Ненси Верайн
Меч Бури
(Герои-2)

Предуведомление Астинуса

Войну 348—352 годов С.В. эры население Кринна назвало Войной Копья, под таким названием война вошла и в научные труды по истории. Это было время, когда сами боги сражались друг против друга добрые против злых. Такхизис создавала армии драконов во главе со своими военачальниками, которых она называла Повелителями. Паладайн и Мишакаль старались всячески помогать тем, кто боролся с Темной Воительницей и ее армиями. Паладайн под именем Фисбен время от времени странствовал по Кринну с кендером Тассельхофом Непоседой и его товарищами. Мишакаль дарила свои знания Женщине с Равнин, которая вселила Веру в добро в сердца многих жителей Кринна. О главных событиях войны написаны тома и тома; об отдельных эпизодах в исторических сочинениях говорится подчас одной-единственной строкой.

Одна из таких строк вызывает любопытство у многих – она обнаружена в записях, относящихся к 348 году С.В.: «Нордмаар взят армией драконов. Гномы в Торбардине выковали Королевский Меч и назвали его Меч Бури».

Строка, в которой упоминается Королевский Меч, есть и в рукописи 350 года: «Рабы повелителя Верминаарда бежали из его шахт Пакс Таркаса с помощью группы друзей, среди которых кендер Тассельхоф Непоседа и маг Фисбен. Выкованный гномами Королевский Меч найден». За этими словами кроется история, которая может объяснить, почему, сперва отказавшись помогать сражающимся против Королевы Драконов, гномы все же приняли потом участие в Войне Копья.

Но признаюсь, положа руку на сердце: многое в ней на удивление правдиво. Ну а в заключение хочу напомнить читателю вот что. В Торбардине гномы говорят: легенда – это сгусток правды, и поэтому кто угодно, даже глупый овражный гном, может ее понять правильно. Что правда, а что в этой истории вымысел – трудно сказать.

ПРОЛОГ

Как слышит бард – всем сердцем своим – неуловимую мелодию и тайную гармонию рождающейся в нем песни, как знает рассказчик – всем существом своим – слова и ритмы рождающейся в нем повести, так и гном Изарн Молотобоец знал: мастером-оружейником он сделался потому, что хотел выковать Меч Бури. Именно он, Изарн, должен был выковать этот меч. Меч, возникавший перед его мысленным взором в кузнице всегда. Всегда в душе своей вынашивал гном Меч Бури, терпеливо ожидая часа его рождения.

Изарн считал, что он достоин такой работы.

Когда клинок пройдет закалку в жарком пламени горна и в охлаждающем масле, когда приобретет холодный голубой блеск и будет заточен, Изарн должен будет отдать его своему тану, Хорнфелу из Хайлара.

Если Хорнфел сочтет работу Изарна поистине прекрасной, он окажет честь мастеру, как это делали таны уже на протяжении многих столетий, и поместит меч в хранилище рядом с изделиями лучших мастеров.

А если меч будет помещен в хранилище, Изарн потеряет право выковать еще хотя бы один клинок. Кузница, где он работал долгие годы, перейдет к его молодому ученику и родственнику – Станаху Молотобойцу. Изарн должен будет оставить свой молот и кузничные клещи, и суждено ему будет окончить свои дни на покое. Окончить их в славе и почестях.

Этот меч должен был стать его лучшей работой, воплощением мечты и высочайшего искусства, поэтому Изарн своими руками выплавил чистейшую сталь из руды, которую и нашел он сам.

Да, он сам искал эту руду, хотя, как мастер-кузнец, мог и не делать этого; но Изарн лучше других знал, как выглядит нужная ему руда, чувствовал ее, ощущал ее горький запах.

Руду, которая была ему нужна, он нашел в одной из старых, заброшенных шахт, и добывали ее под его наблюдением.

Вернувшись с рудника, Изарн много дней не выходил из кузницы; ожидая, когда привезут руду, он рисовал будущий клинок, хотя никогда ранее не пользовался чернилами и бумагой, – контуры будущих изделий просто возникали у него в душе и в сердце. Он знал, что меч должен быть красивым; его руки уже ощущали мускульное напряжение работы, а уши слышали дуэт молота и наковальни, огня и пара.

Наконец руда была доставлена. Оставалось только подобрать для украшения меча драгоценные камни. Сработать рукоять должен был ученик Изарна, Станах Молотобоец, – это считалось знаком доверия мастера к тому, кто должен наследовать его кузницу.

В Торбардине жили, разумеется, не только оружейники. У мастера-ювелира Изарн выбрал пять прекрасных сапфиров: четыре – цвета вечернего неба, а пятый – темно-синий, как безоблачные небеса в полночь, с посверкивающими в глубине камня искорками-звездочками. А сам эфес меча будет сделан из чистого золота.

Все обдумано и все готово к началу работы.

И вот Изарн и его помощник приступили к созданию меча. Разожгли огонь в кузнечной печи, заполнили одно корыто водой для охлаждения металла, а другое – маслом для закаливания клинка. Раздувая пламя, Станах качал мехи медленно, ритмично, как учил его Изарн; поглядывая на золотисто-оранжевые отблески огня на каменных стенах кузницы, Станах думал о том, сколь трудной казалась ему работа кузнеца в начале его ученичества и сколь легка она сейчас… Да, он стал другим человеком!

Никто, кроме мастера и его ученика, не должен был видеть рождение Меча Бури, и Станах знал, что ему долго уже не придется почувствовать магию мастерства, – до тех пор, пока годы и годы спустя он сам не даст жизнь своему собственному Главному мечу.

Сталь возникает из частиц, слагающих мир. Взятая из земли руда соединяется с огнем и водой и превращается в железо. Станах внимательно смотрел сейчас, как Изарн выплавляет железо для меча. Каждое движение мастера было осторожным и расчетливым. Изарн, уже тысячи раз выплавлявший железо и научившийся трудиться так, что руки работают сами, почти без участия мысли, теперь действовал как ученик, которому впервые позволили подойти к горну.

И сам Станах смотрел сейчас на мастера так, будто видел его впервые. «Я запомню это, – думал он. В кузнице было жарко, пот выступил на лбу, и Станах, не сводя глаз с Изарна, вытер его тыльной стороной руки. – Всегда, всегда я буду помнить эти минуты».

Глядя на вытекающий из горна металл, Станах думал о том, что ему необходимо запомнить выражение глаз Изарна. Это был взгляд человека, который смотрит на предмет своей глубочайшей любви и больше ничего в мире не видит.

Пока железо охлаждалось, они молчали, да ничего и не нужно было говорить. Изарн не ощущал ничего, кроме общности своей души и стихий, слагающих мир. Когда наконец железо отвердело и превратилось в пористую черную массу, Изарн загрузил его в ящик, сделанный из обожженной глины, еще хранившей отпечатки поцелуев пламени, и засыпал в него измельченный древесный уголь. Станах поднял тяжелый ящик и поставил его в печь – туда, куда указал мастер. Пот непрерывно струился по лицу Станаха, стекал на его пышную черную бороду. Волосы прилипли к шее. Он сбросил свою просторную кузнечную рубаху, остался в кожаном переднике. Его сильные, мускулистые руки светились в золотистых отблесках пламени.

Жар печи напомнил ему об огне, который, как говорят, постоянно бушует в сердце Кринна. В яростном пламени горна угольная пыль соединялась с железом, на его темной поверхности появилась блестящая пленка: это была сталь.

Станах подтащил к печи бадью с водой. Несколько часов назад вода была ледяной, но сейчас стала теплой, как будто стояла на солнце. Подмастерье зачерпнул воды для Изарна, затем напился сам. Для пересохшего горла эта теплая вода была подобна вину. Зачерпнув воды большим ковшом, Станах вылил ее себе на голову. Ощущая, как течет по затылку и по шее теплая вода, Станах вдруг погрустнел, он вспомнил, что, когда Меч Бури будет выкован, они с Изарном уже не смогут работать вместе.

Изарн был для него не только мастером и родичем, но и другом. Печаль, подобно облачку, закрывающему луну, легла на сердце Станаха.

Он выволок пустую бадью из кузницы и поставил у двери, чтобы прислуживающий кузнецам мальчишка снова наполнил ее холодной водой. Затем вернулся к печи, к старому гному, терпеливо ожидающему превращения железа в сталь, – этого чуда, которое сотворил Реоркс для своих детей в давние-давние времена. В те времена, когда первый гном-кузнец соорудил первую кузницу.

«Это и вправду чудо, – думал Станах. – Чудо единения с богами».

«Вера в богов, вера в себя, вера в свое мастерство». – Такими словами встретил мастер Изарн Станаха, когда тот пришел к нему в кузницу в первый раз.

Изготовление любого, даже самого простого клинка – подобно служению богам, и Изарн всю свою жизнь истово им служил.

Сталь потекла из горна, рдеющая, как красная луна, сияющая, как солнце.

Щурясь от палящего жара, Станах принес к наковальне молот и клещи; Изарн поднял молот. Он был готов выковать Меч Бури.

Сталь – не дерево, ее не рубят топором и не пилят пилой – со сталью работают молотом. За свою жизнь Изарн выковал великое множество мечей. Когда он брал в руку молот, тот словно бы сам становился послушным продолжением руки, но сегодня словно бы сам Изарн был молотом. Правда, на раздумья мастер времени не тратил, он полагался на свои знания и интуицию. Ковать надо быстро – иначе сталь остынет, и тогда, сколько ни бей молотом, толку не будет.

В кузнице звучал радостный гимн молота, и сердце Станаха ликовало от счастья. Это была песня Главного клинка; Станах знал, что молот и наковальня Изарна так, как сегодня, никогда раньше не пели.

Теперь этот молот и эта наковальня споют похожую песнь, только когда Станах будет ковать свой Главный клинок.

В песне не было слов, но мастер и ученик слышали их в душах своих, слышали прославление благородного клинка, сейчас уже почти готового, Изарну оставалось только кое-что подправить. Мастер взял в руки напильник, опилки серебряной пылью посыпались на каменный пол кузницы.

Станах подумал: «Клинок похож на вспышку серебристого звездного света».

Наконец клинок был доведен до совершенства, теперь он снова должен был вернуться в печь – для закалки.

– Это его последнее погружение в огонь, последний танец в языках пламени, – сказал Изарн ученику.

Станах и прежде слышал эти слова – слышал так много раз! Но теперь, глядя на стоящего с клинком в руках Изарна, он услышал их будто бы впервые.

Закалку меча Изарн проводил так же тщательно, как делал сегодня все. Станах раздул пламя и проверил, достаточно ли прохладно масло в корыте; все было как надо, и теперь он внимательно смотрел на мастера и на меч.

Сейчас клинок светился в печи не серебристым, а темно-красным сиянием – словно вытянутое в длину солнце, словно кроваво-красная рука огня. Когда Изарн извлек клинок из печи и опустил его в масло, Станах видел, как постепенно угасает солнечное сияние клинка. Красный металл стал серебристой сталью – чистой, как горный снег, и сильной, как горы, породившие ее. Изарн отер пот с лица и плавным движением вынул меч из корыта с маслом. Мягкой тряпкой он стер масло с металла, нежно погладил клинок и положил его на наковальню – так кладут новорожденного на грудь матери.

Станах был зачарован игрой бликов пламени на стали, оранжевым сиянием отточенного лезвия; сердце отчаянно колотилось в груди, он взволнованно ходил от горна к наковальне, от наковальни к горну… И вдруг увидел…

Когда он заслонил своим телом топку горна, сталь продолжала светиться!

Меч Бури!

Меч Бури лежал перед ним. Исполненный совершенства, рожденный сердцем огня, впитавший в себя саму душу огня, светившуюся сейчас в холодной стали, и этот свет не могла ослабить никакая тьма.

Внезапно постаревший, с широко открытыми глазами, дрожащий, как в лихорадке, Изарн приблизился к клинку, протянул было к нему руку, но сразу же отдернул ее, как будто боялся обжечься. Или не имел права коснуться этой стали…

– Ты видишь? – прошептал мастер. – О парень, ты видишь?

Станах не мог вымолвить ни слова. Он молча кивнул и отступил назад. Но глаз от клинка оторвать он был не в силах. От этого великолепия, от этого еще не имеющего рукояти клинка. В сердце его зазвучали стихи, написанные так давно и столь часто повторяемые повсюду, что их автор был забыт и они стали просто песенкой уличных мальчишек:

Горные гномы знают: у Верховного Короля должны
непременно быть Королевский Меч, отвагу дающий ему волей Отца Реоркса,
Душа, обретшая мудрость в испытаньях суровых борьбы,
Молот, Харасом легендарным сокрытый во тьме.

О да! Королевский Меч, сделанный для Верховного Короля, служивший ему во все дни его царствования и похороненный вместе с ним; мудрая душа, вобравшая в себя опыт, накопленный в дни войны и мира; Молот Хараса, который не видели столь давно, что большинство гномов считали рассказ о нем не более чем мифом.

О, этот Молот Хараса! Однако же мифический он или реально существовавший, но с тех пор как Молот Хараса был утрачен, у гномов не было уже Верховного Короля.

Внезапно похолодев, несмотря на жаркий пот, струившийся по лицу, Станах вздрогнул, закрыл глаза, глубоко вздохнул, стараясь унять дрожь, затем открыл глаза и снова взглянул на меч.

Свечение стали пульсировало, как если бы действительно в ней жило сердце, которое дал клинку сам Реоркс; и Станах почувствовал: его собственное сердце забилось с новой силой, в новом ритме.

Легенда утверждает, что так может дышать только Королевский Меч. За три столетия никто в Торбардине не мог выковать Королевский Меч. И вот теперь…

Станах покачал годовой. Он знал легенды своего народа. Какой же гном их не знает?

Когда-то у гномов была династия Верховных Королей. Последний из них, Дункан, царствовал триста лет назад, когда шла Война Гномских Ворот. У него был телохранитель и друг Харас, «легендарный Харас», воспетый в поэмах. В них говорилось, что Харас, чье имя переводится на соламнийский как «нож», сделал боевой Молот в кузнице бога Реоркса. Говорилось также, что никто не сражался лучше Хараса в то кровавое и жестокое время после Катаклизма, когда ведомые магом Фистандантилусом армии людей вместе с гномами холмов возжелали взять себе то, что, по их представлениям, было богатством Пакс Таркаса и Торбардина.

Торбардин был прекрасно защищен, но пострадал тогда больше, чем Пакс Таркас. Гном воевал против гнома – именно это привело в ярость Реоркса. В гневе бог схватил свой молот – тот самый, которым он некогда выковал мир, – и ударил по Земле; легенда гласит, что затем Реоркс помог Харасу сделать боевой Молот. Бог не собирался просто разрушить разгневовавший его мир; он хотел его переделать.

И мир был переделан. Равнины Дергота превратились в почти непроходимые зловонные трясины, получившие теперь название Равнины Смерти. Когда Молот Реоркса ударил в крепость магов Жаман и разрушил ее, то на свободу вырвались палящие смерчи, несущие раскаленный песок и камни. Сказано в поэмах о Харасе: руины крепости, когда увидел он их, были похожи на огромный оскалившийся череп. Теперь эти руины гномы сделали кладбищем, на котором хоронили своих сородичей, погибших в междоусобных войнах.

Однако же изменения коснулись не только лица мира. Вскоре после войны умер Дункан. Верховный Король еще не был даже похоронен, а его сыновья уже сцепились в яростной схватке за трон…

Опечаленный смертью своего друга и короля, ставший свидетелем борьбы его сыновей за власть, Харас решил, что никто из них не должен править в Торбардине. Он похоронил короля в величественной погребальной пирамиде, ныне известной как Могила Дункана, в Долине Танов. И эта пирамида – с помощью магии – висит там в воздухе вот уже три столетия.

После этого Харас с помощью магии и самого Реоркса спрятал неизвестно где свой боевой Молот и объявил, что без этого Молота ни один гном не должен править в Торбардине как Верховный Король.

«Правда все это или миф, – подумал Станах, – но с тех пор действительно ни одного гнома не короновали как Верховного Короля. А ведь в нашей истории были времена, когда Верховный Король был нам воистину необходим. Вот и сейчас такие времена, – думал он, – во Внешних Землях идет жестокая война. Война с драконами Такхизис…»

Дрожащей рукой Станах вытер со лба пот. Никто в Торбардине не мог править без Молота Хараса, и никто не мог править без Королевского Меча. В разные годы многие кузнецы пытались выковать Меч: некоторые потому, что знали – владелец такого меча может править Торбардином как Король-регент, другие полагали, что если будет выкован Королевский Меч, то будет найден и Молот Хараса. Выкованные разными кузнецами в разные годы мечи были подчас великолепными произведениями оружейного искусства, но ни один из них не был Королевским Мечом. Реоркс никогда не касался своей рукой клинка, никогда не давал стальному мечу темно-красного сердца, никогда… до этого дня.

Кузнецы говорили, что голос каждого гномского молота, ударяющего по наковальне, всегда отзывается в гигантской пещере, соединяющей Северные ворота с Торбардином. В пещере, которую гномы называют Эхо Наковальни.

«Если это верно, – подумал Станах, – то звон молота Изарна сегодня должен был отозваться в этой пещере эхом в сотни раз сильнее обычного».

Станах снова вздрогнул. Когда он отвел взгляд от клинка, то увидел, что Изарн плачет.

Мастер сделал Меч для своего тана, для Хорнфела из Хайлара.

Глава 1

В стародавние времена, до Катаклизма, Торбардин был всего лишь одним из мало чем отличающихся друг от друга гномских городов, однако впоследствии он остался единственным городом во всех некогда великих королевствах гномов на Кринне. Построенный в горах, в пещере, простирающейся на двадцать две мили с севера на юг и на четырнадцать миль с востока на запад, Торбардин был не только великим городом, но и неприступной крепостью. На юге вход в него с поверхности земли надежно защищали Южные ворота; другие ворота, Северные, были во времена Катаклизма сильно повреждены, теперь это была пятифутовой толщины стена, закрывающая проход к Торбардину со стороны Мертвых Равнин.

В городе было много храмов, таверн, мельниц, кузниц, магазинов; здесь были даже сады и парки. Гномы получали хорошие урожаи с участков, расположенных ниже города, а после Войны Гномских Ворот у них были также обширные поля за Южными воротами. Город и фермы освещались установленными в стенах и в потолках пещер кристаллами, передающими солнечный свет с поверхности.

Торбардин называли городом, хотя, строго говоря, он был сообществом шести расположенных в горном массиве городов, или танств, каждым из которых правил свой тан; пять городов располагались по берегам искусственного водоема, получившего название Урханское море, а шестой, самый красивый, находился на острове. Построенный в форме сталактита, этот город, Хайлар, состоял из 28 уровней. (как бы районов). Это был главный город гномов, их правительственный и деловой центр. Здесь заседал Совет танов всего Торбардина, главой его был Хорнфел из Хайлара, правивший уже три сотни лет.

Иногда на Совете между представителями шести гномских городов происходили настоящие баталии. Гномы были темпераментны и страстно отстаивали свои права и свободы, никому не позволяя их нарушать.

Торбардин, можно сказать, был родным домом горных гномов. Все прочие территории, даже их собственные участки за пределами горы, считались Внешними Землями.

Под Торбардином были пещеры, в которые не заходил никто, кроме магов Тейвара. Там находились Глубинные Лабиринты, и расположены они были значительно ниже всех уровней Торбардина, поодаль от пещеры, укрывшей город в сердце горы.

Здесь царствовала Черная магия.

Где-то в глубинах таинственного государства Тейвар находился Чертог Черной Луны. Кроваво-красный свет факелов колыхался на стенах высокой пещеры. Пещера, на первый взгляд казавшаяся естественной, на самом деле была создана руками магов.

На стенах в каменных нишах висели позолоченные металлические светильники, стены были гладкими, камень отполирован и сверкал во всем своем природном великолепии.

Издали пол казался каменным, однако вблизи было видно: он гладкий, как полированное дерево, – его покрывал толстый слой Прозрачного стекла толщиной около дюйма. По этому полу ходили уже четыреста лет, но на стекле не было ни малейшей трещинки; стекло невозможно было оцарапать даже самым твердым алмазом.

В центре пещеры находился круглый помост из черного мрамора, на котором стоял – а казалось, висел в воздухе – стеклянный стол, придвинутое к нему глубокое кресло было покрыто мягким черным бархатом. Здесь Рилгар, тан Тейвара, изучал древние магические книги, произносил заклинания и… замышлял убийства.

В ночь, когда Станах и Изарн наблюдали за биением темно-красного сердца огня в Мече, Рилгар убийства не замышлял – замышлял он воровство.

«Убийство, – думал он, улыбаясь, – убийство должно произойти позже, когда история сможет назвать казнь Хорнфела казнью предателя».

Королевский Меч выкован! И выкован он для Хорнфела!

Тот, кто сообщил Рилгару об этом, не произнес слова «Королевский»; он вообще не видел этого Меча. Он просто пересказал услышанные в таверне слова мальчишки, что прислуживал в кузнице Изарна.

– Если верить парнишке, Меч удивительный, – говорил соглядатай. – Красная сталь. Не голубовато-серебристая, как обычно, а красная.

«Ну что же, – думал Рилгар, – клинок, видимо, и правда необыкновенный. Клинок с огненным сердцем подобный тому, какой был у легендарного Дункана. Но действительно ли это Королевский Меч, созданный, чтобы возвести на престол Верховного Короля, а потом, когда король умрет, Меч будет похоронен вместе с ним? С тех пор, как триста лет назад был погребен Меч Дункана, с того дня, когда Харас спрятал свой божественный Молот, ни одному гномскому кузнецу не удавалось выковать Королевский Меч. Но ведь боги теперь находятся повсюду, странствуют по всему миру, они должны будут обнаружить себя в борьбе друг с другом – в войне, которая, как утверждают предсказатели, скоро запылает по всему Кринну. Наблюдатели на вершине горы уже видели летающих по ночам драконов Такхизис».

Рилгар оскалил зубы в мрачной улыбке. Ну что же, уже этой ночью бог может посетить Торбардин.

Но действительно ли коснулся Реоркс огня в горне Изарна? Превратил ли он простую сталь в Королевский Меч?

Изарн, видимо, думает именно так. Мастер ушел из кузницы совершенно без сил, но он оставил в ней своего родственника-подмастерье – сделать рукоять и, как говорил в таверне мальчишка, велел этому родственнику не спускать с Меча глаз всю ночь. Конечно, если это Королевский Меч, Изарн не мог оставить его без охраны. Пальцы Рилгара сжались в кулак. Да, охранять Меч будут всю ночь, а утром принесут Меч Хорнфелу. В знак расположения к нему бога.

Рилгар знал, что Королевский Меч не способен сделать Хорнфела Верховным Королем. Никто, кроме Молота Хараса, не может этого сделать, и даже сам Хорнфел уже не верит, что Молот найдется. Слишком давно утерянный, слишком далеко спрятанный, Молот уже никогда не даст гномам Верховного Короля.

Но Королевский Меч всетаки принесет своему хозяину титул Короля-регента, и таном, который получит этот титул, должен будет стать именно Хорнфел.

Совет танов будет приветствовать возвышение Хорнфела. Только Хорнфелу удавалось примирять на Совете враждующие стороны – даже сейчас, когда у него было всего лишь традиционное не более! – право главенствовать на Совете. Конечно, далеко не всегда Совет танов принимал решения, какие были желательны Хорнфелу, и если теперь он станет Королем-регентом, то сможет навязывать Совету свою волю. Да, его не будут величать Верховным Королем, но на деле именно он будет править Торбардином.

Маг Рилгар сквозь зубы прошипел проклятие. Желание власти всегда жило в его душе, пульсировало, подобно крови в венах. Рилгар не наследовал танство Тейвара, по закону он проложил себе путь к власти убийствами, обманом и черной магией. Он ненавидел Хорнфела, потомка Верховных Королей, – эта ненависть была подобна его отвращению к солнечному свету.

Рилгар медленно разжал кулак, сделал рукой магический жест и прошептал слова заклинания. Возле мраморного возвышения появилась тень, вот она превратилась в гнома.

– Здравствуй, хозяин, – прошептал голос.

Рилгар молчал, пока вызванный его заклинанием вор не встал на колени; затем тихо сказал вору несколько слов и отпустил его. А оставшись в одиночестве, вновь стал размышлять о грядущей смерти Хорнфела.

Пусть, пусть Изарн считает, что рождение Королевского Меча в его кузнице было знаком благоволения к нему доброго бога. Рилгар, поклонявшийся темным, злым богам, уже чувствовал протянутую ему в ночи руку Такхизис. Утром он получит Королевский Меч и сам станет Королем-регентом шести гномских государств.

Конечно, Скарн воровал для Рилгара, но о его преданности Рилгару не могло быть и речи.

Он стер с рук кровь, подумал, не добить ли ему подмастерье, лежащего без сознания на каменном полу кузницы, и взглянул на Меч. Мгновенно Станах был забыт. Сердце стали пульсировало красным солнечным светом. Меч лежал на наковальне, – туда положил его Станах, перед тем как упал.

Скарн называл Рилгара «хозяин», однако никогда его своим хозяином на самом деле не считал; он всегда считал Рилгара главным виновником смерти своего сына. О, Скарн еще отомстит Рилгару!

– Надо быть осторожным, когда имеешь дело с магией, – только и сказал Рилгар, когда умер Турм.

Род магов дерро всегда занимался Черной магией, но Рилгар не приближал к себе магов своего рода – и никаких других тоже; он хотел быть единственным властелином. Время от времени он отбирал себе помощников и учил их самым простым правилам и заклинаниям. Он называл помощников «волхвишками» и произносил это слово всегда с высокомерной усмешкой.

Турм был одним из самых талантливых его учеников. Он умел делать очень многое. При должной подготовке он мог бы пройти через Внешние Земли к Башне Высшего Волшебства. И мог бы выдержать испытания на магистра Черной магии. Неистовый огонь магии пылал в душе Турма. Желание танцевать в этом пламени было главным его желанием.

И Рилгар знал об этом, чувствовал силу Турма и счел ее угрозой себе. Он попросил Турма – о да, попросил, не приказал! – произнести одно необычное заклинание. Рилгар наблюдал за смертью Турма и смеялся, а вызванные из Бездны порождения зла и тьмы грызли плоть Турма и вынимали душу из его тела. Да, конечно, Турм сам произнес это заклинание, но сделать это велел ему Рилгар!

Много лет ждал Скарн, когда он сможет отомстить за смерть Турма, и вот теперь дождался своего часа.

Скарн поднял Меч с наковальни и злорадно улыбнулся. Рилгар очень хотел получить этот клинок. Скарн не задумывался для чего, да это его и не заботило. Но он хорошо помнил: в глазах тана ясно читалось желание заполучить этот клинок, оно горело в его глазах; сейчас Скарн подумал: это было больше чем желание – Рилгар просто жить не мог без этого Меча.

О, были тайные пути, малозаметные тропы через Внешние Земли, тропы, неизвестные даже пограничным патрулям. Скарн знал эти пути.

Он оставил бесчувственного Станаха лежать там, где тот упал.

Когда Рилгар узнал, что Королевский Меч не будет ему принесен, Скарн был уже далеко от Торбардина.

Глава 2

Ребенок проснулся, плача и всхлипывая, он все еще находился во власти кошмара; подобные кошмары мучили сейчас почти всех восемьсот спящих человек – это были воспоминания о рабстве, от которого они бежали. Серебряными светлячками танцующие в черном провале ночного неба, звезды увидели, как поднялась женщина и, покачиваясь от усталости, еще полусонная, подошла к малышу. Она не была его матерью – ее ребенок умер еще утром. За двое суток, пока бывшие рабы, бежавшие с шахт Пакс Таркаса, шли по горам, умерли пять стариков и двое детей.

«Как далеко! – думал Танис Полуэльф, сидя у затухающего костра. – Как далек еще путь!» Он посмотрел на угли и бросил в костер несколько щепок. Танис чувствовал себя донельзя усталым. Восемьсот человек, спасенных от рабства им и его друзьями, изнуренных на шахтах непосильным трудом, медленно брели по горным тропам от Пакс Таркаса к Южной дороге.

А ведь Южная дорога – еще не путь к свободе, это всего лишь начало пути…

Тихие, как шепот успокаивающей младенца женщины, шаги послышались за спиной Таниса, он резко повернулся, схватившись за рукоять короткого меча у пояса, и тут же виновато улыбнулся.

– Золотая Луна, – прошептал он, – а я уже стал беспокоиться о тебе. Где ты была?

Она была очаровательна, эта женщина с равнин, и, хотя ее лицо казалось от усталости постаревшим, вся она излучала душевное тепло, радующее Таниса как прикосновение ласковой дружеской руки.

– Искала Тассельхофа.

– Нашла?

Золотая Луна улыбнулась.

– Нет. Конечно нет. Однако это было хорошим поводом для прогулки по горам.

– Мы и так уже «гуляем» в горах двое суток и, вероятно, будем гулять еще долго; а выходит, при этом нужно еще и искать кого-то? – сказал Танис.

Золотая Луна грациозно присела у костра напротив Таниса.

– Иногда мне необходимо прогуляться, чтобы побыть одной, – это помогает мне думать. Танис, куда мы ведем всех этих людей? Есть ли на земле такое место, где их примут?

– Где?! Ну разумеется, где?! – Танис покачал головой. – Выбор у нас невелик. Драконы Верминаарда вот-вот появятся над горами – если уже не появились… Тас прочно закрыл ворота и хорошо завалил проход, но это ненадолго задержит наших преследователей. Мы должны привести людей в укрытие как можно скорее. Обратно пути нет, нужно идти только вперед.

– Но куда?

– Есть только одно место, Золотая Луна, только одно, где они будут в безопасности.

– Торбардин! – Золотая Луна покачала головой. – Целых три года, пока на Кринне шла эта жуткая война, гномы о ней ничего и слышать не хотели. Почему же ты думаешь, что теперь они предоставят убежище восьми сотням беглецов?

Танис подложил сушняка в огонь и стал смотреть, как пламя лижет ветки и кору.

– Мы убедим гномов…

– Мы можем их только просить. – Золотая Луна прищурилась. – Вряд ли они услышат нас, Танис.

Танис, поблескивая зелеными глазами, мрачно улыбнулся:

– Тогда мы заставим их услышать нас! Он был уверен: восемь сотен голосов нельзя не услышать.

На склонах горы, укрывающей Торбардин, у самой вершины были узкие уступы, из долины незаметные, но известные гномам с той давней поры, когда создавался Торбардин. Подняться к этим уступам по склонам было практически невозможно, но из пещеры к ним можно было пройти по подземным тоннелям. По ним можно было пробраться от стены Южных ворот к поверхности склонов недалеко от уступов; далее вели тропинки, по которым могли пройти разве что только гномы да дикие козы. И летом и зимой здесь всегда было холодно – и трудно было дышать разреженным морозным воздухом.

Для Станаха Молотобойца эти уступы были как дом родной.

Сегодня он поднялся сюда налегке, лишь с флягой на поясе, наполненной водкою. Весь день он усердно трудился в кузнице; от работы, от жара горна и тяжести молота он устал так, что едва мог вздохнуть полной грудью. И потому он поднялся сюда, чтобы отдохнуть в мирном покое горных высот и кое-что обдумать…

Станах прислонился спиной к большому камню. От глотка крепкой гномской водки по телу разлилось тепло. Далеко внизу, в долине, наступала ночь, и черным бархатом она уже укрывала золотисто-коричневые от опавшей листвы склоны.

Час назад Станах узнал, что Меч Бури находится где-то во Внешних Землях далеко от Торбардина. Из стран, где драконы чертят небо своими широкими кожистыми крыльями, где идут жаркие сражения во имя богов добра и зла, пришел странник и принес слух об украшенном сапфирами замечательном Мече. Уже прошло два года после кражи Королевского Меча, и теперь Хорнфел, узнав новость, решил отправить во Внешние Земли отряд, который вернул бы Меч домой. Это была трудная задача. Хорнфел не без оснований полагал, что до Рилгара, тана Тейвара, тоже дошло известие о Мече; посланцы Хайлара должны действовать быстро и осторожно, потому что из-за Королевского Меча Рилгар, несомненно, кого угодно готов убить.

С той ночи, как Королевский Меч был украден, не было минуты, чтобы Станах, посмотрев на пламя горна, не вспомнил бы, как от руды, огня и воды рождался Меч Бури. С той ночи Изарн – его мастер, родич и лучший друг – прямо-таки заболел от горя, временами он даже терял рассудок.

Станаха не пугала никакая опасность, он просто горел желанием вернуть Меч Бури домой и был готов ради этого на все.

На поиски Меча Хорнфел решил послать близкого родственника Станаха, которого звали Киан Красный Топор. Никто во всем Торбардине не знал Внешние Земли лучше, чем Киан. Во всяком случае, так говорил сам Киан, и Станах верил ему. Они были одногодки, но Киан казался старше: он долгое время жил на границе с Внешними Землями, в постоянном ожидании врагов и в борьбе с опасностями, о которых Станах мог лишь догадываться. Станах хорошо знал всю семью Киана и сейчас с готовностью вручил бы саму свою жизнь в руки Киана.

Чтобы обеспечить безопасность самого Киана, Хорнфел отправлял с ним мага Музыканта.

«Нет такой опасности, о которой Музыкант не сумел бы предупредить!» – считал Станах. Он хорошо знал этого золотоволосого колдуна, знал уже три года, с тех пор как Музыкант пришел в Торбардин. Вообще-то его имя было Джорди, однако все в Торбардине называли его Музыкантом; эту кличку дали ему гномские дети, любившие петь, когда он играл на флейте. В последнее время долговязый Музыкант и Станах стали близкими друзьями. Добрые духи, покровительствующие магу, немного разгоняли и печаль Станаха.

Они частенько вместе проводили время в тавернах Торбардина за кружкой эля. Особенно хорошо бывало, когда с границы возвращался Киан и присоединялся к ним: он без устали рассказывал невероятные истории и клялся самим Реорксом, что все его рассказы – истинная правда.

Станах очень хотел пойти на поиски Меча с ними, однако прежде всего нужно было убедить Хорнфела, что именно он. Станах, должен отправиться в путь с Кианом и Музыкантом.

Он вовсе не считал предстоящий поход легкой прогулкой; более того, Станаха, привыкшего к спокойной и размеренной жизни в горе, никогда не покидавшего Торбардин, изрядно смущали предстоящие трудности.

Здесь, в Торбардине, его будущее можно было считать вполне обеспеченным. Станах принадлежал к богатому клану Молотобойцев, был искусным мастером, а мастеров-молотобойцев в Торбардине все уважали. В последнее время его отец все чаще стал заговаривать о женитьбе Станаха, обычной темой разговоров его матери за обеденным столом стало обсуждение достоинств той или иной невесты; советы матушки одновременно и забавляли Станаха, и вызывали любопытство. Семьдесят пять лет – не возраст для гнома, и, с точки зрения его народа, Станах был еще достаточно молод и мог бы не спешить создавать семью. Но в то же время ему постоянно напоминали: именно семьи создают процветание и богатство всего рода. Богатство рода не достанешь из отцовских сундуков…

– Твое главное богатство – доверие к тебе рода, – говорила ему мать. – Ты сможешь заслужить доверие рода не только благодаря детям – его принесут тебе и твоя жена, и твои друзья, и то, как ты живешь. И тогда, даже если ты в лохмотьях, – ты богат.

…Станах сидел, обхватив колени руками. Сейчас он беднее любого, самого оборванного овражного гнома. Он потерял доверие рода!

– Я должен был лучше охранять Меч! Должен был!

Но он не сумел его уберечь – Королевский Меч украли. Изарн ни в чем не винил своего родича, да и зачем? Но Станах сам осудил себя и терзался всякий раз, когда видел пламя кузнечного горна.

Хорнфел обязательно пошлет за Мечом воина Киана и мага, это очевидно. Как же убедить его в необходимости послать и того, по чьей вине Меч был утрачен?

Станах грустно улыбнулся. Его двоюродный брат, Киан Красный Топор, – несомненно, прекрасный воин, а Музыкант – очень искусный маг, однако же ни один из них не видел Меча, не знал, как он выглядит. Только Станах был при его рождении и все три года, каждую ночь, удел его в своих снах.

Он поднял глаза к небу, посмотрел на красную звезду, сверкавшую над самым высоким горным пиком. Легенда гласила, что эта звезда горит отраженным светом горна самого Реоркса.

– Я знаю, что должен был надежнее беречь Меч, – сказал он богу, – и всетаки, Отец, помоги мне уговорить Хорнфела, чтобы он отправил меня с Кианом и Музыкантом; клянусь самим Мечом Бури, я верну его домой.

Произнеся молитву, Станах поднялся с камня и в задумчивости вернулся в Торбардин. Реоркс должен помочь ему – он отправится в путь с Кианом и Музыкантом и принесет Меч на родину.

Глава 3

Кровь пропитала дорожную пыль. Четыре гнома лежали на дороге, они были мертвы; ветер обдувал их холодные руки, шевелил волосы на непокрытых головах, трепал бороды. Где-то в вышине, в холодном голубом небе, кричала ворона.

Трех гномов Станах не знал, и то, что они убиты, его не печалило – скорее радовало; но четвертым был Киан Красный Топор. Станах закрыл ему глаза и склонил свою голову. Даже самый искусный воин становится беззащитной жертвой трусливого нападения из-за угла. Киан Красный Топор был убит выстрелом из арбалета в спину.

«Пирамида, – подумал Станах и посмотрел в небо. – Мы должны воздвигнуть пирамиду». Если гном умер на поверхности земли, его тело должно быть закопано в землю, а над ним должна быть воздвигнута пирамида; в противном случае его смерть считается смертью предателя. Киан Красный Топор не заслуживал такой участи.

Прохладный ветерок принес запах серы. Около дороги возник кружащийся столб пыли. Вихревой столб быстро утоньшался и через несколько мгновений, когда Станах обернулся, совсем исчез; на его месте стоял Музыкант. Маг стоял прислонившись к стволу большого старого дуба. Красная одежда Музыканта была цвета крови Киана.

Крови, пролитой за Меч Бури.

– Музыкант, мы не можем оставить его здесь непогребенным, – сказал Станах.

Но маг покачал головой.

– Мы не можем здесь задерживаться, Друг мой. Они скоро вернутся – у них есть для этого повод. Дорога, на которой ты стоишь, ведет к Старой Горе – или к морю, если идти в другую сторону. Слуги Рилгара прибыли сюда незадолго до того, как Киан первым – после моего заклинания – оказался здесь. Они ждали именно нас, и сейчас они находятся где-то поблизости. Нам грозит опасность, Станах.

Станах пристально посмотрел на мага. Как и большинство людей, Музыкант казался чрезмерно высоким; узкое белое лицо, тусклые голубые глаза. Заклинание полностью вымотало мага: несмотря на холод, пот струился у него по лицу. После того как маг заклинаниями перенес сюда гномов и себя самого, он должен был некоторое время восстанавливать свою магическую силу и сейчас не мог воздействовать на тейварцев, прячущихся где-то неподалеку.

Гном огляделся вокруг. Темный лее справа и голые каменистые холмы слева, на опушке леса громоздилась высокая куча камней…

Хриплое карканье ворон, казалось, стало ближе.

Музыкант оттолкнулся от ствола дуба, подошел к Станаху и встал за его спиной.

– Нам придется оставить его здесь, дружище. Прости меня, но мы не можем рисковать, нам надо торопиться…

Станах снова закрыл глаза. Боевой клич Киана был похож на летний гром, на вопль бесноватого. У него были крепкая рука и сердце воина, горячее и благородное. И вот теперь, когда он погиб в бою, он не получит не только воинских почестей – у него даже не будет пирамиды. Но Станах не забудет о нем!

Кузнец медленно подошел к Киану и посмотрел на небо. Солнце шло на закат. Молотобойцу не хотелось бы встретиться с тейварцами ночью: ночью они особенно опасны и коварны, они ведь привыкли жить в темноте.

– Музыкант, сколько отсюда до Старой Горы?

Маг пожал плечами.

– Восемь, возможно, десять миль, если идти через лес, и пять, если по дороге.

Станах хмыкнул. Он поднял красный от крови тейварцев меч Киана, тщательно очистил его травой, затем вложил меч в ножны и повесил себе на плечо.

– Да, нам лучше отправиться в путь сейчас же. Если, как ты говоришь, город занят врагами, не думаю, что они впускают странников после наступления темноты.

– Наверняка не впускают. И… – Музыкант внезапно замолчал и показал пальцем на ближайший холм.

На вершине холма показались темные, как волки, четыре тейварца. Самый низкорослый из них уже начал спускаться с холма.

Музыкант положил руку на плечо Станаха.

– …И нам лучше добираться до Старой Горы поодиночке.

Четверо тейварцев медленно спускались с холма. Настоящие волки. Они дождались исчезновения магического огня и теперь возвращались – вновь убивать.

Станах отрицательно мотнул головой.

– Нет, мы будем вместе.

Музыкант помрачнел.

– Если мы будем вместе, то, можешь быть уверен, вместе и умрем. – Его пальцы сдавили плечо Станаха. – Пусть уж хоть один из нас доберется до Старой Горы. Нам надо расстаться… Эти леса, конечно, не таинственные леса Квалинести, но ведь и ты не лесной житель, так что смотри не заблудись. Не попадайся на глаза эльфийской страже или магам – пропадешь. Найди Меч Бури. Сделай все, что сможешь, чтобы найти его! И, получив его, сразу уходи.

Тейварцы медленно, но не останавливаясь, охватывали их полукругом. Ветер поднимал пыль из-под ног тейварцев, и издали казалось, что они идут по воздуху.

– Ну а ты? – спросил Станах.

Музыкант лениво улыбнулся:

– У меня сейчас есть силы для одного заклинания. А может, и больше, чем для одного. Оставь меня, Станах.

Один из преследователей вдруг засмеялся высоким, завывающим голосом.

– И их тоже оставь мне. Я устрою им неплохую охоту, а потом они меня вовсе потеряют из виду. Я думаю, ты недолго будешь искать Меч, поэтому я буду ждать тебя здесь через два или три дня. Ты и не заметишь, как мы снова очутимся в Торбардине.

– Ну да, – сказал Станах, скорчив гримасу, – будем в Торбардине, и, конечно, на крыльях еще одного из твоих заклинаний. В таком полете трясет так, что только и делаешь, что высматриваешь место, где тебя вывернет наизнанку.

Музыкант пожал плечами:

– Все же лучше, чем пешком.

Станаха не надо было уговаривать.

– Жди меня здесь. Если я один не сумею быстро найти Меч, потом будем искать вместе. Дай мне на поиски пять дней. Если я не вернусь, поступай так, как сам сочтешь нужным. – Он в последний раз взглянул на тело Киана и на кровь на дороге. – Счастливо тебе, Музыкант.

– Ну счастливо и тебе, Станах. И что бы ни случилось – делай то, что должен делать. А теперь иди.

Станах нырнул в тень деревьев. Пройдя немного по лесу, он услышал: тейварцы громко проклинают всех богов – и повернул назад взглянуть, что, собственно, происходит.

Подобная густому дыму, плотная черная туча воронкой опускалась с неба. Странное шуршание и резкий неприятный визг наполняли воздух, словно летела огромная стая летучих мышей. Туча, вызванная Музыкантом, спускалась по склону ближайшего к Станаху холма, затмевая свет, смердя и громыхая.

Станах про себя от души поблагодарил мага за столь удачную выдумку и пошел на север.

Густое зловоние пожарищ стояло в разоренной войной долине. Станах слышал о войне от Киана и от его сослуживцев по патрульной службе – они охраняли западные границы гномских владений – и полагал, что более или менее верно представляет, что ждет его во Внешних Землях. Но оказалось, он и вообразить не мог того, что открылось ему в действительности. Когда-то – совсем недавно! – эту долину можно было образно назвать рогом изобилия, однако теперь она не смогла бы прокормить даже и стайку воробьев. Музыкант сказал: город находится на севере долины, почти у самых гор. И почти вся долина до самого города была выжжена.

Багровый свет заходящего солнца заливал обезображенные поля, лишь редко-редко виднелись золотистые ленточки нетронутых огнем посевов. Обугленные ветви ив, росших по берегам реки, тянулись к небу, словно пальцы скелетов.

Здесь пролетали драконы.

Из долины донесся грубый пьяный хохот и эхом отразился от склонов гор. «Грабители», – подумал Станах. Значит, не все еще выгорело. Долина была отдана солдатам армии драконов на окончательное разграбление.

Две недели назад войска Повелителя Верминаарда захватили лежащий в Харолисовых горах город Пакс Таркас. Армии Такхизис вторглись в Абанасинию. Мудрецы Торбардина понимали:

война пришла в Абанасинию потому, что люди стали поклоняться новым богам, а эльфы почему-то неожиданно ушли из нее. Теперь люди пожинали плоды ими же самими вызванных бурь, сметавших все на своем пути и уносивших их жизни.

«Впрочем, все это не мое дело», – думал Станах. Его делом было найти в городе Меч, а до города было еще часа два ходьбы. Если он не хочет, чтобы его схватили мародеры, ему следует идти как можно быстрее.

Да и вообще, он сам был рад как можно скорее уйти отсюда. Ветер дул ему в спину, облегчая ходьбу, и завывал в опустошенных полях голосами неведомых призраков.

Музыкант тихо, как привидение, лежал на земле между корней поваленных ветром деревьев. Тейварцы шумели, словно бегущее стадо. Под их обутыми в тяжелые сапоги ногами громко трещали обгоревшие ветки, сухо шелестели опавшие листья.

Укрывшись в лесу, Музыкант с сожалением признался себе: у него не хватит сил для заклинания, делающего его невидимым. Но сейчас, услышав вопли тейварца, споткнувшегося о камень, он улыбнулся. Да самый последний осел – и тот смог бы обвести этих дурней вокруг пальца!

Он еще довольно долго слышал, как они бродили среди деревьев, окликая друг друга и осыпая проклятьями густой подлесок. В общем, поднят ими был такой шум, что они распугали всех оленей, кроликов и даже белок, наверное, на несколько миль вокруг. Устав блуждать по лесу, тейварцы повернули на север, в ту сторону, куда ушел Станах. Если эта четверка всю дорогу будет идти столь же медленно, как и сейчас, Станах окажется в Старой Горе раньше, чем они дойдут до долины. Значит, у Станаха не менее двух часов в запасе. Музыкант сел, осмотрелся – вокруг никого.

«Два часа, – думал Музыкант, – это не так уж и мало для мага, который без какого-либо заклинания сумел сделать себя невидимым». Он улыбнулся и, встав, сбросил свой красный балахон. Затем взглянул на небо – до захода солнца около часа. Достаточно, чтобы позаботиться о Киане. Музыкант подошел к мертвым гномам, все еще лежавшим на дороге. Полдюжины черных ворон прокричали ему что-то, похожее на ругательство, и медленно взлетели. Одна из ворон, сидевшая на плече мертвого тейварца, подняла голову и внимательно посмотрела на незваного гостя; казалось, она хотела сказать: «Я вижу тебя сейчас, я запомнила тебя и когда-нибудь увижу снова…»

Музыкант бросил в птицу камнем, и она, закаркав, улетела. Теперь он взялся за работу. Сначала оттащил трупы трех тейварцев подальше от дороги, в тень деревьев. Затем занялся погребением Киана.

Да, для Киана необходимо было построить пирамиду. Музыкант снова взглянул на солнце и решил: ему следует вручить дух гнома Реорксу в тот момент, когда солнце последним лучом заката окрасит камни пирамиды в красный цвет.

– Ну вот, – сказал он мертвому, складывая камни, – ты не останешься без погребения, Киан, друг мой. Когда в Торбардине узнают о твоей смерти, Король-регент будет носить по тебе траур.

Работая, маг напряженно размышлял. Слуги Рилгара были здесь, в засаде, уже тогда, когда Киан, Станах и он сам еще только готовились перенестись сюда. Они убили Киана, появившегося здесь первым, и отошли за холмы, не зная, сколько еще хайларцев появится на дороге. Так что же это – неудача самого Музыканта или же случайная удача тейварцев?

Музыкант воздвиг из камней пирамиду, подошел к Киану и сел возле него. Солнце висело над самым горизонтом, дорога на север была уже темна.

Маг аккуратно поправил на Киане кожаную куртку, надетую поверх кольчуги, не сумевшей защитить хозяина от арбалетной стрелы. «Возможно, – думал маг, поднимая тело друга и укладывая его в пирамиду, – Рилгар заранее устроил засаду на этой дороге потому, что у него уже есть кто-то в Старой Горе. Значит, этот «кто-то», или эти «кто-то», уже ищет Меч Бури. И они либо снова придут сюда, либо каким-то другим образом попытаются помешать хайларцам проникнуть в город».

Он аккуратно заложил камнями вход в пирамиду. Теперь нужно дождаться, когда на камни упадет последний луч солнца.

– Пусть это станет отражением света из горна Реоркса, – тихо прошептал Музыкант. – Прощай, Киан Красный Топор.

Он положил руку на флейту, висящую у него на поясе; нежные, печальные звуки зазвучали в душе мага. Музыкант склонил голову. Увы, погребальная песнь Киану останется неспетой вслух: звуки флейты в тихом ночном воздухе были бы слышны слишком далеко.

Ночь уже опустилась в долину. Маг уселся на траве поудобнее, прислонившись спиной к могиле Киана. Он смотрел на загоревшиеся ранние звезды, затем взглянул туда, где скоро должны были взойти две луны – красная и серебристая. Теперь надо только ждать, как он и обещал Станаху.

Маг вздохнул. «Станах не воин и не маг, – думал он, – но он поклялся возвратить Меч в Торбардин, и он будет верен своей клятве, чего бы это ему ни стоило. Может быть, попытаться установить с ним мысленную связь? Нет, не получится: мысли плохо передаются во тьме. Если Станах найдет Королевский Меч сегодня ночью, завтра он будет уже здесь».

«Если вы договариваетесь о месте встречи, – сказал однажды Киан, – никогда не меняйте его, ибо иначе вам придется дней пять гоняться за своими друзьями, а они все эти дни будут где-то поблизости тоже искать вас».

Глава 4

До нападения на город красного дракона теология жителей Старой Горы почти не занимала. В городе преспокойно уживались приверженцы и старых, и новых богов, а также и сторонники наиболее распространенной религии – религии полного безразличия ко всем и всяческим богам. Высокие Искатели не были религиозными фанатиками и были убеждены, что старые боги, которых некоторые называли истинными богами, вполне удовлетворены подобной веротерпимостью. В некоторых других городах сторонники разных религий то и дело рубили головы своим оппонентам, однако в Старой Горе, где всем жилось хорошо, ни разу не вспыхнули религиозные распри.

В Старой Горе жители всегда были сытыми: по берегам протекавшей в долине реки было создано много ферм, в лесах было много зверей и птиц, – и поэтому жители Старой Горы никогда не подвергали сомнению старинное высказывание: «Голодный пойдет воевать, но сытый будет с улыбкой ждать новой трапезы».

Когда расположенный к северу от Старой Горы город Утеха был разрушен завоевателями, жителям Старой Горы следовало бы призадуматься и почаще поглядывать на Небо, но они предпочли просто не думать о возможной беде.

И вот когда закованный в красную броню Верминаард, одержавший легкую победу над Утехой, пришел к стенам Старой Горы, то захватил город всего-навсего за один день. Верминаарду для победы оказалось достаточно одного темно-красного дракона по кличке Янтарь и солдат, от которых еще несло дымом сожженных в Утехе домов.

Пока армия Верминаарда штурмовала город, он со своим красным драконом Янтарем выжигал в долине фермы и поля. Когда цветущие фермы превратились в обгоревшие пустоши, солдаты уже вошли в город и начали сжимать кольцо вокруг центра, подобно банде мучителей, медленно стягивающих веревку на горле жертвы.

Повелитель позволил своим солдатам вдоволь утолить жажду крови. Затем, когда половина города была разрушена, а большая часть его жителей убита или отправлена в рабство на шахты Пакс Таркаса, Верминаард приказал прекратить грабежи, насилия и убийства. Командиром гарнизона Старой Горы он назначил капитана Потрошителя – молодого, стройного, темноволосого человека и разрешил тому постулат?» с еще оставшимися в живых горожанами как только ему заблагорассудится. Внешностью Потрошитель почему-то напоминал всем, кто его видел, росомаху, хотя такое сравнение было явной несправедливостью по отношению к зверю.

Теперь хозяевами на городских улицах были вечно пьяные солдаты Верминаарда: люди, омерзительные дракониды и даже гоблины. Грубые, жестокие и жадные победители забирали у жителей Старой Горы все, что хотели и когда хотели, а при малейшей попытке протеста убивали любого. Больше всего они походили на волков в овечьем загоне.

По всему Кринну уже шли споры о причинах войны. Эльфы упрекали во всем людей, а укрытые в своем горном Торбардине гномы винили во всех грехах – прошлых и настоящих – и людей, и эльфов.

А люди в Старой Горе, занятой армией Верминаарда, просто пытались выжить в непривычных для них тяжелых условиях.

Когда рабы на шахтах Пакс Таркаса восстали и бежали в горы, Верминаард оставил править в городе Потрошителя, а сам выехал из Старой Горы: она ему была уже не интересна.

Да, оставшиеся в живых горожане наконец-то стали понимать, что им следовало бы более серьезно относиться к тому, что происходит вокруг них на земле и над их головами в небе.

Таверна называлась просто «У Тенни» и считалась «свободной», насколько это вообще возможно в оккупированном городе. Офицеры-дракониды заходили сюда редко, а простым солдатам Потрошитель вообще запретил посещать заведение Тенни; но зато шпионы Потрошителя бывали здесь часто – потому-то он и предоставил таверне «свободу».

Тьорл смотрел на Хаука поверх наполненной элем кружки. Хаук был из его компании бродяг «Компании Ночной Кошмар», как называл ее сам Тьорл, молодой, смелый, лютой ненавистью ненавидевший драконидов вообще и Верминаарда лично. Каждый в компании Тьорла потерял за время войны друзей или родственников. Родная деревня Хаука была сожжена, его отец убит драконидами. Родственники самого Тьорла были в безопасности – в Квалинести, но он потерял много друзей и. родину. Хаук и Тьорл были людьми Финна.

Люди Финна рыскали вдоль границы между Квалинести и Харолисовыми горами и уничтожали встречавшиеся им патрули драконидов.

Финн послал Хаука и Тьорла в таверну Тенни выяснить что-либо о планируемых Потрошителем ближайших маршрутах его патрулей.

Тьорл уже узнал о том, что патрули посланы к подножию Харолисовых гор. Долго держать такое в секрете не удается, ведь Повелитель должен заботиться о снабжении своих отрядов. Верминаард, все еще пребывавший в ярости из-за бегства восьмисот рабов, задумал начать военные действия на юге и на востоке. Он хотел также захватить и Торбардин и планировал сделать это еще до наступления зимы.

Финн, наверное, просто дар речи потеряет, когда узнает о планах Верминаарда и особенно о нападении на Торбардин. Финн постоянно сыпал проклятия на головы гномов, которые отправляли группы, подобные его отряду, рыскать вдоль границ Торбардина, но в войну вступать отнюдь не желали. Впрочем, сам Финн не давал покоя солдатам Повелителя, где бы он их ни встретил.

Хаук вынул из ножен свой меч и положил его на стол рядом с ножом. Отблеск огня сверкнул на лезвии меча, отразился на золотой рукояти, в украшающих ее сапфирах, в серебряных оправах камней. Темно-красное сияние клинка, казалось, было живым сердцем стали. Четверо, что выпивали и играли в ножи за соседним столом, тотчас замолчали.

Тьорл постарался изобразить на лице улыбку.

– Это прекрасный меч, – сказал самый высокий из четверых, он потер кулаком подбородок и поскреб небритую по меньшей мере неделю щетину, затем поднял кружку с элем. Эль выплеснулся из кружки на руку.

Кивнув, Хаук взглянул на меч, запрокинул голову, как если бы он только сейчас увидел, что меч действительно хорош. Потом улыбнулся, весело и открыто.

– Да, действительно меч отличный. Вполне годится, чтобы на него можно было поставить, а, Кив?

Его приятели уткнули носы в кружки с видом людей, не желающих явно проявлять интерес к тому, что их очень и очень заинтересовало. Эти сапфиры просто чудо какое-то!

Кив отвел взгляд от меча и посмотрел на Тьорла.

Эльф только пожал плечами.

– Это его меч. Я думаю, он поставит на него, если сам захочет.

Кив ухмыльнулся и, размазывая грязь, вытер о штаны мокрую от эля руку.

– Хорошо же! – Он повернулся к Хауку. – Но раз так, щенок, мишень выбираю я. Промахнешься – меч мой.

Хаук положил руки на стол и улыбнулся обезоруживающе простодушно. Никто, кроме Тьорла, не заметил холода в его глазах.

Вздохнув, Тьорл взял свою кружку и уселся напротив стены. Он знал Хаука уже три года. За это время он успел понять, что может надеяться на Хаука, как на самого себя; если нужно, Хаук всегда придет Тьорду на помощь. Но он также знал: нельзя мешать Хауку, когда его глаза превращаются в льдинки.

И Тьорл, и Хаук много раз, когда им нечем было заплатить за ломоть хлеба и кусок мяса, играли в ножи на обед и на эль. Хаук любил похвастаться, что мог бы их обоих прокормить только своей меткостью. Он всегда очень точно бросал нож, но Тьорл чувствовал, что сегодня дело не в выигрыше – Хаук задумал играть в какую-то другую игру.

Да, конечно, сегодня ставкой не могли быть еда или питье.

В кошельке Кива позвякивало несколько монет, однако он хорошо знал, что если он хочет есть и завтра, то сегодня он должен выиграть, а не проиграть.

– Меч, – громыхнул Кив, – меч! Против чего?

– Это ты сам скажешь.

Стул под Кивом заскрипел.

– В кошельках моих друзей что-нибудь да найдется.

Трое его приятелей почувствовали себя неуютно. Один из них стал было возражать, но Кив, взглянув снова на меч, указал им на золото, серебро и драгоценные камни, украшавшие оружие. Все замолчали; в черных глазах Кива огнем полыхала жадность.

Хаук фыркнул:

– А вправду ли хоть что-нибудь есть в этих кошельках?

Кив щелкнул пальцами – три кошелька тотчас тяжело шлепнулись на стол.

Да, кошельки были полны.

Эльф снова улыбнулся. Деньги в кошельках, конечно, не составляли и сотой доли стоимости меча. Но разве Хаук когда-нибудь промахивался?! На дальней стене зала кто-то давным-давно серой краской нарисовал силуэт человека, красным вином обозначив сердце. Из двух дюжин отметин на сердце пять были сделаны ножом Хаука.

Вокруг них уже собрались зеваки; Сидевшие за соседним столом четыре горожанина наполнили у барменши свои кружки и сдвинули стулья так, чтобы было лучше видно. Остальные посетители, наблюдая за происходящим, заключали пари и обсуждали ставки игроков.

Через длинный зал прошли два гнома в темных одеждах. Тьорл взглянул на них безо всякого интереса и про себя отметил только, что эти двое, занятые беседой, ни на что не обращают внимания.

Барменша, поставив поднос на стойку, тонкая и стройная, грациозно покачиваясь, прошла между столиков; она улыбнулась хозяину таверны и легко отстранилась от его раскрытых для объятия рук. Ее волосы цвета чистой меди были сплетены в две толстые длинные косы.

«Какая хорошенькая», – подумал Тьорл.

Кив также взглянул на девушку, уселся поплотнее на стуле и слегка прикрыл глаза.

– Мишень у девчонки, – тихо сказал он. Хаук изобразил недоумение и почесал бороду.

– Он имеет в виду поднос, а, Тьорл?

На мгновение у Тьорла мелькнула мысль, что Кив имеет в виду вовсе не поднос. Он отпил из кружки и поставил ее на стол. Посмотрел на девушку, идущую к стойке бара, потом перевел взгляд на нож Хаука.

– Ну, разумеется, он подразумевает поднос. – Тьорл вынул из ножен свой нож. Не так ли, Кив?

– Конечно. Ее поднос. Точно в центр. Иначе будет считаться промахом. Один из приятелей Кива нервно засмеялся:

– Без отметки, куда должен попасть нож?

Правой рукой Тьорл сжимал свой нож. Кив открыл глаза, посмотрел на меч и ухмыльнулся.

– Никаких отметок, – подчеркнуто жестко произнес он.

В зале стало тихо, слышались только легкие шаги идущей к стойке девушки. Все боялись пошевелиться и, казалось, даже дышать. Почувствовав, что она в центре внимания, барменша медленно повернула в руках круглый деревянный поднос.

Хаук, голубые глаза которого стали твердыми, как сапфиры в рукояти меча, взял нож в руку. Тьорл почти слышал его мысли: «Скверное условие! Но пути назад уже нет».

Тьорл про себя выругался. Все еще держа нож в правой руке, он левой схватил пустую кружку, стоявшую рядом.

– Девушка, пригнись!

Эльф резким движением бросил кружку.

Зеленые глаза барменши испуганно расширились; она, отражая летящую кружку, быстро подняла поднос над головой. В тот же момент нож Хаука, сверкнув серебром, разрезал воздух.

Сталь ударила в дерево, кто-то вскрикнул; девушка покраснела, а затем со всхлипом вздохнула. Этот вздох долго висел в воздухе и наконец пропал, утонул в шуме восклицаний. Один из зрителей, опрокинув свой стул, бросился к медленно опускающейся на пол барменше. Она была в обмороке.

Поднос положили на пол. Нож Хаука торчал точно в его центре.

– Один из сидевших в дальнем углу гномов, одноглазый, с узким лицом, поднялся из-за стола и вышел из зала. Холодный свежий ветерок ворвался в таверну, закружился было голубоватым туманом, но, когда дверь закрылась, тотчас присмирел.

Тьорл увидел: его друг, побледневшее лицо которого в обрамлении черной бороды казалось совсем белым, наклонился и убрал меч в ножны.

– Точно в центре, Кив.

Кив снова закрыл глаза, даже не взглянув на поднос. Затем медленно вытер капли пота с лица.

Тьорл смахнул со стола себе в карман три кошелька.

– Иди извинись перед девушкой, Хаук. Теперь-то наши друзья оставят нас в покое.

Кив покачал головой.

– А мне уже некуда сейчас идти.

– Где-нибудь да найдешь себе место. – Тьорл большим пальцем правой руки провел по рукоятке ножа. – Ты уже достаточно выпил сегодня, и в ножи ты уже сыграл; все равно в твоем кошельке ничего нет.

Кив перевел взгляд с ножа Тьорла на руку Хаука, лежавшую на рукояти вложенного в ножны меча. Он готов был начать драку, но его друзья не захотели связываться с Хауком и Тьорлом.

– Пойдем, – сказал один из них мрачно. – Ты проиграл наши деньги, Кив, оставь нам хотя бы головы, а?

Кив облизал губы и осторожно почесал бороду.

– Я думаю, здесь было какое-то мошенничество. Наверняка твоя работа, эльф.

– Нет, – просто ответил Тьорл.

Сапфиры блестели на мече Хаука, словно холодные голубые глаза.

Кив двинулся было к Хауку, но рука его товарища легла на плечо драчуна.

– Плюнь ты на все это, Кив, пойдем отсюда.

Тьорл улыбнулся.

Кив отпихнул стоявший перед ним стул и вышел из таверны. Хаук разжал пальцы, сжимавшие рукоять меча, и пошел через зал вытащить из подноса свой нож.

Гомон в общем зале то затихал, то вновь усиливался. Тьорл снова уселся у стены. Теперь надо было поскорее уходить из города.

Запах пролитого эля смешивался с вонью тряпок, валявшихся под стойкой бара. Сидевшая на стуле Кельда стиснула зубы, с трудом проглотила комок в горле. Она закрыла глаза и снова увидела сверкающее лезвие летящего ножа. Она услышала стон и вдруг осознала: это ее собственный стон. Ее только что чуть не убили! Шум в зале затихал. Тенни, хозяин таверны, что-то сказал мальчишке-уборщику. В чью-то кружку полилась из бочонка струя эля.

Кельда работала в таверне всего две недели, но уже усвоила: нужно сторониться ножей, если они не в ножнах. Тенни не видел ничего особенного в том, что посетители таверны тешат себя игрой в ножи, так же как не увидел ничего из ряда вон выходящего в том, что несколько мгновений назад его помощница сама стала, можно сказать, мишенью.

Наконец она пришла в себя полностью. Кто-то сел рядом, брызнул ей в лицо водой. Обернувшись, она увидела молодого человека – того человека, что метнул в нее нож.

У него на поясе в ножнах был меч. Лицо обветренное, загоревшее; он упал на колени рядом с ней, и Кельда увидела: все лицо его в испарине.

– Прости меня, – сказал он хриплым голосом.

– Но ведь ты рисковал моей жизнью, – ответила она.

Он кивнул:

– Да.

Когда он протянул к ней руку – большую, тяжелую, мозолистую, – Кельда отшатнулась. Он был похож на медведя – приземистый, широкогрудый, с черной бородой. И голубоглазый. Она посмотрела на него, внезапно встревожилась: он заслонял дверь, и она не видела, что творится в общем, зале таверны; будто почувствовав это, парень встал, отошел в сторону.

– Прости меня, – повторил он хрипло.

Кельда прислонилась к двери.

– Оставь же меня, наконец, в покое!

– Вот все и прошло. – Он улыбнулся, губы его слегка дрожали. – Я виноват, что метнул нож в твой поднос.

Кельда вдруг резко повернулась к нему, руки ее сами сжались в кулаки.

– Ты бы так же извинился, если бы я уже была мертва?

Он стоял не двигаясь.

– Но я не промахнулся!

– Но ты рисковал моей жизнью!

Вспыхнув от ярости, она вдруг бросилась на него, стала царапаться; по его щекам потекла кровь. Своими большими руками он схватил ее за запястья, отодвинул се руки подальше от своего лица. И тогда она плюнула ему в глаза.

Он перехватил одной рукой оба ее запястья, свободной рукой вытер лицо, затем вынул меч из ножен. Кельда совсем близко от своих глаз увидела его голубые глаза. Он выпустил ее руки.

– Я еще раз прошу простить меня, Я действительно рисковал твоей жизнью. – Он держал меч обеими руками, как при жертвоприношении; в темной кладовке сапфиры на рукояти мерцали тускло, а клинок отливал кроваво-красным светом.

Кельда испуганно отпрянула.

– Возьми его.

– Я? Нет! Нет, не хочу, мне он не нужен.

– Это мой тебе подарок. – Он ободряюще улыбнулся. – Он был сегодня ставкой в игре. Меч твой: он честно выигран с опасностью для жизни. Для твоей жизни.

– Ты пьян.

Он повернул к ней голову:

– Пьян? Ну разве что немного. Но пьяный или трезвый – я дарю тебе этот меч.

От растерянности она не могла и руку протянуть к оружию, и он положил меч на пол к ее ногам; затем отстегнул от пояса кожаные ножны и положил их рядом с мечом. Не сказав больше ни слова, повернулся и ушел.

Кельда долго смотрела на драгоценные камни, золото и сталь, затем очень осторожно, как будто это был не мертвый металл, а живая змея, обошла меч и вышла в пропахший элем и потом общий зал.

Молодой человек уже ушел из таверны. Его товарищ, эльф, уютно устроившийся у стены, внимательно посмотрел на Кельду и поднял свою. кружку в молчаливом приветствии. Кельда отвела глаза.

Сидевшие за ближайшим к эльфу столом горожане поднялись и вышли – в зал вновь ворвался свежий ветер. За освободившийся стол тут же сел бородатый гном, бросил на пол сумку, снял перевязь с ножнами и положил на стол поближе к себе; затем знаком потребовал кружку эля. Кельда встала за стойку.

Притаившийся около таверны Тенни одноглазый гном был изгоем – он был лишен клана. Он жил в Тейваре, а для всех тейварцев, и прежде всего для гномов Торбардина, гном, лишившийся клана, – это просто пустое место, нечто еще менее значимое, нежели привидение, и, встречаясь с ним, все смотрели на него так, словно вообще не видят его. Без особой необходимости с ним не заговаривали даже его сотоварищи, другие телохранители Рилгара; для них он как бы вовсе не существовал.

Никто не знал, за что этот гном лишился клана, все только строили догадки.

Некоторые полагали, что когда-то он не выполнил какой-то приказ тана, другие – что он в каком-то деле стал действовать исключительно в собственных интересах. Но в чем на самом деле заключалось преступление одноглазого гнома – Рилгар держал это в тайне.

В жилах одноглазого текла кровь магов, и хотя он и не прошел полного курса обучения, но все же знал многое и умел произносить несложные заклинания, и, когда было нужно, Рилгар мог видеть и слышать то, что видит и слышит одноглазый, а его голосом передавать свои приказания.

Одноглазого гнома звали Агус. Среди тейварцев он был известен как Серый Вестник. По Торбардину ходили слухи: Серый Вестник может, ласково улыбаясь в глаза жертве, спокойно перерезать горло кому угодно.

Агус ожидал Хаука в густой тени проулка между таверной и конюшней. А у примыкавшего к конюшне выгона, рядом с кузницей, стоял напарник Серого Вестника Руел.

На улице появились два солдата драконовской армии, покачиваясь, они шли в сторону казарм.

«Они пьяны, – решил Серый Вестник, – и им не до меня».

Из конюшни послышались цокот копыт лошади, которую заводили в стойло, и громкая ругань конюха, потом лошадь заржала.

Дверь таверны открылась, на улицу вырвались свет и шум, но дверь захлопнулась, и опять стало темно и тихо. Серый Вестник с кинжалом в руке стоял у стены конюшни. Шаги, глухие и медленные, приближались. В дальней части проулка возник силуэт Русла.

Серый Вестник пригладил короткую бороду и выглянул на улицу. Опустив голову, задумавшись о чем-то, Хаук шел в его сторону. Серый Вестник ухмыльнулся, быстро взмахнул правой рукой и прошептал какое-то заклинание.

Хаук остановился у поворота в проулок, вскинул голову, будто услышав, что кто-то зовет его по имени. Он оглянулся, но никого не увидел – улица была пуста. Он слышал только глухой шум, доносившийся из таверны. Одноглазый снова взмахнул рукой, сделав какой-то более замысловатый, чем в первый раз, жест.

Полагая, что он продолжает идти по улице, Хаук свернул в проулок и тотчас упал, сраженный действием сонного заклинания. Серый Вестник ухмыльнулся: Хаук вряд ли когда-нибудь сможет вспомнить, как и почему он упал на землю.

Кельда перевернула последний стул вверх ножками и бросила половую тряпку в деревянную кадушку с водой. Посетителей в таверне уже не было, настало время уборки. Слышалась негромкая ругань Тенни, выкатывающего на улицу пустые бочки из-под зля. Тыльной стороной руки Кельда поправила волосы, выбившиеся из-под стягивающей голову ленточки. Сегодня она устала больше, чем когда-либо. Ноги гудели, руки болели от тяжелых подносов, заставленных наполненными элем кружками. До такой степени она не уставала даже в деревне во время уборки урожая.

В горле у нее пересохло. Горькие слезы сами собой брызнули из глаз. В этом году в ее родной деревне уборки урожая не будет, как не будет и самого урожая. Не будет и в следующем году. Недавно кто-то из посетителей мрачно сказал:

«В долину пришла чума. Чума, принесенная драконами».

«Нет, – думала сейчас Кельда, – не драконами, всего одним драконом, – и одного было вполне достаточно». Она снова вспомнила, как дракон безжалостно уничтожил в долине все живое, и вздрогнула.

Услышав звук открывающейся двери, Кельда обернулась, она решила: пришел какой-то припозднившийся постоялец гостиницы, что была над таверной. Однако это пришел друг того странного молодого человека, что метнул сегодня нож в ее поднос. Эльф увидел, что она пытается поднять кадушку с водой, быстро пересек зал и взял кадушку из ее рук.

– Дай-ка мне, – сказал он, – куда ее поставить?

Кельда показала на длинный помост:

– Спасибо тебе.

Она снова принялась за мытье, Облокотясь на стойку, эльф смотрел, как Кельда работает.

– Бар закрыт, – сказала она, не поднимая глаз.

– Я знаю. Я не ищу, где можно что-нибудь выпить, я ищу, где Хаук.

– Кто?

– Хаук. – Тьорл слегка улыбнулся и махнул рукой, как бы бросая нож.

– Ты с ним разговаривала сегодня вечером. А потом ты его больше не видела?

– Нет. – Кельда отмывала липкое винное пятно на полу.

– Похоже, ты и видеть-то его больше не хотела бы…

Она быстро взглянула на эльфа. Хаук ступал твердо, как медведь, а движения его друга были быстры и легки, как у оленя. Кельда не могла бы даже и приблизительно сказать, сколько ему лет, – не так уж и часто встречалась она с эльфами.

Кельда спросила, как его зовут, и он ответил коротко:

– Тьорл.

– Твой друг, поговорив со мной, тотчас ушел из таверны.

– И он не вернулся за мечом?

– Он отдал его мне.

– Ну да, конечно. Когда Хаук выпьет лишнего, от него можно ожидать всего, чего угодно.

Кельда вдруг подумала: «Столь красивый меч вполне мог принадлежать кому-нибудь из вождей эльфов».

– Этот меч, он твой? Хаук сказал мне, что он поставил на него. Но…

– Нет, это его меч, не беспокойся. Он – меченосец. А я – лучник. Если мне и нужно еще какое-нибудь оружие, то только нож. – Тьорл улыбнулся. – Это я учил Хаука метать ножи.

– За этот меч можно купить полгорода.

– За него можно купить и весь город или даже два таких, как этот. Так, значит, Хаук не вернулся за мечом?

– Нет. Меч у меня.

Когда Хаук ушел, Кельда унесла меч в кладовку, завернула в мешок из-под муки и спрятала его между бочками старого вина. Это было лучшее вино Тенни, и никто, кроме него, не имел права прикасаться к этим бочкам; а сам Тенни сегодня ночью к ним наверняка не прикоснется.

Она весь вечер думала о мече, о золоте и сапфирах на его рукояти. Может быть, она и хотела бы продать меч, а потом уйти из города… Но куда ей было идти?

– Отдать меч тебе?

Тьорл задумался:

– Ты действительно хочешь отдать его мне?

– А что с ним делать?

– Продай кому-нибудь.

Кельда покачала головой:

– И что потом?

– Не знаю. Уйдешь отсюда.

– Некуда мне идти. Моя семья… Все мои родные убиты. Кто же отважится ныне ходить один по стране? И мне, конечно, не следует этого делать, особенно если вместо меча у меня будут деньги. – Она посмотрела на него в упор. – Кроме того, это меч твоего друга. Почему ты хочешь, чтобы я продала его?

– И вовсе я этого не хочу. Я только удивляюсь, почему ты не хочешь его продать. Ну да ладно, не будем об этом. Рано или поздно, но Хаук придет за ним.

Кельда вернулась к своей работе.

– Я ведь уже сказала: он отдал меч мне.

Тьорл, не споря, кивнул.

– Конечно. Но ты имеешь право на маленькую месть моему другу Хауку.

– Он засмеялся и отошел от бара. – Не отдавай ему меч так просто, леди. Заставь его немного попотеть за это, а?

Кельда ничего не ответила, она глядела, как Тьорл выходит из зала, потом услышала, как он идет по лестнице, ведущей в комнаты на втором этаже. Зашла в кладовку, достала меч, поплотней завернула его в старую мешковину и отнесла в свою холодную, продуваемую всеми ветрами мансарду. Там она села на покрытую шерстяным одеялом кучу соломы, служившую ей постелью, развернула мешковину, вынула меч из ножен и немного полюбовалась золотом и серебром, сапфирами и сталью.

И Хаук рискнул, играя в нож, поставить на этот меч?! Он что, сошел с ума или был пьян?

В кожаных охотничьих брюках, в высоких сапогах, он был похож на бродягу. А его голос… да таким голосом удачливому охотнику кричать или уверенному в себе дуэлянту бросать вызов! Обладателю такого голоса должно казаться унизительным просить прощение… Вдруг она поймала себя на мысли: она хотела бы, чтобы Хаук поскорее, завтра утром, пришел за мечом.

И тут же она вспомнила, что должна бы сердиться на него. «Маленькая месть», – сказал эльф. Кельда улыбнулась. Она решила, что и вправду имеет право на маленькую месть.

Глава 5

Окрашенные кровью камни отмечали путь восьмисот беглых рабов, донельзя измученных, шатающихся, израненных людей. Многие падали от изнеможения; некоторые, отлежавшись, поднимались сами, другим помогали подняться на ноги их товарищи. Третьи, упав, умирали. Впереди шли мужчины, за ними – женщины с младенцами на руках, старших детей, чтобы не потерялись, они привязывали веревкой к поясу. Голодные, все время голодные, они смотрели по сторонам – искали хоть чего-нибудь съедобного. Но отыскать съедобное в этих местах было невозможно. Ничто здесь не росло, никакая дичь не водилась.

Голодные… Все они были голодны донельзя.

Холмы вставали перед ними. Это были Кровавые Холмы – красный цвет точно соответствовал их названию; бесплодные нагромождения покрытых пылью камней. Вода в этих местах была солоноватой и затхлой. Никто не останавливался у ручьев и озер, чтобы наполнить фляжки и попытаться, напившись, водой заглушить голод.

Лишь немногие из беглецов задумывались: а почему, собственно, Торбардин должен; предоставить им убежище? Вообще, мало кто был еще в силах думать, и уж вовсе ни один из них не представлял себе, что с ними будет, если гномы откажут им, в приюте.

– Мы заставим их слушать нас, – сказал Танис.

И эти слова придавали людям силы идти – людям, которым некуда было идти.

– Ну, хватит! Довольно! – Голос Гнейсса прорезал тираду Ранса, как луч света рассекает темноту ночи. Стены Большого зала были сплошь увешаны сотканными из цветных сверкающих нитей гобеленами, изображающими эпизоды гномской истории. Однако даже гобелены не уменьшили силы голоса Гнейсса.

В Зале Совета танов постоянно гремели громкие словесные баталии, и сегодня здесь все было как всегда. Пламя укрепленных в серебряных подставках светильников трепетало, как при сильном ветре. Тени метались по стенам и колоннам, исчезали в густом мраке сводчатого потолка. Но вот шесть гномских вождей, собравшихся в Зале Совета танов, наконец замолчали.

Хорнфед, тан Хайлара, потомок Верховных Королей, терпеливо ждал, когда шум уляжется;

Рилгар – маг племени дерро, с черными глазами и черной душой, тан Тейвара и интриган-убийца – смотрел на Гнейсса не мигая, как змея на кролика. Ранс, союзник Рилгара, всегда неуравновешенный и злой, стоял, задыхаясь от ярости и потеряв дар речи; он ждал, когда его приступ неистовства пройдет и он сможет снова говорить. Туфа расчесывай пальцами свою красную бороду, обдумывая, как себя вести, чтобы, никого не поддерживая, никого и не оскорбить: он всегда говорил и действовал, взвесив все «за» и «против». Овражный гном Блаф, не обращая: внимания ни на грубые, оскорбительные выкрики Ранса, ни на резкую отповедь Гнейсса, уснул и сейчас уже слегка похрапывал.

Ранс, тан Дергара, сжал кулаки и выставил вперед каменный подбородок. Уж кого-кого, а его было трудно заставит, замолчать.

– Нет, это уж слишком! Вы говорите: восемь сотен? – Как хороший актер, он понизил голос. – Я говорю: нет. Неужели мы будем давать приют каждому бездельнику и бродяге, нашедшему путь к нашим воротам?! Нет. – Он презрительно фыркнул. – А в следующий раз вы еще скажете: пусть приходят к нам гномы холмов.

Все посмотрели на Гнейсса, сейчас пока еще молчавшего. Гнейсс был серьезен, хотя ему и хотелось улыбнуться. Он мельком взглянул на Туфу, тана Клара и вождя единственного клана гномов холмов, обитающего в Торбардине. Презрительная реплика Ранса о гномах холмов, даром ему не обойдется; Взгляд карих глаз Туфы, обычно ласковый и добрый, сейчас стал жестким;

«Ага, – подумал Гнейсс, – этот уже на стороне Хорнфела».

Хорнфел тоже понял это и улыбнулся. «Ну, ну, – подумал Гнейсс, – разулыбался… Всем и так понятно, что Туфа уже твой».

Гнейсс вздохнул и забарабанил пальцами по мраморному подлокотнику своего кресла. Блаф из Ахора проголосует за предложение Хорнфела. Он всегда поступал так, если, конечно, не спал. Овражный гном был жалким, ничтожным созданием, но Гнейсс хорошо понимал, что Хорнфел не будет пренебрегать ничьей поддержкой. Хотя бы и поддержкой овражного гнома.

А Блаф между тем блаженно спал, голова его мирно покоилась. на подлокотнике кресла. Так Блаф и проспал счастливо весь этот ночной Совет, и даже вопли Ранса не разбудили его.

Однако сам Гнейсс еще не решил, как он будет голосовать. Вообще-то он, как и Ранс, не хотел, чтобы в Торбардин были допущены люди; вместе с тем он не был удивлен, что Хорнфел готов предоставить приют в Торбардине восьми сотням беглецов, ведь в Хайларе уже не раз бывали люди. В последние три года Хорнфел, например, был очень дружен с долговязым желтоволосым магом, – кстати, любопытно, а где сейчас этот Музыкант?

Рилгар наклонился к подлокотнику кресла, всем своим видом показывая, что ему до смерти надоела эта бессмысленная перебранка. Гнейсс взглянул на тана Тейвара и вздрогнул: Рилгар, почувствовав направленный на него взгляд, посмотрел в его сторону и улыбнулся.

Это была улыбка змеи, гревшейся на солнце и широко раскрывшей пасть. Встретив взгляд этих змеиных глаз, Гнейсс сразу же отвел свои в сторону. Он вдруг представил себе, что Рилгар сейчас подслушивает его мысли! Колдовство Черной магии и ещё более черные мысли делали сейчас глаза мага племени дерро черными. Казалось, он очень доволен, придумав какой-то свой план, и этот план он во что бы то ни стало исполнит.

Что это за план?

Холодная игла страха пронзила все тело тана Девара, но он все же пересилил себя и снова взглянул на Рилгара. Ни для кого не было секретом, что Рилгар – противник Хорнфела. Сейчас в Торбардине нет никого, кто мог бы по гномским законам претендовать на трон Верховного Короля. Значит, никто и не должен претендовать. Но по Торбардину уже два года ходят слухи, что Королевский Меч выкован, причем именно в Хайларе и именно для Хайлара, и что в споре за обладание этим Мечом уже пролилась кровь.

Гнейсс верил этим слухам не более, чем легендам о том, что кто-то когда-то, в один прекрасный день, найдет Молот Хараса. Но… Если слух о Мече все же достоверен, то Хорнфел мог претендовать на трон Короля-регента. Этого Рилгар не потерпит. Страсть тана Тейвара к власти столь же велика, как и его темная душа.

«Ох, Хорнфел, – думал Гнейсс. – Я не знаю, существует ли уже действительно Королевский Меч, но я знаю, в чьи глаза должен ты всмотреться особенно пристально. Когда-нибудь ты прочтешь в них, долго ли тебе осталось жить».

Гнейсс наклонился вперед.

– Вот что я тебе скажу, Ранс: предложение Хорнфела следует рассмотреть со всех сторон. Да, эта война, что сейчас вдет наверху, не наше дело. Не мы развязали ее, и не нам в ней участвовать. С тем, что люди и эльфы сами породили, они сами и должны разбираться.

Ранс почесал бороду, собираясь что-то сказать, но Гнейсс остановил его своим ледяным взглядом и продолжил:

– Тем не менее тан Хайлара прав. Мы можем не обращать внимания на войну, но она все равно останется реально существующим событием. И она приближается к нам. Разведчики сообщили, что эти беглецы ушли из Пакс Таркаса совсем недавно. Их восемь сотен, все они слабы и беспомощны. Подумайте о них, пока они терпеливо ждут своей участи. И еще вот о чем следует подумать: как мы будем защищать Торбардин, когда армии драконов перелетят через Равнины Смерти и явятся сюда.

Молчавший до сих пор Хорнфел посмотрел на Гнейсса. «Очевидно, он сказал не все, что мог бы, но, безусловно, он присоединился к моему предложению».

Наконец Хорнфел заговорил, голос его был низким и ровным:

– Девар, безусловно, прав. Время у нас пока мне есть. Однако поступь вражеской армий Нам все слышнее и слышнее. Думайте, друзья, Думайте хорошенько. Так или иначе скоро у нас возникнет необходимость искать себе союзников. Пакс Таркас – это неприступная крепость армии драконов. Верминаард жив. Да, рабы, которых он держал в наших же древних шахтах, освобождены, но вовсе не войсками какого-либо государства; если донесения разведчиков верны, эти восемьсот человек спасены группой, в которой было всего-навсего девять смельчаков.

Глаза Хорнфела сузились. Золотистый свет факелов скользил пот его каштановой бороде.

– Эти беглецы, по своей воле или нет, пришли в Торбардин. И Верминаард знает об этом.

– О да, – проворчал Ранс, – я не сомневаюсь, что он знает. Но тогда почему же ты хочешь принять их?

Когда Хорнфел отвечал, Гнейсс в его голосе услышал грохот камней и ощутил холод льда.

– Потому, Ранс, что мы – гномы Торбардина и мы сами вольны распоряжаться своей судьбой. Верминаард не смеет указывать нам, когда и кому должны мы оказывать гостеприимство. – Он внезапно поднялся со своего места и жестом показал на Блафа, все еще похрапывающего и что-то; бормочущего во сне. – Если мы разбудим Ахора, я знаю, что бы он нам сказал, и сейчас я согласен с его словами. Да, уже поздно, и все мы устали, пора спать. Давайте завтра соберемся снова.

Хорнфел вышел из зала. Традиционное право тана Хайлара: открывать и закрывать заседания Совета по своему усмотрению.

«Он редко пользуется этим своим правом, – подумал Гнейсс, – но, если пользуется, ни у кого не спрашивает на то разрешения». Девар задумчиво потер тыльную сторону руки. Ранс и Рилгар улыбнулись друг другу.

Рилгар быстро шел по темным тоннелям мимо помещений, в которых содержались домашние животные. Он шел без факела, но шел уверенно. Как и всякий тейварец, Рилгар был не только приспособлен к жизни в темноте – он любил темноту. Здесь, в абсолютном мраке тоннелей, он чувствовал себя словно рыба в воде. Тусклый красный огонь светился в глубине его глаз.

Конечно, Хорнфелу не удалось убедить весь Совет Танов в том, что войну, пылающую на поверхности Кринна, он оценивает верно; однако он был близок к этому. «Глупость какая-то, – презрительно думал Рилгар, – и надо же было взывать к священным традициям гномского гостеприимства и вольности! Однако именно этот призыв может сработать. Немногие члены Совета действительно хотели предоставить убежище восьми сотням бродяг, но, тем не менее, они вспомнили, что сами вольны сделать свой выбор, и никому не позволят вмешиваться в их решение».

По мере того, как Рилгар спускался все ниже и ниже в глубины; укрывавшей Торбардин горы, его мысли становились все мрачнее и мрачнее.

«Он сильный оратор – этот Хорнфел, претендующий на регентство! Если у него будет достаточно времени, он, пожалуй, сумеет убедить Гнейсса? присоединить свой голос к голосам других умников. Умников, готовых открыть ворота Торбардина толпам людей, бегущих от войны, которую они сами и развязали».

Руки Рилгара вдруг сами собой сжались в кулаки, и тут он почувствовал, как его сознания коснулось сознание Серого Вестника, возникло нечто подобное видению холодной синей тени на снегу. Наконец он явственно увидел Серого Вестника, стоящего у забрызганной грязью и мокрой от дождя стены конюшни в каком-то проулке в Старой Горе.

Они обнаружили Хаука и – они не нашли Меч!

Ярость Ранса на Совете Танов была всего лишь детской истерикой по сравнению с тем бешенством, какое в этот момент испытал Рилгар. Никто об этом не узнал и никто не увидел этого – только Серый Вестник услышал его чудовищные проклятия.

Но ведь он, Рилгар, совсем недавно сам выследил Хаука, и Королевский Меч у него был! Когда воины Задиры подстерегали его у таверны, Меч у него был! А теперь они и знать не знают, где Меч?!

Рилгар зарычал. С Хауком был его приятель эльф – Меч у него! Или… У кого? Киан Красный Топор мертв. Любимец Хорнфела маг и отправившийся с ним на поиски тот ненормальный, подмастерье Изарна, еще не вошли в город, да они ничего и не знают ни о Хауке, ни о том, где Меч Бури. Они сумели каким-то чудом избежать встречи с Задирой и его отрядом, но до города еще не дошли. А эти… Человек Хаук должен был прятать Меч, а эльф – охранять его…

– Доставь мне этого бродягу сюда, – приказал он Агусу, – и я через час буду знать, у кого теперь Меч.

Серый Вестник положил руку на голову Хаука и произнес заклинание.

Через мгновение Агус, Руел и Хаук были уже в пещере под Торбардином и ожидали прихода Рилгара.

Тоннель кончился. Рилгар злобно улыбнулся и вошел в круглую пещеру, высокую, темную, с влажными стенами. Он быстро прошел по гладкому полу и остановился над неподвижно лежащим Хауком.

Хаук во сне слегка пошевелился. Рилгар усмехнулся и, небрежно махнув рукой, отпустил своих слуг.

Глава 6

Поздним вечером в переулке, примыкающем к самой богатой до войны улице Старой Горы, пожилой кендер, жмурясь от ветра, подошел к запертой задней двери хлебного магазина. В воздухе смердело какой-то дрянью; кендер сморщился, чихнул раз, потом еще раз. Этот магазин был одним из немногих еще не разграбленных в городе. И дракон его не сжег – промахнулся или еще по какой-то причине, – и солдаты тоже почему-то не стали грабить его.

Открыть замок кендеру сразу не удалось. Но Лавим Попрыгунчик не желал признаваться себе, что справиться с этим совсем простым замком ему мешает уже возраст. Ему совсем-совсем недавно исполнилось только шестьдесят – разве же это возраст? Да любому кендеру известно, что дядя ПрыгСкок перестал считать себя юношей, только когда ему перевалило за семьдесят!

Действительно дядя ПрыгСкок дожил до вполне солидного возраста – девяносто семи лет, – и прожил бы, может, и еще, но в конце концов ужасный призрак Ригаровского Болота всетаки его «достал». Впрочем, Лавим.

Попрыгунчик вовсе не был уверен, что ужасный призрак и вправду «достал» дядю ПрыгСкока, – эта сомнительная информация поступила от отца двоюродного брата его тетки, а вся семья знала, что рассказы тетушки Эвалии только при очень большом желании можно было назвать правдивыми. Несомненно, более правдивым был рассказ племянника сестры его матери – рассказ о том, что это сам дядя ПрыгСкок «достал» призрака. Такая версия куда более устраивала всех в семье.

Кендер немного постоял, потом оглянулся, прислушался – не идет ли кто? – и снова занялся замком на задней двери магазина.

Видел он еще преотлично, ну а руки, если они и дрожали немного, то, по убеждению Лавима, это от голода, а вовсе не от старости. В магазин он как раз и хотел проникнуть, чтобы взять там хлеба насущного, а затем он закрыл бы замок еще надежнее, нежели сейчас. Усердье и труд, как известно, все перетрут. Замок наконец щелкнул – раз, другой, третий – и открылся. Бесшумно входя в магазин, Лавим не преминул отметить про себя, что этот замок вовсе не годится для сохранения чего-то от кого-то; а значит, коль висит такой негодный замок, это можно рассматривать как приглашение посетить магазин.

На столе лежал небольшой каравай хлеба. Лавим забрал его и подумал, что завтра утром булочник просто благодарить, будет ночного посетителя, ведь он; спас магазин от разорения мышами; безусловно, мыши толпами рванулись им сюда, поняв, что в этот магазин можно попасть так легко!

Потом, забрав с полки три медовых кекса, Лавим существенно уменьшил опасность возможного нанесения ущерба магазину крысами. Затем, наполнив сумочку сладкими пончиками, он защитил незадачливого булочника от муравьев – муравьи ведь так любят сладкое! – и завершил обход булочной тем, что заполнил свою сумку сдобными булками, – конечно же, исключительно в целях зашиты булочника от тараканов.

Чрезвычайно довольный тем, что булочник, придя утром в магазин, почувствует себя невероятно счастливым человеком, Лавим Попрыгунчик выскользнул за дверь, закрыл замок и направился в таверну.

Лавим Попрыгунчик был чрезвычайно любознательным кендером и сейчас его очень интересовало: остались ли еще в таверне гномские крепкие вина? Ведь захват города чужаками – заражение паразитами, как сказал бы его отец, – делал такую возможность маловероятной. В последнее время лишь очень немногие торговцы приезжали в Старую Гору, да и у тех, как правило, всё отбирали при въезде солдаты Верминаарда. Но Лавим уповал на лучшее. Его отец а он был, без сомнения, очень мудрым кендером, и сын его, что тоже без сомнений, пошел в отца – всегда говорил: сумка никогда не наполнится, если ее сначала не открыть пошире.

Вооруженный отцовским оптимизмом, Лавим отправился в таверну, подкрепляясь по дороге медовым кексом.

В шумной и душной таверне Станах чувствовал себя очень неуютно. Здесь пахло мокрой шерстью, кожей, кислым вином и элем. Впрочем, эти запахи были ему знакомы по тавернам, в которых они с Кианом проводили время в Торбардине. Неуютно же он ощущал себя потому, что не видел здесь никого из знакомых. Вообще, в таверне Тенни было сейчас больше людей, чем Станах видел их за всю свою жизнь, и лишь немногие из них, усевшиеся маленькими группами, были знакомы друг с другом. Духота была такая, что Станах даже удивлялся: как он здесь еще не задохся!

Если бы здесь был Музыкант, он бы не преминул сказать, что люди вдыхают и выдыхают больше воздуха, чем гномы. Но Станах не знал, где сейчас Музыкант и жив ли он, хотя и надеялся, что жив. Ведь Музыкант – маг, и к тому же хороший маг.

Станах пришел в Старую Гору на закате, холодным ветреным вечером. Он хотел есть, и ему нужен был кров – и то и другое он нашел у Тенни.

Однако, кроме еды и ночлега, он нашел и кое-что еще. Сомнений не было, Меч Бури в Старой Горе; по крайней мере, прошлой ночью его видели в городе, и именно в таверне Тенни.

Станах слегка подергал себя за бороду. Когда он пришел в таверну, в общем зале стоял гул – посетители обсуждали пари, которое накануне вечером заключил молодой бродяга при игре в ножи: против трех кошельков он поставил свой меч. Прекраснейший меч! Золото и серебро… и пять сапфиров на рукояти…

«Невероятное пари, – думал Станах. – Ну да, конечно невероятное». Он стал осторожно расспрашивать посетителей о бродяге и о Мече, но, где мог быть сейчас Меч Бури, так узнать и не сумел.

Какой-то человек сказал ему, что с бродягой вчера был его приятель эльф. Станах отпил из кружки и огляделся. В таверне был всего один эльф и вчера, и сегодня – высокий и стройный. Сейчас он беседовал с рыжеволосой барменшей.

Станах внимательно посмотрел на него. На эльфе были охотничьи кожаные брюки, высокие ботинки; на поясе – нож в ножнах, за спиной – лук и колчан со стрелами. Оружие он носил так, что было с первого же взгляда ясно: в лесу он проводит значительно больше времени, чем в тавернах. Охотник. Или бродяга.

Хозяин подозвал рыжеволосую помощницу к себе. Его голос перекрыл шум в таверне. И в ту же минуту дверь открылась и в зал, удушающе смердя, вошло безобразнейшее существо. Как по команде, все в таверне замолчали.

– Солдафон, – послышался чей-то шепот.

Станаху захотелось только одного – закрыть глаза, чтобы не видеть того, кто шел через притихший зал. Когда он был ребенком, нечто похожее на Солдафона снилось ему в жутких ночных кошмарах. «Он, должно быть, – решил Станах, – послан сюда наблюдать за поведением горожан».

Подобно чудовищам из детских снов Станаха, Солдафон был ростом с самого высокого человека, чрезвычайно широк в груди и в плечах, с головой ящера и гребнем на спине. На нем была металлическая кольчуга, но Станах не смог бы сказать, где у чудовища чешуйчатая кольчуга, а где его собственная чешуйчатая шкура. Казалось бы, его ноги не были приспособлены для ходьбы, но, как ни странно, Солдафон передвигался на них вполне уверенно. А какие страшные – безжизненные, тусклые, черные – были у него глаза! Посмотришь – и сразу становится ясно: ничего похожего на сострадание или милосердие никогда не светилось и не будет светиться в этих глазах.

Драконид поднял голову. Отблески света от камина и от светильников заплясали на кольчуге и на чешуе. Драконид двигался медленно, как змея, распрямляющаяся из своих колец. Станах пробыл в Старой Горе всего сутки, но уже узнал, что дракониды чрезвычайно раздражительны и почти всюду, где они появляются, проливается кровь.

Каждый из посетителей таверны как бы уменьшился в росте. Полотенце на руке бармена висело, словно флаг, говорящий о готовности к капитуляции. В зале ясно ощущался общий страх.

Рука Станаха будто сама по себе скользнула те эфесу меча. Барменша стояла боясь дышать, с белым как мел лицом; на ее щеках сейчас отчетливо выделялись веснушки. Неожиданно она всхлипнула. Солдафон сразу повернулся в ее сторону.

Он почувствовал, что девушка испугана, и пристально уставился на нее. Его узкий раздвоенный язык быстро облизывал безгубый рот. Пальцы Станаха еще крепче сжали рукоять меча. Стоявший возле бара эльф медленно двинулся к дракониду. Лук эльфа сейчас был бесполезен, но его правая рука уже сжимала нож. Станах сразу и хорошо понял холодный взгляд голубых глаз эльфа и быстро кивнул ему. Гном улыбнулся девушке; ее глаза цвета изумруда расширились от ужаса.

И тут неожиданно вновь отворилась дверь и в таверну вошел кендер Лавим Попрыгунчик. Одетый в ярко-желтые брюки, мягкие кожаные ботинки и в черный широкий плащ до колен, кендер был явно не молод. Длинные белые волосы его были заплетены в толстую косу. Мелкие морщинки на лице делали кендера похожим на симпатичного мопса. Он увидел драконида, почуял опасность, но не потянулся за привязанным к спине хупаком – к короткой палке с острым концам, с которой никогда и нигде не расстается ни один кендер; нет, вместо этого он подошел к Солдафону, вытер руки о свои штаны и внимательно всмотрелся в него.

– Ты здесь, – сказал кендер. – А знаешь ли ты, что я обегал весь город, разыскивая тебя?!

Драконид нахмурился, выражая, как понял Станах, гнев и угрозу.

– Меня, мелкий воришка?

Услышав оскорбление, кендер даже глазом не моргнул, а лишь ухмыльнулся. Его голос звучал ровно и был для такого маленького существа, как кендер, удивительно громким.

– Ну да, тебя, а кого же? Кое-кто встретил меня и велел тебя найти.

– Кто велел?

Кендер пожал плечами:

– Откуда я знаю, кто он? На нем были броня красного цвета и большой шлем. Знаешь, шлем выглядел ну точно голова дракона. На шлеме – рога и вроде пасть с клыками. В общем, я думаю, он выглядел как дракон – я имею в виду шлем. Вообще-то я дракона никогда не видел, кроме этого, красного, который летает над нами каждый день. Но, правда, он летает так высоко, что толком и не разглядишь…

Солдафон что-то сердито проворчал, кендер не сводил с него глаз.

– Во всяком случае, он что-то говорил еще о войсках, и его называли, то ли Повелитель, то ли как-то вроде этого…»

Солдафон зашипел. Он, как и любой в зале, хорошо знал, как выглядит капитан Потрошитель, начальник гарнизона Старой Горы. Но если приказом Потрошителя он мог и пренебречь при случае, то на зов Повелителя, следовало являться немедленно. Между тем в эти дни, никто толком даже и не знал, где находится Верминаард, знали только, что он все еще после побега восьмисот рабов был в ярости. Драконид снова заворчал, потом повернулся и вышел из таверны, по дороге он раздраженно пнул стол и опрокинул кружки и бокалы те дождем посыпались на пол. Дверь хлопнула с такой силой, что задрожали стены.

Некоторое время в таверне было совершенно тихо; затем послышались сначала отдельные Голоса, а вскоре снова поднялся сплошной гомон.

Девушка нервно протирала тряпкой стойку бара. Станах принес ей пустой бокал и две кружки.

– Остальное не уцелело.

– О да, конечно, – ответила девушка. Ее лицо все еще было бледным.

– Кажется, мне сегодня невероятно везет…

– Не надо нервничать, все будет хорошо.

В ответ она молча улыбнулась краешком рта. Станах вернулся к своему столику, за столиком уже сидел кендер. «Что-то мне не очень хочется сидеть за одним столом с гонцом капитана этой вонючей армии», – подходя, думал Станах. Он оглядывался, выискивая другое Место, а кендер внимательно смотрел на него. Глаза кендера, зеленые, как весенние листья, сверкали на удивление весело.

– Иди сюда, ко мне. Ты как раз тот, кого мне сегодня хотелось увидеть.

Станах пристально посмотрел на кендера, немного подумал и затем уселся на свой прежний стул. Ему стало даже любопытно.

– Меня увидеть, кендер? А, я думал, ты должен был увидеть Солдафона. Кендер пожал плечами.

– Ты сказал: Солдафон? Его так зовут? Когда я вошел сюда и увидел его, я подумал: для всех будет лучше, если он уйдет. Ну куда-нибудь, лишь бы отсюда. – Он усмехнулся. – Кое-кто утверждает, что я уже стар, но я еще умею думать как молодой.

Станах засмеялся:

– Ты умеешь думать лучше иного молодого. Но подумал ли ты о том, что может случиться в дальнейшем?

Кендер откинул голову назад:

– А что ты имеешь в виду?

– А как ты думаешь, когда Солдафон придет к этому Потрошителю и тут выяснится, что капитан никого за ним не посылал?

– О! – Вокруг зеленых глаз кендера собрались морщинки, брови нахмурились. Но улыбка осталась столь же радостной. – Я надеюсь, ему понадобится по крайней мере несколько часов, чтобы отыскать свое начальство и осознать, что к чему.

– Ну конечно, ты надеешься. И всетаки, может, тебе следует немного поторопиться – так, на всякий случай… Ну а почему ты хотел видеть меня?

– Да так. Просто ты гном, а мой; отец говорил, что, если хочешь выпить чего-нибудь, гномского, проверь это сперва на гноме, и он скажет тебе, стоит ли это пить вообще. Здесь есть, какая-нибудь приличная выпивка?

Станах с сомнением оглядел маленького кендера. Добрая кружка крепкой гномской водки валит с ног даже громадного, здоровенного человека, а этот кендер такой худой и хрупкий да ему и одного глотка будет слишком много…

В раздумье Станах пожал плечами.

– Что же тебе сказать? Но Впрочем, в этой таверне, кроме эля да слабенького эльфийского вина, и нет ничего. Ничего поистине гномского здесь нет ни капли, – только вино и эль. Кстати, Как тебя зовут, кендер?

– Лавим Попрыгунчик. – Кендер протянул руку.

Станах, вспомнив об отцовском кольце у себя на пальце, не говоря уж о медных украшениях на своей куртке, сделал вид, что не заметил протянутой руки своего собеседника, однако постарался улыбнуться как можно более открыто.

– А я Станах Молотобоец, из Торбардина. И я готов выпить с тобой, чего ты пожелаешь, кроме, конечно, гномских напитков, которых здесь нет.

Этого было достаточно. Лавим предложил пройти к бару и выпить там, но Станах отрицательно замотал головой. Он уже понял, что кендер, несомненно, достиг замечательных успехов в таком популярном у его народа искусстве, как воровство, и мог бы, если бы захотел, украсть даже зубы из пасти дракона. Да стоит ему хоть раз пройтись по залу, и хозяева кошельков, кинжалов, ножей, браслетов – в общем, один Реоркс знает, чего еще! – глазом не успеют моргнуть, как лишатся всех этих вещей, а это, конечно, вызовет у них неудержимое желание подвесить воришку за его длинную белую косу на ближайшей балке.

И Станах один пошел за выпивкой. Когда он подошел к бару, эльф наклонился к нему и спросил, о чем они сейчас говорили с кендером. Станах коротко рассказал. К сожалению, он не мог сейчас поговорить с эльфом по душам, но он уже знал, что тот имеет какое-то отношение к Мечу Бури, и надеялся, что у него еще будет время задать эльфу некоторые вопросы.

Теперь Станах был благодарен случаю, который привел Солдафона в таверну Тенни.

Лавим Попрыгунчик посмотрел на свою полупустую кружку с элем – это была уже четвертая – и ловко снял кошелек с пояса проходившего мимо горожанина. Он был просто убежден, что кошелек сам пригнул к нему в руки, и очень удивился, когда Станах поднес свой кулак к его носу.

– А ну верни его, – жестко сказал гном. Лавим поднял брови:

– Вернуть? Что? Ах это!

– Вот именно это.

Лавим повертел кошелек в руках и. посмотрел на него так, как если бы не совсем понимал, каким образом эта вещь у него оказалась. «Не возражай приятелю, если не хочешь его потерять», – процитировал он про себя своего родителя. Кошелек был набит монетами, которые, когда кендер перебрасывал кошелечек с руки на руку, так приятно звякали. Станах взял кошелек, подошел к горожанину-ротозею, хлопнул по плечу и протянул его потерю. Человек хотел было сказать что-то злое, но, посмотрев в глаза гнома, передумал и учтиво поблагодарил. Станах коротко кивнул и вернулся к своему столику.

Лавим посмотрел на него и осознал, что гнома эль вовсе не интересует. «Он просто глаз не спускает с эльфа, который почему-то почти не отходит от стойки».

Даже самый нелюбопытный кендер чувствует запах секрета за милю, а то и больше. Лавим Попрыгунчик наблюдал за Станахом так же внимательно, как сам Станах – за эльфом.

Станах охотно приносил любое питье, которое заказывал кендер, но болтовню его слушал рассеянно и так же рассеянно отвечал на вопросы. В конце концов и Лавим замолчал, глядя на мерцающий дымчатый аметист в кольце на пальце гнома и на сверкающую серебряную серьгу в его левом ухе.

Ничто в Станахе не казалось кендеру очень уж необычным. Лавим думал, что кольцо, скорее всего, сделал для себя кто-то, случайно разбогатевший, а серебряная серьга почему-то наводила на мысль о разбойниках с большой дороги. Бородатый гном старался выглядеть сердитым и строгим, однако время от времени он забывал о своей маске, и тогда молодое озорство светилось в его глазах, черных как уголь и почему-то с голубыми бликами.

«Этот Станах, – – думал Лавим, – сейчас молчалив и скрытен, словно запертый дом с закрытыми окнами».

А скрытые вещи, запертые вещи интересовали Лавима больше всего на свете!

Кендер наклонился вперед, поставил локти на стол и принялся разгадывать про себя секрет Станаха. Он начал с меча, висевшего у гнома на поясе. Вложен в старые, хорошо смазанные ножны. Рукоять простая, без украшений. Отметив про себя еще некоторые особенности меча, кендер заговорил со Станахом:

– Я вижу, с топором ты не ходишь.

Станах кивнул.

– Я сказал это только потому, что раньше никогда не встречал гнома без топора.

– Да, верно, большинство наших предпочитают топор.

– Но у тебя меч. Это ведь старый меч, верно?

– Да, это старый меч.

– Но для чего тебе старый меч? Прости за любопытство. Может, он принадлежал твоему отцу? Станах, прищурившись, посмотрел на Лавима.

– Нет, это мой собственный меч. – Затем, как бы извиняясь за краткость ответа, добавил: – Я сам его выковал.

– Так Ты кузнец?! Ну разумеется! Я должен был сам догадаться по твоим рукам: кожа вся в шрамах И следах 6т ожогов. От горна, да?

– Конечно.

– Ты сделал уже много мечей? А сколько времени нужно, чтобы сделать меч? Готов поспорить, ты и кинжалы, делать умеешь и много других вещей. А топоры ты ковал. когда-нибудь? Говорят, что острее гномских мечей вообще на свете ничего нет. И…

Станах громко рассмеялся. Вот уж, действительно, правду говорят: ответь кендеру на один вопрос – и он жить не, сможет, пока не получит ответов на тысячу других!

– Да, Лавим, я сделал множество мечей, а этот – мой первый. Меч, может быть, и не очень хорош, однако мне он подходит. И кинжалы я тоже делал, и топоры.

Лавим снова посмотрел на руки гнома. Некоторые шрамы были старыми, а некоторые – совсем свежие. На большом пальце правой руки виднелся недавний ожог; Лавим подумал, что этот ожог выглядит так, будто Станах обжегся чуть ли не вчера. А ведь отсюда до Торбардина сотни миль. Кажется, Станах принадлежит к клану Хайлара, одному из главных в Торбардане. А для этих гномов выйти из горы на поверхность – все равно что рыбе покинуть воду.

Старая Гора сейчас под властью Верминаарда. Янтарь, красный дракон Повелителя, каждый день летает над городом. Горожане, оставшиеся в живых, сейчас не живут, а просто кое-как существуют. Зачем же кому-то понадобилось вдруг прийти сюда, в этот умирающий город? Эти мысли Лавима были подобны искрам, попавшим на трут, – кендера просто распирало от любопытства.

Что, что заставило гнома из безопасного Торбардина прийти в этот несчастный-разнесчастный город?

Но спросить он уже не успел. С улицы донесся какой-то шум, а затем в таверну ворвался дикий рев.

– Солдафон! – Станах схватил кендера за руку и рывком кинул его на пол. – Уходи отсюда поскорее, Лавим. Он вернулся, и я не сомневаюсь, что именно тебя он сейчас более всего желает увидеть.

Лавим только пожал плечами:

– Что же, может быть.

Когда он сел, Станах увидел, что в его глазах пляшут чертенята.

– Не бойся за меня, драконид никогда не может вспомнить, кого он видел, даже если видел совсем недавно. И это раздражает его – о, ты и представить себе не можешь, как раздражает! Должно быть, он ворвется сюда фиолетовый от злости, хотя, может, он не совсем драконид, а просто…

– Если ты немедленно не уберешься отсюда, значит, ты просто дурень и Пьяница, кендер. Здесь должен быть черный ход, где-то за баром. Ну, быстрее. Быстрее!

– Но…

– Быстрее же!

Станах потащил кендера через весь зал к бару. Лавим споткнулся, затем выпрямился и тут же увидел черный ход за баром.

Кто может понять гнома? Вот он сидит угрюмый и молчаливый, а через минуту – уже веселый и общительный, вот он темен, как гроза, и вдруг – ясен, как солнечный свет…

Станах выпроваживал кендера не потому, что боялся Солдафона, – опасность ведь грозила не ему, – а просто Станаху уже важно было избавиться от общества Лавима Попрыгунчика.

«Гномы, – думал между тем кендер, обычно не раздражаются, а этот… Но впрочем, они ведь столетиями не выходят из своей горы».

Он улыбнулся девушке-барменше. Высокий эльф, голубые глаза которого блестели весело, схватил Лавима за руку и толкнул, его к двери кладовки, выходящей в переулок.

– Иди, кендер, – прошептал он, – иди не останавливаясь, пока не выйдешь из города.

Однако Лавим все же не побежал из таверны со всех ног. Он вышел, но тотчас вернулся в кладовку, взял там маленькую фляжку вина и еще кое-что прихватил, а затем выскользнул через заднюю дверь в переулок как раз в ту секунду, когда с улицы в таверну ворвался Солдафон. Ворвался с проклятиями по адресу «богом проклятого лживого кендера, который, с его, Солдафона, точки зрения, уже слишком зажился на этом свете…

Глава 7

Драконид Солдафон был чрезвычайно раздражительным, однако считалось, что он достаточно смышлен, чтобы не только исполнять чужие распоряжения, но и иногда принимать самостоятельные решения. На сегодня у него дел по службе было совсем немного, поэтому он мог обдумать, как отомстит кендеру. Кендеру, из-за которого минувшей ночью Солдафон получил хорошую взбучку от Потрошителя, весьма недовольного тем, что его из-за чьей-то дурацкой шутки разбудили.

По убеждению Солдафона, шкура негодяя кендера станет прекрасным украшением на воротах армейской конюшни.

На рассвете он поднял своих солдат по тревоге и приказал им поставить заграждения на всех трех ведущих из города дорогах, а затем стал обходить весь город. Солдафон не сомневался, что ему удастся найти и схватить кендера еще до наступления ночи.

Тяжело топая по улицам, драконид все более свирепел и придумывал для кендера самые невероятные способы казни, а он зная не менее дюжины разных способов медленного убийства, самый простой из которых заставляет жертву непрерывно вопить не менее двух суток.

Прилетевший из долины холодный утренний ветер не смог освежить пропахший гарью воздух Старой Горы, и пробирающаяся через городскую окраину Кельда подумала: «Серая дымка останется здесь навечно». Меч, висевший на боку, постоянно бил ее по ногам, Кельда спотыкалась и сердито ворчала; она пыталась потуже затянуть пояс, но безуспешно, меч вновь и вновь оттягивал пояс. «И как это мужчины ходят с такой тяжеленной и неудобной штуковиной?!»

Она попыталась нести меч в руках, но быстро поняла, что в руках его нести еще труднее. При каждом шаге меч так и норовил выскользнуть из ножен, да к тому же сразу заболели руки. «Ну что за глупая вещь! Хорошо бы избавиться от этого проклятого меча!» Она остановилась у поворота дороги и снова подтянула пояс.

Ее юбка перекрутилась и собралась на талии в складку, блузка порвалась.

Дурацкий меч! Он ей не нужен, и она вовсе не хочет, чтобы он был у нее. Все, что он ей принес, – синяки на ногах и порванную одежду! Хорошо, если Тьорл уже ждет ее. Пусть бы он поскорее забрал этот меч. Его сумасшедший друг, Хаук, всучил ей эту ненужную вещь, а сам исчез, как в воду канул; этот несчастный меч ему, видимо, тоже не нужен. Конечно же, он был пьян в тот вечер. Вероятно, сейчас он скрывается где-то от солдат армии драконов. Но ведь в этом случае меч ему, скорее всего, очень даже нужен!

Кельда вздрогнула – от холода, а также от мысли, что Хауку ведь действительно необходим его меч. Она осмотрелась. За поворотом дорога шла под уклон и уходила в долину. С того места, где стояла Кельда, долину не было видно; не было видно и заграждения, поставленного солдатами Потрошителя, но Кельда знала о том, что оно здесь есть. Такие заграждения были поставлены на рассвете на всех трех дорогах, ведущих из города. И было объявлено: сегодня никому не разрешается покидать город. Нескольких горожан солдаты уже задержали.

Кельда не хотела видеть ни ферму, где она раньше жила, ни солдат, опустошивших ее родную долину.

«Я хочу видеть только Тьорла»,. думала она.

Тенни сегодня сказал Кельде: Тьорл хочет встретиться с ней. Он уходил из Старой Горы и хотел поговорить с ней. Кельда расстроилась. Если эльф уходит, значит, он уже не надеется встретить своего друга Хаука в Старой Горе. А как же ее маленькая месть молодому человеку?! Ведь для этого нужно было увидеть его, нужно было снова услышать его медвежье рычание.

Кельда отстегнула пояс с ножнами – оружие упало на припорошенную сажей и пылью дорогу. Ветер донес до рыжеволосой девушки ругань и смех солдат, дежуривших у заграждения. Кельде явно не следовало идти дальше. Она села на плоский валун, вытянула ноги, подперла руками голову и стала смотреть на черные, выжженные поля, лежавшие по другую сторону дороги.

Здесь, на окраине города, дракон Янтарь не жег все подряд. К востоку от дороги все было черным, выжженным, однако на западе была видна кое-где зелень. Рощу стройных серебристых берез на вершине холма огонь почти не затронул. В придорожном болотце виднелась осока, уже вызолоченная осенью. Белая яснотка разбросала по земле лепестки своих цветов, словно белый зимний снег. Кое-где еще цвела желтая льнянка.

– Ну хорошо, – прошептала Кельда, – я здесь. Но где же он?

А Тьорл уже был здесь. И Кельда вздрогнула от неожиданности, когда он вдруг вышел из тени.

– Я здесь, Кельда. – Он улыбнулся и пальцем показал на меч: – А это еще зачем? Она перевела дыхание.

– А где еще он должен быть? Если ты уходишь, ты наверняка хочешь взять его с собой.

– Но он дал его тебе.

До чего же противный эльф!

– Но я не хочу, чтобы он был у меня. И никогда этого не хотела. Что мне с ним делать? Я не могу его продать, я не могу им сражаться, я даже не могу носить его! Пожалуйста, ну пожалуйста, забери его, иди туда, куда собрался идти, и оставь меня в покое!

Тьорл бросил быстрый взгляд в сторону заграждения и жестом попросил ее помолчать.

– Успокойся, Кельда. Я ухожу. И это – все, что я хотел тебе сказать. – Он показал на березовую рощу. – Пойдем туда. Я не хочу говорить с тобой, когда сюда вот-вот явится чуть ли не половина армии драконов.

Она не знала, что и ответить.

Глаза Тьорла были серьезными, голос – низким и напряженным. Наконец Кельда подняла с земли меч и пошла за Тьорлом в рощицу.

– Слушай, – прошептал он, – и слушай внимательно. Я не знаю, где Хаук. Я не знаю, что с ним случилось, но уверен: сейчас его уже нет в городе. – Он помолчал. – Знаешь, мы с ним солдаты.

Кельда кивнула.

– Мы – солдаты, и наш командир – человек по имени Финн. Он давно ждет нашего возвращения. И я больше уже не могу оставаться здесь, в городе.

– Ты уйдешь и забудешь о Хауке?

В глазах эльфа вспыхнула ярость. Кельда прикусила язык, она поняла, что едва ли не смертельно оскорбила Тьорла.

– Нет, Кельда. Я ухожу не потому, что не хочу найти Хаука; отсюда до предгорий – долгий путь, и я буду искать его на этом пути повсюду. Но сейчас я обязан вернуться к Финну. – Он ткнул пальцем в меч. – И пожалуйста, сохрани его. Возможно, Хаук вернется в город отыскать меч и… меня. Ты скажешь ему, куда я пошел, да?

– Но…

Пальцы Тьорла с силой сжали ее запястье.

– Кельда, мне надо немедля уходить из Старой Горы. Нам с Хауком удалось убедить солдат Потрошителя, что мы просто охотники. Если я останусь здесь еще на какое-то время, кто-нибудь, конечно, заметит, что я ни разу не ходил на охоту. И тогда смогут легко догадаться, кто я такой на самом деле.

Страх охватил Кельду. И уже зная, каков будет ответ, она все же спросила:

– Куда ты идешь?

Тьорл ответил почти тотчас:

– К южной границе Квалинести. У Финна там, на границе, есть работа для нас. Прости, что тебе пришлось тащить меч сюда; я был бы рад отнести его сам, но у меня уже нет времени – пора уходить.

– А как же ты минуешь заграждения?

– Заграждения? Да Финн с меня с живого шкуру бы спустил, если бы я не смог проскользнуть мимо пары пьяных мерзавцев.

Он взял меч из ее рук и провел ладонью по старым, потертым ножнам. Холодный свет сверкнул на сапфирах – они блеснули, как льдинки.

– Представляешь, он выиграл этот меч в ножички.

– Это меня вовсе не удивляет, – улыбнулась Кельда. – Он очень меток.

Тьорл засмеялся.

– Да, уж это точно. Передать ему твои слова при встрече?

Ветер, казалось, стал холоднее. Кельда вспомнила горы на юге Квалинести – зимой они такие мрачные и суровые. Она также подумала и о Хауке и удивилась про себя: «Почему он бросил такой замечательный меч и такого хорошего друга, как Тьорл?!»

Затем она подумала: «Может быть, Хаук просто решил уйти из отрада Финна?»

Она украдкой взглянула на Тьорла. Нет, эльф такой мысли даже и не допускал, сразу видно. Кельда, не раздумывая, взяла меч из рук Тьорла. Ну до чего же тяжело держать его!

– – Я сохраню его, не беспокойся. – Она перевела дыхание, затем поднялась на цыпочки и поцеловала эльфа в щеку. – Счастливо тебе!

– Спасибо. Но, похоже, нам обоим нужна еще и удача, а? – Он улыбнулся. – Ну, еще раз, спасибо.

Он взял ее за руку и повел назад, к дороге.

Все время думая о мече и поправляя пояс, на котором он висел, Кельда не сразу почувствовала, что Тьорл больно сжал ее пальцы. Она подняла голову.

Прямо перед ними, загораживая дорогу, стояли три солдата Потрошителя: один человек и два драконида. Человек ухмыльнулся, показывая редкие желтые зубы.;

– Сентиментальное прощание, – медленно протянул он. Скользнув безразличным взглядом по Тьорлу, он мрачно уставился на Кельду.

Она почувствовала, как ей стало трудно дышать.

Лавим Попрыгунчик бежал словно кролик, знающий, что он гораздо проворнее преследующей его собаки, а потому наслаждающийся выпавшим ему развлечением. Посмеиваясь, он вел четырех драконидов вверх по одной улице, потом вниз по другой; затем влетел в какую-то таверну и выскочил из нее через заднюю дверь. Солдаты гнались за ним с ревом и проклятиями, громыхая мечами и кольчугами, – они были похожи на груды ожившего металлического хлама.

Вот кендер пригнулся и нырнул в темный переулок. Быстро перемахнув через забор, он насмешливо окликнул своих увешанных оружием преследователей – для них этот забор оказался серьезным препятствием: прежде чем первый из них наконец одолел преграду, Лавим уже проскользнул между кирпичной стеной и бочкой для сбора мусора и затаился там. Он вовсе не устал – так, слегка запыхался.

Солдаты перебрались через забор и гуськом стали обходить двор. Когда шедший вторым Солдафон поравнялся с затаившимся за бочкой кендером, тот быстро просунул свой хупак между ног драконида. Солдафон рухнул на переднего солдата, а шедший за ним – на них обоих; четвертый испуганно шарахнулся к противоположной стене прохода. Смеясь и улюлюкая, Лавим выскочил из-за мусорной бочки, перепрыгнул через барахтавшихся в куче трех драконидов, прошмыгнул между ног четвертого и выбрался на улицу. Он чуть было не столкнулся с какой-то толстой женщиной, метнулся в сторону, ловко пролез под брюхом лошади и оказался на другой стороне мостовой. По доносившейся до него ругани Лавим понял, что дракониды наконец поднялись на ноги и сейчас снова пустятся в погоню.

Лавим знал улицы и переулки Старой Горы так, как их может знать только кендер иди уличный мальчишка. Он поднял с мостовой несколько камней и пошел к полусгоревшему складу. Здание было огромным – длиной в полквартала и шире любого дома в городе. До войны в этом складе хранилось множество самых различных товаров, – теперь от них осталась одна зола.

Кендер забежал в это длинное, стоявшее без крыши здание и, разбрызгивая грязь из луж, бросился к находившейся неподалеку лестнице. Солдафон и его солдаты с воплями и проклятиями бежали по улице, распугивая прохожих, – так внезапный дождь распугивает цыплят.

На складе пахло гарью. Кендер остановился у нижней ступеньки лестницы, перевел дыхание, затем быстро, но внимательно осмотрелся. У здания сохранился второй этаж, вернее, часть второго этажа, тянувшаяся вдоль всего строения примерно на половину его ширины, другая половина выгорела и обрушилась. Кендер решил, что оттуда он сможет безнаказанно для себя метать в драконидов камни.

Осмотрев повнимательней лестницу, Лавим решил, что уж его-то вес она выдержит, и начал подниматься как можно быстрее. Когда он был уже на середине лестницы, ступенька под правой ногой треснула и сломалась.

Лавим подпрыгнул, ухватился руками за шершавые доски пола второго этажа и повис, жалея о том, что у кендеров нет крыльев.

Вскоре внизу послышался лающий смех. Смеялся Солдафон; его глаза мрачно поблескивали в полумраке, тонкий змеиный язык облизывал губы.

Никогда в жизни Лавим не мог противиться своим желаниям и сейчас – тоже. Он изогнулся и плюнул вниз. Он всегда гордился умением точно плевать в цель; он и сейчас не промахнулся: попал Солдафону точно между глаз. Рев драконида гулким эхом прокатился по пустому зданию.

Лавим сумел уклониться от кинжала, брошенного Солдафоном, подтянулся и залез-таки на доски второго этажа.

Солдафон захлебнулся жестким холодным смехом:

– Хватит выпендриваться, крысеныш! Отсюда ты не сбежишь, и сейчас мы с тобой вдоволь сможем наговориться!

Лавим, словно пружина, выпрямился. Доски под ним прогибались и угрожающе трещали.

Внизу гулко зазвенел металл. Это драконид сбросил свою кольчугу. Лавим, любопытство которого не смог бы укротить даже темный ужас Бездны, глянул вниз. Кольчуга Солдафона кучей красного металла лежала на полу, в зубах у него был короткий меч. Резким движением Солдафон расправил крылья. Три других драконида, ухмыляясь, стояли поодаль. Они предвкушали забавное зрелище.

«Они умеют только планировать, – напомнил себе Лавим, – летать по-настоящему они не умеют. Каждый знает, что…»

Солдафон действительно не умел летать. Но у него были сильные ноги, и подпрыгнуть он мог намного выше, чем предполагал кендер. Правда, первый прыжок оказался неудачным, и Солдафону не удалось ухватиться за балки второго этажа.

Но вот он вновь прыгнул, сильно взмахнув крыльями, и одной рукой схватился за балку, а в другой держал меч. Кендер пригнулся и ловко отпрыгнул. Солдафон, злобно ухмыляясь, двинулся к нему. Кролик теперь не был уверен в том, что ему удастся удрать от собаки.

Тогда Лавим выхватил нож из ножен, висящих на поясе, и ударил драконида по руке, однако нож лишь слегка оцарапал толстую шкуру.

Пригнувшись, Лавим снова увернулся от драконида и полоснул ножом по правому крылу Солдафона; тотчас мощная когтистая лапа схватила его за руку. И нож выпал из мгновенно онемевшей руки кендера.

Лавим – со свойственным его народу упорством – сдаваться не желал. Он резко ударил драконида ногой в низ живота и, когда тот с воем согнулся, коленом другой ноги нанес сильный удар в челюсть. Клацнули зубы, голова Солдафона откинулась, Лавим высвободил руку, схватил нож и отскочил.

Да, отсюда ему было не убежать. Некуда…

Стен не было совершенно – одни обгорелые балки. Над головой – только небо и низкие облака, внизу – холодные твердые камни. Лавим обернулся. Драконид, прихрамывая и хлопая порезанными крыльями, медленно шел на него, и смерть Лавима ясно читалась в черных глазах чудовища.

Лавим Попрыгунчик, наверное, целую вечность ждал, когда Солдафон бросится на него, и, когда дождался, подпрыгнул высоко-высоко.

Станах безуспешно искал повсюду эльфа.

Искал он и кендера; впрочем, о кендере говорили все вокруг.

Бондарь, кузнец, даже свечной мастер – все искали кендера, дабы свести с ним, с наглым воришкой, счеты. Бондарь желал получить назад свой струг, кузнец обещал, если кендер до полудня не вернет зубило, отвести его к Потрошителю; а свечной мастер только проклинал судьбу: это надо же – спасти от солдат свое добро только для того, чтобы тебя потом обворовал пройдоха кендер.

Станаху даже казалось, что всего лишь один кендер может принести вреда больше, чем эпидемия чумы. Если речь заходила о кендерах – такого можно было наслушаться!…

Разыскивая по городу Тьорла, Станах натыкался на следы Лавима всюду: в лавках мясника, кожевенника, гончара…

Один мальчишка видел, как кендер вбежал вот в эту таверну. В таверне Станаху сказали, что да, здесь он, разумеется, был, но очень недолго. За ним гнались дракониды. Солдафон! Конечно, Солдафон…

Станах все время думал о Тьорле и о Мече. Никто ничего не знал об эльфе, а ведь он единственный, кто мог бы сказать, куда делся Меч.

А если Станах найдет Тьорла, а эльф ничего не знает о Мече? Придется искать заново или ни с чем возвращаться к Музыканту.

Кендер, по-видимому, мог выпутаться из любой переделки. Обычно кендерам это удается. «Да, – подумал Станах, – но если его всетаки поймают?» Что сделает Солдафон с Лавимом, если схватит его, можно было, конечно, вообразить, но очень уж не хотелось.

– Ох, проклятый кендер! – ворчал Станах.

Он почему-то все еще надеялся, что, отыскав кендера, отыщет и эльфа.

Станаху сказали: Лавим вбежал в здание обгоревшего склада, куда вслед за ним ворвались дракониды.

Гном проверил, на всякий случай, хорошо ли вынимается меч из ножен, и отправился к складу.

Он не стал подходить вплотную к черному, обгоревшему скелету склада. На верхнем этаже здания кто-то смеялся высоким голосом – то ли дрозд, то ли кендер.

Станах поднял глаза и увидел драконида, падающего со второго этажа склада. Драконид, размахивая руками и ногами, раскинул крылья, однако падения замедлить не смог – в пропоротых ножом дырах свистел ветер; драконид испуганно вскрикнул и тяжело грохнулся на булыжники мостовой. Глухо треснули кости, лопнула чешуйчатая кажа. И вновь послышалось сверху птичье хихиканье Лавима.

Гном вынул меч из ножен и перешел улицу. Подойдя к неподвижной туше, он пнул ее ногой. Да, это был Солдафон.

Станах вздрогнул: едва он пнул тело Солдафона ногой, как оно превратилось в камень. Станах отпрянул, он и раньше слышал, что происходит с телами драконидов почти сразу после смерти, однако до сегодняшнего дня считал, что эти рассказы – враки.

И тут сверху послышался голос Лавима:

– Станах! Увидеть тебя так приятно! А этот, он мертв? Ну да, конечно, он забыл о дырках в своих крыльях. Как говаривал мой отец, незначительные детали рано или поздно становятся очень важными и… Эй! Станах! Обернись!

Трое драконидов, услышав голоса гнома и кендера, выбежали из склада на улицу. Они тотчас увидели своего командира – его каменное тело уже начало превращаться в пыль – и, конечно, решили: Солдафона убил гном.

Как и каждый мастер-кузнец, Станах умел не только ковать оружие, но и владеть им. Он не был воином, но в его руках оружие становилось смертоносным. Первым же ударом он отрубил руку нападавшего на него драконида, тот упал на мостовую и завыл.

Станах отметил про себя: раненые дракониды в камень не превращаются. Но он не стал тратить время на обдумывание этой загадки, а сразу же повернулся к двум другим солдатам. Его меч снова сверкнул в воздухе серебристой молнией. Дракониды попятились. Один из них споткнулся и упал. Станах занес меч для удара, и тут слева на него напал второй драконид. Он наверняка убил бы гнома, но в голову ему попал метко брошенный Лавимом камень, и драконид свалился на землю.

– Станах! Не оставляй меч в теле драконида, сразу выдергивай его, а то потом не сможешь вынуть! Пригнись, Станах!

Гном быстро пригнулся – вражеский меч свистнул всего лишь в дюйме над его головой. Кендер бросил еще один камень, но на этот раз промахнулся. Станах удачно отразил новый выпад драконида. Тот зашипел и всей тяжестью своего тела навалился на гнома.

Драконид был сильнее Станаха и весил много больше его. Станах напряг все свои силы – пусть даже мышцы отойдут от костей, но он должен вывернуться из-под драконида!

Послышался резкий смешок Лавима, и тяжелый камень ударил противнику Станаха в глаз.

Но следующий бросок был неудачным: камень попал уже самому гному в локоть – рука Станаха онемела, меч упал на землю.

Сердце тяжело стучало в груди. Станах повернулся, упал на колени и стал нащупывать меч, уверенный, что вот-вот ему будет нанесен смертельный удар. Он проклял кендера и взмолился Реорксу – то и другое получилось у него на одном дыхании. И тут Лавим, исправляя свою ошибку, метко попал камнем в голову солдата. Драконид взревел и, полуоглушенный, зашатался. Лавим закричал:

– Добей его, Станах! Нет, не делай этого! Смотри, сколько их! Беги, Станах! Беги!

Из-за угла выскочили несколько солдат; кованые сапоги гремели по булыжной мостовой, словно раскаты грома. Станах схватил меч левой рукой, поднялся на ноги и крикнул Лавиму:

– Давай сюда, кендер! Скорее вниз!

Лавим был бы и рад это сделать, но не знал, каким образом. «Крылья… кендеру действительно необходимы крылья!» – подумал он. Потом увидел: Станах подошел к стене склада. Кендер решился, крикнул ему «лови!» и прыгнул вниз.

Лучшее, что мог сделать Станах, – поймать падающего кендера. И он это сделал.

Они побежали вниз по улице, крепко держась за руки, все время ожидая удара камнем в спину. Надеясь, что у кендера ноги целы, вцепившись в его руку, Станах бежал так быстро, как никогда в жизни.

Тьорл заслонил Кельду собой.

Глаза солдата сузились. Он положил руку на эфес меча.

– Ну, – сказал солдат. Его пальцы с силой сжали рукоять. – Сентиментальное прощание. Разве ты не собирался уходить, эльф?

Драконид коротко хохотнул – жестко, лающе.

– Думаю, он собирался, Хариг. Их поцелуй, конечно же, был прощальным, последним.

Руки Тьорла уже зачесались от желания взяться за меч. Кельда глядела на солдат со страхом, ее глаза расширились, дыхание перехватило, жилки на шее дрожали.

– Готов поспорить: она забудет эльфа сразу, как только он умрет, Хариг. Как думаешь, ты с ним сумеешь справиться один?

– С эльфом-то? Хариг фыркнул. – Мой меч уже проливал эльфийскую кровь и раньше. Он у меня, конечно; старый, но для такого дела вполне годится.

Тьорл схватил Кельду за плечо и выхватил меч Хаука из ножен у нее на поясе. Хариг тоже вынул меч. Дракониды стояли поодаль. Они пока не вмешивались, но их глаза были красными и злыми.

Хариг усмехнулся, вновь показав гнилые желтые зубы.

– Ну, что скажешь, эльф? Девчонка стоит того, чтобы за нее сражаться, а?

Ветер зашумел на вершине холма, он принес из долины запах пожарищ и смерти. Сапфиры на рукояти меча Хаука замерцали, будто запели беззвучную песню света.

Тьорл начал бой легко, не защищаясь, а нападая.

– Вся твоя кровь, – сказал он ледяным голосом, каким умеют говорить только эльфы, – вся твоя кровь не стоит капли крови из ее мизинца.

Глаза Харига были мутны.

Вот меч в руках Тьорла взлетел высоко вверх и резко упал. Два драконида одновременно взвыли, Кельда вскрикнула. Хариг умер, не успев даже сдвинуться с места.

Реакция Тьорла была мгновенной. Он схватил Кельду, прижал ее к себе. И тотчас вытянул руку с мечом в сторону двух воющих солдат.

– Учтите: я и вас прирежу как цыплят.

Солдаты уже подходили к нему с обнаженными мечами. Один драконид зашипел, словно змея, что собирается напасть на жертву. Тьорл взмолился богам, которыми он так долго пренебрегал, взмолился богам, чтобы только что сказанные им слова стали истиной.

Станах и Лавим бежали сломя голову – впрочем, как и преследующие их дракониды. Кендер перебирал своими маленькими ногами быстро-быстро. Три кожаных и два матерчатых кошелька на поясе у него мелодично позвякивали. Лавим уже дышал с трудом, как старые кузнечные мехи, и не смеялся вслух, хотя Станах видел: его сияющие зеленые глаза по-прежнему смеются.

Когда один из преследователей поскользнулся и, шлепнувшись в грязь, обрызгал двух других драконидов, заоравших благим матом на всю улицу, Лавим замедлил бег и обернулся: ссорящиеся дракониды его забавляли. Станах снова схватил кендера за руку и, таща Лавима за собой, нырнул в переулок. Гном остановился, намереваясь стряхнуть с себя грязь, но. тут в переулке появились дракониды, и Станаху с Лавимом снова пришлось бежать. Сердце Станаха колотилось о ребра, ноги стали тяжелыми, будто налились свинцом, бок болел.

Едва они достигли последнего поворота, за которым дорога выходила из города и спускалась в долину, как услышали громкий женский крик.

Завернув за поворот, Лавим крепко схватил Станаха за руку.

Станах замер. Эльф, которого он искал все утро, дрался с двумя солдатами. Кровь струилась по его правому плечу и по лицу.

Девушка – барменша из таверны Тенни – подбирала на дороге камни и бросала их в сражающихся с эльфом солдат. Задумала она, несомненно, благое дело, но, увы! помочь эльфу она ничем не могла, так как бросать камни не умела и они попросту не попадали в солдат.

Но вообще-то, почему она здесь, да еще вместе с эльфом?

Держа меч обеими руками, эльф сражался умело, но Станах знал, что даже самый искусный воин не может долго биться против нескольких противников. Эльф скоро устанет, и дракониды легко убьют его.

Лавим, свято верящий, что каждый, кто сражается с драконидами, его друг, с воинственным криком подбежал к одному из дравшихся солдат и ударил его головой в спину. Солдат обернулся, кендер отскочил и побежал вниз, по дороге в долину, драконид бросился за ним.

Станах действовал более осторожно; в отличие от Лавима, он ни на минуту не забывал о тех четырех драконидах, что преследовали их. Кендер, девушка, потерявший много крови эльф и все еще тяжело дышащий после быстрого бега гном не; смогут одолеть шести драконидов Потрошителя. Однако же сейчас было пока всего два драконида, и они должны как можно быстрее умереть. Возможно, это хоть немного охладит пыл четырех преследователей.

Ничего так не хотелось сейчас Станаху, как оказаться где-нибудь подальше от Старой Горы!

Но, не раздумывая более, он подскочил к нападавшему на эльфа дракониду, вонзил в него свой меч и сразу выдернул его, а обессилевший от усталости и потери крови эльф уже, упав на колени, выронил свой меч. Станах протянул руку, чтобы поднять меч и отдать его эльфу, протянул руку не глядя, но оказалось, что тот уже сам поднял его и вновь сжимает рукоять своего меча.

Станах взглянул на рукоять меча – дыхание его перехватило.

Сквозь кровь, покрывавшую клинок, струилось темно-красное сияние. «Великий Реоркс! – воскликнул про себя Станах. – Так ведь это же он! Меч Бури!»

Гнавшийся за Лавимом солдат поскользнулся и упал, кендер быстро поднял с дороги большой камень и с силой бросил его в голову противника; треснула кость, солдат вскрикнул, а Лавим тотчас добил его вторым камнем.

Станах, качая головой, смотрел на тяжело дышавшего эльфа, бледного от потери крови, с тусклыми глазами, едва живого от усталости. «Если ты умрешь сейчас, – вдруг безжалостно подумал Станах, – я получу то, что искал! И я буду тебе благодарен за это! Да, я буду очень тебе благодарен!»

Но эльф не собирался умирать. Вот он поднял голову, стер кровь с лица и посмотрел Станаху прямо в глаза.

– Раны мои отнюдь не смертельны.

Станах хмыкнул:

– Но можешь ли ты бежать?

Эльф еле заметно вздрогнул, переспросил:

– Бежать? Могу, если должен.

Станах указал рукой в сторону города. Как он и предполагал, из-за поворота показались четыре драконида.

– Да, ты должен бежать, – сказал он жестко. «Да, – повторил он про себя, – ты должен бежать! Ты с Мечом Бури побежишь вместе со мной!»

И они побежали. За Станахом и Тьорлом побежали Лавим и Кельда.

Глава 8

Здесь совсем не было света. Здесь вообще ничего не было. Придя в себя, Хаук даже не знал, сколько времени он здесь…

Он не был ни связан, ни закован, но все равно не мог двигаться. Он лежал на мокром камне, и холод просачивался в него, мертвой хваткой сжимал тело. Казалось, он вообще никогда в жизни не чувствовал тепла. В его памяти оставались только пронзающий душу страх и без конца повторяемый вопрос:

– Где меч с украшенной сапфирами рукоятью?

Будучи здесь, он умирал дважды. Первая смерть была быстрой и мучительной: он чувствовал, как холодная сталь вошла в его тело, как вытекла из него кровь. Во второй раз он лежал в кромешной темноте, лежал целую вечность, чувствуя медленное приближение смерти, осознавая ее безжалостную, неотвратимую поступь, слыша, как она накатывается на него, подобно буре, врывающейся в долину. И тогда он тоже не был связан, но не мог двигаться, он беспомощно лежал в темноте, ощущал приближение смерти и безмолвно молился всем богам, которые, как ему казалось, могли его слышать. Смерть к нему придет, видима, еще не раз, ее шаги подобны грому, ее голос – как погребальная песнь, в которой звучит его имя.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.