Дэвид Файнток
Надежда гардемарина

Первое путешествие Николаса Сифорта на борту космического корабля «Гиберния» в год 2194-й, от Рождества Христова.

Посвящается Рику из Толедо и Ардату Мэйхару, которым я обязан выходом этой книги в свет, а также Дженни, сделавшей ее достойной внимания.

Часть I

12 октября, год 2194-й от Рождества Христова

1

– Смирно! – скомандовал я, но опоздал. Алекс и Сэнди не успели вытянуться в струнку: из-за поворота коридора показались два старших лейтенанта «Гибернии».

Все замерли. Сценка была просто ошеломительная: я, побагровевший от ярости старший гардемарин; пышнотелая миссис Донхаузер, взиравшая, разинув от удивления рот, на мыльную пену, свисавшую с ее кофты; два моих курсанта, вытянувшиеся по стойке «смирно» возле переборки и все еще сжимавшие в руках полотенца и тюбики с кремом для бритья; и, наконец, лейтенанты Казенс и Дагалоу, ошарашенные видом расшалившихся, застигнутых врасплох гардемаринов на борту межзвездного корабля Военно-Космического Флота Объединенных Наций. Впрочем, корабль пока стоял у причала орбитальной станции «Ганимед»

Спустись я с мостика на несколько секунд раньше, все было бы в порядке. Но как раз в это время я помогал миссис Дагалоу закончить регистрацию нового корабельного оборудования.

Лейтенант Казенс был краток.

– Вы тоже, мистер Сифорт, к переборке.

– Есть, сэр! – Я встал в строй и застыл по стойке «смирно», боясь даже глазом моргнуть. Вот уж не думал, что друг может так подвести. Возмущению моему не было предела.

Алекс Тамаров, весь потный, стоял рядом со мной. Шестнадцатилетний, он был третьим по старшинству и, когда я прибыл на корабль, встретил меня в штыки, но кончилось тем, что мы подружились. Однако эта последняя проделка Алекса и Сэнди не сулила нам ничего хорошего.

В свете слабо освещенного коридора я заметил, как лукаво блестели глаза миссис Дагалоу, когда, забрав тюбик с кремом у Сэнди Уилски, она передала его лейтенанту Казенсу, и в который раз пожалел, что не эта милая девушка старший лейтенант. Что же до мистера Казенса, то он буквально упивался своей властью.

– Ваше, курсант? Вы уже бреетесь? – бросил он отрывисто. За пять недель, проведенных на борту «Гибернии», находившейся тогда на станции «Околоземный порт», я ни разу не видел, чтобы Сэнди в свои четырнадцать лет пользовался бритвой. Откуда же он ее взял? Может быть, у меня? Мне было семнадцать, и я изредка брился.

– Нет, сэр. – Сэнди пришлось отвечать, у него не было выбора. – Это мистера Хольцера. – Я закусил губу. Господи Боже мой, Хольцера! Только этого не хватало.

Несколько недель назад Вакс, которому было почти девятнадцать, должен был стать старшим гардемарином, но не стал и возненавидел меня. Причем даже не скрывал этого. Он был вполне сформировавшимся парнем, регулярно брился и занимался штангой. Из-за его силы и грубости мы перед ним пасовали.

– Мадам, примите мои искренние извинения, – повернулся лейтенант Казенс к миссис Донхаузер, – уверяю вас, эти дети (последнее слово он выплюнул, как змея – яд) не побеспокоят вас больше. – Глаза его горели от злобы.

– Ничего страшного, – спокойно сказала миссис Донхаузер, которую случившееся больше не сердило, скорее, забавляло. – Они просто играли…

– Хороши игры! – Пальцы мистера Казенса прямо-таки впились в тюбик. – Не нашли ничего лучшего, как обливать друг друга пеной для бритья! А еще будущие офицеры военного корабля!

– Это ваши проблемы, лейтенант, – невозмутимо ответила миссис Донхаузер. – А я ни на что не жалуюсь и хочу, чтобы вы это знали. Всего хорошего. – С этими словами она направилась к пассажирским каютам, видимо, сменить кофту.

Ошеломленный лейтенант Казенс на какой-то момент онемел, а потом повернулся к нам:

– В жизни не видел более дурацких шуток. И в такой компании мне предстоит семнадцатимесячное путешествие к Надежде.

Я набрал воздуха в легкие:

– Простите, сэр. Я один во всем виноват.

– Хорошо, что вы это понимаете, – сказал Казенс язвительным тоном. – Вот, значит, как вы воспитываете будущих офицеров, мистер Сифорт?

– Нет, сэр, – ответил я, сильно усомнившись в собственных словах. Не мое ли дружеское отношение к Сэнди и Алексу повлияло на их поведение? Подчиняйся они Ваксу Хольцеру, ничего подобного не случилось бы.

– От таких идиотов можно ждать всякого, но ваша обязанность контролировать их! Что если бы это увидел командир?

Господи, спаси и помилуй! Угоди они пеной не в миссис Донхаузер, а в командира Хага, не избежать бы им бочки, а то и гауптвахты, а мне – понижения в чине до юнги. Мистер Казенс прав на все сто. Я чувствовал свою вину и молчал.

– Отвечай, щенок!

Тут вдруг вмешалась лейтенант Дагалоу:

– Мистер Казенс, Ник был на дежурстве. Он не мог знать…

– Его долг следить за дисциплиной своих подчиненных.

Я и следил, когда бывал с ними. Что еще мог я сделать?

Миссис Дагалоу между тем продолжала настаивать:

– Они ведь совсем мальчишки, мы пока находимся на станции «Ганимед». Они просто спускали пары…

– Не забывайте, Лиза, что кроме занятий с компьютером у нас есть и другие обязанности. Они должны вести себя как мужчины, и наш долг научить их этому. – Ехидство Казенса было всем хорошо известно, а потому миссис Дагалоу не восприняла его слова как выговор и, не обратив на его тон никакого внимания, сказала:

– Они научатся.

– К тому времени, когда у нас кончится крем для бритья? – презрительно бросил Казенс, но уже не так жестко. Он повернулся к Лизе. – Подумайте, ведь к концу рейса некоторым из них предстоит производство в офицеры. Впрочем, вряд ли хоть одному из этих болванов когда-нибудь присвоят звание лейтенанта. А что если на Надежде один из нас получит другое назначение? Вы хотите, чтобы на вахте стояли эти глупые мальчишки, еще вчера гонявшиеся друг за другом с кремом для бритья?

– У нас будет время их научить. Ник примет необходимые меры.

– Разумеется, так я и сделаю. За каждый проступок они получат у меня по два часа гимнастических упражнений до пота. Это их утихомирит, по крайней мере на какое-то время.

– Примет? – Тон лейтенанта Казенса снова стал ледяным. По спине у меня пробежал холодок. – Ни для кого не секрет, Ники не следовало назначать командиром. – Тут даже лейтенант Дагалоу нахмурилась: это был явный подрыв моего авторитета. Но мистер Казенс продолжат как ни в чем не бывало: – Он, как всегда, погрозит им пальчиком.

Это было несправедливо. Я просто старался сам управляться со своими подчиненными, не привлекая других офицеров, как это, собственно говоря, и принято. Но данный случай был исключением.

– Выпороли бы обоих, и дело с концом. Не такой уж серьезный проступок.

– Нет, пусть Ники сам разбирается с ними. – Я краешком глаза заметил, как спало у Алекса напряжение и он слегка опустил плечи. Но тут мистер Казенс неожиданно мягким тоном добавил: – Попробую поучить мистера Сифорта усердию. Следуйте за мной, гард. – И он направился к своей каюте.

Через полчаса я стоял перед люком нашего кубрика, стиснув зубы, чтобы не заплакать. На глаза наворачивались слезы от жгучей боли и морального унижения, которые мне пришлось испытать на ненавистной бочке.

Когда я вошел в тесный кубрик, Сэнди и Алекс лежали на койках, не осмеливаясь вымолвить слова. Я снял китель, повесил на стул и тоже лег – медленно, осторожно.

Через некоторое время Алекс тихо сказал:

– Мистер Сифорт, я очень виноват. Очень. – Алекс, согласно традиции, называл меня по фамилии, даже когда мы оставались одни. В конце концов, я был старшим гардемарином. Один Вакс Хольцер плевал на эту традицию.

Я подавил в себе ярость: пороть должны были Алекса, а не меня.

– Спасибо, – ответил я. Тело ниже поясницы горело. – Думать надо было, прежде чем делать. И тебе, и Сэнди.

– Да, мистер Сифорт.

Я закрыл глаза, стараясь преодолеть боль. В Академии у меня это иногда получалось.

– Кто начал? – спросил я.

– Я, – ответили оба разом.

Я вцепился пальцами в подушку:

– Сэнди, говори ты.

– Мы умывались. Алекс плеснул в меня. Потом я в него. – Он поднял глаза, посмотрел на выражение моего лица и сглотнул.

Валяли дурака, как все ученики Академии.

– Дальше.

– Потом он шлепнул меня полотенцем, а я схватил крем для бритья. Он погнался за мной, мне пришлось выбежать, и я запустил в него кремом, когда появилась миссис Донхаузер. – Я ничего не ответил. Через минуту он снова заговорил: – Мистер Сифорт, сожалею, что доставил вам неприят…

– Еще не так пожалеешь! – Я сел, поразмыслил немного и снова откинулся на койке. – Сюда никто не заглядывает, и вы можете вести себя как хотите. Но выбегать в коридор… Мистер Казенс прав, вы идиоты.

Алекс покраснел; Сэнди усиленно рассматривал кончики пальцев.

Я был зол, но нисколько не удивлялся случившемуся. Чего еще можно ждать от мальчишек, даже на борту космического корабля? Будущий космический навигатор должен отправляться в космос совсем молодым, иначе слишком велик риск возникновения меланомы Т.

К сожалению, на таком огромном и дорогом судне, как «Гиберния», не оставалось места для мальчишеских забав.

– Каждому по четыре штрафных балла, чтобы вышибить дурь из головы, – буквально прорычал я. Сурово, но мистер Казенс дал бы гораздо больше. Задница у меня до сих пор горела. – Я запишу это как нарушение правил гигиены. Алекс, тебе еще два лишних балла.

– Но начал я, – искренне запротестовал Сэнди.

– Ты выбежал в коридор, и на этом все следовало закончить. Но мистер Тамаров помчался за тобой. Сколько у тебя наберется штрафных, Алекс?

– Девять, мистер Сифорт. – Он побледнел.

– Быстро избавься от них, – проворчал я. – У меня не то настроение, чтобы смотреть на все сквозь пальцы. – Десять штрафных баллов означали бы для него порку, какую только что задали мне. Придется Алексу быть осторожным, пока не отработает свои штрафные баллы. – Приступайте немедленно, у вас еще два часа до обеда.

– Есть, мистер Сифорт! – Они скатились с коек, быстро обулись, надели кители и удалились в спортивный зал, оставив меня наконец в одиночестве. Я лег на живот и погрузился в свои страдания.

– Вам пора, мистер Сифорт. – Алекс Тамаров тряс меня, вырывая из беспокойного сна, из унылой кухни родительского дома, где я, сидя на скрипучем стуле, сражался с заданием по физике под бдительным отцовским оком.

Я стряхнул с себя назойливую руку Алекса.

– Мы отчаливаем в начале ночной вахты. – Все еще сонный, я, поморгав, открыл глаза.

В двери кубрика с издевательской ухмылкой стоял Вакс Хольцер.

– Пусть спит, Тамаров. Лейтенант Мальстрем не будет возражать, если он опоздает.

Пошатываясь, я поднялся с койки. О моем опоздании будет доложено мистеру Казенсу, а после случившегося два дня назад упаси меня Бог снова навлечь его гнев. Взглянул на часы. Ого! Проспал целых шесть часов!

Мгновенно вскочив, я схватил со стула свой голубой китель и, торопливо засовывая руки в рукава, пытался одновременно отполировать о штанины носок ботинка.

– Мы не обязаны его будить! – с нескрываемым презрением произнес Вакс. Я молчал. Он повернулся и пошел на свой пост в рубку связи. Сэнди Уилски поплелся за ним.

– Спасибо, Алекс, – пробормотал я, чуть не сбив его с ног в дверном проеме. Выскочив в круговой коридор, я пробежал мимо восточной лестницы и помчался к воздушному шлюзу, на ходу приглаживая волосы и поправляя галстук. Едва я добежал до своего поста, как услышал доносившийся из громкоговорителей голос капитана Хага.

– Отдать швартовы!

Лейтенант Мальстрем рассеянно козырнул в ответ на мое приветствие, не отрывая глаз от матроса, отвязывающего носовой страховочный линь от станционного пиллерса.

– Конец убран, сэр, – отрапортовал матрос. Согласно уставу я повторил его слова мистеру Мальстрему, словно он и так их не слышал. Лейтенант жестом приказал мне продолжать.

– Закрыть внутренний люк, мистер Говард. Приготовиться к расстыковке. – Я старался говорить капитанским тоном, что так естественно получалось у лейтенантов «Гибернии».

– Есть, сэр! – Матрос Говард нажал кнопки на пульте. Толстые створки люка из прозрачного трансплекса плавно заскользили и сомкнулись в центре, плотно запечатав корабль.

Лейтенант Мальстрем, открыв небольшое отделение, повернул вниз находившийся там рычаг. Из воздушного шлюза донеслись сдавленный гул и щелканье.

– Внутренний люк носового шлюза закрыт, сэр. Стыковочные захваты разомкнуты, – доложил он на капитанский мостик.

– Отлично, мистер Мальстрем. – Обычно грубый голос командира Хага, воспроизводимый переговорным устройством, казался лишенным всяких эмоций. После трех коротких гудков корабельной сирены снова раздался далекий голос капитана: – Отчалить.

Мы с лейтенантом Мальстремом выполнили свои обязанности, и теперь нам оставалось лишь наблюдать, как боковые маневровые двигатели выбрасывают одну за другой крошечные струйки реактивного топлива, создавая легкую качку. Присоски корабельного воздушного шлюза неторопливо вышли из соответствующих частей шлюза причала. Корабль Флота Объединенных Нации «Гиберния» медленно отходил от станции «Ганимед». Когда расстояние между нами достигло примерно десяти метров, я посмотрел на лейтенанта Мальстрема:

– Прикажете закрыть, сэр? – Он кивнул.

Я отдал приказ. Алюмалоевые половинки внешнего люка плавно сомкнулись, закрыв вид на удалявшуюся станцию. Лейтенант Мальстрем включил связь.

– Внешний люк носового шлюза закрыт, сэр.

– Закрыт, отлично.

Судя по голосу, командир был очень занят. Он вместе с пилотом готовил корабль к синтезу. Меня слегка подташнивало от уменьшения веса. Влияние гравитронов станции постепенно уменьшалось, а капитан еще не включил наши.

Мы молча ждали. Каждый думал о своем.

– Помаши рукой, Ники, – тихо сказал лейтенант Мальстрем.

– Уже помахал в Лунаполисе, сэр. – Я, конечно, мог бы взгрустнуть по Кардиффу, а также по ставшему близким Лунаполису и даже по ушедшей в прошлое Фарсайдской Академии, где я пребывал в качестве кадета три года назад. Но станция «Ганимед» – совсем другое дело. Прошло уже больше месяца с тех пор, как я выплакал свою грусть в укромном уголке одного из баров, запрятанного в недрах Лунаполиса. Теперь я был готов ко всему.

Включились двигатели ядерного синтеза. Звезды в круглом иллюминаторе стали красными, потом голубыми. Когда же двигатели достигли максимума своей мощности, голубой цвет перешел в черный.

Мы вошли в синтез.

«Гиберния» с ослепленными внешними сенсорами неслась прочь из Солнечной системы на гребне N-волны, сгенерированной двигателями нашего корабля.

– Всей команде, корабль стартовал со станции, – прозвучал хриплый голос командира.

Я запер пульт дистанционного управления Говарда в сейфе воздушного шлюза.

– Сыграем в шахматы, Ник? – обратился ко мне лейтенант Мальстрем после того, как ушел матрос.

– Да, конечно, сэр. – Мы прошли по коридору на офицерскую половину.

Спартанская каюта лейтенанта представляла собой безоконный серый кубик площадью четыре квадратных метра и высотой два с половиной. Мистер Мальстрем поставил игральную доску на койку, я сел на серое морское одеяло в изножье кровати, а он – в изголовье, где лежала подушка.

– Я должен научиться выигрывать у тебя, – сказал он, расставляя фигуры. – Это единственное, на чем я способен сосредоточиться, не считая служебных обязанностей.

Я вежливо улыбнулся, потому что не собирался проигрывать. Я не обладал многими талантами, но в шахматы играл хорошо. Дома, в Кардиффе, я был полуфиналистом в своей возрастной группе. Потом, когда мне исполнилось тринадцать, отец привел меня в Академию.

Согласно нашим собственным правилам, на ход давалось полминуты. С момента, когда «Гиберния» покинула «Околоземный порт», я выиграл двадцать три раза, он дважды. На этот раз, чтобы одержать победу, мне понадобилось двадцать пять ходов. Потом по установившейся традиции мы торжественно пожали друг другу руки.

– Когда мы вернемся с Надежды, мне будет тридцать пять. – Он печально вздохнул, – А тебе двадцать.

– Да, сэр, – ответил я, ожидая, что он скажет дальше.

– Чего тебе больше жаль, – спросил он вдруг, – потерянные годы или проведенное на корабле взаперти время?

– Я не считаю их потерянными, сэр. По возвращении у меня будет достаточно часов налета, чтобы стать лейтенантом, если я сумею пройти комиссию. На Земле я не смог бы даже мечтать об этом. – Я не решился признаться ему, насколько сильны во мне амбиции.

Он ничего не ответил.

– Тридцать четыре месяца туда и обратно, – сказал я, помолчав. – Не знаю, сэр. Как и другие, я боюсь клаустрофобии. – Я отважился на улыбку. – Все зависит от того, буду ли я эти три года играть в шахматы с вами или вытягиваться перед лейтенантом Казенсом. – Тут я спохватился, что перешел дозволенные границы, но ничего особенного не произошло.

Лейтенант Мальстрем подумал и со вздохом произнес:

– Я не собираюсь критиковать коллегу, тем более перед младшими чинами. Но мне непонятно, как он вообще попал в Академию.

«А главное, как окончил ее», – мелькнула у меня мысль. Вот если бы мистеру Мальстрему поручили обучать нас навигации! Но в его основные обязанности входило обеспечение безопасности корабля и контакты с пассажирами. Я лишь подумал об этом, но сказать не решился.

Я побрел в свой кубрик. Там сидел на полу, скрестив ноги, Сэнди Уилски с сосредоточенным видом. Вакс Хольцер, нахмурившись, задавал ему вопросы, сидя на своей койке.

– Ну и?..

Сэнди пожал плечами и в отчаянии выпалил:

– Не знаю, мистер Хольцер.

Вакс прищурился:

– Ты что, все еще кадет? Неужели гардемарин может не знать, где находится корабельный арсенал?

Я прошел через комнату, словно не замечая обращенный на меня полный надежды взгляд мальчишки. Вакс имел право его потерзать. Как и все мы: Сэнди был самым младшим, он только что окончил Академию.

– Простите. – Сэнди не сводил с меня глаз, тщетно ища поддержки.

Такие вещи гардемарин должен знать. Я сбросил туфли и плюхнулся на койку.

Вакс строгим тоном продолжал задавать вопросы:

– В чем состоит миссия Военно-Космического Флота?

Сэнди оживился:

– Миссия Военно-Космического Флота Объединенных Наций состоит в поддержке милостью Божьей правящего Правительства Объединенных Наций и защите колоний и форпостов человеческой цивилизации. Военно-Космический Флот должен обеспечивать оборону Объединенных Наций и их… их… – Он запнулся. Вакс бросил на него свирепый взгляд и закончил:

– …и их территорий от всех врагов, внешних и внутренних, транспортировать все грузы в космосе, сопровождать лиц, направляющихся в колонии или обратно для проведения законного бизнеса, а также выполнять приказы Адмиралтейства. Раздел I, статья 5 устава.

– Да, мистер Хольцер.

– Это стоит одного или даже двух штрафных баллов, Ники, – заявил Вакс.

Я промолчал. Дай Ваксу волю, так младшие чины проведут всю жизнь в спортивном зале. Только у меня было право назначать штрафные баллы своей команде. Но Вакс располагал другими способами портить им жизнь.

– Управление лазерами?

– В орудийной… Я имею в виду, в рубке связи. – Сэнди сдвинул брови. – Нет, должно быть… Я хочу сказать…

Вакс нахмурился:

– Сколько потребуется отжиманий…

Несколько отжиманий не повредили бы Сэнди. С нами проделывали кое-что и похуже. Но Вакс действовал мне на нервы. Возмущало и то, что мальчишка называл его мистером Хольцером. По традиции младшие называли мистером только старших гардемаринов.

Я отрывисто бросил:

– Управление лазерами осуществляется из рубки связи. Это надо знать. Ты что, спал на уроках по артиллерийской подготовке?

– Нет, мистер Сифорт. – На лбу у Сэнди высгупил пот. Теперь против него оказались двое. Я сбавил тон:

– На некоторых кораблях лазеры находятся в отдельном помещении, так называемой орудийной. На старых кораблях так назывались кают-компании для гардемаринов.

– Спасибо, – смиренно ответил Сэнди.

Вакс проворчал:

– Ему следовало бы это знать.

– Ты прав. Не знать устройства корабля – позор, Сэнди. Отожмешься двадцать раз. – Это еще что. Вакс заставил бы его отжаться пятьдесят.

Обед проходил, как всегда, в общей, а не в офицерской столовой, и я глотал воду со льдом в ожидании гонга. Дождавшись, встал и наклонил голову, как все офицеры и пассажиры. Командир Хаг – коренастый, седеющий и аристократичный – начал вечерний ритуал.

– Отец наш Небесный, сегодня на корабле Флота Объединенных Наций «Гиберния» 19 октября 2194 года. Благослови нас, наше путешествие и пошли здоровье и благополучие всем, кто у нас на борту.

– Аминь. – Заскрипели стулья, когда все стали садиться.

Молитву на кораблях, бороздивших космос на протяжении последних ста шестидесяти семи лет, всегда произносил командир как представитель Правительства, а значит, и Объединенной церкви. Все судовые команды, в том числе и наша, считали присутствие пастора плохой приметой, и священники, оказавшиеся на борту «Гибернии», совершали путешествие в частном порядке. Так было почти на всех кораблях.

– Добрый вечер, мистер Сифорт.

– Добрый вечер, мадам. – Миссис Донхаузер, весьма импозантная в своем элегантном и в то же время практичном костюме, направлялась в колонию Надежда в качестве посланника анабаптистов.

– Как прошли сегодня ваши занятия йогой, успешно?

Она приветливо улыбнулась. Женщина верила, что регулярные занятия йогой позволят ей в целости и сохранности добраться до Надежды. Ее миссия заключалась в том, чтобы обратить всех и каждого из двухсот тысяч обитателей колонии в свою веру. Я знал ее достаточно хорошо и не сомневался в успехе ее миссии.

Наша государственная религия являлась смесью протестантства и католицизма. Она образовалась в результате Великого Иеговистского Воссоединения после того, как ересь пятидесятников была подавлена воинами великого и всеединого Бога. Несмотря на это, Правительство Объединенных Наций терпимо относилось к некоторым отколовшимся сектам, к одной из которых и принадлежала миссис Донхаузер. Любопытно, что предпримет губернатор Надежды, если она слишком уж преуспеет в своей миссии. Губернатор, как и командир Хаг, был неофициальным представителем истинной церкви.

В это долгое межзвездное путешествие на борту «Гибернии» отправились одиннадцать офицеров: четыре гардемарина, три лейтенанта, главный инженер, пилот, корабельный врач и командир. Мы завтракали и обедали вместе с другими офицерами в нашей простой, по-спартански обставленной офицерской столовой. А ужинали с пассажирами.

Сто тридцать пассажиров, направлявшихся в процветающую колонию Надежда или дальше, до Окраинной колонии – нашей следующей остановки, – завтракали и обедали в столовой для пассажиров.

Экипаж нижних палуб – их было семьдесят: машинисты, специалисты по связи, рециркуляции, водоснабжению, корабельный юнга, а также менее квалифицированный персонал, работавший на камбузе или обслуживавший наших пассажиров, – имел свою столовую в нижнем помещении.

Места за обеденным столом ежемесячно распределялись интендантом. Исключение составлял капитанский столик, за который мог пригласить только сам командир. Мое место в этом месяце было за столом номер семь. В синих форменных брюках, белой рубашке с черным галстуком, начищенных черных туфлях, в синем кителе с погонами и медалями и в фуражке я всегда чувствовал себя за обедом стесненно, не то что Вакс Хольцер, чьей уверенности можно было только позавидовать.

За соседним столиком главный инженер Макэндрюс непринужденно болтал с одним из пассажиров. Этот флегматичный седеющий человек очень умело и без всякого шума управлял своим машинным отделением. Ко мне он относился дружелюбно, хотя и сдержанно. Впрочем, как и к остальным офицерам.

Стюарды разнесли по столикам супницы с густым горячим грибным супом. Мы сами разливали его по тарелкам. Сидевший напротив меня Айя Дин, торговец из Пакистана, ел с нескрываемой жадностью, однако остальные из деликатности старались не замечать этого. Мистер Барстоу – шестидесятилетний старик с лицом в красных прожилках – поглядывал на меня, как бы вызывая на разговор. Но я делал вид, что не вижу. Рэнди Кэрр, атлетического сложения, с безукоризненными манерами, в дорогом костюме пастельных тонов, вежливо улыбался, но смотрел как бы сквозь меня, будто я здесь просто отсутствовал. Его сын Дерек, весьма аристократичный, старался копировать манеры отца. Этот надменный шестнадцатилетний юнец не удостоил членов экипажа ни малейшим взглядом, зато с пассажирами был подчеркнуто вежлив.

– Я начала вести дневник, Ники, – сказала мне Аманда Фрауэл с приветливой улыбкой. Только недавно я узнал, что нашему штатскому директору по образованию всего двадцать лет и что улыбается она не только мне, но и другим гардемаринам и еще двум лейтенантам. Ну да ладно.

– Что же вы написали? – спросил я.

– Написала, что начала новую жизнь, – ответила она просто. – И закончила старую. – Аманда собиралась заняться на Надежде преподаванием естественных наук, а пока стала директором по образованию – давать должности пассажирам на корабле было делом обычным.

– Вы уверены, что это действительно так? – спросил я. – Разве новая жизнь начинается не тогда, когда вы прибываете на новое место, а когда покидаете старое? – Я положил немного салата.

Она не успела ответить, потому что в разговор вмешался Теодор Хансен:

– Справедливо замечено. Мальчик прав. – Хансен, торговец соевыми бобами, миллионер, решил потратить три года жизни, чтобы основать в наших колониях новые плантации и, если все пойдет хорошо, во много раз приумножить свои богатства.

– Нет, мистер Хансен. – Аманда говорила спокойно. – Я не согласна. Путешествие не пробел в моей нынешней жизни и не ожидание новой на Надежде.

Молодой Дерек Кэрр презрительно фыркнул:

– Не пробел, говорите? А что же еще? Неужели все это, – он описал рукой круг, – можно назвать жизнью?

Его тон мне показался обидным, однако я не стал возражать. Но мисс Фрауэл ответила ему как ни в чем не бывало:

– Да, для меня это жизнь. Комфортабельная каюта, лекции, уйма чипов для чтения на головиде, замечательный обед и приятное общество. Не так уж и плохо.

Рэнди Кэрр бесцеремонно толкнул сына в бок. Мальчик сверкнул на него глазами. Отец тоже сердито смотрел на сына. Между ними словно пробежала искра.

– Извините, если я был с вами груб, мисс Фрауэл, – холодно, без малейшего сожаления, произнес Дерек.

Она улыбнулась, и разговор перешел на другие темы. Покончив с запеченным цыпленком, я отключился и представил себя и Аманду в ее каюте. Путешествие длинное. Чем черт не шутит.

– Иногда вы неплохо соображаете, мистер Сифорт! – Лейтенант Казенс, потирая лысину, проверял мое решение на графическом экране. – Но, Господи Боже мой, неужели мистер Тамаров не может постигнуть азы? Если когда-нибудь он вдруг попадет на капитанский мостик, то непременно разобьет корабль.

Мистер Казенс заставил нас рассчитать, когда надо выйти из синтеза, чтобы запеленговать «Селестину» – корабль Флота Объединенных Наций, исчезнувший сто двенадцать лет назад вместе со всем экипажем. Краешком глаза я взглянул на решение Алекса. Он ошибся в математических расчетах при вычислении звездных скоростей. В общем, все правильно, но один ляп все-таки был. И он мог обернуться катастрофой. Возможно, «Селестина» погибла из-за навигационной ошибки, допущенной при расчетах. Кто знает?

– Виноват, сэр, – кротко произнес Алекс.

– Конечно, виноваты, мистер Тамаров, – подхватил лейтенант. – Это же надо, чтобы изо всех гардемаринов флота у меня оказались именно вы! Надеюсь, мистер Сифорт и мистер Хольцер внушат вам, что навигацию надо хорошенько учить. А не смогут – это сделаю я.

Хорошего мало: теперь Вакс Хольцер удвоит свои издевательства, тем более что они с Алексом ненавидят друг друга.

Я и сам не против погонять младших. Все мы через это прошли. Кубриковая муштра укрепляет характер, во всяком случае, принято так считать. Но Вакс получал от нее садистское удовольствие, что меня беспокоило. Естественно, будучи старшим гардемарином, я сам гонял Алекса и Сэнди. Иногда за малейшие нарушения заставлял их стоять на стуле в трусах пару часов и учить наизусть устав или орудовать шваброй. Младшие по званию, они принимали это как должное. Но я решил защитить Алекса от Вакса в меру своих возможностей, не дать зарвавшемуся гардемарину зайти слишком далеко.

– Приступайте к работе. – Раздраженно нажимая клавиши, мистер Казенс очистил экран дисплея Алекса и вывел новую задачу.

Конечно, наши тренировки были лишь моделированием полета, который мы проводили при помощи Дарлы – корабельного компьютера. На самом же деле «Гиберния» находилась в синтезе и все внешние сенсоры ничего не видели.

Первая остановка планировалась на «Селестине» при условии, что удастся найти ее достаточно быстро. Это был крошечный объект, затерявшийся в бездонных глубинах межзвездного пространства. Затем, через несколько месяцев, нам предстояло доставить припасы на орбитальную станцию «Шахтер», находившуюся на расстоянии шестидесяти трех световых лет отсюда, и уже потом лететь дальше на Надежду. Но моделирование моделированием, а мистер Казенс требовал совершенства, и вполне справедливо.

Хотя двигатели синтеза делали межзвездные путешествия практичными, им была присуща естественная нестабильность тяги, в результате чего ошибка в определении расстояния, пройденного кораблем в синтезе, доходила до шести процентов от проделанного пути. Поэтому мы выбирали промежуточный пункт, находившийся от конечной цели на расстоянии по крайней мере шести процентов от всей длины пути, останавливались, повторяли расчеты и производили следующий синтез. Такая процедура застраховывала нас от попадания в звезду – подобное уже случалось в первых полетах. Во время синтеза приборы внешнего наблюдения бесполезны, так что мы фактически слепы и не можем определить свое местонахождение до тех пор, пока не выключим двигатели. Я стучал по клавишам. Как много переменных! Наши N-волны неслись по галактике со скоростью, превышающей скорость любого другого способа связи. Хотя в Военно-Космическом Флоте поговаривали о полетах беспилотных почтовых кораблей, оснащенных двигателями синтеза, практически это не работало. Беспилотные корабли часто исчезали самым таинственным образом. Казалось бы, компьютер может вести корабль так же хорошо, как и человек, но…

– Будьте внимательны, Сифорт!

– Есть, сэр. – Я впился глазами в экран, исправляя ошибку.

Да и стоимость двигателей синтеза так велика, что куда разумнее устанавливать их на корабли с экипажем, доставляющие в колонии людей и грузы, а заодно и почту.

Возможно, когда-нибудь, когда создадут совершенные беспилотные корабли, наша профессия, к великому сожалению, станет ненужной. И все же это замечательная профессия, несмотря на риск заболевания меланомой Т, зловещей раковой опухолью, вызываемой долгим воздействием поля синтеза.

К счастью, подвергавшиеся излучению N-волн в течение пяти лет после наступления половой зрелости за редким исключением приобретали иммунитет. Для взрослых, впервые отправившихся в межзвездное путешествие, риск был невелик, но возрастал с каждым последующим полетом. Поэтому в офицеры начинали готовить рано, а членов экипажа, как мужчин, так и женщин, набирали на короткое время…

– Снова мечтаете, Сифорт? Если о девушке, то идите в свою каюту и мечтайте там.

– Нет, сэр. Виноват, сэр. – Покраснев, я устремил взгляд на экран и снова забегал пальцами по клавишам.

Определить координаты можно, в частности, измерив положение относительно трех известных звезд и сверившись со звездными картами, заложенными в компьютер. Можно также подсчитать флуктуации энерговыделения, измеренные во время синтеза, и учесть процент ошибки, к которой они могут привести. Этот метод дает возможность получить сферу ошибок. Мы могли оказаться в любой точке этой сферы. А потом следовало просто вычислить нашу цель и посмотреть, есть ли что-либо схожее.

Не важно, что говорится в учебниках. Навигация скорее искусство, чем наука.

После урока навигации я сделал Алексу выговор и отослал его в кубрик с чипом для головида «Элементы астронавигации» Ламберта и Грили.

2

Время работало против меня. Двигаясь с завязанными глазами, я нащупал переборку, надеясь не наткнуться на какое-нибудь неожиданное препятствие. И добрался до выходного люка. Запирается изнутри, ручка большая. Значит, я в пассажирской кабине. Вышел в коридор, повернул налево и продолжал медленно двигаться, не отрывая рук от стены. Почему-то возникло ощущение, что поднимаюсь вверх, совсем немного. Значит, я подхожу к лестнице.

Одно из тренировочных упражнений заключалось в том, чтобы вслепую определить свое местонахождение. Нам давали снотворное и будили, едва мы успевали заснуть, неизвестно где. Если времени на ориентацию уходило слишком много, назначались штрафные очки. Думаю, такое упражнение имело бы практический эффект лишь в том случае, если бы одновременно отказали система энергообеспечения корабля и все запасные источники освещения. Однако вряд ли нечто подобное могло случиться.

Я наткнулся на перила. Здесь лестница. Она идет вверх и вниз. Значит, я на втором уровне, в пассажирском отсеке. Где-то рядом каюта Аманды. Мы подружились, и она не раз приглашала меня к себе.

Где же я, в восточном или западном крыле? Если в восточном, то в двадцати шагах от лестницы должен быть спортивный зал. Я не мог припомнить, что находилось в западном, но только не спортзал. Отбросив осторожность, чтобы улучшить время, я, ускорив шаг, пошатываясь, пошел по коридору. Если мистер Казенс поставил в проходе стул, я пропал.

Никакого спортзала.

– Пассажирский отсек, второй уровень, западное крыло, в пятнадцати метрах к западу от лестницы, сэр.

– Очень хорошо. Ники. – Голос лейтенанта Мальстрема, Я снял повязку и зажмурился от яркого света. Мы обменялись улыбками. Представляю, каким тоном сказал бы то же самое наш старший лейтенант.

Вырежьте три диска из пенопласта толщиной в дюйм, положите один на другой, в центре проткните карандашом. Поставьте карандаш на торец и получите грубую модель нашего корабля. Машинное отделение внутри карандаша под дисками. Внизу, под ним, сама двигательная установка, соединенная с камерой волновой эмиссии, расположенной в тупом конце карандаша.

Мы, экипаж и пассажиры, живем и работаем в трех дисках. В верхней части карандаша, над дисками, – грузовой отсек с оборудованием и припасами для колоний на Надежде и Шахтере.

Внутри каждого диска по кругу идет коридор, который так и называется круговым. Он делит диск на внешний и внутренний сегменты. По обе стороны коридора – люки, ведущие в каюты и другие помещения. Кроме того, вдоль коридора на некотором расстоянии друг от друга располагаются герметично закрывающиеся люки, которые делят его на секции. В случае декомпрессии они захлопываются, отделяя разгерметизированную секцию от всех остальных.

Два трапа, или, говоря обычным языком, две лестницы, ведут от третьего уровня восточного и западного отсеков к внушительных размеров помещениям первого уровня. Капитанский мостик – на самом верхнем уровне. Там же каюты офицеров и священная обитель командира, которую я еще ни разу не видел.

Второй уровень предназначен для пассажиров. Правда, некоторые из них расположились на первом, а также на третьем, где проживают члены экипажа.

Пассажирские кабины вдвое больше лейтенантских. А кубрики внизу, на третьем уровне, такие тесные, что даже наш по сравнению с ними кажется просторным. Спали мы в тесноте, но, в общем, места вполне хватало. Такова политика морского ведомства. У членов экипажа есть свой спортивный зал, театр, комната, где можно послушать записи, и комнаты, в которых можно уединиться. И еще своя столовая.

Урок закончился, и мы с мистером Мальстремом поднялись на первый уровень.

У меня оставалось достаточно времени, чтобы подготовиться к уроку на капитанском мостике. Прежде чем предстать перед командиром Хагом, я тщательно вымылся. Брился я всего раз в неделю, так что с этим проблем не было.

Я оделся и почувствовал, как сводит от напряжения живот. Не говоря о том, что до лейтенанта мне было еще далеко, ни о каком продвижении вообще не могло быть и речи, пока я не продемонстрирую командиру свое умение пилотировать корабль.

Я последний раз разгладил складки на форме, набрал воздуха в легкие и решительно постучал в люк.

– Разрешите войти на мостик, сэр.

– Входите. – Командир стоял за навигационным пультом и даже не повернулся при моем появлении. Он посылал за мной и знал мой голос.

Я вошел. Лейтенант Лиза Дагалоу, несшая вахту вместе с командиром, вежливо кивнула. Она никогда не покровительствовала мне, но, по крайней мере, не была такой суровой, как старший лейтенант Казенс.

На мостике меня всегда охватывал благоговейный трепет. На выпуклой передней стене светился огромный навигационный экран, открывая захватывающий дух вид в космос с носа корабля. Конечно, если мы не находились в синтезе. В настоящий момент экраны меньшего размера слева и справа были пустыми. На этих экранах с помощью нашего компьютера Дарлы можно было смоделировать любые условия, заложенные в ее банки памяти. Черное кожаное кресло командира было привинчено к палубе за левым пультом управления. Место вахтенного офицера, которое сейчас предстояло занять мне, находилось справа от него. Никто никогда не садился в кресло командира даже при выполнении тренировочных упражнений.

– Гардемарин Сифорт по вашему приказанию прибыл, сэр. – Разумеется, командир Хаг узнал меня. Считалось бы ЧП, не узнай он хоть одного из одиннадцати офицеров. Но устав есть устав.

– Садитесь, мистер Сифорт. – Командир указал на кресло дежурного офицера. – Я смоделирую систему Надежды, и вы поведете корабль на стыковку с орбитальной станцией.

– Есть, сэр. – На приказы командира полагалось отвечать только так.

Кадеты или совсем зеленые гардемарины, только что окончившие Академию, иногда путались в ответах «Да, сэр» и «Есть, сэр». Это просто. Если вопрос предполагал положительный ответ, следовало говорить «Да, сэр». А на отданный приказ – «Есть, сэр». Несколько посещений бочки старшего лейтенанта – и все усваивали разницу.

Командир Хаг коснулся экрана:

– Но сначала вам надо добраться до Надежды. – Сердце у меня упало. – Начнем с того места, где потерпела крушение «Селестина», мистер Сифорт. Прошу вас. – Он откинулся в кресле.

Я взял микрофон:

– Машинное отделение, приготовиться к выходу из синтеза! – Голос у меня дрогнул, лицо залилось краской.

– Есть приготовиться к выходу из синтеза, сэр, – раздался скрипучий голос главного инженера Макэндрюса. – Управление передано на мостик, – Показания приборов из машинного отделения на пульте управления, разумеется, были сымитированы. Командир Хаг не собирался останавливать синтез только для того, чтобы потренировать гардемарина.

– Понятно, передано на мостик. – Я провел указательным пальцем по верхней части экрана управления двигателями от слова «полный» до слова «стоп». Экраны моделирования ожили. На них засверкали огни так ярко, что у меня захватило дух, хотя я знал все наперед. Мы и представить себе не могли на Земле, сколько здесь звезд! Мириады!

– Подтвердите отсутствие посторонних объектов, лейтенант. Пожалуйста, – добавил я. После урока она снова станет офицером, старшим по званию. Лейтенант Дагалоу склонилась над своим пультом.

При выходе из синтеза прежде всего надо было убедиться, что поблизости нет ни планет, ни кораблей. Такой шанс был одним из миллиона, но относились к нему самым серьезным образом. Дарла всегда проводила сенсорную проверку, однако, несмотря на тройное резервирование, имевшееся в каждой из ее систем, мы не полагались на сенсоры. В навигации не принято доверять машинам. Все еще раз проверяют вручную.

– Посторонних объектов нет, мистер Сифорт. – По правилам, миссис Дагалоу во время теста должна была называть меня «сэр», я ведь действовал как командир. Но стоило ли напоминать ей об этом?

– Определите, пожалуйста, положение корабля, мэм. То есть лейтенант.

Лейтенант Дагалоу ввела команду компьютеру определить положение нашего корабля на карте звездного неба. Экран заполнился цифрами, прозвучал радостный женский голос:

– Положение корабля определено, мистер Сифорт.

– Спасибо, Дарла. – В ответ компьютер слегка пригасил экраны. Не буду задаваться вопросом столетней давности: живая ли Дарла? Споров и сражений по этому поводу было не счесть. Лично я полагал, что… Впрочем, это неважно. По сложившейся традиции с компьютером разговаривали как с человеком. В него были заложены все нужные ответы на вежливые фразы и шутки. В Академии говорили, что экипажу легче общаться с компьютером, обладающим человеческими манерами.

– Рассчитайте, пожалуйста, новые координаты, – попросил я. Лейтенант Дагалоу кивнула.

Но в этот момент раздался голос командира Хага:

– Лейтенант заболела. Посчитайте самостоятельно.

– Есть, сэр. – Мне потребовалось на это двадцать пять минут, и, когда я закончил, пот лил с меня градом. Я был почти уверен, что сделал все правильно, но «почти» не самое лучшее слово, когда на тебя смотрит командир. Я ввел новые координаты для синтеза – короткий прыжок должен был быстро перенести нас к Надежде.

– Координаты получены и поняты, мистер Сифорт. – Это Дарла.

– Главный инженер, синтез, пожалуйста.

– Есть, сэр. Двигатели синтеза… запущены. – Экраны внезапно погасли. Это Дарла моделировала вход в синтез.

– Очень хорошо, мистер Сифорт, – произнес командир ровным голосом. – Сколько времени, по вашим оценкам, потребуется на второй синтез?

– Восемьдесят два дня, сэр.

– Восемьдесят два дня прошло. – Он напечатал команду на своем дисплее. – Продолжайте.

Я снова вывел корабль из синтеза. После экранирования мошного светового потока от солнца типа G системы Надежда мы смогли обнаружить вращающуюся у планеты орбитальную станцию. Лейтенант Дагалоу подтвердила отсутствие посторонних объектов вблизи корабля. Потом она снова заболела, и мне пришлось выполнять самое трудное – вручную причаливать корабль.

– Главный инженер, включить вспомогательные двигатели, – скорее пролаял я, чем проговорил, до боли вцепившись в микрофон.

– Есть, сэр. Двигатели включены. – Мистер Макэндрюс, казалось, только и ждал моего сигнала. Именно так оно и было бы в реальности. Одному Богу известно, сколько раз за долгие годы службы инженеру приходилось проводить такой тест с гардемаринами.

– Руль на ноль тридцать пять градусов. Вперед на две трети.

– Есть две трети, сэр. – Я увидел на экране пульта, как нарастает мощность двигателей, и занервничал. Но тут же напомнил себе, что «Гиберния» все еще в синтезе, что это просто тренировка. Взглянул на экран.

– Наклон десять градусов.

– Есть десять градусов, сэр.

Я осторожно приближался к орбитальной станции, отчетливо видневшейся на экранах и все увеличивавшейся в размерах. Перед окончательным сближением я притормозил корабль.

– Руль на ноль сорок, лейтенант.

– Есть, сэр.

– Сэр, с орбитальной станции доложили, что шлюзы готовы к стыковке.

– Понял: готовы к стыковке, – повторил я, стараясь охватить весь поток информации, поступающий из аппаратуры.

Дагалоу доложила:

– Относительная скорость двести километров в час, мистер Сифорт.

– Вас понял. Двести километров в час. Маневровые двигатели, торможение на пятнадцать, – Струи газов вырвались из ракетных двигателей, тормозя движение корабля.

– Относительная скорость сто пятнадцать километров в час, расстояние двадцать один километр. Корабль по-прежнему двигался слишком быстро.

– Тормозные двигатели, восемнадцать. – Мы постепенно уменьшали скорость, но из-за торможения стали отклоняться в сторону. Я скорректировал движение боковыми маневровыми двигателями.

В обычных двигателях использовали в качестве топлива жидкий водород и жидкий кислород. Вода была дешевой, а ядерные реакторы «Гибернии» производили достаточно энергии, чтобы перерабатывать ее в водород и кислород. Но запасы воды ограничивала емкость резервуаров «Гибернии». Чтобы двигаться быстрее, необходимо затратить больше воды. Сколько же потребуется при торможении? Лишнего не было. Теоретически мы могли добраться до Надежды, истратив всего несколько суповых ложек жидкого водорода и кислорода, но тогда путешествие кончилось бы уже после нашей смерти. Какое соотношение между затратами горючего и выигрышем во времени является оптимальным? Это зависело от количества предстоящих маневров. Хорошая задача со многими переменными.

Сближение проходило негладко. Приходилось отплывать назад и тратить драгоценное горючее, чтобы выровнять корабль и попасть в два ожидающих нас воздушных шлюза. Командир Хаг молчал. Наконец я занял нужную позицию: в двухстах метрах напротив шлюзов и с нулевой скоростью по отношению к орбитальной станции.

– Курс два семьдесят, два толчка. Это сдвинет наш карандаш влево, но он сохранит положение, параллельное станции. – И он поплыл, но слишком быстро. Я забыл, как мало топлива требуется для маневров на небольших расстояниях. Нос «Гибернии» повернулся и оказался в опасной близости к воздушному шлюзу станции.

Я запаниковал:

– Торможение девяносто, один импульс!

Лейтенант Дагалоу выполнила команду, при этом лицо ее оставалось бесстрастным.

Господи, Отец наш Небесный! Я усугубил свою ошибку, отклонив от станции не нос корабля, а корму.

– Торможение два семь ноль. Включить все двигатели!

Экран потемнел, когда орбитальная станция погрузилась в тень нашего корабля.

Зазвучал сигнал тревоги. Изображение на экране неожиданно задрожало. Моя рука судорожно вцепилась в пульт, чтобы удержаться при столкновении, которого так и не последовало.

Заглушая сирену, раздался пронзительный голос Дарлы:

– Потеря герметичности в переднем грузовом отсеке!

– Серьезные повреждения в центральной части корабля! – крикнула миссис Дагалоу.

Главный экран накренился. Голос Дарлы звучал настойчиво:

– Тревога! Повреждение диска! Декомпрессия на втором уровне! – От ужаса меня стошнило.

Командир Хаг повернул ключ на своем пульте управления. Сигнал тревоги исчез, уступив место благословенной тишине.

– Вы убили половину пассажиров, – мрачно сказал он. – Более трети вашего экипажа находится в разгерметизированной зоне, и почти все они, скорее всего, погибли. Ваш корабль вышел из-под контроля. Дыра в корпусе больше, чем носовой шлюз.

Из-за меня корабль получил повреждения большие, чем в свое время «Селестина». Я закрыл глаза, не в состоянии произнести ни слова.

– Встаньте, мистер Сифорт.

Я с трудом поднялся и постарался сосредоточиться.

– У вас все получилось неплохо, кроме посадки, – сказал капитан с добрыми нотками в голосе. – Действовали вы медленно, но установили корабль в нужное положение. Вам не удалось рассчитать свои действия, и поэтому за короткий срок пришлось сделать больше, чем это возможно. В результате вы потеряли корабль.

– Да, сэр. – Я потерял корабль, а вместе с ним и все шансы стать лейтенантом до возвращения на Землю. Он удивил меня.

– Повторите инструкции, Сифорт. Столько раз, сколько понадобится. Надеюсь, на следующем уроке вы сделаете все как надо.

– Да, сэр!

– Вы свободны.

Я тихо вышел. Это был самый плохой день в моей жизни.

– Не хочу говорить об этом, Аманда. – Она сидела, забравшись с ногами на кровать в своей просторной каюте на первом уровне, а я устроился на полу рядом.

У меня не было вахты, а корабельные правила не запрещают офицерам общаться с пассажирами. Флотские власти благоразумно разрешили то, чего нельзя предотвратить.

– Ники, каждый совершает ошибки. Не мучь себя, в следующий раз сделай лучше. И все.

Я с горечью ответил:

– Вакс и Алекс сажают корабль и остаются в живых. А мне, старшему гардемарину, это не удалось.

– Все у тебя получится, – успокаивала она меня. – Надо только еще немножко поучиться.

Я не сказал ей, как лейтенант Казенс будет муштровать меня, чтобы подготовить к следующей тренировке. Хорошо, если под конец я не забуду, как надо одеваться. Эта мысль вызвала отвращение, и я содрогнулся, словно от боли. Вообше-то я не паникер, а к некоторым вещам отношусь по-философски. Иначе мне не удалось бы окончить Академию. Но отвечать за жизнь других людей выше моих сил. С этим мне никогда не справиться.

С угрюмым видом я перебрался с пола на стул:

– Извини, что докучаю тебе своими проблемами, Аманда.

– Ну, Ники, не валяй дурака. Мы ведь друзья. – Да, друзья. А мне хотелось бы большего. Но она равнодушна ко мне. Может быть, из-за этой разницы в возрасте? Ведь я моложе ее на целых три года! – Не понимаю, зачем мучить гардемаринов подобными тренировками? Для этого существует пилот.

– За корабль в ответе командир, – принялся я терпеливо объяснять. – Всегда. Пилот Хейнц, как и главный инженер, и доктор, не строевой офицер.

– Как это понимать?

– Они не занимают командных должностей. Если заболеет командир, командование кораблем примет на себя первый лейтенант, лейтенанта может заменить миссис Дагалоу, а ее – лейтенант Мальстрем.

– Но причаливать корабль все равно будет пилот. Не могут же заболеть или умереть все сразу.

– Пилот не будет нести полной ответственности. Это не его корабль.

– Все равно глупо ожидать, что мальчишки, которые еще вчера были кадетами Академии, знают, как надо летать на корабле.

– Как надо управлять кораблем.

– Не все ли равно? Ты знаешь, что я имею в виду.

Я постарался объяснить:

– Аманда, мы должны научиться исполнять обязанности лейтенанта и командира. Поэтому без тренировок не обойтись.

– И все-таки это глупо, – упрямо повторила Аманда. – И жестоко.

Я не стал возражать.

3

– Сделай потише, Алекс. – Я собирался спать. Весь день мне не везло, и сейчас я был зол.

– Виноват, мистер Сифорт, – Алекс быстро убавил звук своего головида.

Алекс был всего на год моложе меня. Стройный, гибкий, с хорошим характером, компетентный – он обладал всем, чего мне так не хватало. Вот только музыку он любил современную, квакающую. А мне больше нравились композиторы-классики, такие как Леннон, Джэксон и Бидербек.

Я пожалел, что вел себя грубо, но в то же время возблагодарил Бога за то, что старший и могу приказывать. Необязательно, конечно, быть старшим, можно и без этого справиться, но так гораздо удобнее. В качестве старшего я ложился спать, когда хотел, завтракал и обедал в первую очередь. Предполагалось, что я контролирую подчиненных, находившихся в одном со мной кубрике. Впрочем, я понимал, что мой авторитет, мягко выражаясь, не очень высок.

На судне Военно-Космического Флота гардемаринов не подбирали по совместимости. Были это новички, только что окончившие Академию, или люди, уже прослужившие несколько лет, предполагалось, что жить и работать они будут без особых конфликтов. По корабельному уставу поддерживать дисциплину в кубрике входило в обязанности старшего гардемарина, но по традиции за остальными сохранялось право неповиновения. И тогда двое могли одолеть одного. Столкновения в этой ситуации были неизбежны и требовали разрешения, поэтому офицеры смотрели сквозь пальцы на царапины, подбитый глаз или синяки у гардемарина.

Между мной и Ваксом Хольцером установилось молчаливое согласие: друг друга мы не трогали, в то время как других гардемаринов он буквально терроризировал. Однако я не демонстрировал ему свое превосходство как старший по званию, потому что знал, что получу отпор. Я даже игнорировал, хотя и с трудом, его привычку называть меня фамильярно «Ники». В остальном же мы избегали любых экспериментов на выживаемость.

Вакс зашевелился, открыл один глаз и посмотрел на Алекса. Я надеялся, что все обойдется, но он буркнул:

– Ты жопа.

Алекс промолчал.

– Ты слышал, что я сказал?

– Слышал. – Алекс понимал, что тягаться с Ваксом ему не под силу.

– Скажи, что ты жопа. – Отвязаться от Вакса было невозможно.

Алекс взглянул на меня. Я не реагировал.

– Мне не хочется вставать, Тамаров. Скажи.

– Я жопа! – Алекс со щелчком выключил головид и, весь напрягшись, повалился на кровать лицом к стене.

– Я и без тебя это знаю. – Судя по голосу, Вакс был раздражен.

В наступившей тягостной тишине я вспомнил, как прибыл сюда несколько недель назад. Воспоминание было не из приятных. Нагруженный пожитками, я ступил на борт «Гибернии» на «Околоземном порту» – громадной станции с интенсивным движением, вращавшейся выше Лунаполис-Сити. Лейтенант Казенс, занятый приемом грузов, едва взглянул на мои бумаги и велел мне поискать кубрик.

В тот момент, когда я, неловко наклонившись, открывал двери кубрика, из него пулей вылетел кто-то, едва не сбив меня с ног. Я завертелся пропеллером, выронил свой багаж, а бумаги разлетелись в разные стороны. Ошарашенный, я прижался к перегородке, ощутив острую боль в плече, словно оно было сломано.

– Уилски, неси сюда свою задницу! – заорал кто-то внутри.

Юный гардемарин в ужасе замер на месте, в то время как я тщетно пытался поймать разлетевшиеся бумаги.

– Это ты Уилски? – только и мог я спросить.

– Да, гм, сэр, – ответил гардемарин, скользнув взглядом по знакам различия у меня на погонах и сразу поняв, что я старше его по званию.

– Кто это? – Я кивнул на открытую дверь.

– Мистер Хольцер, сэр. Он у нас главный. Он хотел… – Уилски поморщился, когда в тот же момент дверь распахнулась настежь и в ней замаячила огромная фигура.

– Какого черта, думаешь… – Увидев, как я ползаю по полу, засовывая бумаги в папку, верзила гардемарин нахмурился: – Ты новенький?

– Да, – Я поднялся и невольно взглянул на его нашивки. При назначении мне сказали, что я буду старшим гардемарином, но ведь случаются и ошибки.

– Можешь засунуть свои… – Верзила вдруг побледнел. – Что за черт! – И тут я в ужасе понял, что ему ничего не сказали. Он считал старшим себя.

Вспомнив это, я вздохнул. В первый же месяц я от него натерпелся, а было еще семнадцать. Я был не в силах тягаться с Ваксом Хольцером по своим физическим данным, но, к несчастью, не мог преодолеть свое к нему отвращение.

– Именно потому, миссис Донхаузер, что расстояния большие, а круизы длительные, начальство строго следит за дисциплиной.

Миссис Донхаузер внимательно слушала Хали Ибн Сауда – нашего социолога-любителя, банкира межпланетных банков.

Мы находились в полете уже около двух месяцев. Было тихое послеобеденное время. Я сидел в пассажирской кают-компании второго уровня.

– По-моему, как раз наоборот, – возразила миссис Донхаузер. – Ведь чем дальше от центрального Правительства, тем слабее влияние власти.

– Конечно! – горячо подхватил он, будто миссис Донхаузер подтвердила его точку зрения. – Так оно и было бы, если все пустить на самотек. Но центральная власть, наше Правительство, держит все под контролем, устанавливает правила и стандарты, обязательные для всех независимо от обстоятельств, требуя неукоснительного их выполнения.

Комната была выдержана в пастельно-зеленых тонах, которые принято считать успокаивающими. Наглядным примером тому служил крепко спящий на откидном кресле мистер Барстоу. Кают-компания была величиной в две пассажирские каюты, и в ней свободно могли разместиться человек пятнадцать. Там стояли мягкие кресла, шезлонги, скамейка, два столика для игр и хитроумная машина для приготовления кофе и безалкогольных напитков.

Разговор не очень меня интересовал. Теория мистера Ибн Сауда была не нова. В Академии нам подавали ее в гораздо лучшем виде.

Но пришлось вмешаться, потому что ко мне обратилась миссис Донхаузер:

– Скажите ему, молодой человек. Разве не правда, что командир обладает в космосе всей полнотой власти и ни перед кем не отчитывается?

– Это два разных вопроса, – ответил я. – И да, и нет. Командир – последняя инстанция на корабле, находящемся в рейсе. На борту корабля он ни перед кем не отчитывается. Но его действия ограничиваются уставами, и он обязан их соблюдать. Иначе по возвращении ему грозит разжалование или еще что-нибудь пострашнее.

– Вот видите! – торжествующе воскликнул Ибн Сауд. – Центральная власть сохраняет силу даже в глубинах космоса.

– Фи! – презрительно бросила миссис Донхаузер. – Командир может делать что хочет – двигаться медленнее, быстрее, даже повернуть назад, и тут центральное Правительство бессильно.

Ибн Сауд посмотрел на меня и пожал плечами: что толку, мол, объяснять?

– Миссис Донхаузер, – сказал я, – мне кажется, вы заблуждаетесь, пытаясь противопоставить полномочия Командира корабля власти Объединенных Наций. Командир не противостоит центральной власти. Он и есть власть. По закону он имеет право женить и разводить людей, даже пытать и казнить их. Ему принадлежит абсолютная и непререкаемая власть на корабле. – Последняя фраза была цитатой из официальных пояснений к корабельному уставу. Я привел ее, потому что она красиво звучала. – Был такой корабль «Клеопатра». Вы что-нибудь слышали о нем?

– Нет. А почему я должна была о нем что-то слышать?

– Это случилось лет пятьдесят назад. Командир, не помню его имени…

– Дженнингс, – вставил Ибн Сауд, покачивая головой в предвкушении рассказа.

– Так вот, Дженнингс вел себя весьма странно. Офицеры посоветовались с доктором и освободили командира от командования по причине душевной болезни. Они заперли его в каюте и привели корабль в «Околоземный порт». – Чтобы усилить впечатление, я помолчал.

– И что же?

– Всех их повесили. Всех до единого. Военный суд признал их действия неправомерными, безосновательными. А ведь действовали они из лучших побуждений. – Воцарилась тишина. – Как видите, Правительство поддерживает власть даже в космосе. Командир, так же как и церковь, представляет Правительство, и его нельзя сместить.

– Какой поразительный случай!

– Такое может произойти и сегодня, миссис Донхаузер.

– Только не на пассажирском судне. Тот корабль, видимо, был военным, – сказала она.

Это было уже слишком. Как можно не понимать, на каком судне находишься!

– Миссис, вас, возможно, смутил тот факт, что на корабле много гражданских и трюмы забиты их багажом. Но помните, не в этом дело. Главное, что командир и все члены экипажа – военные. «Гиберния» – полноправное военное судно. По закону Военно-Космический Флот обязан доставлять в колонии грузы, но эти грузы не более чем балласт. И пассажиры в данном случае просто дополнительный груз. У вас нет здесь никаких прав, не говоря уже о праве выражать свое мнение, что бы ни случилось на корабле. – Вес это, разумеется, я говорил вежливым тоном. Иначе нельзя. Оскорблять пассажира запрещено.

– В самом деле? – Ее вовсе не обескуражило мое сообщение, и я подумал, что из нее выйдет замечательная миссионерка. – Но почему-то у нас есть комитеты по общественным вопросам и совет пассажиров, – продолжала она, – мы даже голосовали, делать ли на следующей неделе остановку у обломков «Селестины», не говоря уже о том, что мы сами выбирали себе место. Где же ваше диктаторство?

– Соблюдение внешних приличий, – ответил я. – Поймите это. Вы очень важное лицо, раз можете себе позволить межзвездный вояж. Зачем же Военно-Космическому Флоту наживать себе врагов среди столь важных персон? Все мы – офицеры и экипаж – должны быть вежливы с пассажирами и по возможности выполнять их желания. Вам предоставляют лучшие помещения, лучшую еду и обслуживание по самому высокому разряду. Но это ничего не значит. В любой момент командир может отменить все ваши решения. – Я спохватился, не зашел ли слишком далеко.

Но старая боевая лошадь, хоть настроение у нее и испортилось, успокоила меня:

– У вас сильные аргументы, молодой человек. Я подумаю и в следующий раз объясню, в чем вы неправы.

– Буду ждать с нетерпением, мэм, – сказал я с улыбкой и, извинившись, вернулся в свой кубрик на первом уровне. Какие бы доводы ни выдвигала миссис Донхаузер, это ничего не меняло. Власти Объединенных Наций понимали, что в мире слишком много анархии и люди в своем большинстве приветствуют контроль и порядок. Локальные войны и революции наконец прекратились. Последовавшее затем процветание сделало возможным прорыв в космос и колонизацию таких планет, как Надежда и Окраинная колония. Военно-Космический Флот, главный среди остальных военных ведомств, стал оплотом Правительства Объединенных Наций в борьбе с силами сепаратизма, характерного для всех колониальных систем.

Я разделся и залез на койку, стараясь не разбудить Алекса. Вчера лейтенант Казенс выпорол его на бочке, и теперь он вынужден был есть стоя и плохо спал. Бог с ним, с наказанием, но я слишком хорошо знал Алекса, чтобы поверить, будто он вел себя нагло и нарушил субординацию, как утверждал лейтенант. Либо у Казенса было плохое настроение, либо он искал повода показать свою власть.

Согласно уставу, любой гардемарин мог подвергнуться порке, но до определенного возраста. Алекс в свои шестнадцать лет уже перемахнул установленную границу. Исключением мог быть только серьезный проступок. Лейтенант Казенс не нарушил устав, но нарушил традицию. Алекс выглядел несчастным, но не жаловался, и правильно делал.

Я уснул.

4

Через две недели мне снова пришлось держать экзамен на «причаливание судна». Я бесконечно долго прокладывал курс. Лишь на то, чтобы вычислить наше местонахождение, ушел целый час. Даже потерял всякое терпение. Я покинул мостик весь мокрый от пота, но корабль не разбил, хотя воздушные шлюзы вошли в контакт довольно жестко.

Мне захотелось похвастаться Аманде своими успехами, и я нашел ее в комнате отдыха, где она смотрела эпическую поэму по головиду. Она тотчас выключила его и внимательно меня выслушала. Говорил я увлеченно, с волнением.

Я больше не сидел за ее обеденным столиком, но мы оставались друзьями. Подолгу гуляли по круговому коридору, вместе читали в ее каюте. Она рассказывала о текстильном концерне своего отца, я – о жизни в Академии. Единственное, что мы позволяли себе, – это держаться за руки. Я мог бы спать с ней, устав разрешал.

Кроме того, мне, как и остальным гардемаринам, доктор Убуру ежемесячно делала инъекцию для поддержания стерильности. Но Аманда не приглашала меня, а настаивать я не мог: она была пассажиркой.

Прошло несколько дней после моего триумфа на капитанском мостике. Я валялся на койке, наблюдая, как Сэнди дразнит Рики Фуэнтеса, корабельного юнгу.

– Можно мне поиграть? Ну пожалуйста, сэр! Пожалуйста! – Юнга тянулся к оркестрону, который Сэнди, ухмыляясь, держал у себя над головой. Двенадцатилетний Рики, добрый и доверчивый, был всеобщим любимцем. Даже Вакс относился к нему снисходительно.

Рики посещал кубрики экипажа, офицерские каюты и кают-компании пассажиров. Такая у него была служба. Он передавал сообщения, находил забытые матросами и офицерами принадлежности и вообще делал много полезного. Такие мальчики были на каждом большом корабле – обычно сироты или те, кто хотел сделать карьеру. Как правило, еще не достигнув двадцати лет, они становились моряками первого класса или младшими офицерами.

Сэнди наконец отдал ему оркестрон. Мальчик выбрал арфу, французский рожок и тубу, установил ритм бонго бит и стал наигрывать на крошечных клавишах простую мелодию. Потом заставил инструмент повторить ее и, используя остальные инструменты, сделал контрапункт.

Рики слушал, как развивает оркестрон записанную им мелодию.

– Тащусь! Ну просто тащусь! – Видимо, он хотел сказать, что ему очень нравится. Я был всего на пять лет старше него, но жаргон меняется быстро. Запись подошла к концу, – Спасибо, Сэнди. Мне надо бежать. Я сегодня помогаю на кухне, то есть на камбузе. Пока, сэр! – Он умчался.

В возрасте Рики я рубил дома дрова, отец заставлял. Я не был таким открытым, общительным и никогда не буду. Мы с отцом почти не разговаривали друг с другом и уж, конечно, не смеялись.

После ухода Сэнди я задремал.

Спустя какое-то время вошел Вакс и включил свет. Приятные сновидения исчезли.

– Выключи свет, Вакс, – пробормотал я.

Он, словно не слыша, неторопливо раздевался.

– Вакс, выключи свет, я тебе говорю!

– Конечно, Ники. – Он шлепнул по выключателю, стараясь выказать мне свое полное пренебрежение.

Но то ли от обильного ужина, то ли оттого, что я не занимался гимнастикой, я тут же уснул мертвым сном.

Через некоторое время я услышал недовольный голос Вакса:

– Холодно. Сделай потеплее, Уилски. – Послышался шорох простыней. Сэнди встал, чтобы усилить обогрев. Через несколько минут снова раздался голос Вакса:

– Сэнди, ужасно жарко. Убавь. Сэнди опять поднялся.

На этот раз я заснул уже не так быстро.

– Прибавь жару, Уилски!

Я очнулся, внутренне холодея от ярости. Алекс застонал во сне. Сэнди, видимо, спал и не ответил.

– Уилски, ты, жопа сраная, а ну поднимайся и прибавь жару! – Последовало еще несколько нецензурных ругательств. Опять зашуршали простыни. Сэнди поднялся и отрегулировал температуру.

Я лежал и думал. Конечно, я далеко не всегда вступался за Сэнди перед этим чертовым Ваксом, но всему есть предел. Еще чуть-чуть – и чаша терпения у Сэнди переполнится. Более того, переполнится она и у меня. Где подвести черту? И каким образом, чтобы эта здоровенная горилла на соседней койке не снесла мне башку и чтобы я не потерял контроль над своим кубриком?

– Теперь убавь.

– Все нормально, – услышал я свой собственный голос.

– Жарко. Этот болван не может отрегулировать температуру.

– Тогда встань и сам отрегулируй.

Вакс сделал вид, будто не слышит.

– Уилски, спусти свою очаровательную задницу и сделай нормальную температуру.

Так, с меня хватит.

– Оставайся на своем месте, Сэнди. Это приказ.

– Есть, мистер Сифорт! – отрапортовал Сэнди с благодарностью.

– Какого черта ты встреваешь, Ники?

– Хватит, Вакс, – сказал я как мог строго.

– Пошел ты… Вот и говори с ним.

– Вакс, включи свет. – Я ждал, но он не пошевелился, форсируя развязку.

По абсолютной тишине в каюте я понял, что никто не спит.

– Алекс, вставай. Включи свет.

– Есть, мистер Сифорт! – Алекс, сонный, с взъерошенными волосами, щелкнул выключателем и нырнул в койку, от беды подальше. Вакс сел, глаза его горели злобой.

Я лег на спину, положив руки под голову.

– Вакс, двадцать отжиманий. – Атмосфера накалялась.

– Отжимайся сам, Ники.

У Алекса перехватило дыхание.

– Вакс, двадцать отжиманий. Это приказ.

– Не будь большей задницей, чем ты есть на самом деле. – Это уже был открытый вызов, – Ты смеешь мне приказывать? Давай заставь, попробуй. – Он был прав, если учесть традиции. Но и старший гардемарин имел кое-какие права.

– Это прямой приказ, Вакс. Двадцать отжиманий на палубе.

– Нет. Маловат ты еще, чтобы отдавать приказы. По крайней мере в кубрике. – Это был верный ход. Вакс посягал на мой авторитет в кубрике, а не на корабле.

– Мистер Хольцер, немедленно доложите наверх о вашем поведении, – Это значило, что он должен постучаться в каюту к старшему лейтенанту и доложить о наказании за неподчинение. За это его, скорее всего, выпорют на бочке, несмотря на возраст.

– Ты шутишь. Знаешь, чем это для тебя пахнет?

Я знал.

– Мистер Хольцер, немедленно ступайте к дежурному офицеру и доложите.

– И не подумаю. – У Вакса был шанс, но небольшой. Дело в том, что карьера гардемарина, призывающего на помощь офицера для наведения порядка в кубрике, можно сказать, кончена.

– Алекс!

– Да, мистер Сифорт!

– Надень штаны, отправляйся к дежурному офицеру и доложи, что старший гардемарин сообщает о мятеже. Мистер Хольцер отказался выполнять прямой приказ. Пусть военный трибунал разберется и установит мою правоту.

– Есть, сэр! – Алекс сбросил одеяло и потянулся за штанами.

– Отставить, Алекс. Ты не посмеешь, Ник. – В голосе Вакса звучала угроза. – Я тебе отплачу. Ты никогда не станешь командиром корабля, если не в состоянии справиться с кубриком. Тебе не светит даже очередной чин!

– Вас это больше не касается, мистер Хольцер. – Я говорил ледяным тоном. Это был мой последний шанс. – Мистер Уилски!

– Да, сэр?

– Одевайтесь. Отправляйтесь в дежурное помещение. Разбудите старшину корабельной полиции. Ты арестован, Вакс.

– Есть, сэр! – скорее пропищал, чем проговорил Сэнди и стал быстро одеваться.

Алекс уже направился к двери. Вакс преградил ему путь:

– Ник, отмени приказ. Это наше внутрикубриковое дело. Давай разрешим его здесь, между собой.

Он попался.

– Поздно, Вакс. Ты нарушил приказ. Отпусти Алекса. – Я продолжал лежать, даже не пошевелившись.

– Прекрати, Ник. Давай поговорим. – Он помедлил. – Прошу тебя. – Вакс знал, что мне придется распрощаться с карьерой, если оба младших гардемарина выполнят приказание. Но он также знал, что ему придется предстать перед трибуналом, после чего, скорее всего, последует заключение, а может, и увольнение из военного флота.

Я сделал вид, что колеблюсь:

– Алекс, Сэнди, сядьте. – Я повернулся к Ваксу, – Начнем все сначала, мистер Хольцер. Двадцать отжиманий.

Он уставился на меня, стараясь понять, насколько это серьезно. Я отвел взгляд. Пусть думает, что хочет, мне наплевать. Видимо, мое безразличие убедило его. Он опустился на палубу:

– Мы еще об этом поговорим, Ник.

– Поговорим. – Я хорохорился, но чувствовал себя неуверенно.

Он отжался двадцать раз. Добросовестно. Так, как учили в Академии. Потом встал на колено.

– А теперь еще двадцать, – Я смотрел ему прямо в глаза.

Однажды сдавшись, Вакс уже не имел выбора. И, посинев от злости, отжался еще двадцать раз.

– Спасибо, – Я повернулся к двум младшим гардемаринам, – А вы оба ложитесь.

Они не посмели сказать ни слова. По-прежнему боялись Вакса. Он оделся и процедил сквозь зубы:

– Самое время прогуляться, Ники. Не хочешь ко мне присоединиться?

Тут я пожалел, что вступился за Сэнди. Вакс весил на двадцать килограммов больше меня, был на голову выше, на два года старше и гораздо сильнее. Сейчас он вышибет из меня мозги. Но выхода нет, придется пройти через это. Я поднялся, надел брюки, носки и туфли, но остался в нижней рубашке. Зачем портить верхнюю рубашку и китель?

Мы молча шли к спортивному залу для пассажиров на втором уровне. Сейчас, после полуночи, он был пуст. Вакс вошел первым.

Я знал, что лучше всего ходить кругами и уклоняться от его выпадов. И он знал, что я это знаю. Поэтому, едва переступив порог зала, я бросился на него, молотя кулаками по лицу, прежде чем он принял защитную стойку, держа меня на расстоянии. Я отступил.

Он пошел на меня, бледный от ярости. Я снова отступил. Он стал двигаться быстрее. И опять я пошел прямо на него, размахивая кулаками, но получил боковой удар в голову, от которого меня затошнило. По инерции он пролетел вперед и оказался прямо передо мной.

Я начал колотить его по животу, груди, челюстям, потом упал на пол и откатился в сторону.

Он растерялся, на это я и надеялся. У меня был единственный шанс – делать то, чего он меньше всего ожидал. Теперь он наступал осторожно, не забывая о защите. Я принял позу карате. Он тоже. Мы оба маневрировали. Я парировал его удары, но он упорно наступал, загоняя меня в угол, и мне ничего не оставалось, как отступать.

В следующие несколько минут ему удалось несколькими сильными ударами прорвать мою защиту. Он с размаху бил меня по голове, бросал на перегородку, наносил удары по груди и рукам. У меня не хватало сил удержать его на расстоянии, поэтому я делал вид, будто мне очень больно, что, впрочем, соответствовало действительности.

Я шатался, притворяясь, что теряю сознание. Изо рта и из носа лилась кровь. Ноги подкашивались. Я начал медленно оседать на пол, но он схватил меня под руки. Именно этого я и ждал. Собрав последние силы, я ударил Вакса в пах.

Он согнулся, обхватив себя руками. Я отступил, отирая кровь с лица. Черт, он умел драться. Вакс, бледный, с полуприкрытыми глазами, прислонился к стене.

Руки у меня ломило от боли. Не было сил для очередного удара, Тогда я подался всем телом вперед и, сцепив руки перед собой, побежал на него, как баран, врезавшись ему плечом в бок. Мы оба упали.

Тяжелый, как глыба, Вакс с трудом поднялся на ноги, со сжатыми кулаками и ненавистью в глазах. Я встал, набычился и снова ринулся на него. Он стукнулся о перегородку, и из носа у него потекла кровь. Плечо у меня онемело. Мы оба вскочили. Я снова замахнулся, но он выставил вперед руки и отбил мое нападение. Тогда я опять пошел на него.

– Стой! – Вакс тяжело дышал. Я попятился назад:

– Теперь держись, мальчик. – Я опустил голову и снова атаковал. Он попытался ударить меня коленом по лицу, но не успел. Я врезался ему в живот, и он рухнул на палубу. Интересно, не сломал ли я себе шею? Через несколько мгновений я поднялся. Он тоже.

– Баста! – Вакс обеими руками держался за живот. Я прислонился к стене, боясь потерять сознание.

– Мир! – Он вытянул вперед руку, как будто отталкивая меня. Я никак не мог отдышаться. – Я не могу взять над тобой верх. А ты – надо мной. Мир!

– Нет. – Я снова двинулся на него. Сил у меня оставалось немного, но он был слишком занят своими помятыми ребрами, чтобы защищаться. Он сполз вниз, на палубу, и с усилием встал.

– Ради Бога, Ники, хватит! Ничья.

Я кивнул:

– Только оставь в покое Сэнди! Твои издевательства переходят всякие границы.

– Шутки не запрещены.

– Но все имеет свои пределы. Издевайся, но если я прикажу – прекращай!

– Ладно, договорились.

– Я не буду трогать тебя, – сказал я, – а ты не нарывайся на неприятности.

– Договорились, – Он сглотнул и осторожно попытался отнять руки от живота.

– И не называй меня «Ники» в кубрике. – Надо было договориться об этом сейчас. Вряд ли представится другой случай.

– Нет. – На лице его появилось упрямое выражение. – Только не это.

Я налетел на него. Защищаясь, он выставил вперед руки, но я вмазал его в стенку. А потом бил плечом еще и еще под ребра и в спину. Не очень сильно, но отвечать на удары он уже не мог – выдохся.

Перед глазами у меня плыли круги. Я услышал хрип – не то мой, не то его – и почувствовал страшную слабость. Тут я заметил, что он схватил меня за руки и не подпускает к себе. Тогда я уперся ногами б пол, стараясь до него дотянуться.

– Мир, – повторил Вакс. – Мир… мистер Сифорт. Я медленно отступил.

– Повтори мое имя! – потребовал я.

– Мистер Сифорт. – Обожания в его взгляде, разумеется, не было, зато появилось уважение.

– Мир, – согласился я.

Мы, пошатываясь, вышли из зала и молча вернулись на первый уровень. Я сразу отправился в душ. Стоя под струями теплой воды, я смотрел, как кровь стекает через водосток в рециркулятор, расположенный ниже, в отсеке двигателей синтеза. Я не считал себя победителем.

Я выстоял. Этого было достаточно.

5

После случившегося Вакс по-прежнему был с гардемаринами груб, а они по-прежнему его побаивались. Со мной он почти не разговаривал, редко называл по имени, однако теперь я был для него Сифортом, а не Ники.

Но что действительно изменилось, к немалому моему удивлению, так это отношение ко мне младших. Я устоял перед Ваксом и теперь был для них самым главным, поэтому они изо всех сил старались завоевать мое расположение.

Особенно Алекс. Судя по всему, он видел во мне настоящего героя. Они с Сэнди поправляли покрывало на моей койке, гладили мои брюки вместе со своими и оказывали мне необыкновенное почтение. Мне это ужасно нравилось, хотя я делал вид, что ничего не замечаю.

Вакс, со своей стороны, старался не перегибать палку. Однажды он заставил Алекса стоять под ледяным душем. Но стоило мне вмешаться, как он беспрекословно подчинился приказу. Алекс вышел из душевой весь синий, дрожа от холода и унижения. Видимо. Вакс понимал, что слово надо держать, но дружеских чувств ко мне у него не прибавилось.

Я ежедневно нес вахту. Иногда вместе с Казенсом, иногда с Дагалоу. При Казенсе я чувствовал себя скованно, все время опасаясь сделать что-нибудь не так. Миссис Дагалоу хотя и не была системщиком, не переставала щебетать о компьютерах. Чтобы доставить ей удовольствие, я слушал с большим интересом – мне нравилось ее общество.

На следующей неделе меня отправили на дежурство в машинное отделение. Тамошний шеф, Макэндрюс, пытался научить меня премудростям синтеза, но мне показалось это совсем неинтересным. Я уже окончательно определил для себя, что недопустимо медлителен в астронавигации, показал себя плохим пилотом и безнадежно туп как механик. Вакс был старше, крупнее и сильнее. Он и Алекс годились в командиры гораздо больше, чем я. Я же доказал свою некомпетентность в навигации, пилотаже, технике, а также способности руководить. Идеальный гардемарин.

Исключением были только шахматы. Тут я мог сосредоточиться. Тридцатисекундный лимит на обдумывание вовсе не давил на меня. Я обычно с нетерпением ждал послеобеденной партии с лейтенантом Мальстремом. Но однажды, когда мы разложили доску, он выглядел как-то подавленно. Я пожертвовал королеву и не успел оглянуться, как объявил ему наиглупейший мат в пять ходов. Вообще-то играл он плохо, но не настолько.

Мы стали убирать фигуры.

– Что-нибудь не так, сэр? – За эти несколько месяцев я успел полюбить Мальстрема. Но это не давало права мне, гардемарину, задавать личные вопросы лейтенанту. Не положено.

Мальстрем ничего не ответил, лишь молча смотрел на меня. Потом медленно расстегнул рубашку, вытащил из брюк, приподнял и повернулся ко мне боком. Я увидел у него на пояснице серо-голубую шишку и посмотрел ему в глаза.

– Что это, мистер Мальстрем? – Я намеренно не назвал его лейтенантом, чтобы он почувствовал, как мы близки. Мы ведь были друзьями.

Он ответил едва слышно:

– Злокачественная меланома.

– Меланома Т?

– Да, так считает доктор.

Болезнь эта была профессиональной. Во время синтеза невозможно оградить людей от N-волны, которая двигает корабль, и через некоторое время N-волны превращали обычную карциному в опасную форму Т, которая развивалась с бешеной скоростью.

Мистер Мальстрем, как и все мы, начинал мальчиком, и у него должен был выработаться иммунитет.

– Но диагноз, надеюсь, не окончательный, сэр. – Почти все виды рака излечивались так же легко, как обычная простуда, но его новая форма – меланома – не поддавалась лекарственному лечению. Пораженный орган приходилось ампутировать, если, разумеется, это было возможно.

– Какие-нибудь меры предприняты?

– Завтра утром. Облучение и противораковые пилюли. Болезнь обнаружена на ранней стадии. Доктор Убуру утверждает, что шансы на выздоровление весьма велики.

– Мне очень жаль, сэр.

– Харв. – Наши глаза встретились. – Здесь, в каюте, называй меня Харвом. – Должно быть, он действительно был потрясен. Я заставил себя произнести непривычное имя.

– Мне очень жаль, Харв. Но уверен, все будет хорошо.

– Надеюсь, Ники. – Он заправил рубашку. – Не говори ничего остальным.

– Конечно. – Разумеется, командир знал. Может, знали и лейтенанты. Но гардемаринов посвящать в это не следовало. И матросов тоже.

– Возможно, я несколько дней пробуду на больничном, если мне станет плохо от лекарств. Приходи, поучишь меня играть в шахматы.

Прощаясь, я улыбнулся:

– Каждый день, сэр. – Я отдал ему честь. Он знал, что это в знак моей привязанности к нему, и ответил тем же.

– Господи Боже, Спаситель наш, нынче на судне «Гиберния» второе января 2195 года. Благослови нас, наш полет и дай здоровья и благополучия всем на борту нашего судна.

– Аминь, – горячо произнес я.

Лейтенанта Мальстрема не было. Мы с Амандой снова оказались за одним столиком. На этот раз я попал в компанию колонистов: семья из пяти человек хотела начать новую жизнь на Окраинной колонии – следующей после Надежды остановке. Еще не разграбленные ресурсы этих новых колоний привлекали Трэдвелов и многих других, бежавших с отравленной и перенаселенной Земли. Конечно, у нас были колонии на Луне и Марсе, но не всех привлекала жизнь под куполами или в «муравейниках». Они искали открытое пространство и свежий воздух. С воздухом было особенно трудно.

Эмигрировать, разумеется, могли не все. Лишь обеспеченные люди. Романтический порыв, который увел Трэдвелов на расстояние шестидесяти девяти световых лет от дома, восхищал меня, но я не мог себе представить, как им удастся это перенести. Миссис Трэдвел была изможденной и какой-то натянутой, ее руки постоянно находились в движении. Муж ее – приземистый, смуглый и мускулистый – больше походил на рабочего, чем на инженера по среде обитания, как было указано в его документах.

Их старшие дети-близнецы – подростки Паула, с избытком косметики, и Рейф, состоявший, казалось, из одних локтей и коленей, – выглядели такими незащищенными и беспомощными, что я невольно вспомнил себя в тринадцать лет и странствия по Кардиффу с моим лучшим другом Джейсоном. Я поежился, будто снова почувствовал на плече его руку, осознав, каковы его сексуальные склонности, и усомнившись в собственных. И еще помню в этот момент молчаливый взгляд отца, таивший в себе тысячи упреков.

Рейф и Паула были в восторге от жизни на военном корабле и обожали всех, кто носил военную форму. Рейф буквально достал меня вопросами, а до меня – доктора Убуру и миссис Дагалоу. Что нужно, чтобы стать моряком? С каких лет принимают в Академию?

Миссис Трэдвел хмурилась:

– Это работа не для девушки.

– Да ну, Ирэн. – Голос Паулы напрягся, – А как же лейтенант Дагалоу, которая сидит за соседним столиком?

Я едва сдержал удивление. Своего отца я называл не иначе, как «отец» или «сэр».

– Мы подумаем об этом, когда доберемся до места. – Мать Паулы виновато улыбнулась, – Нельзя же поступить на военную службу в середине пути. – Лица детей вытянулись. Вот и конец очередной фантазии. Я попытался подбодрить их:

– Это не совсем так, миссис Трэдвел. Командир корабля имеет право назначать гражданских лиц офицерами или членами экипажа. Это бывает крайне редко, но в принципе возможно. – Командир также обладал правом заставить гражданское лицо служить в случае необходимости, но об этом я умолчал.

Близнецы решили уговорить командира взять их на службу даже без разрешения родителей. Шестилетняя Тара почти все время молчала. Джэред Трэдвел обратился ко мне:

– Это правда, мистер Сифорт, что корабль вооружен?

– Все корабли Флота Объединенных Наций вооружены, мистер Трэдвел. – Я улыбнулся. – Это старинная и весьма странная мера предосторожности. Врага как такового просто нет. Правда, на планетах иногда можно встретить бандитов. Но корабельные лазеры непригодны для операций против партизан. Они, как соски у мужчин, обязательны, но бесполезны.

Моя острота вызвала у жены Трэдвела нервный смех. Отношения между полами были четко регламентированы. Забавно смотреть старые голофильмы об эпохе Мятежного Времени, но все равно невозможно представить себе молодую неженатую пару, показывающуюся на людях с ребенком, или кого-нибудь, кто решился бы искупаться нагишом на пляже. Конечно, современные средства контроля над рождаемостью провели границу между случайными связями в любой комбинации полов и случайной рождаемостью. К случайным связям проявляется терпимость. К случайной рождаемости – нет.

На следующий день у всех четырех гардемаринов был урок астронавигации. Проводил его лейтенант Казенс. Я изо всех сил сражался с трудностями, а мистер Казенс с отвращением тряс головой при виде моих ошибок. У Вакса все, как всегда, было в ажуре. Потом Алекс с позором завалил действительно легкую задачу и угробил корабль, направив его прямо на гипотетическое солнце.

Лейтенант Казенс свирепо смотрел на экран Алекса, каждое его слово было полно яда.

– Вы юный оболтус! Разрази Бог ваши глаза, мистер Тамаров. Вы безнадежны!

Лейтенант явно хватил через край. Алекс это понял. Казенс тоже. Хотя и не сразу. Даже Вакс посмотрел на меня и слегка покачал головой.

Алекс поднялся и вытянулся в струнку, но едва открыл рот, как мистер Казенс сказал:

– Примите мои извинения, мистер Тамаров. – И обвел взглядом всех остальных. – Выслушайте меня! Я произнес это сгоряча, ненамеренно. Я не хотел проявить неуважение к Господу Богу.

Алекс с облегчением опустился на свое место, в комнате воцарилась тишина. Я знал, что никакие запугивания не заставили бы Алекса отказаться от протеста. Богохульства на корабле не терпели, так же как и на Земле. Лейтенанта могли бы запросто высадить на берег.

В последующие три дня у лейтенанта Мальстрема не было никаких симптомов болезни. Потом он слег с забинтованным боком. Мы играли в шахматы каждый день, иногда по две-три партии. Пожалуй, я не поддавался ему, но пытался разыгрывать необычные варианты, на которые вряд ли решился бы раньше. И они не всегда удавались.

Через неделю он поднял рубашку и показал мне свой бок. На месте зловещего синего нароста теперь была красная полоса, которая в некоторых местах уже побледнела. Я хлопнул его по плечу:

– Сработало!

Он улыбнулся:

– И я так думаю, Ники. Док говорит, что теперь все в порядке.

– Фантастика! – На радостях я вскочил с кровати. – Харв, сэр, это же здорово!

– Да. Мне вернули жизнь.

От возбуждения мы не могли играть в шахматы и принялись обсуждать наши перспективы на Надежде. Мы оба видели голофильмы, но я впервые оказался в межзвездном рейсе, а мистер Мальстрем никогда не был на Надежде. Он сказал, что во время остановки покажет мне знаменитые горы Вентура, а я пообещал ему «двойной астероид» со льдом в первом же баре, в который мы попадем.

Счастливый, я вернулся в кубрик переодеться. Вакс, надувшись, лежал на боку. Я не сказал ни слова. Он тоже. И настроение у меня сразу испортилось.

Алекс был на вахте, когда мы вышли из синтеза в поисках «Селестины». Нам повезло: хотя находилась она далеко, сенсоры с первой попытки зарегистрировали ее сигнальные маяки Под бдительным оком Лизы Дагалоу Алекс проложил курс к заброшенному кораблю. Лейтенант проверила его расчеты. Они соответствовали расчетам Дарлы. Мы снова вошли в синтез, совершив короткий скачок к тому месту, где дрейфовал в космосе покинутый корабль.

Двумя днями позже, во время моей вахты, синтез снова останавливали. Мы с лейтенантом Казенсом находились на мостике и ждали. Командир подошел к переговорному устройству:

– Мостик – машинному отделению. Приготовиться к выходу из синтеза.

– Есть приготовиться к выходу, сэр. – Через мгновение оттуда послышалось: – Машинное отделение к выходу из синтеза готово, сэр. Управление передано на мостик.

– Вас понял. – Капитан посмотрел на приборы, провел пальцем по экрану управления. На экранах вспыхнули миллионы звезд. Я знал, что не смогу самостоятельно обнаружить «Селестину», но все равно искал ее глазами.

– Подтвердите отсутствие посторонних объектов, лейтенант. – Командир ждал.

Лейтенант Казенс повернулся ко мне:

– Займитесь этим, мистер Сифорт. – В голосе его чувствовалось нетерпение.

Я проверил показания приборов, как меня учили. Потом еще раз взглянул на них и встревожился. Там что-то было.

– Препятствие, сэр! Курс один-три-пять, расстояние двадцать тысяч километров!

– Это же «Селестина», идиот. – От презрительного тона Казенса щеки у меня вспыхнули. Вмешался пилот:

– Включите маневренные двигатели, шеф.

– Есть включить маневренные двигатели.

Командир наблюдал, ни во что не вмешиваясь. Он мог, конечно, управлять своим собственным кораблем, но для этою у него был пилот Хейнц. Импульсами реактивных двигателей он продвигал корабль вперед.

Лейтенант Казенс включил увеличение изображения. Темная точка превратилась в пятнышко, потом в глыбу. Вдруг «Селестина» оказалась в фокусе, и я впервые увидел результаты трагического крушения, унесшего двести семьдесят жизней.

Она лениво вращалась вокруг своей продольной оси, в шахте двигателей синтеза зияла дыра. Покореженные и разорванные листы металла торчали по обеим сторонам диска. Ни у пассажиров, ни у экипажа не было ни единого шанса.

Я молчал, к горлу подкатил комок. На этом злополучном корабле находились сотни колонистов. Как и у нас, были командир, матросы, инженеры. И такие же, как мы, гардемарины. На глаза навернулись слезы.

– Займитесь работой! – Лейтенант Казенс навис надо мной. – Наблюдайте за своим экраном, вы… вы… молокосос!

– Отставить, лейтенант! – холодно прозвучал голос командира.

Время от времени я отрывался от своего пульта, чтобы бросить взгляд на экран моделирования, где все увеличивался и распухал покинутый корабль. Вскоре на белом фоне дисков уже можно было различить крошечные иллюминаторы, казавшиеся в темноте межзвездного пространства почти черными. Спустя некоторое время эта картина увлекла даже лейтенанта Казенса. Он возился с увеличением, пока случайно не поймал надпись на борту судна, выжал максимальное увеличение, и буквы КОН «Селестина» заполнили экран. У меня захватило дух. Теперь молчали все.

Пилот Хейнц подвел корабль на расстояние полукилометра от «Селестины» и снова передал управление командиру. Тот взял микрофон и обратился к пассажирам, которые, видимо, сгрудились у иллюминаторов, чтобы посмотреть на открывшееся им чудо.

– Внимание! Мы остановили синтез и сейчас находимся в состоянии покоя по отношению к кораблю Флота Объединенных Наций «Селестина», разрушенному по воле Бога сто двенадцать лет назад в этом же месяце. Некоторым из нас никогда больше не придется побывать в этом месте. У кораблей, совершающих рейсы по данному маршруту, вошло в традицию отдавать дань уважения памяти погибших на «Селестине». Все желающие могут подняться на ее борт. Корабельный баркас доставит вас туда группами по шесть человек. Экскурсия длится примерно два часа. Командир интендантской службы сообщит вам порядок посадки. Все. – Командир Хаг положил микрофон, отошел к своему командному пульту и, заложив руки за спину, стал мрачно смотреть на экран моделирования.

– Вы подниметесь на борт «Селестины», сэр? – спросил лейтенант Казенс.

– Нет, – спокойно ответил командир. – Останусь на корабле. – Он прочистил горло. – Я был там во время своего последнего рейса четыре года назад. И все помню. – Тем не менее он не отрывал взгляда от разрушенного судна.

Был составлен список рейсов. На корабельном баркасе обычно помещалось десять человек. Экскурсии проводил лейтенант в сопровождении гардемарина и двух матросов. Первый рейс вел лейтенант Мальстрем. С ним отправился Вакс. Через два с половиной часа вернулась первая группа пассажиров. Тихих, подавленных, печальных. Вторую группу сопровождали Сэнди Уилски и лейтенант Казенс. Мне предстояло лететь третьим рейсом с лейтенантом Дагалоу и вернуться на вахту к четвертому.

Я надел скафандр и присоединился к матросам, которые помогали пассажирам сражаться с непривычными костюмами. Для удобства работы на баркасе не было воздуха. Миссис Донхаузер летела с нашей группой, но я не успел поговорить с ней.

Ангар баркаса находился в центральном валу «Гибернии», впереди по отношению к диску. Мы вошли в воздушный шлюз, соединяющий две секции корабля, и, после того как воздушный шлюз закончил рециркуляцию, стали неловко проходить в ангар. Входя на палубу центрального вала, я чувствовал, как теряю вес. Впереди от меня, в сотне метров или около того, находился грузовой трюм, забитый медицинским оборудованием, точными приборами, штамповочными принадлежностями, а также сложной электроникой и другими поставками, предназначенными для колонии Надежда.

Мы рассадили пассажиров. Прозрачные иллюминаторы баркаса обеспечивали прекрасную видимость, и пассажиры не могли оторваться от них. Лейтенант Дагалоу связалась с капитанским мостиком, и почти сразу заскользили, открываясь, внешние ворота воздушного шлюза ангара.

Я с надеждой взглянул на пульт управления баркаса. Лейтенант Дагалоу с улыбкой покачала головой:

– У нас нет времени, Ник.

Я кивнул, покраснев от того, что мне снова напомнили о моей неопытности.

Короткими импульсами маневровых двигателей Дагалоу вывела баркас из ангара. Запульсировали мощные стартовые двигатели, из их сопел вырывались продукты реакции между жидким кислородом и водородом, обеспечивавшие нам тягу.

Лейтенант Дагалоу и не подумала вычислять курс, как это вынужден был бы сделать я, а окинула взглядом потерпевший аварию корабль и направилась к нему на глазок. Это было не совсем по уставу, но я позавидовал ее мастерству и в глубине души порадовался, что мне не пришлось пилотировать судно в таком сложном полете, когда одновременно приходилось следить за многими вещами.

Когда мы подошли ближе к мертвому кораблю, в наушниках раздалось потрескивание и послышался голос Дагалоу:

– Корабль Военно-Космического Флота Объединенных Наций «Селестина» отчалил от орбитальной станции «Марс» 23 мая 2083 года с экипажем численностью семьдесят пять человек, среди которых были и женщины, а также двенадцать офицеров. На корабле находились сто девяносто пять пассажиров, все колонисты, направлявшиеся на Надежду. – Она сделала паузу. – Вместе с ними находился и Джетро Назрел, сын Генерального секретаря. – Она сбавила газ. Еще немного – и мы подойдем к «Селестине».

Пора было включать тормозные двигатели.

На малой скорости мы придрейфовали совсем близко к колоссу. С завидным мастерством, приобретенным в результате долгого опыта, лейтенант Дагалоу включила маневренные двигатели и остановила баркас рядом с воздушным шлюзом «Селестины», Наш алюмалоевый люк открылся, и матрос перескочил с баркаса на корабль, находившийся в нескольких метрах от нас. Матрос снял с плеча трос и крепко привязал баркас к пиллерсу шлюза «Селестины». На корабле не было энергии, и мы не могли причалить баркас к стыковочным захватам «Селестины», нам не нужна была герметичная стыковка, поскольку все были в соответствующих костюмах.

Лейтенант Дагалоу и матрос спустились на борт «Селестины» и помогали нашим облаченным в скафандры пассажирам войти внутрь корабля. Другой матрос и я остались на баркасе, помогая им сойти, после чего я присоединился к этой не очень веселой экскурсии.

Примерно через каждые двадцать метров были установлены лампы. Мы пробирались по коридору второго уровня. Как и во всех кораблях устаревшей конструкции, в его диске было всего два уровня. Мусор, видимо, разлетелся во все стороны во время взрывной декомпрессии и теперь оставался лишь там, куда занесла его сила инерции.

Я впервые увидел такой корабль. На большей части его диска царили чистота и порядок. Лейтенант Дагалоу открыла люк каюты. Аккуратно заправленная койка ждала своего давно погибшего хозяина. На тумбочке лежал аккуратно сложенный костюм.

– Корабль входил в синтез, когда произошла авария. Двигатель взорвался внезапно. Корпус и диск получили сильные повреждения. Декомпрессия произошла почти мгновенно. – Дагалоу помолчала. – В настоящее время быстро закрывающиеся люки разделяют диск на секции и при подобной аварии многие могут выжить.

– Что послужило причиной аварии? – спросила миссис Донхаузер.

Лейтенант Дагалоу покачала головой:

– По правде говоря, неизвестно, – По телу у меня побежали мурашки. – С момента постройки «Селестины» двигатели ядерного синтеза несколько раз переделывались. Такого не случалось ни на одном корабле.

Она открыла люк, ведущий в соседнюю каюту. Там были игрушечная лошадка и шкаф, набитый игрушками для маленькой девочки. Меня затошнило, и я отвернулся.

– Что случилось с людьми? – спросил кто-то из пассажиров.

– Им устроили почетные похороны в космосе, когда судно было обнаружено «Армстронгом». Легендарный корабль Флота Объединенных Наций «Нейл Армстронг» под командованием Хьюго фон Вальтера, поисковое судно, обнаружил давно пропавшую «Селестину», а позднее открыл две новые колонии для поселенцев. Его командир выдержал борьбу с губернатором колоний, служил потом адмиралом флота и, наконец, стал Генеральным секретарем.

Матросы протянули трос, чтобы оградить нас от опасных зон, где с потолка свисали обломки металла. Мы поднялись по лестнице на первый уровень. Я с шумом дышал в своем скафандре. Антизапотевающее устройство работало в полную силу.

Все собрались на верхних ступенях лестницы и группой двинулись по круговому коридору «Селестины». Впереди едва брезжил тусклый свет, отражаясь от серых стен коридора.

– Прямо перед нами капитанский мостик, – сказала лейтенант Дагалоу. У открытого люка перед нами возник призрачный пустынный мостик. У меня дух захватило. С внешней стороны переборки мостика свисали сотни исписанных листков, и мы стали их читать.

«Роберт Вистидер, колонист, направляющийся на Надежду, в память об этом несчастном корабле. Написано в пятнадцатый день августа 2106 года милостью Божьей». «Мэри Элен Брейсуэйт, колонистка милостью Божьей, в память о наших братьях, погибших здесь. 11 декабря 2151 года». «Ахмед Измаил, в память о „Селестине“. 11 декабря 2151 года».

И все в таком духе. Каждый путешественник, попавший в эти отдаленные места, оставлял дань уважения своим трагически погибшим предшественникам. Многие из побывавших здесь улетели потом на Надежду или Окраинную колонию, прожили долгую жизнь и скончались от старости.

– Сюда! Смотрите! – Мы столпились возле листка, висевшего рядом с люком. – «Хьюго фон Вальтер, командир корабля „Нейл Армстронг“ Флота Объединенных Наций, в память о братском корабле „Селестине“. Упокой Бог ее душу и души всех, кто на ней плыл. 3 августа 2114 года». – Мы шли там, где когда-то шел командир фон Вальтер, и остановились на том месте, где стоял он в тот день, когда восемьдесят один год назад обнаружил «Селестину». Я попытался представить его себе. Он был замечательным человеком.

– Желающие могут оставить памятное послание будущим поколениям. – Лейтенант Дагалоу выудила из кармана скафандра коробку с крошечными круглыми магнитиками. Мы закопошились в поисках карандашей и бумаги. Прижав листки к стенам либо положив их на колени или на палубу, мы писали наши благословения погибшим.

Я долго думал, прежде чем написать. «Николас Эвинг Сифорт, в возрасте семнадцати лет, четырех месяцев и двенадцати дней, милостью Божьей офицер Флота Объединенных Наций, отдает честь памяти тех, кто ушел от нас. 16 января 2195 года». Я взял магнит, протянутый мне лейтенантом Дагалоу, и прикрепил листок к стенке в четырех метрах от входа на капитанский мостик.

Возвращались все в подавленном настроении. Говорить никому не хотелось, и я был этому рад. Когда причалили к «Гибернии», я пошел в кормовую часть, переоделся и вернулся на мостик. Командир Хаг с бесстрастным видом наблюдал за посадкой следующей партии пассажиров. Дел во время вахты у нас с лейтенантом Казенсом было немного.

Пришлось организовать одиннадцать рейсов, чтобы все желающие могли попасть на экскурсию. С четвертым рейсом отправился Вакс, затем Алекс Тамаров. Вернувшись, Алекс взволнованно сообщил:

– Мистер Казенс позволил мне пилотировать! – Я постарался никак не выдать своих чувств.

С седьмым шаттлом снова полетел я, но на мостик подниматься не стал. Как и у командира, у меня не возникло желания снова все пережить.

После обеда экскурсии возобновились. Теперь я нес вахту с командиром и лейтенантом Мальстремом. Сэнди и лейтенант Казенс собирались в рейс. Прежде чем появиться на мостике, я отправился вместе с Алексом помочь пассажирам надеть скафандры.

За переодеванием наблюдала лейтенант Дагалоу, Сэнди и Алекс были в игривом настроении. Возможно, это явилось реакцией на мрачную картину гибели «Селестины». Сэнди помог пожилому мужчине упаковаться в скафандр. Потом натянул свой и показал Алексу язык. Тот в ответ ткнул его под ребра. Сэнди подпрыгнул, потерял равновесие, перекатившись через лавку, упал и, запутавшись в скафандре, с шумом приземлился на палубе. Из руки у него текла кровь, но, что гораздо хуже, он насквозь разодрал штаны скафандра.

Перепуганный насмерть, Сэнди стоял между двумя рассерженными офицерами. Лейтенант Казенс бушевал. Лейтенант Дагалоу бросила на меня многозначительный взгляд. Старшим был я, и за их проделки ответственность нес тоже я.

– Мистер Тамаров! – Слова лейтенанта Казенса хлестали, как кнут. – Это ваша вина. Отправитесь вместо него. Одевайтесь! На обоих будут наложены взыскания. Разберусь с вами позже.

– Есть, сэр! – Алекс взял скафандр. Тут вмешалась лейтенант Дагалоу:

– Мистер Тамаров летал в последнем рейсе, мистер Казенс. Я могу полететь вместо него. Хочу еще раз взглянуть на разрушения в корпусе корабля.

Казенс нахмурился. Старший по званию, он мог запретить Дагалоу лететь, но галантность взяла верх, и он кивнул. Миссис Дагалоу связалась с мостиком, чтобы получить разрешение от командира. Мы с Алексом помогли закончить переодевание, и группа покинула корабль.

Как только захлопнулся люк воздушного шлюза, я налетел на Сэнди:

– Смените брюки, мистер Уилски!

– Есть, сэр!

Он сорвался с места, но я схватил его за руку:

– Ошибаешься, если думаешь, что тобой собирается заняться только лейтенант Казенс! Дурачиться во время вахты? Бог… – Я вовремя спохватился. – Избави вас от этого Бог, мистер Уилски! Мы с мистером Ваксом тоже не оставим тебя без внимания. – Он побелел. Иметь дело с Ваксом! Что может быть хуже? Я отпустил его, и на радостях он умчался с удвоенной скоростью.

В бешенстве я прижал к стенке Алекса и, стоя с ним нос к носу, стал распекать медленно и методично. Он чуть не плакал. Я хорошо запомнил все, что говорил в Академии сержант Трэммел. Его слова неизменно производили эффект.

Наконец я отпустил Алекса и отправился на мостик.

– Разрешите войти, сэр?

Командир все еще был на вахте.

– Входите.

Интересно, он когда-нибудь спит?

– Гардемарин Сифорт прибыл на вахту, сэр!

В ответ командир лишь кивнул. Видимо, и он изредка устает. Я занял свое место за пультом. Делать мне было нечего, только вести наблюдение за экранами.

– Что там за шум был в раздевалке, мистер Сифорт?

Я почуял неладное. Значит, командир уже что-то слышал; к нему обращалась за разрешением лейтенант Дагалоу. Впрочем, как бы то ни было, я не мог солгать офицеру. В то же время о наших внутренних делах не принято было информировать командира, и я осторожно сказал:

– Мистер Уилски споткнулся и поранил руку, сэр.

– А-а. Ему оказали медицинскую помощь? – Голос капитана прозвучал подозрительно сухо. Впрочем, он никогда не был особенно ласков с гардемаринами.

– Да у него простая царапина, сэр.

Командир Хаг махнул рукой:

– Ладно, оставим это.

Лейтенант Мальстрем подмигнул мне. Значит, он знал.

– Остается еще три поездки, сэр, – обратился лейтенант Мальстрем к капитану.

– Да, – ответил командир и, помолчав, добавил: – А потом в путь. И никаких остановок в течение девяти месяцев за исключением обычных навигационных проверок, пока не прилетим на Шахтер.

Командир Хаг откинулся в кресле, прикрыл глаза. Лейтенант Мальстрем зевнул. Я тоже чуть не зевнул, но вовремя спохватился. День был длинным и полным впечатлений.

– «Гиберния»! На помощь! На помощь! – Должно быть, говорил матрос – голоса я не узнал.

Командир мгновенно выпрямился и включил микрофон:

– «Гиберния» слушает!

– Несчастный случай с пассажиром. Прокол в костюме.

Командир выругался:

– Что произошло?

– Одну минуту, сэр. – Было слышно, как он ретранслирует вопрос по переносному передатчику, находящемуся на его скафандре, – Лейтенант Дагалоу наложила заплату и заполнила костюм воздухом. Миссис… пассажирка без сознания. Но, кажется, еще жива, сэр.

– Передайте мистеру Казенсу, чтобы все возвращались на баркас.

– Есть, сэр. Женщина застряла в люке капитанского мостика. Случайно нажала на кнопку аварийного закрытия. Люк захлопнулся и защемил ее скафандр. Из-за нее невозможно добраться к кнопке открытия люка.

Я не знал, что система аварийного электропитания мостика может функционировать так долго. На всех больших кораблях мостик подобен крепости. Когда капитан нажимает на матовую красную кнопку в проходе, люк с огромной силой почти мгновенно заклепывается. После этого войти на мостик почти невозможно.

Люк «Селестины», заблокированный лежащей там без сознания пассажиркой, до конца не захлопнулся, но она закрыла путь к панели управления. Кто-то нарушил правила, позволив ей войти.

Капитан нажал кнопку вызова:

– Машинист Перез, свяжитесь с мостиком.

Спустя секунду ему ответили:

– Машинист Перез слушает, сэр.

– Ломы и лазерный резак в капитанскую шлюпку! Захватите с собой еще одного матроса.

– Есть, сэр.

– Прикажете вести шлюпку, сэр? – спросил лейтенант Мальстрем, поднявшись.

– Нет. Я сам поведу. Оставайтесь на вахте. – И командир Хаг направился к люку.

– Есть, сэр. Но, капитан…

– За это отвечаю я, – резко ответил Хаг. – Мне надо посмотреть, что произошло. Если она не выживет… – Пусть даже пассажиры считаются грузом, но в случае смерти кого-нибудь из них следственной комиссии не избежать. – Командир покачал головой. – Вернусь через час, не позднее. Командование передаю вам.

– Есть, сэр.

Командир шлепнул рукой по клавише и, когда люк открылся, зашагал к лестнице.

Мы с лейтенантом Мальстремом переглянулись, и он скорчил рожу. Мне было жаль Дагалоу и даже Казенса. Ведь с командиром шутки плохи.

Через несколько минут мы уже наблюдали на экранах, как шлюпка с командиром летит к «Селестине». Шлюпка была меньше баркаса, более маневренная и казалась мошкой на фоне мрачной массы огромного разрушенного корабля.

Причал «Селестины» был занят баркасом. Когда шлюпка подошла совсем близко, матрос выстрелил магнитным тросом в причал. Командир стал взбираться по канату, перебирая руками, точь-в-точь как кадет в Академии.

Через полчаса микрофон ожил.

– Мостик, это «Гиберния». – Командир, как и положено, назвал себя именем своего корабля.

– Говорите, сэр.

– Все оказалось проще, чем мы думали, – с облегчением произнес Хаг. – Перез достал до переключателя кончиком лома. Как бы то ни было, она дышит. Мы доставим ее на баркасе, это будет быстрее. Подготовьте следующую партию пассажиров и пошлите еще одного гардемарина за шлюпкой.

– Есть, сэр.

– Разрешите отправиться за шлюпкой? – Я с трудом скрывал свое нетерпение. Ведь в этом случае я, пусть недолго, буду командовать шлюпкой во время перелета от одного корабля к другому.

Лейтенант Мальстрем улыбнулся. Возможно, он вспомнил те дни, когда сам был гардемарином.

– Конечно, Ники.

Даже с увеличением, равным нулю, мы могли видеть экипаж и пассажиров, ожидающих в баркасе. После появления на борту командира и пострадавшей пассажирки люк захлопнулся.

– У нее плохой цвет лица. – В голосе капитана звучало беспокойство. – Пусть доктор Убуру ждет у входного люка. Бросьте вы свои вычисления, мистер Казенс. Сейчас не до них. Дарла, введите данные в наш компьютер.

– Есть, сэр. – Дарла умела в нужный момент быть оперативной.

Мы с Мальстремом наблюдали на экране моделирования, как баркас оторвался от «Селестины» и на полной скорости понесся к нашему шлюзу. Когда он был на полпути, я встал, чтобы пройти на причал, и оглянулся на экран.

В эту минуту в динамике зазвучало:

– Двигатели перегружены! Мы пытаемся убрать газ… Мы не можем… – Громкоговоритель умолк в тот момент, когда баркас взорвался во вспышке белого света.

– Господи! – Лейтенант Мальстрем застыл за пультом. Я услышал как бы со стороны собственный возглас. Осколки покореженного металла и прочий мусор лениво уплывали в бок экрана. Я разглядел лоскуты от разорванного скафандра.

Лейтенант спешно включил индивидуальную связь, установленную в скафандрах. Ничего, лишь едва различимое шипение фоновой радиации.

Я остановился как вкопанный между пультом и люком. В глазах мистера Мальстрема застыл ужас. Мы оба смотрели на то место, где только что был баркас.

Наконец лейтенант Мальстрем начал действовать.

Если бы кто-то и уцелел, отправиться на поиски мы все равно не могли. У нас не было ни баркаса, ни шлюпки. Мистер Мальстрем послал Вакса с матросами к причалу «Селестины» за шлюпкой. Выпуская струи топлива из ракетных двигателей, прикрепленных к скафандрам, они преодолевали пустоту между «Гибернией» и потерпевшим крушение кораблем. Наконец они долетели до шлюпки. Вакс привел ее на причал «Гибернии». Он причалил не хуже, чем любой лейтенант, и гораздо лучше, чем это сделал бы я.

Этим нам и пришлось ограничиться.

Мистер Мальстрем сделал необходимое объявление ошеломленным пассажирам и команде. Какие-то внутренние резервы помогли ему сохранить достоинство.

– Леди и джентльмены, по воле Господа Бога нашего Жюстин Хаг, командир судна Флота Объединенных Наций, погиб во время взрыва корабельного баркаса. Вместе с ним погибли лейтенанты Казенс и Лиза Дагалоу, машинист Джордж Перез, прекрасный матрос Михаил Арбатов и шесть пассажиров. С этого момента командование кораблем принимаю на себя я, лейтенант Харви Мальстрем, старший офицер на борту. – Он опустил голову на пульт. Затем поднял ее и продолжил: – Имена шести пассажиров: мисс Руфь Дэвис, мистер Эдвард Геарнес, мистер Айя Дин, мисс Индира Этра, мистер Ване Портрайт и мистер Рандольф Кэрр.

После небольшой паузы он снова взял в руки микрофон:

– Главного инженера Макэндрюса, доктора Убуру и пилота Хейнца прошу прибыть на мостик. – Вдруг он в отчаянии махнул рукой в мою сторону. – Господи, Ники, что же мне теперь делать?

– Сэр, разрешите воспользоваться микрофоном.

– Давай.

Я связался с каютой доктора Убуру:

– С вами говорят с капитанского мостика. Когда пойдете на совещание с командиром Мальстремом, захватите с собой, пожалуйста, пузырек медицинского спирта.

Командир бросил на меня благодарный взгляд. Потом, когда первое впечатление от моих слов прошли, побледнел:

– Командир Мальстрем, Боже!

– Да, сэр. – Я не проявлял особых талантов на практических занятиях, но устав выучил назубок. Командующий военным кораблем, офицер, всегда командир. По возвращении его ранг должен быть подтвержден Адмиралтейством, но командовать кораблем может только командир. Лейтенант Мальстрем, старший офицер на корабле, стал теперь командиром Мальстремом.

После минутного размышления он снова посмотрел на меня и пробормотал:

– Тебе лучше уйти, Ники. Мне надо с ними поговорить.

– Есть, сэр. – Я встал по стойке «смирно» и отдал честь. Командиру нужна любая поддержка. Он тоже отдал мне честь, и я оставил Мальстрема наедине с его горем.

Я приплелся в кубрик. Глаза у Сэнди были красные. Вакс же был спокойным и собранным. Я выгнал обоих из каюты и лег в темноте, чтобы выплакаться и уснуть. В свои семнадцать лет я еще не привык к страху и потерям.

Когда на следующее утро я проснулся, Сэнди Уилски сидел на гауптвахте в ожидании официального расследования причин катастрофы. Его арестовал по приказу командира главный старшина корабельной полиции Вышинский. Я знал, что Сэнди невиновен, знал это и командир Мальстрем. Но если бы не дурачества Сэнди, на борту баркаса во время взрыва оказался бы он, а не лейтенант Дагалоу.

В полном отчаянии я пошел искать Аманду и нашел ее в каюте. Взглянув на мое лицо, она не сказала ни слова, впустила меня и закрыла дверь.

Аманда села на кровать, я положил голову ей на колени…

* * *

– Не понимаю, Ники. Почему он не может командовать «Гибернией», не изменив ранга? Ведь он как был лейтенантом Мальстремом, так им и остался.

Я проявлял терпение.

– Дело не в ранге, а в сложившейся ситуации. Как по-твоему, почему командир Хаг управлял кораблем? Только потому, что был чином выше лейтенанта?

– Ну да!

– M-м, нет. Командир – это Правительство Объединенных Наций. В полном составе. Он Генеральный секретарь, Советник по безопасности, Генеральная ассамблея, Мировой суд. Он полномочный представитель Правительства в космосе и пользуется теми же правами. – Говоря эти самые тривиальные вещи, я почему-то почувствовал себя лучше.

– И что же?

– Лейтенант – всего лишь офицер, а командир – это Правительство. Правительством может быть только командир. И только Правительство может управлять кораблем. Поэтому человек, управляющий кораблем, – командир. Его слово – закон.

– Но главный инженер Макэндрюс старше. Вот он и должен быть командиром.

– Дорогая, так не бывает. – Тронутая словом «дорогая», она взъерошила мне волосы. – На корабле три лейтенанта, в их подчинении четыре гардемарина. На борту есть еще три офицера – нестроевые.

– Это я уже слышала. Ну и что?

– Строевой офицер входит в систему командования кораблем. Нестроевые офицеры могут отдавать приказы гардемаринам и матросам, но не могут командовать. У них свои обязанности.

– Но это несправедливо. У Маки больше опыта, чем у мистера Мальстрема.

Интересно, когда это она начала называть его Маки? Мне самому когда-то хотелось называть его так, но я быстро раздумал.

– Жизнь несправедлива, Аманда. Маки никогда не будет командовать кораблем.

Аманда поцеловала меня и сменила тему.

В тот вечер командир собрал комиссию по расследованию. Теоретически Алекс и я тоже могли в нее войти. По акту, принятому Генеральной ассамблеей, гардемарин независимо от возраста считался совершеннолетним, а также офицером и джентльменом. Слишком мало офицеров имели право заседать в суде. Но мы с Алексом находились в раздевалке вместе с Сэнди. Были свидетелями. А если существовал заговор, нас вполне могли признать его участниками. Из этих соображений нас обоих исключили из кандидатов в члены комиссии.

В состав комиссии вошли: доктор Убуру, пилот Хейнц и главный инженер Макэндрюс. Они собрались в пустующей теперь комнате отдыха лейтенантов, как бы желая подчеркнуть цель расследования.

Два дня они анализировали записи Дарлы, снова и снова прослушивав последнее сообщение с баркаса, составляли списки матросов, заходивших в ангар баркаса, начиная с того дня, как «Гиберния» покинула «Околоземный порт». Они проверили скудную информацию, переданную Дарле примитивным компьютером баркаса во время челночных рейсов на «Селестину» и обратно.

Обычно ангар баркаса на «Гибернии» был закрыт. С того момента, как мы покинули «Околоземный порт», Дарла регистрировала каждого члена экипажа, допускавшегося на баркас для его технического обслуживания. Учитывая работы, связанные с сопровождением пассажиров при проведении экскурсии, семнадцать членов экипажа в то или иное время заходили в ангар. Все гардемарины летали на «Селестину», также как и все офицеры, за исключением членов комиссии.

Матросам, побывавшим в ангаре, учинили допрос. Алекс, Вакс и я сидели в коридоре на специально поставленных для этого случая стульях, сомкнув колени, держа фуражки в руках, и ждали, когда нас вызовут на допрос. Напряжение достигло предела.

Привели с гауптвахты Сэнди. Опустив глаза, он прошел мимо нас и лишь через два часа появился – бледный, трясущийся. Кажется, он плакал.

Наступила моя очередь. Я одернул китель, поправил галстук и, войдя в комнату, отсалютовал. По меркам Академии почти идеально.

– Садитесь, мистер Сифорт, – сказал Макэндрюс и взглянул на свой головид, на котором вел записи. – Расскажите нам, что вы видели в ангаре перед последним рейсом лодки. Постарайтесь ничего не забыть.

– Есть, сэр. – Я сдвинул брови, пытаясь сосредоточиться. Ничего подозрительного я не заметил, поэтому рассказал лишь о глупой выходке Сэнди и Алекса, о разорванных штанах Сэнди и ярости мистера Казенса.

– Что было потом?

– Лейтенант Казенс приказал Алекс… гардемарину Тамарову занять место мистера Уилски. Миссис Дагалоу вызвалась полететь вместо него.

– Вы уверены, что мистер Казенс не приказал Дагалоу отправиться в полет?

– Абсолютно уверен, сэр.

Пилот Хейнц прочистил горло:

– Так, может быть, мистер Тамаров предложил лейтенанту Дагалоу его заменить?

– О Господи, конечно же нет! – Я сглотнул, понимая, что сморозил глупость. И все же вопрос был абсурдным. Предложи гардемарин нечто подобное лейтенанту – он потом не смог бы неделю сидеть. Это в лучшем случае. Такое предположение было так же неуместно, как… как и мой ответ. Я попал впросак. – Виноват, сэр.

Макэндрюс говорил ледяным тоном, однако, проигнорировав мою дерзость, буквально засыпал меня вопросами о моих посещениях ангара, а также о расписании вахт на капитанском мостике.

– Так я и был на мостике, сэр. Это случилось до моей вахты. Я помогал одевать пассажиров.

Пилот молитвенно сложил ладони:

– Но кто вам велел помогать?

– Никто, сэр.

– Зачем же вы это делали?

– Хотел быть полезным, сэр. – Я покраснел, чувствуя, что спорол еще одну глупость.

– То есть решили заняться не своим делом, вместо того чтобы отправиться на пост?

– Нет, сэр, я… Да, сэр. – Я не нашелся, что сказать, и замолчал.

* * *

Комиссии было от чего прийти в отчаяние. Двигатели, работающие на гидрозине, так просто не перегреваются. Но если бы даже это случилось, экипаж баркаса способен был убрать газ буквально за несколько секунд, не дав двигателям достичь критической температуры. Всякое, конечно, случается, но нельзя не тревожиться, если неизвестна причина. Стоило бросить взгляд на зияющую в корпусе «Селестины» рану, чтобы это понять.

Главный инженер посмотрел на доктора Убуру, потом предложил пилоту задать очередной вопрос. Оба покачали головами.

– Мистер Сифорт, вы, кажется, недолюбливали мистера Казенса?

Моя форма насквозь промокла от пота. В горле пересохло. Признаться в своей антипатии к Казенсу значило погубить себя, но выхода не было! Я выпрямился, стиснул зубы:

– Да, сэр.

Макэндрюс был беспощаден и заставил меня объяснить почему. Я попытался это сделать, чувствуя, как горят от стыда уши.

Наконец меня отпустили. В полном изнеможении я опустился на стул, не в силах унять бившую меня дрожь.

В двери появился главный старшина корабельной полиции.

– Мистер Хольцер.

С отсутствующим видом Вакс отправился на инквизицию.

Расследование продолжалось.

Мы все еще не вошли в синтез, и, несмотря на суматоху, судном и командой надо было управлять. Сэнди отпустили с гауптвахты, но нам все равно не хватало рабочих рук. Через четыре часа после допроса, невыспавшийся и издерганный, я появился на мостике, чтобы заступить на вахту.

Когда я постучал, командир Мальстрем повернул камеру, открыл люк и указал на стул.

Прошла половина дежурства, прежде чем он нарушил молчание:

– Они что-нибудь выяснили?

Я понял, кого он имел в виду.

– Насколько мне известно, нет, сэр.

– Надо найти причину. Это не могло просто так случиться.

– Да, сэр. – Это единственное, что мог я ему сказать. Харви, моего друга, больше не было. Я видел перед собой командира во всем его величии, а сам оставался всего-навсего гардемарином.

6

Даже на таком большом корабле, как «Гиберния», любые самые невероятные слухи распространяются со скоростью света. Не прошло и нескольких минут, как все уже знали, что по настоянию главного инженера комитет рассмотрит дела всех матросов, посылавшихся на капитанскую мачту с того момента, как мы покинули порт. Это не составляло особого труда. «Гиберния», в общем-то, была судном благополучным, и офицеры почти всегда могли решить с матросами любую проблему.

Вакс ушел на вахту. Я валялся на койке, радуясь, что Алекс не слушает свою бьющую по мозгам музыку, когда ворвался Сэнди Уилски. Он буквально кипел от возмущения:

– Мальстрем собирается всех подвергнуть допросам на детекторе лжи с наркотиками!

– Что? – Алекс рывком сел в койке.

– Всех гардемаринов и тех матросов, которые побывали в ангаре.

– Зачем?

– Чтобы исключить любую возможность саботажа, так он сказал доктору.

Алекс стукнул кулаком по матрасу:

– Это несправедливо.

Я проворчал:

– Переживешь. – Допрос с применением детектора лжи и наркотиков – ДН-допрос – был не из приятных, но вреда не причинял.

– Ведь ни одному из нас не предъявили обвинения! – сказал Алекс.

– Мерзавец не имеет права… – мрачно заявил Сэнди. Я вскочил с койки и выпалил первое, что пришло в голову:

– Уилски, в каком виде ваши ботинки! Один штрафной балл! А одеяло! – Я шлепнул по нему рукой, найдя крошечную складку. – Еще один!

Алекс задохнулся:

– За что вы на него так вдруг…

Я взвился:

– А вы? Сколько у вас штрафных баллов – Я знал, что Алекс не торопился их отрабатывать.

– Девять, мистер Сиф…

– Еще два за дерзость! – Я понимал, что это грозило ему бочкой, и, помолчав, добавил: – Не буду регистрировать их до утра. Приступайте.

– Но я.

– Немедленно!

Они кинулись к двери.

– И никаких разговоров, пока выполняете упражнения! Одно слово – и штрафные очки удвоятся!

– Есть, мистер Сифорт! – Люк захлопнулся. Я сел на краешек кровати, обхватив дрожащими руками голову.

Их обожаемый герой ушел в прошлое. Теперь они возненавидят меня. Но выбора не было.

Времени до допроса оставалось мало.

Неудивительно, что они так негодовали по поводу ДН-допроса. Использование детектора лжи и наркотиков разрешалось на борту корабля, как и на Земле. По Закону о даче свидетельских показаний от 2026 года подозреваемый обязан был отвечать на вопросы. При даче свидетельских показаний против него его могли послать на ДН и либо снять, либо подтвердить обвинение, в случае если под действием наркотиков он сам признавал себя виновным, но это лишь при условии, когда подозреваемый отрицал предъявленное ему обвинение.

Иначе ДН-допрос мог стать орудием деспота или и того хуже – орудием пыток. Закон не разрешал выуживать из недр человеческого мозга преступления, которые могли бы быть совершены его обладателем.

Я посматривал на часы, совершенно не беспокоясь о оставшихся наедине Алекса и Сэнди. Они получили прямой приказ, который подтвердили, и не станут разговаривать, пока находятся в спортзале.

Я задремал.

С трудом поднялся в конце четвертого часа и побрел на второй уровень.

Когда я вошел, Алекс работал на брусьях, а Сэнди занимался бегом на месте. Майки их промокли насквозь, волосы слиплись. Сэнди тяжело дышал. Избавляться от штрафных очков нелегко – я знал это по собственному опыту.

– Оба вольно.

Алекс слез с брусьев. Сэнди замедлил бег и остановился.

– Встать к переборке. – С минуту я вышагивал из стороны в сторону, потом пристально посмотрел на них. – Хотите что-нибудь сказать?

– Нет, мистер Сифорт, – ответил Сэнди по-мальчишески, соответственно своему возрасту. Он был напуган.

– А вы?

Несмотря на физическую усталость, Алекс с трудом произнес:

– За что вы на нас напустились?

Мне захотелось кричать от отчаяния. И зачем только я вызвал Алекса на разговор?

– Мистер Уилски, выйдите, – Я последовал за Сэнди.

– Ты не должен опускаться до жалоб и нытья, – сказал я ему. – Теперь ты офицер, а не кадет. И если недоволен начальством, держи свои мысли при себе.

Он покраснел:

– Есть, мистер Сифорт.

– Обещай впредь поступать именно так.

– Слушаюсь, мистер Сифорт, виноват.

Я был груб с ними, но Сэнди изо всех сил старался мне угодить.

– Очень не хочется назначать вам штрафные баллы. Ладно, иди в душ. – Я коснулся его мокрого плеча. – Ты хороший парень.

Надеясь найти правильный тон, я вернулся в зал к Алексу.

– Идиот! – резко бросил я ему.

– Идиот?

Я наклонился к нему и прошептал:

– Я делаю все, чтобы спасти вам жизнь!

Он промолчал, но в глазах застыло удивление.

– Командир Мальстрем вправе расследовать гибель своих офицеров так, как считает нужным.

– Но по закону…

– Алекс! – Даже заставляя его молчать, я рисковал нашей свободой. Неужели он не понимает?

– Это командир!

Я сказал все, что хотел. Приказ командира Мальстрема подвергать испытанию всех без разбора был прямым нарушением закона о даче свидетельских показаний. Когда мы приведем «Гибернию» домой, Адмиралтейство может списать его на берег или еще того хуже.

Но на борту корабля слово командира – закон. Мой долг – выполнять его приказы и докладывать о бунтарских настроениях. Вести себя иначе значило бы участвовать в мятеже.

Я молча смотрел на Алекса и ждал. Наконец по выражению его лица я понял, что до него дошло. В подтверждение этому он кивнул.

Я вздохнул с облегчением:

– С Сэнди теперь все в порядке, но если только он попытается рассуждать на эту тему, прижми его как следует. Не бойся.

– Понял.

– Можешь идти.

– Спасибо, – прошептал он. Я сделал вид, что не расслышал.

На следующий день начался ДН-допрос. Сначала вызвали гардемаринов, потом матросов. Когда я выходил из кабинета доктора Убуру, меня тошнило, кружилась голова. Я не знал, что наговорил под действием наркотиков, и, забравшись под одеяло, пытался справиться с тошнотой.

Утром действие наркотиков все еще ощущалось, хотя и слабее.

Тест не обнаружил виновных. Гардемарины прошли по самому низкому рейтингу. Больше всех пострадал от наркотиков Сэнди. Его все еще тошнило. На некоторых ДН действовал особенно сильно. В опубликованном отчете комиссии было сказано, что никаких признаков саботажа нет и что несчастный случай, возможно, был вызван неполадками клапана подачи топлива, что вовремя не было зарегистрировано вышедшим из строя сенсорным элементом.

Пока мы приходили в себя, корабль еще два дня провисел в космосе.

Командир Мальстрем без конца совещался с главным инженером, пилотом Хейнцем и доктором Убуру, не вернуться ли на «Околоземный порт». Во время моей очередной вахты он сначала держался скованно, но потом оттаял:

– Очень сожалею, Ники. И не могу не тревожиться. Даже не знаю, что делать.

– Понимаю, сэр.

– Я уже почти решился продолжить полет. Ведь саботажа не было, значит, риск невелик. А на Шахтере и на Надежде ждут наших грузов. Если мы повернем назад, следующий корабль попадет туда только через год.

– Да, сэр.

– Буду с тобой откровенным, Ники. У нас нет лейтенантов, а ты старший. Но повысить тебя сейчас не могу. Опыта маловато.

– Я знаю, сэр. А Вакс? – Горько было это говорить, но я не мог иначе. Я знал, что Вакс подготовлен гораздо лучше меня.

– Нет. Пока нет. Характер не тот. Я все же склоняюсь к твоей кандидатуре. К тому времени, когда мы прилетим на Надежду, ты научишься, обещаю тебе. Я помогу. А пока оба останетесь гардемаринами. Постараюсь, чтобы ты получил очередное повышение раньше других. – Случись такое, я оставался бы старшим по званию среди остальных на весь срок службы, если бы, разумеется, никто из них не стал командиром.

– В этом нет необходимости, сэр. – Я с трудом подавил в себе низменное стремление к карьере.

– Возможно, но я собираюсь поступить именно так. – Он вздохнул. – Завтра же начнем синтез. Сразу после поминальной службы.

– Да, сэр.

Служба была печальной формальностью. Все мы, офицеры, облачились в белые брюки с ярко-красной окантовочной лентой, сверкавшие белизной на фоне черных туфель, белые кителя с черной траурной лентой через плечо, белоснежные рубашки и черные галстуки. На груди сверкали медали за отличную службу.

В дальних полетах людей хоронили в запечатанных гробах, которые выбрасывались через воздушный шлюз. Так были похоронены погибшие на «Селестине», до сих пор продолжавшие свой бесконечный путь в космосе.

Однако нам хоронить было некого, и в столовой состоялась поминальная служба.

Там собрались все, кто был на борту «Гибернии». Члены экипажа чувствовали себя неловко в офицерских апартаментах. Родственники двух погибших пассажиров – мистер Раджив Этра и Дерек Кэрр – были в трауре и стояли вместе с офицерами, оплакивавшими своего командира от имени всего корабля. Остальные четверо пассажиров путешествовали в одиночку. Мистер Этра, несмотря на скорбь, держался с достоинством. У Дерека Кэрра были заплаканные глаза, и он ни с кем не разговаривал.

Командир Мальстрем совершал традиционный ритуал Иеговистского Воссоединения.

– Мы поручаем души наших умерших тебе, Отец наш Всевышний, – говорил он, – как и их тела, до Дня Великого суда, когда ты призовешь их снова…

Мы постояли несколько минут в полном молчании, потом все кончилось.

После службы Алекс ушел на вахту с пилотом Хейнцем. Пилота, как правило, вызывали, лишь когда мы причаливали к станции или проходили участок пути, где было много других транспортов. Теперь ему приходилось нести вахту вместе со всеми остальными.

Вернувшийся в кубрик Вакс Хольцер был не в настроении. Попавшегося ему на пути Сэнди он просто отшвырнул в сторону. Я проигнорировал это, у меня хватало проблем. Примерно через час мы вошли в синтез.

Пилот Хейнц был суровым лысеющим мужчиной, из которого слова не вытянешь, если не считать обычных команд во время дежурства. Оставалось загадкой, почему он лысый, в то время как почти все делали простейшую операцию на волосяных мешочках. Но спросить его об этом мы, конечно же, не решались.

Дежурство с пилотом обычно проходило в полном молчании. Но теперь, находясь в синтезе, тяжело было бодрствовать молча. Нельзя сказать, что пилота обижали реплики гардемарина. Но он отделывался односложными ответами до тех пор, пока собеседнику не надоедало спрашивать.

– Кажется, флуктуации энергии слегка завышены, сэр. – Я смотрел на показания, высвеченные на моем экране.

– Гм.

Я сделал еще одну попытку:

– А каково предельное отклонение, считающееся нормальным, сэр?

– Спросите Дарлу, – буркнул он. Я повернулся к компьютеру:

– Дарла, какова самая большая флуктуация по энергии?

– Во время синтеза? – Иногда ей требовались уточнения.

– Да, Дарла.

– Плюс-минус два процента от нормы, мистер Сифорт. – Последовала долгая пауза. – Вы хотите поговорить? – Не знаю уж, как им удалось такое запрограммировать.

Когда я, усталый и раздраженный, вернулся после вахты в кубрик, Вакс приставал к Алексу. Я велел ему прекратить. Он подчинился, но стал пялиться на меня с ехидной ухмылкой. Через некоторое время я поднялся и гордо вышел из кубрика.

– Открытие Чила и Ворхиса, сделанное в 2046 году, показало, что N-волны движутся со скоростью, превышающей скорость света. Последовавший за ним пересмотр законов физики привел к созданию двигателей синтеза и сверхсветовым полетам. – Мистер Ибн Сауд сделал паузу, окинув взглядом слушателей, среди которых были пассажиры, офицеры и члены экипажа. Лекция проходила в обеденном зале «Гибернии». – Двигаясь на гребне N-волны и получая энергию не от эмиссии частиц, а от эмиссии волны, наши огромные корабли пересекают галактику, занимаясь исследованиями и открывая новые колонии.

Я внимательно слушал, желая лишь одного – чтобы Сэнди не ерзал. Серия лекций для пассажиров хоть как-то разнообразила монотонную жизнь на корабле, и это надо было ценить.

– Синтез обеспечил нам ресурсы, которых так не хватало. Например металл с орбитальной станции «Шахтер». Но главной заслугой синтеза было, фигурально выражаясь, открытие запасного люка. Он позволил образованным, умным и деятельным людям поселиться в далеких колониях, спасая, таким образом, Землю от загрязнения и перенаселения и пополняя все уменьшающиеся на ней ресурсы.

Ибн Сауд глотнул из стакана воды:

– Но при этом возникает дилемма поддержания новых сложных технологий. Колонии нуждаются в самых лучших и одаренных из нас, и в то же время новые отрасли промышленности, возникшие после открытия синтеза, требуют огромного количества высококвалифицированных рабочих.

Между тем общество пришло к выводу, что всеобщее обязательное образование не оправдало себя. Добровольное обучение дает лучшие результаты, правда для меньшего количества людей. К сожалению, большая часть населения в настоящее время имеет образование худшее, чем двести лет назад. Некоторые, например низы нашего городского населения, не получили вообще никакого образования и не способны ни к какой работе, – Ибн Сауд, глянув в нашу сторону, виновато улыбнулся. – И нигде нехватка квалифицированного персонала не сказывается так, как в армии. Офицерскому сословию, отобранному из образованного технократического меньшинства, предстоят волнующие исследования галактики, что весьма престижно.

Я машинально кивнул.

– Но военный флот, как и армия в целом, пополняется в силу необходимости за счет не получивших надлежащего образования низов. В результате мы имеем великолепные звездные корабли, являющиеся вершинами технологии, с авторитарной системой управления, которая мало чем отличается от той, что была в восемнадцатом веке. Мы даже вернулись к телесным наказаниям, по крайней мере для младших офицеров, и это поддерживается системой строгой иерархии.

Думаю, накапливаемый опыт каким-то образом поможет человечеству стать другим. Но до тех пор сменится не одно поколение. И с каждым поколением будет все лучше и лучше. Достаточно осознать, что Господь всегда с нами, и спасение цивилизации с помощью двигателей синтеза станет понятным. Нам суждено вершить дела еще более великие, колонизовать галактику, мы располагаем для этого необходимыми средствами, и все зависит от нас самих.

Ибн Сауд под громкие аплодисменты сел на свое место. Аманда, директор по образованию, поблагодарила его за лекцию, а зрителей за внимание. Когда все стали расходиться, я поймал ее взгляд и улыбку, и на душе стало светлее.

В тот вечер за ужином я наблюдал, как за соседним столиком она дразнит Вакса. Он, кажется, не имел ничего против. Со мной за столиком сидели Йоринда Винсент, глава пассажирского совета, Йохан Шпигель и миссис Донхаузер. Они горячо обсуждали проблемы совета. В их компании я чувствовал себя неловко.

После ужина, до следующего полудня, я был свободен, но спать не хотелось. Я лег не раздеваясь и попытался читать. Тут явился Вакс и включил свой головид. Загрохотала музыка. Мой недовольный взгляд он проигнорировал. Потом появился счастливо улыбающийся Сэнди. Он сидел за одним столиком с девушкой его возраста.

Вакс спросил, не поднимаясь с кровати:

– Собираешься трахнуть ее, Уилски?

Улыбка сбежала с лица Сэнди.

– Не будем говорить о ней. – Ответ прозвучал почти вызывающе.

– У нее неплохо получится. Если не хочешь, давай я поговорю с ней на эту тему.

– Прекрати, Вакс, – не выдержал я.

– А что особенного? – стал оправдываться Хольцер. – Я просто так сказал.

– Прекрати, говорю тебе.

Вакс, ухмыляясь, сдался.

Через полчаса я почувствовал, что читаю одно и то же и все слова проходят мимо. Я поднялся.

– А ну пошли, Вакс.

Я вышел в коридор. Через минуту появился и он. Я направился к лестнице.

– Куда мы?

Я, не обращая на него никакого внимания, спустился по лестнице на, второй уровень, оставив ему право идти за мной или остаться. Он пошел. Я направился вдоль по коридору к спортивному залу, открыл люк. В зале никого не было.

Вакс стоял в проеме.

– Что ты делаешь?

Я снял китель, аккуратно сложил его на коня и взялся за галстук.

– Сифорт… мистер Сифорт, какого черта? – Он стоял, прислонившись к дверному косяку.

– Заходи и закрой люк. Это приказ. – Я снял рубашку, положил поверх кителя. Вакс неторопливо кивнул и захлопнул люк. Я выложил все содержимое карманов.

– Что случилось, мистер Сифорт?

– Лучше приготовься, Вакс.

– К чему?

– Нам надо решить все до конца, раз и навсегда.

– Ведь между нами договор. Разве вы не помните?

– Плевал я на договор. – Я затянул шнурок.

– Почему? – Похоже, он не собирался раздеваться.

– Я не терплю тебя. – Я бесстрашно подошел к нему, схватил за ворот. – Как хочешь, Вакс. Форма твоя. А я могу ее испачкать.

Он неохотно расстегнул китель. Я встал в позицию карате: на цыпочках, весь внимание. Вакс отступил, покачал головой:

– Сейчас не время драться. Ник. Сам знаешь, какое положение на корабле.

– Драться буду я. А ты просто стой.

– Не надо, Ник. – Ведь командир погиб!

Я ударил его. Ему это явно не понравилось, он занял оборонительную позицию. Мы кругами ходили друг перед другом.

– Сначала скажи мне, чего ты хочешь. Ник. – Он отступил назад, разжав кулаки.

– Чего хочу? – Голос мой дрожал от ненависти, – Ты зверь, Хольцер, животное. Глумишься над ребятами. Причиняешь им боль. – Я так и стоял с поднятыми руками, готовый к драке. – Ни разу не видел, чтобы ты сделал что-нибудь доброе. Со своими обязанностями ты неплохо справляешься, но большей сволочи, чем ты, я в жизни не видел!

– Знаю! – к немалому моему удивлению, крикнул Вакс, сунув руки в карманы. – Но ничего не могу поделать с собой, Ник, Я всегда был таким. И таким останусь.

– Давай драться.

– Зачем?

– Нам надо с этим покончить, Вакс. Победишь ты, попрошу командира списать меня на берег на четыре месяца. Тогда ты станешь первым гардемарином. И будешь делать что хочешь.

Командир имел право лишить меня на какое-то время чина. В этом случае мое продвижение по службе приостановилось бы, а Вакс продолжал бы идти вперед.

– А если победишь ты?

– Тогда я буду главным. На всем протяжении пути в Окраинную колонию и обратно. Знаешь, в чем твоя проблема? Ты считаешь меня первым гардемарином, а себя вторым. Но ты заблуждаешься!

– Заблуждаюсь? – Он снова опустил руки. Ему явно не хотелось драться.

– Дело в том, что я первый гардемарин, а ты никто! – Я подошел к нему и ткнул в грудь, едва доставая головой до его подбородка. – Второго гардемарина нет! Только первый. И я не виноват, что это не ты! Ты пытался взять верх надо мной с того самого момента, как я появился на корабле! И все-таки я первый. Я ненавижу тебя! Презираю!

Он ответил вполне спокойно;

– Я знаю, хорошего во мне мало, Ники, но что же мне делать?

Я заорал:

– Делай что хочешь! Мне плевать! Но ты должен выполнять все мои приказы, как остальные! И за это я готов заплатить своей жизнью! – Я перевел дух. – Ладно, хватит болтать, ты, ублюдок!

– А если я соглашусь?

– Не верю. Я видел, как ты обращаешься с остальными!

– Я свое получу.

– Не сомневайся, получишь. За все!

– Подожди, прошу тебя. – Я не понимал, почему он медлит. Ведь он мог стереть меня в порошок. Когда мы дрались, мне просто повезло.

Я отошел в противоположный конец зала и залез на брусья.

– Даю тебе тридцать секунд, а потом держись. – Я стал считать про себя и, когда прошло тридцать секунд, спрыгнул с брусьев и двинулся на него.

– Я согласен подчиняться вашим приказам, мистер Сифорт.

Я обалдел:

– И долго?

– Пока вы будете моим старшим офицером. – Он произнес это с нотками покорности в голосе.

– Не верю. Скоро ты забудешь о своем обещании. Давай все решим сейчас, раз и навсегда.

– Даю слово. – Вакс не мигая смотрел мне в глаза.

– Почему, Хольцер?

Он покачал головой:

– Не знаю. Возможно, после гибели командира не так уж и важно стать первым гардемарином. К тому же я иногда замечаю, как Алекс на тебя смотрит, когда ты не видишь. – Он с сомнением взглянул на меня, опасаясь насмешек. – Ну что, понял теперь? Не волнуйся, я сдержу слово.

Пришлось согласиться.

– Посмотрим, – сказал я. – Сто отжиманий.

– Есть, мистер Сифорт! – Он ослабил галстук, опустился на палубу и стал отжиматься.

Кажется, он всерьез решил подчиняться моим приказам.

Я не сдался. Заставил его работать целых два часа, пока он не взмок. Потом молча вышел из зала.

Я испытывал Вакса. Целый месяц. Ему приходилось начищать кубрик сверху донизу. Не проходило и часа, чтобы я не давал ему поручений. Он выполнял все беспрекословно, хотя дружеских чувств ко мне не выказывал. Но и не цеплялся. Остальные предпочитали не попадаться ему на глаза, до того он был злобным.

После гибели лейтенантов нам приходилось дежурить в два раза чаше, чем обычно. У меня не проходила усталость, впрочем как и у остальных. Свободное время после обеда я проводил с Амандой. В шахматы я больше не играл: мой главный партнер стал командиром, и об этом не могло быть и речи. А таких близких друзей, как он, у меня просто не было. И я чувствовал себя несчастным. Все мы были несчастны.

И командир Мальстрем тоже, хотя виду не подавал. Мне снились страшные сны. Алекс, чтобы отвлечься, включал свою бьющую по мозгам музыку. Сэнди миловался со своей новой подружкой.

В кубрике я срывал свое настроение на Ваксе. Я издевался над ним так, как он раньше издевался над другими, даже больше. Заставлял его вставать ночью и регулировать температуру в кубрике, ставил по стойке «смирно», когда ему хотелось отдохнуть. По вечерам посылал его под ледяной душ, иногда на целых полчаса. Потом слышал, как он стучит зубами и никак не может согреться.

Вакс все сносил молча. Ни разу не нарушил приказа. Постепенно я понял, что он из тех, кто держит данное слово. И почувствовал к нему уважение. Однако относился по-прежнему и не собирался менять тактику.

Жизнь на корабле во время синтеза была невыносимо однообразной. Аманда помогала пассажирам устраивать спектакли и соревнования. Пилот и главный инженер занимались нашим обучением. Командир приказал перенести бочку в машинное отделение, и никто теперь ею не пользовался. Все свободное время я посвящал Ваксу. Ограничил его жизненное пространство кубриком, за исключением того времени, когда он бывал на вахте или занимался упражнениями.

Однажды вечером, когда Сэнди и Алекс ушли, я поставил Вакса по стойке «смирно», а сам принялся читать головид. А через час спокойно спросил:

– Хочешь, чтобы я оставил тебя в покое, Вакс?

Он не сразу ответил:

– Да, мистер Сифорт.

Я разрешил ему лечь. Он лег, подложив руку под голову.

– Я хочу, чтобы вы стали офицером и джентльменом. Главное – джентльменом. Чтобы действовали в интересах моих и команды. Чтобы с вами приятно было общаться. Чтобы вы не издевались над остальными вопреки моей воле, занимались своим делом и не лезли в чужие. Чтобы помогали мне в работе. Лишь тогда я вас оставлю в покое, мистер Хольцер. Не раньше. – Я углубился в свой головид и дал ему время подумать.

Через полчаса он заговорил:

– Я согласен, мистер Сифорт.

– Что? – Я не был готов к капитуляции.

– Я готов выполнить все, о чем вы говорили. – У меня не возникло сомнений в том, что он сдержит слово. Я кивнул:

– Вот и отлично.

Когда вернулись Сэнди и Алекс, я построил всех у стенки.

– Теперь в кубрике все будет по-другому, – объявил я. – Забудьте о прошлом. С этого момента все мы друзья. Никаких издевательств, никаких строгостей без моего приказа. Давайте же пожмем друг другу руки в знак нашей дружбы. Это все. – Мы пожали друг другу руки.

Теперь я стал в кубрике настоящим хозяином.

7

Наконец-то мы с Амандой занялись любовью. У меня и до нее были женщины, но фактически она стала первой. В искусстве любви важна не только нежность, но и опыт, и я старался перенять его у Аманды.

Только сейчас я понял, как необходима была мне ее близость. А я-то думал, что великолепно обойдусь без женской ласки. По крайней мере на корабле. В первую ночь я буквально не мог оторваться от Аманды, впитывая в себя тепло ее тела. Упивался близостью с ней, как вином. Утром, оба смущенные, мы поцеловались, прежде чем расстаться.

Теперь, выполняя свои обязанности, я только и думал, как бы скорее освободиться. Это не ускользнуло от пилота, и он сделал мне замечание. Устыдившись, я сосредоточился на работе. Путешествие длинное. Времени хватит на все, утешал я себя.

Несколько дней спустя, когда я вернулся в кубрик после приятного вечера, проведенного в каюте Аманды, и стал снимать китель, из динамика раздался голос командира Мальстрема:

– Мистер Сифорт, мистер Хольцер, на мостик! Быстро! – Мы с Ваксом удивленно переглянулись и побежали к лестнице.

Командир уже ждал нас у открытого люка.

– Быстрее! – Он подтолкнул нас и нажал на кнопку. Люк захлопнулся. – В третьем кубрике экипажа драка. Старшине разбили голову. Не знаю, сколько их там бунтует и по какому поводу.

Я рот разинул от удивления, но командир даже не заметил.

– Мистер Хольцер, отправляйтесь в кубрики один и два и задрайте люки. Прикажите матросам оставаться на местах. А вы, Ник, идите к корабельному арсеналу. Там вас ждет главный старшина корабельной полиции. Используйте оглушающие станнеры и газ. Прежде чем открыть арсенал, убедитесь в надежности сопровождающих старшину матросов. Разведите дерущихся и отведите на гауптвахту зачинщиков. Вот, возьмите! – Он достал из сейфа лазерный пистолет и ключи от арсенала и протянул мне. – Я останусь на мостике. Действуйте! – Он открыл люк.

– Есть, сэр! – Мы бросились выполнять приказ. Вакс побежал вниз, к кубрикам один и два, я – к корабельному арсеналу.

Там стоял старшина корабельной полиции Вышинский с дубинкой в руках. Рядом с ним – два перепуганных матроса.

– На этих двоих можно положиться, – мрачно произнес старшина.

– Имена?

Первый матрос сделал шаг вперед:

– Помощник артиллериста Эдварде, сэр. – Он отдал честь.

– Помощник машиниста Тцай Тинг, сэр, – отрапортовал второй. Оба встали по стойке «смирно».

– Вольно. – Я открыл дверь. Вышинский заслуживал доверия. Я готов был поручиться за него головой. У него была одна цель: восстановить порядок и наказать негодяев.

Я отдал четыре станнера старшине и матросам, Эдвардсу сунул связку газовых гранат, запер на замок арсенал и помчался к лестнице. Остальные за мной. Соскочив вниз, на второй уровень, я добежал до лестничного пролета, нырнул на нижний уровень и побежал по коридору, к кубрикам экипажа. За поворотом столпились матросы, стараясь протиснуться поближе.

– Смирно! – Голос мой прозвучал нотой выше, чем мне хотелось бы, – Смирно!

Некоторые матросы, поняв, что перед ними офицер, замерли. Подошел Вышинский с дубинкой в правой руке и станнером в левой. Он мгновенно разделил толпу, выстроив всех вдоль стен.

Я скомандовал:

– Матросам стоять смирно! Тинг, Эдвардс, стреляйте в каждого, кто пошевелится! – Осознав, что ситуация в коридоре контролируется, я немного успокоился.

Из кубрика доносились шум и крики.

– Пошли! – Я ринулся к входному люку.

Вышинский рванул меня назад, едва не свалив на палубу.

– Спокойнее, сэр. – На секунду наши взгляды встретились. Он осторожно сунул голову в люк, держа наготове станнер, и, осмотревшись, вошел внутрь.

Смущенный, я последовал за ним. В кубрике было около дюжины матросов. Драка подходила к концу. Старшина Терил лежал на койке, с разбитой в кровь головой. Некоторые матросы, обессилев, валялись на полу между опрокинутыми стульями, койками, разбросанной одеждой. Пахло потом и хлевом.

Вышинский набрал в легкие воздуха.

– Тихо! Всем стоять смирно! – Его громоподобный голос заполнил комнату. Мгновенно воцарилась тишина. – Опустить руки, подзаборный сброд! Стоять смирно! – Это впечатляло. Но мне хотелось заткнуть уши.

Дерущиеся один за другим с обалделым видом становились к стенке, вытянувшись в струнку. Я направил на них оружие. Но четверо еще дрались, не обращая внимания на старшину корабельной полиции.

Вышинский спокойно подошел и направил ствол станнера в спину одного из них. Палец его шевельнулся. Матрос упал как подкошенный. Тот, что с ним дрался, замахнулся было на старшину, пытаясь нанести удар сбоку, но Вышинский снова выстрелил, и второй матрос опрокинулся на койку, а потом свалился на палубу.

Пораженный, я смотрел, как Вышинский вразвалку подошел к последней паре дерущихся. И выстрелил одному из них в плечо. Матрос упал. Второй матрос попятился и, тяжело дыша, поднял вверх руки. Вышинский кивком приказал ему встать в один ряд с остальными и, когда матрос повернулся, дал ему пинка под зад, едва не сбив с ног.

Из коридора донесся какой-то шум. Я оглянулся. На палубе валялся матрос.

– Он пошевелился, сэр, – объяснил Эдвардс, сглотнув.

– Очень хорошо. – Я старался говорить как можно спокойнее. А что дальше? Подумав с минуту, я приказал матросам сесть на палубу по одну сторону коридора, положив руки на колени. – Присматривай за ними, Эдвардс. – Тинга я послал в кубрик охранять остальных.

Через переговорное устройство, висевшее на коридорной переборке, я связался с капитанским мостиком:

– Докладывает Сифорт, сэр. Бунт подавлен. Некоторые нуждаются в медицинской помощи. В драке участвовали по меньшей мере двенадцать человек.

– Ради всего святого, что послужило причиной? – В голосе командира звучало облегчение.

– Пока не знаю, сэр.

– Я пришлю Макэндрюса разобраться с этим. Ждите.

Прибывший с наручниками и колодками главный инженер открыл первый кубрик и выбрал шесть надежных матросов. Я отнес станнеры и гранаты в арсенал, а когда вернулся в кубрик, главный инженер и старшина полиции рылись в валявшихся на палубе вещах, отбрасывая в сторону ненужные.

Вышинский, улучив момент, отозвал меня в сторону.

– Простите, я случайно зацепился рукой за ваш китель, – сказал он тихо.

– Спасибо, мистер Вышинский. Вы спасли мне жизнь. Ведь меня могли убить ударом дубины.

– Ерунда.

Хороший парень этот сержант. Бывают моменты, когда следует пренебречь уставом. И он знал когда.

– Вот оно! – Главный инженер держал пузырек с янтарной жидкостью. Еще несколько лежало в небольшой коробке у его ног.

– Гуфджус? – Так на жаргоне называли распространенный наркотик.

– Вы только посмотрите, сколько его у них. Вряд ли они смогли бы пронести это на корабль.

– Конечно, пронесли, сэр, – сказал я. – Если только они не нашли его в… – Я запнулся. – Лаборатория на корабле? Нет, это невозможно. Никто не отважился бы.

– Очень может быть. – Главный инженер встретился взглядом с Вышинским. Старшина в сердцах согнул дубинку. Они стали работать с удвоенной энергией, тщательно обыскивая матросские шкафы. И через два часа обнаружили, что задняя стенка одного из шкафов не закреплена. За ней полость в стене.

– Великий Боже, пошли проклятие на головы этих людей. – Вышинский не хотел богохульствовать. Я был уверен, что у него это вырвалось. Арнольда Таука, злополучного владельца шкафа, потащили на гауптвахту.

Поздней ночью порядок был восстановлен и все виновные сидели взаперти. В полном изнеможении мы вернулись на офицерскую половину.

– Хорошего мало, – Это было единственное, что мог сказать главный инженер.

– Да, сэр.

Хорошего действительно было мало.

– Контрабандные наркотики на «Гибернии», – повторил командир Мальстрем.

– Да, сэр. – Я стоял, вытянувшись по стойке «смирно». Он забыл скомандовать «вольно». Мальстрем пожевал губами:

– Конечно, матросы берут с собой контрабандой спиртное. Все без исключения. Но гуфджус…

Гуфджус, разумеется, совсем другое дело. Сначала он кажется безобидным, но потом толкает человека на всякие сумасбродства, делает невменяемым и опасным для окружающих. Свидетельством тому служит разыгравшийся дебош с дракой.

– Да, сэр. Мы, по крайней мере, нашли источник.

Сделать гуфджус нетрудно. Несколько пробирок, реторта, крахмал, магнезия и прочее. Ингредиенты вполне доступные.

– Когда об этом узнают в Адмиралтействе… – Он покачал головой. Впрочем, не так уж это было серьезно. Будь жив командир Хаг, ему пришлось бы труднее, чем Мальстрему, который во время посадки еще не был в должности.

Он поднял глаза:

– Вольно, Ники. Прости.

– Благодарю, сэр. – Я расслабился. – Что вы намерены делать? Капитанская мачта? – Гардемарин не должен задавать подобных вопросов. Но мистеру Мальстрему явно хотелось поговорить, к тому же это был Харв, в недавнем прошлом мой друг.

– Нет. – Лицо командира посуровело. – Военный трибунал. – Заметив мое удивление, он добавил: – Эти подонки знали, что делают. Они нарушили десяток пунктов устава, уже когда гнали эту дрянь на борту корабля. Потом учинили скандал. А что если бы они, накачавшись наркотиками, явились на вахту? В машинное отделение или в воздушный шлюз?

В какой-то степени он был прав. Выходка матросов могла погубить корабль. Но этого не случилось. Дело ограничилось матросскими кубриками. Капитанская мачта, или несудебное наказание, могла привести к понижению в чине, уменьшению жалованья или внеочередным нарядам. Гораздо серьезнее – военный суд. Пока «Гиберния» находилась в межзвездном рейсе, вдали от дома, человека можно было за провинности посадить на гауптвахту, уволить с должности и даже казнить.

Вместо того чтобы замять случившееся, военный суд раздует его и придаст ему официальный статус. И, что еще хуже, повлечет за собой недовольство и ухудшение отношений между наемными матросами и офицерами.

– Да, сэр, понимаю. – Я умолчал о своих опасениях. Это меня не касалось.

– Пилот Хейнц будет председателем трибунала, а Алекс – защитником обвиняемых.

– Алекс? – Я так удивился, что забыл о дисциплине. И, чтобы исправить оплошность, быстро добавил: – Сэр.

– Кто же еще? Нужен обязательно офицер. Эту дрянь обнаружил главный инженер Макэндрюс. Он будет свидетелем, как и вы с Ваксом. Сэнди выступит в качестве обвинителя. Больше некому.

– А доктор Убуру?

– Доктор лечила пострадавших и проводила допросы.

Командир прав. Все офицеры наперечет.

– Есть, сэр. – Я подумал, что надо бы освободить Алекса от вахт, чтобы он успел проштудировать уставы.

Суд состоялся три дня спустя в кают-компании лейтенантов, где раньше заседала комиссия по расследованию. Троих обвиняли в организации лаборатории, участии в бунте и оскорблении командира, наиболее тяжких преступлениях. Пятерых – в использовании наркотиков, причем четверо из них были также участниками беспорядков. Семерых привлекли только за драку.

Все было не так уж сложно, как могло показаться. Старшина Терил знал, кто разбил ему голову: один из тех, кого обвиняли в употреблении наркотика, и один из тех трех, кто его поставлял. Семеро обвинявшихся в драке полностью признали свою вину и уповали на милосердие командира. Признали себя виновными также двое употреблявших наркотик.

Ни одному из пятнадцати обвиняемых командир не сделал снисхождения. Четверых приговорил к шести месяцам гауптвахты, а троих разжаловал в простые матросы. Потом провели судебное разбирательство по делам оставшихся восьми.

Сначала слушали дело трех матросов, обвинявшихся в поставке наркотика. Пилот Хейнц, восседавший на месте судьи, без всякого интереса слушал, как Алекс Тамаров, то и дело сбиваясь, защищает своих клиентов. Формальностей на суде не придерживались. Почувствовав, что гардемарин не справляется со своими обязанностями, обычно молчаливый пилот допросил свидетеля сам.

Три злополучных матроса время от времени перешептывались с Алексом, мешая ему допрашивать Макэндрюса.

– Был ли пузырек с наркотиком под определенной койкой, когда вы его нашли, сэр?

– Не совсем, – невозмутимо ответил главный инженер. – Коробка лежала на полу, наполовину скрытая койкой.

– Итак, вы не можете утверждать, что она принадлежит мистеру Тауку? – Алекс старался изо всех сил, пытаясь выиграть это безнадежное дело. Таук уже во всем признался на ДН-допросе. У него было право отказаться от своего признания, но это обратилось бы против него. И Алекс старался найти улики, которые поставили бы этот допрос под сомнение.

– Я не знаю, кому она принадлежит, мистер Тамаров. – Главный инженер оставался спокоен. Другие свидетели опознали коробку и подтвердили, что она принадлежит Тауку.

– Сэр, вы можете опровергнуть утверждение, что мистера Таука подставил другой матрос?

– Да. – Алекс удивился и в то же время встревожился, но у него не было выбора. Он должен был дать возможность главному инженеру ответить, – Очнувшись после того, как его оглушили выстрелом станнера, мистер Таук попытался ударить мистера Вышинского по лицу.

– Но, может быть, он считал, что его оглушили несправедливо?

– Возможно, – ответил главный инженер, хотя, судя по тону, сам в это не верил.

В своих свидетельских показаниях я мало что мог добавить, лишь во всех подробностях рассказал, как мистер Вышинский навел порядок. Сэнди и Алекс слушали меня без особого интереса.

Процесс был просто ритуалом. Чтобы установить истину, достаточно было ДН-допросов. Однако мы по-прежнему соблюдали формальности как в гражданском, так и в военном судах: защитники, обвинители, свидетели. Почти во всех случаях исход был предрешен.

Во время перерыва я забрел в кают-компанию пассажиров. Хотелось немного отвлечься, поговорить с кем-нибудь, с миссис Донхаузер или Ибн Саудом. Но их там не оказалось. Я увидел едва знакомых мне двух пожилых пассажиров, читавших головиды, близняшку Трэдвелов, которая писала игровую программу, время от времени проверяя ее на экране, и Дерека Кэрра – худого, высокого, аристократичного. Заложив руки за спину, он изучал висевшую на стене голограмму галактики.

Я подошел к нему и тихо сказал:

– Примите мои соболезнования, мистер Кэрр. У меня не было случая поговорить с вами после смерти вашего отца.

– Благодарю вас, – холодно ответил юноша, не отрываясь от голограммы.

Ему явно не хотелось разговаривать.

– Если вам понадобится моя помощь, дайте мне, пожалуйста, знать – Я уже отошел от него, когда он неожиданно меня окликнул.

– Гардемарин! – Он даже не запомнил моего имени, хотя мы целый месяц просидели за одним столом. Я остановился. – Вы можете сделать для меня кое-что. Поговорить со мной. – Он заколебался, – Мне надо с кем-нибудь поговорить. Так почему не с вами?

Очень вежливо с его стороны. Но я сделал скидку на его горе.

– Хорошо. Где же мы поговорим?

– Давайте прогуляемся.

Мы пошли по круговому коридору мимо обеденного зала, лестниц, пассажирских кают второго уровня.

– У меня и моего отца есть собственность на Надежде, – начал он. – И в общем-то немалая. Поэтому мы и отправлялись домой.

– Значит, вы человек обеспеченный, – Я говорил просто так, чтобы поддержать разговор.

– О да, – с горечью произнес он. – Доверенные лица и опекуны. Отец все предусмотрел. Он показывал мне завещание. Долгие годы всем будут распоряжаться банки и управляющие плантациями. Я не получу ничего, пока мне не исполнится двадцать два года. Шесть лет! На пропитание мне, разумеется, хватит, но…

После небольшой паузы я спросил:

– Что «но», мистер Кэрр?

Он смотрел куда-то в пустоту, сквозь стену:

– Отец научил меня управлять плантациями. Научил бухгалтерии, посевным циклам. Мы вместе принимали решения. Я думал… – Глаза его затуманились. – У нас с отцом… были деньги, мы хорошо жили. Мне казалось, так будет всегда.

Сунув руки в карманы, он повернулся ко мне. В глазах его застыла печаль.

– А теперь я всего этого лишился. Со мной снова будут обращаться как с младенцем. Даже слушать никто не станет. Пройдут годы, прежде чем я смогу что-нибудь изменить.

Я молча обдумывал его слова.

– А мать, у вас есть мать?

– Нет. Я отношусь к моногенетическому клану. У меня был только отец. – Сейчас это довольно распространенное явление. Интересно, как люди себя при этом чувствуют? Мы в Кардиффе были более консервативными. – Я унаследовал гены и отца, и матери, но матери никогда не видел. – Помолчав, он добавил: – Я подумал, вы сможете меня понять. Мы с вами одного возраста и все такое. У обоих есть обязанности.

– Да, понимаю. Можно вам задать вопрос, мистер Кэрр?

– Что вас интересует?

Может, я и не стал бы об этом спрашивать, но, видимо, сказались усталость и нервное напряжение.

– Вы действительно скорбите о гибели отца?

Лицо его приняло холодное выражение.

– Вы не сказали, какие питали к нему чувства. Лишь упомянули преимущества, которыми пользовались при его жизни.

Он рассвирепел:

– Я тяжело переживаю потерю отца. Больше, чем такой, как вы, может себе представить. Забудьте о нашем разговоре, – И он пошел прочь от меня.

Я догнал его:

– Но вы всячески скрываете свое горе. Откуда же мне было знать?

Он постепенно замедлил шаг и наконец остановился, прислонившись к стене.

– Я не выставляю напоказ свои чувства, – холодно произнес он. – Это недостойно.

Я понял, что должен нанести ему ответный удар:

– Когда отец привез меня в Дувр для поступления в Академию, мне было тринадцать. Все мои пожитки умещались в одном маленьком чемоданчике. Пока мы шли до ворот, он не произнес ни единого слова. А когда я остановился, чтобы попрощаться, взял меня за плечи, подтолкнул к входу и ушел. Я обернулся и стал смотреть ему вслед, но он так ни разу и не оглянулся. – Я помолчал. – Я часто вижу это во сне. Психиатр сказал, что с возрастом это, возможно, пройдет. – Я перевел дух, стараясь успокоиться. – Мы в разном положении, мистер Кэрр, но я знаю, что такое одиночество.

После паузы Дерек сказал:

– Сожалею, что был резок с вами, гардемарин.

– Мое имя Сифорт. Ник Сифорт.

– Простите, мистер Сифорт. Отец всегда говорил, что мы не такие, как все. И я верил ему. В чем-то мы действительно не такие, забываем о том, что у других тоже есть чувства.

Мы возвращались в кают-компанию молча. У входа остановились и после минутной заминки обменялись рукопожатиями.

8

Согласно ритуалу, пока Хейнц зачитывал приговор, мистер Таук и его адвокат Алекс стояли перед столом председателя суда по стойке «смирно».

– Мистер Таук, суд признал вас виновным в хранении на борту военного судна контрабандного вещества, а именно крахмалистой магнезии, именуемой гуфджусом. За этот проступок суд номинально приговаривает вас к двум годам заключения.

Суд обычно налагал максимальное наказание, предусматриваемое законом. Номинальное заключение рассматривалось командиром, и срок его мог быть сокращен.

– Мистер Таук, суд признает вас виновным в том, что вы принимали участие в нарушении общественного порядка на борту идущего с грузом судна. Суд номинально приговаривает вас к шести месяцам заключения и лишению всех званий и рангов.

Пилот Хейнц перевел дух. Это была самая длинная изо всех речей, которые я когда-либо от него слышал.

– Суд также признает вас виновным в том, что вы ударили офицера, старшего вас по званию, а именно мистера Вышинского, а также мистера Терила, пытаясь помешать выполнению ими долга. Суд приговаривает вас – номинально приговаривает – к повешению за шею до наступления смерти и передает старшине корабельной полиции для исполнения приговора.

Хотя приговор был известен заранее, Алекс сник и опустил голову. Таук не шелохнулся, как будто не слышал.

Уже в кубрике я старался утешить Алекса. Но он все плакал и плакал. Я сжимал его руку, бормотал что-то бессвязное. Вакс какое-то время на нас смотрел, потом хлопнул меня по плечу и знаком велел отойти, после чего сел рядом с Алексом и обнял его своей огромной лапой.

– Уходи, я в порядке. – Алекс попытался стряхнуть руку Вакса.

– Сначала выслушай. – Рука оставалась на месте, – Мой дядя из Шри-Ланки – юрист по уголовным делам.

– Ну и что?

– Однажды он сказал мне, что именно самое трудное в его работе. Ему очень нравились некоторые его клиенты. – Вакс сделал паузу, но Алекс продолжал молчать. – Так вот, самое трудное, по его мнению, помнить, что он защищает преступников, и если не может добиться их освобождения, то это не его вина, а их. Потому что в тюрьму они угодили тоже не по его вине.

– Наверно, можно было его вытащить, – заговорил наконец Алекс.

– Только не на военном флоте, – убежденно заявил Вакс. Он поднял юношу, уложил на спину, и я, в который уже раз, позавидовал его силе. – Читай устав, Алекс. Он написан для того, чтобы поддерживать власть, а не поощрять преступников.

– Но казнить…

– Это решать командиру. Как бы то ни было, Таук – наркоделец. И не вызывает у меня ни малейшей симпатии. А ты что переживаешь?

Мое присутствие больше не требовалось, и я вернулся на свою койку.

– Но его могут повесить! – Алекс подложил руку под голову. – Я знаю, ты хочешь меня утешить, но хорошо понимаешь, что лейтенант Дагалоу сделала бы гораздо больше для его спасения.

– Ничего она не сделала бы. Не смогла бы, – спокойно ответил Вакс. – На корабле, доставляющем груз, действуют законы военного времени. Иначе невозможно было бы поддерживать порядок и гарантировать безопасность тем, кто находится на борту. Случившееся в кубрике три не что иное, как мятеж. Так неужели ты хочешь, чтобы мятежники остались безнаказанными?

– Конечно, нет, – возмущенно выпалил Алекс. – Никто из нас о таком и не думает.

– Таук поднял руку на офицера при исполнении служебного долга – что это, если не бунт? И как только у тебя хватило смелости сочувствовать ему!

Сочувствовать ему? Алекс был не дурак и быстро сообразил, что к чему.

– Я не оправдываю его, но с приговором не могу согласиться. Мы все небезгрешны. Вспомни, как ты вел себя с мистером Сифортом! Прямо-таки достал его.

– Что верно, то верно. Мне бы башку за это оторвать надо, только сейчас до меня дошло.

«Что же, приятно слышать», – подумал я.

– Знаешь, Тауку просто не повезло, – с горечью произнес Алекс.

– Нет, – не выдержал я. – Одно дело возня в кубрике, другое – наркотики да еще попытка ударить офицера. И ты это хорошо знаешь.

– Знаю, – сказал Алекс со вздохом. Он сел на койке. – Да поймите же вы! На следующих заседаниях трибунала мне снова придется через это пройти.

Мы посочувствовали ему, и обстановка разрядилась.

На другой день судебное разбирательство продолжалось. Еше два матроса были приговорены к смерти за то, что подняли руку на офицеров. Остальным были назначены более легкие наказания.

Пилот представил вердикты трибунала командиру Мальстрему. Если в течение тридцати дней командир не смягчает приговор, старшина военной полиции автоматически приводит его в исполнение.

Лишь через несколько дней члены экипажа пришли в себя, хотя горечь совсем не исчезла. Но в общем все улеглось. И мы, и все остальные понимали, что только твердой рукой можно управлять кораблем. Мальстрему предстояло принять трудное и ответственное решение, он нервничал, но виду не подавал. Все волнения позади, и это не могло не принести облегчения. Мальстрем смеялся, шутил с детьми пассажиров, несколько раз усаживал меня ужинать за капитанский столик, хотя по чину ему не полагалось оказывать предпочтение кому-то из офицеров.

Однажды Мальстрем даже пригласил меня поиграть в шахматы. Он знал, что я никогда не бывал в апартаментах командира и буду себя там чувствовать неловко, а потому повел меня в пустующую кают-компанию лейтенантов.

Впервые за многие недели мы разложили доску. Играл я хуже, чем обычно, но не нарочно – просто нервничал. Одно дело играть с лейтенантом, другое – с командиром. Он, видимо, все понимал и старался разговорить меня, чтобы я почувствовал себя раскованнее.

– Вы уже приняли решение о мятежниках, сэр? – Со стороны гардемарина было дерзостью задавать подобные вопросы командиру, однако Мальстрем не только не рассердился, но даже обрадовался возможности снова сблизиться со мной. Видимо, это было ему просто необходимо.

Лицо его потемнело.

– Я не вижу возможности смягчить приговор и при этом поддерживать дисциплину на корабле. – Он вздохнул. – Я не выношу казни. Меня тошнит при одной лишь мысли о ней. Но я не представляю, как облегчить участь этих несчастных, обреченных на смерть.

– У вас есть еще время подумать.

– Да, двадцать пять дней. Посмотрим. – Он перевел разговор на Надежду. Спросил, не раздумал ли я угостить его выпивкой. Я ответил, что не раздумал, хотя понимал, что это маловероятно. Командир на берегу не гуляет с гардемаринами. Хотя бы потому, что у него нет времени.

После того дня не знаю, что произошло, но командир больше не улыбался мне при встрече в обеденном зале, выглядел мрачным и озабоченным. Четыре часа простоял я на вахте вместе с ним и пилотом, и он почти все время молчал. Возможно, никак не мог принять решение о смертной казни осужденным.

Через два дня мы вышли из синтеза для проведения плановой навигационной проверки. Чем длиннее расстояние, пройденное в режиме синтеза, тем больше вероятность навигационной ошибки. Обычно в таких далеких путешествиях, как наше, синтез прерывают дважды или трижды, каждый раз уточняя координаты.

Мы вышли из синтеза, глубоко погрузившись в межзвездное пространство. Дарла и пилот вычислили курс. Их цифры совпадали с вычислениями Вакса, который, находясь на вахте, тоже проводил расчеты для страховки. Но, вместо того чтобы продолжить путь, командир отложил вход в синтез на одну ночь, и мы дрейфовали в космосе.

За ужином в тот вечер я сидел недалеко от командира, нас разделяло всего два столика. Держался он бодро. Я видел, как он дразнил Йоринду Винсент, а та лишь смущенно смеялась, ничего не отвечая.

Я поискал глазами Аманду. Она сидела на другом конце зала за столиком номер семь. С доктором Убуру. Я мысленно умолял ее посмотреть на меня. И мои мольбы, видимо, были услышаны. Она взглянула на меня с милой улыбкой и отвернулась.

Моя рука с поддетым на вилку куском бифштекса застыла на половине пути. Я видел, как командир тянется к стакану с водой. Вдруг он жестом подозвал стюарда, что-то сказал, и тот побежал к столику номер семь. Во мгновение ока доктор Убуру очутилась рядом с командиром и опустилась на колени. Командир скорчился над столом.

Двое матросов, дежуривших на кухне, помогли ему подняться и, поддерживая, повели в коридор. Он с трудом переставлял ноги. Доктор Убуру шла следом. Я смотрел на них, не веря своим глазам.

Старших по званию, которые могли бы остановить меня, не было. Я извинился, покинул столовую и решительно вышел в коридор. Побежал на офицерскую половину, где был лазарет, но там никого не увидел, кроме дежурного медбрата, и поспешил к капитанской каюте.

Как и следовало ожидать, люк был закрыт. Стучать было бы неслыханной дерзостью, и я решил ждать.

Через несколько минут появилась доктор Убуру. Она захлопнула за собой люк и строго спросила:

– Что вы здесь делаете?

Выражение ее темного широкоскулого лица не предвещало ничего хорошего.

– С ним все в порядке, мэм?

В нарушение устава я назвал ее «мэм», но она не обратила на это никакого внимания.

– Я не вправе обсуждать с вами личные дела командира, – ответила она и направилась в сторону лазарета. Я побежал за ней:

– Может быть, я могу чем-нибудь помочь, я хочу сказать… – Я и сам не знал, чего добиваюсь. Доктор Убуру резко ответила:

– Возвращайтесь в столовую, это приказ.

Мне ничего не оставалось, как подчиниться. Она была офицером, в чине, равном почти лейтенанту, а я – гардемарином.

– Слушаюсь, мэм. – Я повернулся и ушел.

Весь следующий день командира на вахте не было. На мой вопрос, когда мы начнем синтез, пилот лишь пожал плечами. Я знал, что из него слова не вытянешь, и, как только моя вахта закончилась, вернулся к себе. Стал спрашивать, но по сорочьему телефону никто ничего не слышал.

Не пойти ли к Аманде? Я так нуждался в ее утешении. Но тут в дверь кубрика постучали. Это был медбрат.

– Мистер Сифорт, – сказал он, замявшись, – вас вызывают в лазарет.

– В лазарет? – Я надеялся, что меня вызовут в командирскую каюту.

– Это к командиру, сэр. Он теперь там.

Мы с Ваксом переглянулись. Я надел китель и поспешил за медбратом. Доктор Убуру указала палату, и я вошел.

Командир лежал на боку под тонкой белой простыней. От яркого света галогенных ламп было больно глазам. Он слабо улыбнулся, когда я вошел и встал по стойке «смирно».

– Ты все такой же.

– Как вы себя чувствуете, сэр?

Вместо ответа он откинул простыню. На нем были только трусы, и я увидел, что весь бок и спина у него покрыты серо-голубыми шишками.

Я на секунду прикрыл глаза, чтобы не видеть этой картины.

– Вы давно это заметили, я хочу сказать, как давно они?..

– Четыре дня. А появились всего несколько дней назад. – Он снова попытался улыбнуться.

– Это…

– Это Т.

– О, Харв. – По лицу у меня потекли слезы. – О Господи, мне так жаль.

– Спасибо.

– Может, она… Они что-нибудь сделают, сэр? Рентген, противораковые?

– Это еще не все, Ники. Она нашла меланому у меня в печени, в легких, в желудке. Сегодня я почувствовал, что слабеет зрение. Она полагает, что затронут мозг.

Мне было наплевать, каковы будут последствия. Я взял его за руку. За подобную фамильярность меня могли расстрелять.

Он сжал мои пальцы:

– Все хорошо, Ники. Я не боюсь. Я хороший христианин.

– Но я боюсь, сэр.

Создавшаяся ситуация касалась и меня.

– Поэтому мы не начинаем синтез?

– Да. Я думаю… Я не уверен… Не надо ли повернуть назад? – Он откинулся на подушку и закрыл глаза. Дышал он медленно, накапливая силы. Мы пробыли вместе еще несколько минут. Теперь я знал, что надо делать.

– Командир, – заговорил я медленно и внятно. – Вы должны сделать Вакса лейтенантом. Немедленно.

Он очнулся:

– Я не хочу, Ники. Ему нельзя давать власть. Он груб, и если одернуть его будет некому…

– Он изменился, сэр. Он справится.

– Не знаю… – Командир закрыл глаза.

– Командир Мальстрем, ради Господа Бога, ради спасения нашего корабля, назначьте Вакса, пока вы в состоянии!

Он снова открыл глаза:

– Думаешь, это необходимо?

– Уверен. – Страшно подумать, что может случиться, если он этого не сделает.

– Пожалуй, ты прав. – Он снова впал в забытье, а очнувшись, сказал:

– Я запишу в журнал. Утром. Как только проснусь.

– Я могу сейчас принести журнал, сэр.

– Нет, надо еще раз все хорошенько обдумать. Принесешь утром.

– Есть, сэр. – Когда я подходил к люку, он уже спал. Доктор Убуру ждала меня в приемной.

– Он приказал мне объявить о своей болезни, – сказала она. – Чтобы прекратить ненужные слухи.

– Знаю, – ответил я, – сам кое-что слышал.

Я был благодарен за улыбку, которой она меня одарила. Теплую, ласковую.

– Я останусь с ним на ночь, – сказала Убуру.

– Спасибо, мэм.

Она кивнула, дав мне понять, что пора уходить.

В кубрике меня ни о чем не спрашивали. Лишь выжидающе смотрели. Но мне нечего было сказать. Сообщить Ваксу, что скоро он станет лейтенантом, нельзя, пока командир не принял решения. По радио передали короткое объявление доктора Убуру, мы прослушали его молча, после чего я выключил свет.

Утром Вакс должен был заступить на вахту, но я сделал так, что Сэнди его заменил. Мы быстро позавтракали и вместе с Ваксом пошли в лазарет.

Дремавшая в приемной доктор Убуру сразу проснулась, когда мы вошли, и сказала, что главный инженер по требованию командира уже принес журнальный чип.

– Командир хочет вас видеть. Состояние у него неважное, – добавила она хмуро.

Мы вошли к больному и вытянулись по стойке «смирно». Командир был в забытьи, но, услышав, как хлопнула дверь люка, открыл глаза.

– Вакс, Ники, привет, – с трудом произнес он. Корабельный журнал был в головиде, стоявшем на прикроватной тумбочке.

– Доброе утро, сэр, – сказал я. Он не ответил. – Командир, мы здесь. Сделайте, пожалуйста, то, о чем мы с вами вчера договорились.

– Я обедал, – сказал он вдруг громко.

– Да, и вам стало плохо, сэр. – Я старался ввести разговор в нужное русло. Вакс, ничего не понимая, переводил взгляд с меня на Мальстрема, – Командир, вчера вечером мы говорили с вами о мистере Хольцере. Помните?

– Да, – ответил командир с улыбкой. – Вакс – грубиян.

По спине у меня побежали мурашки. Я хотел было подойти к командиру, но он не скомандовал «вольно».

– Сэр, – произнес я в отчаянии, – мы говорили о назначении Вакса. Вспомните, прошу вас!

Командир окончательно проснулся:

– Ники. – Он смотрел на меня. – Мы говорили. Я сказал, что…

Он повернулся к Ваксу:

– Мистер Хольцер, оставьте нас одних, нам надо поговорить.

– Есть, сэр. – Вакс лихо отдал честь и вышел. Воспользовавшись этим, хотя команды «вольно» так и не последовало, я взял журнал и обратился к командиру:

– Позвольте мне помочь вам, сэр. Я сам напишу, а вы только поставьте свою подпись.

Командир Мальстрем заплакал:

– Прости меня, Ники. Приходится отдать ему предпочтение. У него больше опыта, чем у тебя. Другого выхода нет! Нет…

– Понимаю, сэр. И очень хочу, чтобы это случилось. Вот здесь я напишу. – Я взял лазерный карандаш. – Я, командир Харви Мальстрем, милостью Божьей назначаю гардемарина Вакса Стэнли Хольцера лейтенантом Военно-Космического Флота Правительства Объединенных Наций. – Я знал эти слова наизусть, как и каждый гардемарин.

Я протянул ему лазерный карандаш. Он как-то странно посмотрел на него:

– Ники, мне плохо. – Лицо его побелело.

– Пожалуйста, сэр. Только подпишите, и я позову доктора Убуру. Пожалуйста! Его била дрожь.

– Я… Ник, я… Ники! – Голова его откинулась назад, зубы стучали. По телу пробегали судороги.

– Доктор Убуру!

Прибежала доктор, схватила шприц, наполнила жидкостью из пузырька.

– Отойди немного, – сказала она мне и обнажила руку командира.

После укола мускулы постепенно расслабились.

– Дайте журнал, – прошептал он, но даже не в силах был удержать карандаш.

– Командир Мальстрем, – сказал я, – отдайте приказ! Устно! Доктор Убуру будет свидетелем!

Он что-то пробормотал, но я не расслышал. Потом стал засыпать. И вдруг отчетливо произнес:

– После обеда. Сначала передохну.

Я подождал немного. Дыхание его было коротким, прерывистым. Лицо покраснело.

Все усилия мои оказались тщетными. Единственная надежда была на доктора Убуру. Утратив всякое чувство реальности, я взял ее за руку и отвел в сторону.

– Представляете, – прошептал я, – что будет, если он не назначит Вакса?

– Да, – холодно ответила она, высвобождая рук.

– Он должен поставить свою подпись в журнале! Сможет он это сделать после обеда?

– Возможно. Но ручаться не могу.

– Но он сказал, что назначает Вакса. Я слышал. И вы тоже. – Я смотрел ей в глаза, надеясь, что она меня поддержит.

– Я ничего подобного не слышала, – заявила она без обиняков, – а вам не следовало бы врать, как-никак, по законам Генеральной ассамблеи вы джентльмен!

Я покраснел до ушей:

– Доктор, он должен подписать этот приказ.

– Остается лишь надеяться, что он будет в состоянии это сделать, когда проснется, – сказала она и добавила: – Вообще-то я полностью с вами согласна. Для безопасности корабля просто необходимо, чтобы он подтвердил назначение Вакса.

– Но вы не…

– Нет, на такое я не пойду. И не предлагайте мне больше. Это приказ, попробуйте только не подчиниться. Подтвердите.

Я не знал, что у нее такой жесткий характер.

– Есть, мэм. Командир ничего не говорил, а я ничего не слышал. Вы правы на все сто. Что-нибудь еще, мэм?

– Да, Ник. Необходимо до конца осознать свой долг. Вы присягали и обязаны соблюдать все пункты устава. Это все. Верю, что с Божьей помощью командир изъявит свою последнюю волю. И вам, молодой человек, лучше молиться, чем интриговать.

– Да, мэм. – Она была права. Вакс ждал в приемной:

– Что происходит?

Теперь он вправе знать. И по дороге в кубрик я рассказал ему о своем разговоре с Мальстремом.

– Знаешь, Вакс, я просил командира назначить тебя лейтенантом. Все сам записал в журнал, ему осталось только поставить подпись.

– И?..

– Не подписал. Потерял ориентацию. Я уговаривал доктора Убуру подтвердить его устный приказ о твоем назначении, но она заявила, что ничего подобного не слышала. Говоря по правде, этого и не было.

Вакс взял меня за руку. Последнее время на «Гибернии» это вошло в привычку.

– Почему ты считаешь, что это необходимо?

– Вакс, что, черт возьми, происходит после смерти командира? Хочешь, чтобы я взялся за управление кораблем?

Думаю, такое не приходило ему в голову, да и сам я только дня два назад об этом подумал.

– О Господи!

– Да. Остается взывать лишь к Богу. – Мы оба закрыли глаза. – Подождем час-другой. Он подпишет. Должен подписать. – До самого кубрика мы не произнесли больше ни слова.

После второго завтрака я попросил прийти в лазарет главного инженера Макэндрюса, и мы вместе с ним, доктором Убуру и Ваксом ждали, когда командир проснется. Спал он неспокойно, метался в постели. Тишина в ярко освещенной комнате становилась невыносимой.

Прошло несколько часов, а командир все не просыпался.

– Вы не могли бы дать ему что-нибудь? – обратился я к доктору Убуру. – Например, стимулирующее?

– Могу, только это его убьет, – процедила она сквозь зубы. – Жизнь в нем угасает.

– Он должен проснуться лишь для того, чтобы расписаться в журнале или хотя бы отдать распоряжение устно!

Она покачала головой, но немного погодя все же сделала командиру укол. Главный инженер сидел у кровати больного, доктор – за столом. Вакс с бесстрастным видом прислонился к стене. Я нервно мерил шагами комнату.

– Ники. – Командир посмотрел на меня широко открытыми глазами.

– Да, сэр. – Я взял головид с журналом и быстро подошел к кровати.

Командир судорожно сглотнул и сощурился, стараясь сфокусировать на мне взгляд.

– Ники… ты мой сын, – едва слышно произнес он.

– Что? – Голос у меня дрогнул. Не иначе как мне померещилось. Прерывисто дыша, я склонился к командиру.

Он погладил меня по щеке:

– Ты мне… как сын. Своего никогда не было.

– О Господи! – Я не сдержал слез.

Он нащупал рукой мое лицо, снова погладил.

– Я умираю, – словно не веря, произнес он. Ненавидя себя, я настойчиво сказал:

– Сэр, исполните ваш долг! Скажите, что назначаете Вакса лейтенантом. Пусть главный инженер Макэндрюс и доктор услышат ваш приказ.

– Сын мой. – Рука командира бессильно упала. Он перестал дышать. Я в отчаянии повернулся к доктору, но тут из груди командира вырвался хрип. Он не сводил с меня глаз. Лицо посинело. Глаза закрылись.

Доктор Убуру сделала ему внутривенное вливание. Мы ждали, пока жидкость, капля за каплей, проникала в тело. Процедура была такой же, как сто лет назад. Командир лежал, открыв рот, без сознания.

– Сделайте же что-нибудь! У вас столько приборов, помогите ему! – скорее приказал, чем попросил я.

– Это не в моих силах, – ответила она резким тоном. – Я могу заставить его сердце биться, могу даже его заменить. Могу снабдить кислородом его кровь, чтобы ему было легче дышать. Могу очистить кровь с помощью диализа и даже заменить печень. Мы ведь тут талантливые, не так ли? Но я могу сделать только что-то одно, а не все сразу. Он умирает! Внутри у него все сгнило. Он как перезревшая дыня, которая вот-вот треснет. Меланома поразила весь организм.

Своими словами Убуру буквально пригвоздила меня к стене.

– Меланома у него в желудке, в печени, в легких, в толстой кишке. Он слепнет. У него самая тяжелая форма меланомы Т, к счастью очень редкая. И я ничего не могу сделать. Ничего! Только вручить его Яхве.

По щекам ее струились слезы.

– Помочь ему уйти с миром. – Главный инженер тяжело поднялся. – Ник, оставайся с ним. Если он придет в себя, то подпишет. Или скажет, а доктор Убуру будет свидетелем. Сидеть здесь бесполезно. – Он ушел.

– Останешься со мной, Вакс?

Вакс весь кипел. Я никогда не видел его таким разъяренным. Он хотел что-то сказать, но, видимо, передумал и выскочил, хлопнув дверью.

На ужин я не пошел и сидел на стуле, который освободил главный инженер. Командир то дышал ровно и глубоко, то прерывисто. Поздно вечером доктор Убуру положила ему на лицо кислородную маску, добавив в кислородную смесь медикаментозные пары. Но вряд ли что-то могло больному помочь. Она послала медбрата в столовую за едой для меня. Я ел, не сводя глаз с неподвижного тела под одеялом. Потом задремал.

– Я посижу с ним, Ники, – сказала доктор Убуру. – Иди спать.

– Позвольте мне остаться. – Это было скорее требование, чем просьба. И доктор Убуру, видимо, поняла это по выражению моих глаз. Она кивнула, проверила сигнальные мониторы по обеим сторонам кровати и вернулась в приемную. Я дремал, просыпался, снова дремал. От яркого света тишина казалась еще более гнетущей. Я устроился поудобнее на стуле и уснул.

Проснулся я на рассвете и обнаружил, что командир не дышит. Позвал доктора Убуру. Она пришла и встала рядом со мной у его неподвижного тела, накрытого белой простыней.

– Сигнал тревоги! Почему он…

– Я отключила его. – В моих глазах она прочла обуревавшие меня чувства.

– Единственное, что я могла для него сделать, это дать ему спокойно уйти.

Ошеломленный, я снова опустился на стул. Не знаю, сколько времени я просидел в одиночестве. Потом услышал сигнал смены утренней вахты и поднялся. В приемной ждала доктор Убуру.

– Я хочу встретиться с главным инженером и пилотом Хейнцем, – сказала она.

Я ничего не ответил.

Я шел по коридору, словно в тумане, никого и ничего не видя. В кубрике застал Сэнди и Алекса. Алекс только что вернулся с вахты и лежал на койке. Сэнди при моем появлении встал.

– Уйдите оба. – Они кинулись к люку. Я снял китель и лег. Голова шла кругом, но о сне не могло быть и речи. Из коридора доносились какие-то звуки. Я попытался отключиться, но не смог и лежал в полном оцепенении.

Через несколько часов в люк постучал Алекс:

– Мистер Сифорт…

– Не заходи!

– Есть, сэр. – Люк захлопнулся.

Я зарылся головой в подушку, надеясь выплакаться, но слез не было.

Проснулся я уже днем. Мучила жажда, я встал, набросил китель и пошел в умывальную. Пил прямо из-под крана, набирая воду в ладони, и когда увидел свое отражение в зеркале, испугался. Волосы всклокочены, под глазами мешки.

Я плеснул в лицо холодной водой и вернулся в кубрик. Переоделся, причесался. И спустился в корабельную библиотеку на второй уровень за головидными чипами по военно-космическому законодательству и кодексу поведения издания 2087 года. Принес их в кубрик и сел на койку.

Минут через двадцать я нашел то, что искал.

«Параграф 121.2. Командир судна может освободить себя от командования в том случае, если не в состоянии управлять кораблем по причине умственной или физической болезни или ранения. После регистрации своего решения в журнале с него слагаются обязанности командира и командование переходит к следующему за ним по рангу строевому офицеру».

Я облазил весь свод уставов, разыскивая другие полузабытые параграфы. Листал страницы, внимательно изучая определения и термины.

Люк приоткрылся. В кубрик сначала заглянул, а потом вошел Вакс. Мы стояли друг против друга.

– Он не успел подписать. – Это было скорее утверждение, чем вопрос.

– Не успел, – сказал я.

– Что собираешься делать?

– Не знаю. – Мне ни к чему было что-то скрывать от него.

– Ники… Мистер Сифорт…

– Можешь называть меня Ники.

– …ты не справишься с обязанностями командира.

Я промолчал.

– Ведь надо маневрировать кораблем. Определять курс. Разбираться в двигателях.

– Знаю.

– Отступись, Ники. По крайней мере до нашего возвращения домой. А там нас прикомандируют к другим офицерам.

– Я уже думал над этим, – ответил я.

– Ради безопасности корабля. Пожалуйста.

– Ты поведешь его?

– Я или Совет офицеров. Док, главный инженер и пилот. Это неважно. Они как раз сейчас совещаются.

– Понятно. – Я выключил головид.

– Значит, согласен?

– Нет, я только сказал, что все понимаю. Вакс, мне так хочется, чтобы ты управлял кораблем. В первую же ночь, когда командир заболел, я умолял его подписать твое назначение.

– Знаю. И мне очень стыдно после всего, что между нами было. Я не стал старшим по недоразумению, – помолчав, сказал он и с горечью добавил: – Разница в четыре месяца.

– Да, это так. – Я положил головид в карман и направился к люку. – Как жаль, что я не оказался на баркасе вместе с командиром Хагом, Вакс. Сейчас это было бы самое лучшее.

– Не говори так, Ник.

– Я в отчаянии. – С этими словами я вышел и направился в лазарет, застав там только медбрата. Тело командира уже поместили в холодильную камеру. Доктора тоже не было, на мой стук в кабинет никто не ответил. Я прошел по круговому коридору к каюте главного инженера и по пути встретил пилота, который как раз выходил из люка.

– Я уже хотел за вами идти. – Он жестом пригласил меня в каюту главного инженера. Она была такого же размера, как у лейтенанта Мальстрема, где мы часто играли в шахматы. Я взял стул и присоединился к доктору Убуру и главному инженеру, сидевшим за маленьким столиком.

– Ник, – ласково заговорила со мной Убуру, – необходимо решить, что делать в сложившейся ситуации.

– Вполне с вами согласен.

– Экипаж ждет нашего решения. Надо привести корабль назад, домой. Мы должны успокоить пассажиров. Совет пассажиров единодушно проголосовал за то, чтобы вернуться в «Околоземный порт» и чтобы управление кораблем взял на себя Совет офицеров.

Макэндрюс задумался, потом обвел всех взглядом:

– Из устава не все ясно, в частности – может ли гардемарин стать командиром. Мы считаем, что нет. Но если бы и мог, ты должен снять свою кандидатуру. Не хочешь – мы сами это сделаем. Ну какой из тебя командир?

– Не возражаю, – сказал я. – И прошу вас помочь мне выбраться из этой ситуации. Начнем с того, может или не может гардемарин принять на себя управление кораблем, то есть стать командиром. Какой пункт устава вы имеете в виду?

Убедившись, что я не собираюсь возражать, они явно испытали облегчение.

Главный инженер заглянул в свои записи:

– «Параграф 357.4. Все вахты проводятся если не под командой командира, то под командой полномочного офицера». – Он прочистил горло. – Однако гардемарин таковым не является. В параграфе 357.4 говорится также, что гардемарин, чтобы осуществлять командование во время вахты, должен быть произведен в офицеры.

– Полностью согласен с вами. Гардемарин не может командовать на вахте.

– Тогда все в порядке. – Это сказала доктор Убуру.

– Нет. Я больше не гардемарин.

– Как?

Я достал головид и вставил чип.

– «Параграф 232.8. В случае смерти или недееспособности командира его обязанности, власть и звание передаются к следующему за ним по званию строевому офицеру».

– Ну и что?

– «Параграф 98.3. Согласно уставу строевыми офицерами не являются: корабельный врач, священник, пилот и инженер Все остальные офицеры являются строевыми в рамках устава».

– «Параграф 101.9, – возразил главный инженер. – Командир судна может в виде исключения передать гардемарину обязанности, которые иногда выполняет он сам и его офицеры». Из параграфа 101.9 ясно, что гардемарины вообще не офицеры.

Я нашел на головиде параграф 92.5.

– «Командир или вахтенный офицер может поручать отдельные работы лейтенанту, гардемарину или любому другому офицеру, находящемуся под их командованием». – Я обвел взглядом собравшихся, повторив эту убийственную для них фразу: – «Лейтенанту, гардемарину или любому другому офицеру». Пилот смешался.

– Это кто как понимает, – заметил он. – В уставе сказано, что гардемарин не является полномочным офицером, и не сказано, что он имеет право стать командиром.

– Просто никто не подумал, что такое может случиться, – примирительно сказал я и прочитал очередное определение: – «Параграф 12. Офицер. Офицером считается служащее в Военно-Космическом Флоте лицо, официально произведенное на эту должность или назначенное Правительством Объединенных Наций и уполномоченное руководить всеми лицами более низкого ранга при исполнении ими своих обязанностей». – Я поднял глаза. – Офицер не нуждается в официальном произведении. Послушайте, я хочу прийти к такому же заключению, как и вы. Но в уставе все ясно сказано. Там не говорится, что командиром может стать только следующий за ним по рангу полномочный офицер. Там говорится о строевых офицерах. Я офицер. Я не отношусь к тем офицерам, которые исключаются при назначении на командные должности. Я самый старший строевой офицер на борту.

– Все равно здесь не все ясно, – настаивал главный инженер. – Надо гадать, как интерпретировать отдельные параграфы, чтобы они не противоречили один другому. Так что мы вправе утверждать, что гардемарин не может командовать.

– Тут возникают две проблемы. Во-первых, после возвращения домой вас повесят.

Наступило молчание.

– А во-вторых? – спросила наконец доктор Убуру.

– Я буду рассматривать это как мятеж.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.