать текст присяги:

– Я…

– Я, – повторил за мной нестройный хор будущих кадетов, перешедший в бессвязное лепетание своих имен и фамилий.

– Громче, пожалуйста, – потребовал я, – это торжественная клятва. Клянусь своею бессмертной душой… Хор усилился, зазвучал стройнее:

– Клянусь своею бессмертной душой…

– … выполнять законы Генеральной Ассамблеи Организации Объединенных Наций…

– … выполнять законы Генеральной… Один мальчишка дрожал, у другого на глазах выступили слезы.

– … добросовестно служить в Военно-Космических Силах ООН в течение всего срока службы…

– … и подчиняться всем законным приказам и приказаниям своих командиров. Да поможет мне в этом Всемогущий Господь Бог.

Несколько секунд прошли в полной тишине.

– Теперь вы кадеты Космического Флота, – торжественно объявил я, вытянулся по стойке «смирно», четко козырнул, как на параде, повернулся по-строевому и вышел из зала.

В коридоре на полпути к кабинету меня догнал Толливер.

– Господи… Иисусе, сын Божий, – восторженно бормотал он, шагая за мной.

– Что? – обернулся я и чуть не потерял равновесие. Пережитое волнение еще сказывалось.

– Блестяще! Великолепно! Церемония прошла просто… Никогда ничего подобного не слышал!

– Хватит издеваться, – буркнул я.

– В самом деле, я нисколько не издеваюсь, сэр. – Похоже, Толливер говорил искренне.

– Лучше обсудим кое-какие дела.

В кабинете я первым делом сбросил китель (еще в зале меня бросило в жар), включил дисплей, сунул в дисковод дискетку с бюджетом и вывел на экран таблицу расходов.

– Во-первых, – начал я, – в вашу задачу будет входить постоянное наблюдение за расходами. Следите, чтобы мы не превысили указанных норм ни по одной позиции.

– Есть, сэр. Но разве это не прямая обязанность интенданта?

– Вы будете его контролировать. Во-вторых, проверьте, действительно ли Академия получает то, за что платит деньги.

– Понимаю, – усмехнулся Толливер, – в некотором смысле я буду генерал-инспектором.

– Мне не до шуток, Эдгар. – На Надежде адмирал Де Марне назначил меня генерал-инспектором, и я взялся за эту работу так рьяно, что в первые же дни отстранил от должности начальника Вентурской базы. Адмирал кипел от гнева. – В-третьих, изучите отчеты за прошлый учебный год. Посмотрите наши заказы. Все ли мы по ним получили? Особое внимание обратите на оборудование и прочие товары, приобретенные за наличный расчет. Обо всех нарушениях и подозрительных заказах докладывайте мне лично.

– У вас есть основания для подозрений?

– Дело в том, что, по словам адмирала Дагани, я имею право тратить деньги из бюджета по своему усмотрению и отчета никто у меня не потребует. Странно все это. Очевидно, такое положение сложилось благодаря привилегированному положению космического флота.

С одной стороны, это хорошо, а с другой, открывает простор для злоупотреблений. Возможно, такой порядок вещей был кем-то придуман из корыстных… – Я прикусил язык. Нельзя критиковать начальство в присутствии подчиненных. – Короче говоря, проверьте на всякий случай.

– Но лейтенант Слик старше меня по должности, ему не понравится, если я буду совать нос в его дела.

– Постарайтесь проводить проверку не слишком открыто. Если же он обнаружит ее и будет чинить препятствия, обращайтесь ко мне.

– Есть, сэр. Насколько строго мы должны придерживаться указанных здесь норм расходов?

– Адмирал сказал, что мы вовсе не обязаны придерживаться каких бы то ни было норм. Более того, я даже могу не отчитываться о количестве кадетов. Понятия не имею, что Дагани имел в виду, но выразился он именно так, а расспрашивать было некогда. Выясните этот вопрос сами. Поищите в кодексах и уставах, спросите у юристов.

– Есть, сэр. Что еще я должен сделать?

– Пока это все. Идите.

Толливер ушел. Заложив руки за голову, я откинулся на удобную спинку кожаного кресла. Наверно, сейчас новоиспеченные кадеты получают на складе обмундирование. Древний ритуал, неизменный для призывников всех времен. Вначале им выдадут серые штаны, потом белые рубашки, потом серые кители. Подходящие по размеру ботинки и нижнее белье новобранцы будут выбирать из огромных куч.

Потом сержанты поведут их в казармы. Слушаться сержантов кадетам придется беспрекословно, а изредка заглянувший в казарму офицер, перед которым по стойке «смирно» вытягиваются даже сержанты, тринадцатилетним кадетам покажется чуть ли не богом, на минуту снизошедшим с небес.

– … В шеренгу по одному становись! Равняйсь! Ты, болван, направо надо смотреть, а не налево! Щас подвинчу башку!

Он был мускулистым, широкоплечим, ростом под метр девяносто. Мы содрогались, когда он рычал на нас, словно тигр. Таков был сержант Дарвин П. Свопе. Для нас он был Богом.

Мы пошли разболтанным строем в казарму Вальдес-Холл. В одной руке я держал связку только что выданного обмундирования, в другой – сумку, с которой приехал из дому.

– Первые пятнадцать человек в шеренгу по одному у правого ряда коек, остальные у левого! Каждому встать у своей койки! – прогремел сержант.

Мы вошли в казарму. Я остановился у койки, которой на несколько месяцев предстояло стать моей, переглянулся с взъерошенным соседом. Его улыбка погасла, как только вошел сержант.

– Крууугом! – проревел сержант. – Поставить вещи у коек! Кругом! Руки по швам! Вам уже говорили, как меня зовут, но некоторые из вас сегодня туго соображают, поэтому напоминаю: я сержант Свопе. Наверно, вы знаете, что сержантов обычно не называют сэрами. Однако, поскольку вы еще дети, будете называть меня сэром. Впрочем, иногда можно сержантом. На приказы и вопросы будете отвечать: «Есть, сэр», «Так точно, сэр» или «Да, сэр». И вообще, вы обязаны называть сэром всякого, кто не носит серую форму, если это, конечно, не женщина. К женщинам вы будете обращаться «мэм». Поняли?

– Да, сэр, – ответили мы хором. Я уже потел в своей теплой фланелевой рубашке.

– Правильный ответ: «Есть, сэр». Так надо отвечать на приказы. А на вопросы надо отвечать: «Да, сэр».

В шеренге напротив меня поднял руку высокий, нескладный кадет.

– Спрашивай, – великодушно разрешил ему сержант Свопе.

– Вы спросили нас, поняли ли мы ваши объяснения, – сбивчиво залепетал долговязый, – значит это был вопрос, но вы сами только что сказали, что на вопросы надо отвечать: «Да, сэр». Почему же на этот вопрос мы должны отвечать: «Есть, сэр»?

Сержант не спеша, с доброй улыбкой подошел к пытливому пареньку, приветливо поинтересовался:

– Фамилия?

– Фон Халштейн. Эрих фон Халштейн.

– Так вот, Эрих фон Халштейн, для начала пробе-жись… пробегись вокруг казармы семь раз. Даю две минуты. Бегом марш!

Эрих оторопело выпучил на сержанта глаза, но пререкаться не осмелился.

– Да, сэр! – отчеканил он и метнулся к двери.

– Назад! – грянул сержант. Кадет испуганно тормознул, потрусил обратно. – А теперь, салага, скажи, приказ это был или вопрос?

– Приказ, сэр.

– Как ты сам только что остроумно заметил, на приказ надо отвечать… как?!

– Есть, сэр!

– Молодец, – похвалил беднягу грозный сержант и вдруг снова рявкнул, как тигр:

– Три наряда за неподчинение! Каждый наряд означает два часа непрерывных упражнений в спортзале. А пока вокруг казармы бегом марш!

– Да… Есть, сэр! – Остроумный кадет пулей вылетел в дверь.

– Салага, – проскрежетал сержант, – Еще есть вопросы?!

Вопросов, естественно, не было. Запыхавшийся остряк вернулся и схлопотал еще один наряд за медлительность. Сержант скомандовал нам:

– Выложить все из сумок на кровати! Снять все, в чем прибыли из дому, сложить на подушки и шагом марш в душ!

Я побледнел. Как же так? Раздеться догола при всех? Но ведь тут есть и девочки! Нет! Это выше моих сил.

– После душа, – гремел сержант Свопе, – я-наугад проверю двух кадетов. Если они окажутся плохо вымытыми, всем вам придется туго! Выполнять приказ! Живо!

Сомнения терзали меня лишь до того страшного мгновения, когда на меня устремился взгляд Свопса. Едва живой от ужаса, я быстренько начал раздеваться. В казарме стояла такая тишина, что слышалось шуршание одежды.

Прикрываясь обеими руками, я с толпой голых кадетов вошел в душ. Большинство мальчишек были настолько смущены, что даже украдкой не посматривали на девчонок. Я мылся со всей мыслимой тщательностью и молил Бога о том, чтобы страшный сержант не заметил на моем теле случайной соринки.

Когда мы, обмотав чресла полотенцами, вернулись в казарму, сержант уже почти разделался с нашими пожитками. На моей кровати остались книги, дискетки и бумага для писем. Домашняя одежда валялась у сумки на полу.

– Сейчас вы наденете кадетскую униформу, – распоряжался сержант Свопе. – Потом затолкаете в сумки, привезенные из дома, все то, что лежит на полу. Они будут находиться в камере хранения. А то, что осталось на койках, сложите в армейские сумки, которые лежат под койками. Потом отнесете полотенца обратно в душ и выстроитесь перед казармой. Я поведу вас к парикмахерам. Да, кстати… Ты и… ты. Идите сюда, проверю, как вы вымылись.

Я вздохнул с облегчением. Слава Богу, его выбор пал не на меня.

Отупевших и послушных от потрясения, сержант повел нас в парикмахерскую, потом в столовую, оттуда обратно в казарму, где мы весь вечер учились заправлять койки так, чтобы даже сержанту придраться было не к чему.

– Отбой будет через полчаса, – объявил Свопе. – К этому времени вы должны быть в трусах и майках. Я проверю. В санузел сходите до отбоя.

Боже мой! Я зажмурился от страха. В огромном совмещенном санузле туалетные кабинки были без дверей и располагались напротив умывальников. Испражняться при всех?! Немыслимо! Я не смогу. По крайней мере, несколько дней, пока не привыкну.

Наступило время отбоя. Кадеты сидели на койках в нижнем белье и тихо переговаривались. Я угрюмо молчал, мне хотелось лишь одного: вернуться в свою комнату в доме отца. Отчий дом. Пусть там скрипучая кровать, но зато какое благословенное уединение! Вернулся сержант, пригасил свет.

– Сядь к нему на койку, – неожиданно мягким голосом попросил он одного из кадетов, показывая на мою койку. – И ты, – ткнул он в первую попавшуюся девчонку.

Они послушно сели по обе стороны от меня. Девчонка явно была смущена, вся сжалась, сложила на груди руки. Я сидел как деревянный, стараясь не соприкоснуться с ней плечами.

– Вы прибыли из разных стран. Кто-то из Северной Америки, кто-то из Германии, двое из Лунаполиса. Короче, со всех концов света, – негромко говорил сержант, медленно прохаживаясь между рядами коек. – Но теперь это в прошлом. Теперь все будет иначе. Теперь вы все из казармы Вальдес-Холл. Это ваш дом, все вы братья и сестры. – Он остановился у моей кровати. – Сифорт, потрогай ее лицо. Смелее, обеими ладонями. Не бойся, она не кусается. А ты, Сандерс, положи руку ему на плечо, – приказал он девчонке. – Вы не должны стесняться прикасаться друг к другу. Прикасайтесь!

Смущенный до одури, я осторожно протянул одеревеневшие пальцы к лицу девочки, вернее кадета Сандерс, а мальчишка, вернее кадет, сидевший с другой стороны, положил мне на колено руку.

– Отныне вы члены воинского братства, лучшего за всю историю человечества, – тихо наставлял нас Свопе. – Вы братья и сестры, поэтому не должны стесняться показываться друг перед другом нагишом, не должны стесняться товарищеских прикосновений. Вы все одна семья, у вас общие задачи, общая честь, общий позор. Если вы предадите своего товарища, значит, вы предадите весь Космический флот и нарушите клятву самому Господу Богу. Пройдут годы, вы будете летать к дальним планетам сквозь мрак, пустоту и холод, и тогда по-настоящему почувствуете себя частицей единого целого, поймете, что вместе с вами в корабле незримо присутствуют все офицеры Военно-Космических Сил. А пока вы должны по мере сил прилежно учиться ради ваших товарищей. Конечно, не все у вас получится сразу, за ошибки вас будут наказывать, но в конце концов вы станете истинными офицерами. Сегодня утром вы были для ВКС посторонними, чужаками, а теперь вас объединяет не только казарма, но и общее стремление доказать, что вы достойны нашего доблестного флота. По кроватям! Спокойной ночи. Наконец я остался на кровати один, забрался под одеяло. Наступила мертвая тишина.

И вот теперь мои подопечные кадеты вступали в новую для них жизнь. Спустя пять дней я привел к присяге следующий поток новобранцев. Церемония прошла так же. За неделю сенатор Боланд звонил трижды, пытаясь выяснить, как поживает его сынок Роберт, и все три раза мне удалось уклониться от разговора. Сенатора в благополучии его сынка успешно заверял сержант, разумеется, теми же стандартными фразами, какие были заготовлены для всех родителей.

Закончились каникулы у второкурсников. Часть из них надо было отправлять в Фарсайд. Поначалу я намеревался сам туда полететь, но потом передумал. Все-таки от Девона до Нью-Йорка добраться легче, чем от Луны. В любой момент из клиники могла позвонить Анни.

Космический флот усиленно патрулировал Солнечную систему, но рыбы больше не появлялись.

Мы приняли третий поток новобранцев, потом четвертый. С каждым днем во мне усиливалось беспокойство. Я бродил по Академии, наблюдал за муштрой кадетов и поражался терпению сержантов. Однажды вечером я шел мимо казарм, старательно обходя те, в которых уже поселились кадеты. У сержантов и без меня хватает забот, нечего беспокоить их бессмысленными инспекциями. В задумчивости я остановился у незаселенного корпуса. Это была казарма Вальдес-Холл.