МАСОН
(ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНЫЙ ДЕТЕКТИВ)
А.Г.ФЕДОРОВ

"И сказал: доселе дойдешь, и не перейдешь, и здесь предел надменным волнам твоим?".

Книга Иова (38: 11)

Глава первая
Друг

Сперва я услышал непонятный звук – вроде бы что-то треснуло поблизости, но, скорее всего, то был легкий щелчок по стеклу наружных створок окна. Звук был слабый, цокающий, мгновенный. Он быстро замер и не желал повторяться, что меня озадачило. То была как бы "проба пера", скрипнувшего по еще не обкатанному листу бумаги, приготовленному автором-новичком для обстоятельного письма. "Зачинатель действия", видимо, пытался настроиться на написание серьезного романа-детектива. Уж слишком много тайны навивал столь ранний час – а было сейчас где-то около пяти утра!..

Звук щелчка по стеклу повторился примерно через две – три минуты. Только тогда я и решил оторвать зад от стула, встать из-за письменного стола, переключить зрение с экрана компьютера на тяжелые оконные шторы, отделяющие мою "берлогу" и мой образ мысли от внешнего и, скорее всего, чуждого мне, агрессивного мира …

Я ждал нового появления звука для того, чтобы определить – собственно какое из двух окон в моей комнате "насилуют внешние факторы"? Щелчок не заставил себя долго ждать: вот он легкий удар маленьким камешком по правому от меня окну…

"Врага" надо было ловить в момент совершения агрессивной акции также решительно, как ловят воришку "на кармане". Я подскочил к правому окошку, сместил глухую штору в виде маленькой амбразурки и выставил свою природную бинокулярную систему обзора как можно ближе к стеклу…

Было начало апреля: весна несколько "загуляла", припозднилась, никак не желая расцеплять тесные узы однополой любви с уходящей зимой. Но ее подгонял ударами сапога в спину и несколько ниже суровый и неумолимый хронометр матери-природы. Внутренняя рама окна уже была мною распахнута примерно неделю тому назад. Городское начальство – сплошь состоящее из придурков и казнокрадов – истязало сограждан жаром от разгоряченных батарей центрального отопления, словно спеша побыстрее и побольше сжечь газа, поступающего в котельные города. Начальство усердствует для видимости: необходимо оправдать большие коммунальные поборы с населения. Часть из них – слегка прикрытая, другая – вовсе нагая взятка классу расторопных бюрократов. Все уже привыкли к тому, что на местном уровне обычно совершеннолетние дети и жены "великих администраторов" втягивались в орбиту решения государственных задач. Случай с нашим городом был типичным: сын помогал отцу править бал в теплоснабжении квартир горожан. Злые языки судачили: "второй срок губернаторства обнажает аппетиты, теперь "семье" терять нечего". По известной российской тупой наглости, дельцы, вошедшие во власть, гнали все коммунальные поборы транзитом через выгодные подряды себе и камарилье в карман. Говорят, что верховная власть страны уже пыталась "поправить" нашего губера. Но он "ломал Ваньку": словно наивный русский увалень, мелко дрожа конечностями, всю вину валил на супругу. Кто же не знает, как неукротима может быть женщина, вошедшая в раж, основательно взнуздавшая собственного мужа и его верную камарилью… Сколько еще поколений "государственных деятелей" придется с треском снимать с работы пока не будет выведена особая порода "слуг народа", ценящих больше "честь", чем "бесчестный гешефт"

Жилой фонд ветшал и разрушался на глазах, дороги превратились в "кроссовые трассы" для проверки выносливости вездеходов, но главный бюрократ города настойчиво мостил Невский проспект копеечными камешками, обходившимися "де-факто" бюджету почти по цене золотых слитков. В подобных работах отсутствуют сложные технологии, не требуется уникальной техники и материалов – вали песок, щебень, а сверху накрывай подделкой под дорогостоящий гранит. Ударный инструмент здесь – простая совковая лопата, клещи-зацеп, трамбующий агрегат или ручная "баба". Справляются с такой нехитрой работой несколько не очень трезвых мужиков, не имеющих серьезной квалификации, полагающихся на простой глазомер. Работы ведутся и зимой, когда набавляется "зимнее удорожание", издержки, связанные с разогревом почвы. Потом летом камни откажутся лежать ровно, но их поправят, списав деньги вновь на "ремонт мостовых". Главная хитрость заключается в том, что "процентовки" подрядчик выставляет бюджету, не стесняясь "американского аппетита" – все увеличится троекратно, пятикратно, десятикратно… Навар сам – минуя печь – течет в карман! Только подставляй его! Можно приписать использование любой техники, ювелирную нивелировку, выравнивание и прочее по самой грандиозной программе – никто вас и проверять не собирается, потому что "рука руку моет"…

А попробуйте вы поковыряться с восстановлением "мелочевки", разрушающей жилой фонд, – хотя бы починить все водосточные трубы, карнизы, отвесы, а если присовокупить к тому "лепнину" фасадов, внутреннюю отделку парадных, отопительную систему, горячее и холодное водоснабжение, канализацию. Для таких работ потребуется разнообразная техника, квалифицированные сварщики, сантехники, жестянщики, штукатуры, маляры. В отдельных случаях и жильцов придется расселять на маневренную площадь, а она-то уже давно вся "распродана", "проторгована"… При таком раскладе в карман положишь лишь малую толику!..

Однако, с какой стати я растявкался, как старый кобель на луну… В нашей стране возрождается капитализм, и сейчас разворачивается стадия создания первичного частного капитала – чему же тогда удивляться!.. Все движется почти что законным путем… Мысль-туча даже не проплыла, а прошмыгнула, как ловкий конокрад, успевший вскочить на спину резвому, быстроногому жеребцу-фантазии…

Я приник к стеклу первой рамы, расплющив нос и лоб, превратив себя в поросенка: там внизу, с высоты приземленного второго этажа моего дома было нетрудно различить одинокую фигуру моего давнего и самого закадычного друга – Олега Верещагина. Крыло здания на Гороховой с моей квартиркой размещалось в небольшом дворе, втугую забитом автомобилями "новых буржуев". Олег смирно стоял между лимузинами, задрав вверх голову, прицеливаясь очередным камушком в мое оконце…

Неожиданно заверещала сигнализация ближайшего от Олега автомобиля. Я распахнул первую раму и свесился через подоконник, известным жестом, требовательным кивком головы, давая понять моему другану, что нечерта торчать внизу, колотить в окно камнями, а надо, как все нормальные люди, быстро подниматься наверх. Боковым зрением я заметил мелькнувший слева в дальнем окне третьего этажа женский силуэт. Потому, что женский силуэт не застопорил моего внимания – у меня даже не зашевелилось никакого хотения, – я понял, что наблюдает за нами явная старуха, товарный вид которой и слова-то доброго не стоит!..

Олег оказался растяпой: он стучал в мое окно только потому, что забыл шифр кодового замка на железной двери парадной. Я не стал оглашать двор выкриками номера кода, а вернулся к письменному столу, написал известное число на бумажке, дополнил его универсальным матерным словом, содержащим исчерпывающее определение, и сбросил послание из окна вниз…

Как водится у чудаков на букву "М", Верещагин не поймал на лету бумажку, поскольку находился в состоянии, подобном психологическому ступору. Теперь он стал корячиться между машин, заглядывать им под днище, отыскивая "шифрограмму". Женский силуэт между тем внимательно наблюдал за его упражнениями…

Я чувствовал, что Верещагин еще долго будет "выступать" там внизу, но принимать участие в таком аттракционе мне не хотелось: он и так достаточно отвлек меня от работы. Время близилось к пяти тридцати утра – самое плодотворное время для разумного писателя, следующего взвешенным нормам гигиены умственного труда. Мне всегда лучше работалось над рукописью именно в утренние часы. Чтобы не терять времени, я вернулся к компьютеру, решив хоть немного продлить магию работы над текстом – и время полетело в сторону Бесконечности…

1.1

"После тяжелейших сражений, дальних переходов, тянувшихся больше года, рыцарям – участникам первого крестового похода – удалось отвоевать у неверных Никею и Антиохию. Весь христианский мир еще хорошо помнил призыв папы Урбана II на Клермонском соборе в 1095 году к возвращению силой оружия Святой Земли.

Папа по происхождению был французом, в недалеком прошлом являлся приором аббатства Клюни, а затем кардиналом-епископом Остии. Кардинальская коллегия собралась в 1088 году в Террачине и избрала Оддона де Лажери папой, дав ему новое – "престольное" имя – Урбан II. Папе сходу пришлось включиться в борьбу с антипапой Климентом III, заседавшим в Риме. Урбан II, как и его предшественник Григорий VII, обратился за помощью к норманну Роже I, и тот протянул руку помощи: папе удалось войти в Рим и поселиться на одном из островов на Тибре. Население Рима приняло папу-француза без особого восторга, но военная сила – это серьезный аргумент даже в религиозных симпатиях. Климент III тогда уже не мог рассчитывать на поддержку императора Генриха IV, основательно завязшего во внутренних распрях. Антипапе пришлось покинуть Рим, и Урбан II занял трон в Храме Святого Петра.

Византийский император Алексей I из рода Комнинов в 1081 году вступил в переписку с папой, подвигая его к более решительной поддержке восточного христианства в борьбе с набирающим силы исламом. Тогда-то папа и проникся идеей осуществить великий военный поход христианского рыцарства для освобождения из-под владычества сарацинов Иерусалима и других мест прошлого пребывания Христа. С этой целью Урбан II лично отправился в 1095 году во Францию в Клермон – столицу Оверни – дабы провозгласить на Соборе начало первого крестового похода. Папа обещал силою, полученной им от Святого Петра, отпустить грехи (indulgentia) всем участникам похода, и в формируемое войско хлынул поток не только святых людей, но и отпетых уголовников. Всех манил "запах" легкой наживы!..

Первый крестовый поход начался под стенами столицы православия – Константинополя: здесь слились четыре армии крестоносцев. Армией Северной Франции и Лотарингии командовал Готфрид Бульонский и его брат Балдуин Булонский. Армией французов из междуречья Сены и Луары, а также воинством из Северной Италии руководили несколько полководцев – Гуго, граф Вермандуа, являвшийся братом французского короля Филиппа I, Стефан, граф Блуа и Роберт Коротконогий (сын Вильгельма Завоевателя). Армию Южной Франции возглавлял Раймунд Сен-Жилльский, граф Тулузы. Армию сицилийских нормандцев вели в бой Боэмунд Тарентский и его племянник Танкред. Боэмунд был сыном нормандца Роберта Гвискара, захватившего в свое время Сицилию и часть Южной Италии.

Сравнительно легко крестоносцы одержали победу над турками 1июля 1097 года при Дориле, а затем и достигли стен Антиохии. Но разгрызть этот орешек рыцарям удалось только после восьми месяцев изнурительной осады, длившейся с 20 октября 1097 по 28 июня 1098 года. Боэмунд, в категорической форме напомнил собратьям по оружию свои заслуги при взятии города, добился того, чтобы остальные вожди крестового похода уступили ему покоренную Антиохию. Основанная им династия антиохских князей просуществовала до 1268 года. Балдуин, благодаря несложной интриге, вылившейся в отказ помочь армянскому князю Торосу подавить бунт в войсках, оттяпал у него Эдессу. Графство Эдесское в Киликии под предводительством наследников Балдуина продержалось только до 1144 года, когда его захватил атабек Мосула Зенги.

Разделавшись со "шкурными делами", 7 июня 1099 года измотанные жарой, болезнями, отвратительным питанием, последствиями ранений рыцари и их свиты добрели до стен Иерусалима. Египетский правитель крепости приказал засыпать и отравить все колодцы вокруг города, всех лишних овец отогнать подальше в пустыню. Христиан выпроводили из города навстречу крестоносцам, дабы еще больше осложнить их жизнь дополнительными заботами о населении.

Но среди изгнанных нашелся очень полезный человек. Им оказался местный христианин по имени Жерар. Когда-то он был хозяином приюта для паломников в Амалфи. Он явился к руководителям рыцарского воинства и поведал тайны Иерусалима, облегчающие его возможный штурм. Вскоре один монах, сопровождающий крестоносцев, получил во сне видение того, как можно победить неверных. Бог потребовал, чтобы войско прекратило все ссоры и распри, отказалось от грехов, три дня постилось, босыми смиренно обошло Святой город и только тогда принялось штурмовать крепостные стены. Обстановка осложнялась тем, что на помощь египетскому военачальнику шло большое войско из Каира. Надо было поспешать выполнять видение…

Тесное общение с Божьим промыслом вдохнуло новые силы в рыцарей. Они уже не так трагически принимали муки жары, калившей железные доспехи воинов, вынужденных еще и носить под тяжелой броней толстые шерстяные блузы, смягчающие удары. Засыпав ров, окаймлявший стены, воины подтащили три штурмовые башни и начали осаду крепости. На девятый день сражений, как и предупреждало Святое видение, Иерусалим был взят.

Заряженные ненавистью, как правило возникшей в страшном сражении, в борьбе с невзгодами, рыцари влились бушующим потоком в улицы города и принялись убивать и старого, и младого. Кто-то пустил слух о том, что неверные загодя заглатывали драгоценности, и тогда рыцари стали вспарывать всем живым и мертвым животы, чтобы извлечь золото и брильянты.

В донесении папе римскому сообщалось, что кони рыцарей у врат Соломоновых и в Храме ходят по колено в крови бывших покорителей Иерусалима, горы трупов со вспоротыми животами разлагаются повсюду…

Евреи собирались в синагогах и молились, дабы отделить себя перед лицом правоверных фанатиков от мусульман. Но завоеватели выгоняли их из синагог и тут же убивали, преследуя ту же цель – поиск драгоценностей. Крестовые походы требовали больших средств, и рыцари собирали их, впадая в греховную наивность. Однако папа римский свободно отпускал своему воинствующему авангарду такие грехи. Присутствие смерти в Святых местах трактовалось, как великая победа. Раймунд Агилерский цитировал псалом 117: "Сей день сотворил Господь; возрадуемся и возвеселимся в оный".

Маленькая монашеская обитель Амалфи, содержащая приют для паломников, была награждена: ее осыпали богатыми дарами, а монастырь расширили. В 1118 году новый настоятель обители – французский аристократ – добился нового названия для нее: "Госпиталь Святого Иоанна Иерусалимского". Затем цитадель нового рыцарского ордена была переименована в Орден Иоанна Крестителя. Ловкий настоятель ведал всеми приютами, больницами. Так было положено начало жизни нового монашеского ордена – "госпитальеров". Вскоре у него появился конкурент – воинский орден "Бедные воины Христа и Храма Соломонова", то была цитадель ордена тамплиеров. Главным заветом таких орденов было: пребывание в нищете, целомудрии и послушании"…

В дверь моей квартиры застучал кулак Олега, потом башмак с правой ноги, его сменил левый башмак. Это сильно отвлекало меня от чтения рукописи моей новой книги – я проводил, так называемую, редакторскую правку, и мне требовалось сосредоточение над материалом сложной исторической работы. Все дело в том, что я, как автор "эпохальных трудов", страдаю еще и "философской маниакальностью". Я не могу обходиться без того, чтобы не потолковать о "вещем", "высоком", "экзистенциальном"… Потому я не спешил откликаться на стук в дверь – выжидал, диагностировал силу нетерпения и личностного порока просителя, "стучальника", алкающего дружеской поддержки, "внешней помощи". Мне казалось, что поздний гость – это рыцарь, прибывший с эстафетой аж от самого папы римского. Он стучит в ворота замка тамплиеров. Я-то был уверен, что каждый человек прежде всего обязан искать помощь в самом себе, а потом уже просить ее у окружающих и, тем более, у Бога. Внешнее сострадание – это чаще всего пустой звук, вера в миф, поскольку все повороты нашей судьбы уже предопределены Всевышним…

Но Олежек продолжал заблуждаться, а потому терзал входную дверь моей квартиры, ударами ног. Надо знать, что я был принципиальным противником электрических звонков: лучше жить по старинке, ожидая сообщений о появлении гостя с помощью стука, а не наглого, назойливого звонка. По характеру "мольбы о помощи" можно было судить о личности просителя: Олег был в меру вежливым, относительно культурным и воспитанным, бессистемно образованным человеком. У моего друга была масса недостатков: главный среди них – это гиперболизированная любовь к своей персоне и переоценка собственных достоинств. В таких качествах он давал мне фору на много голов вверх и лет вперед… Я мирился с душевными изъянами друга только потому, что разделял его уверенность: "Надо любить, прежде всего, себя, а уж потом всех остальных!" Но у Верещагина была и масса достоинств, несколько смягчающих его психологическую слепоту. К тому же я понимал, что друзей, строго говоря, не выбирают – ими награждает Всевышний, скажем, как медалью за многодетное материнство, за храбрость или врожденное уродство. Олег платил мне взаимной любовью и привязанностью, правда, необъективного свойства: он, например, не замечал того, что мои достоинства выше, чем его "душевный капитал", а недостатки – значительно ниже!.. Я никогда не говорил ему об этом, надеясь, что, хоть и поздно, но он сам допрет до очевидного! Правда, прогресс такого рода можно было бы смело относить к разряду "невероятного". Все мы – люди – страшно субъективные существа…

В чем мы были похожи с другом, как две капли воды, так это преобладанием исключительного эгоцентризма. Тут, пожалуй, с нами тягаться не могло ни одно животное, наделенное мозгом. К тому необходимо добавить возрастную ригидность, приближающую нас к грядущему старческому маразму. Объективности ради необходимо уточнить следующее: Олежек был младше меня на один год, одиннадцать месяцев и восемнадцать дней…

Я взвешивал перечисленные обстоятельства, потягивался и смаковал только что прочитанный текст новой книги… Я спокойно ждал, добиваясь более веских доказательств "эгоцентрической лютости", исходящей от кулаков и ног моего друга. Наконец, там за дверью произошел инсайт, и дорогой Олежек заколотил головой в дощатую обшивку "железных ворот в чистилище", добавляя к спецэффектам еще и зубовный скрежет и матерные выражения… Посетителя пора впускать!

Верещагин проник через распахнутую мной дверь, лишь слегка кивнув мне – решительно и властно, как очевидный самоуверенный сатрап. Мне ничего не оставалось, как встретить его милой, лучезарной улыбкой. Олег был высок, строен, быстр, как кобра во время рокового броска, но одновременно и наивен, как та куропатка, для которой предназначался змеиный яд. Его прирожденную тягу к элегантности подчеркивал идеальный, подогнанный по самой последней косточке костюм, белоснежная рубашка и итальянский галстук – последний крик моды. Он нехотя стал разуваться, отдавая себе отчет в том, что тапочки ему будут предложены ветхие и намного менее опрятные, чем даже его уличные ботинки. Но таков был ритуал в доме хозяина и Олег вынужден был ему подчиняться. Потом он смерил меня и мое одеяние критическим взглядом. Я тоже взглянул в большое зеркало, висевшее в прихожей, сравнивая два отражения – элегантного плейбоя, то есть Олега, и взрослого детдомовского подкидыша, то есть меня… Сравнение было, естественно, не в мою пользу.

– Саша, ты, как всегда, оригинальничаешь: я ищу тебя по всему городу – здесь он, конечно, приврал! – вечно ты скрываешься по "конспиративным квартирам". У тебя дома никто не может пояснить, куда уехал хозяин, потому что твоя квартира пуста. Ты даже не оставил "темную женскую личность" для ответов на звонки или вопросы посетителей…

Я слушал его речь молча. Для чего тратить слова на ритуалы или на игру в "невежливое возмущение". Кто имеет право меня учить тому, как мне жить, где и с кем проводить время, кого оставлять "на связи", а с кем вступать в "связь"?

– Я по наитию действовал. – продолжил Олег свое нытье. – Догадался, что ты скрываешься в квартире Владимира, на Гороховой-30… Тебя можно понять: естественное влечение к комфорту. Дома-то ты давно превратил в "сарай", заваленный книгами… Но привычки свои босятские ты и в этот дом перенес: тапочки предложил, вынутые словно из жопы. Догадываюсь, что меня ждет, – мясо, отбиваемое на стене или подоконнике, чрезмерные запасы водки в холодильнике и прочее…

Это он намекал на то, что я обязан его покормить!.. Что такое "прочее" – он не уточнил, но можно было догадаться: работа без сна и отдыха над книгой, перемешанная с "женским вопросом". Как раз с бабами в период работы над книгой я завязывал напрочь, но пил регулярно, правда, по понемногу – для тонуса, для борьбы с бессонницей… А вот перебрался в квартиру Владимира только ради книг, тех редких, которых у меня не было. Володя, уезжая, всегда просил меня "приглядеть за домом", оставлял ключи, и был рад, если я пользовался его обширной библиотекой, собранной по какому-то особому "компасу". На днях Владимир Сергеев – сын моего давнего другу, к сожалению, рано ушедшего из жизни при весьма загадочных обстоятельствах, – должен был вернуться из срочной заграничной командировки. Я ждал его приезда, потому, что любил этого человека и надеялся на "подпитку" энергией, жизнелюбием, новостями из "чужого мира".

– Заткни фонтан, – как мог ласково я остановил речь Олежека, – проходи в кабинет, говорун. Меня ждут некоторые хозяйственные дела.

Олег не ошибался. Следующим пунктом моего ритуального обхождения с гостем было навязывание экстренного кормления – этим актом я как бы демонстрировал истинно русское хлебосольство. Не слушая возражений гостя – Олег всегда прикидывался человеком, только что плотно отобедавшим в "Метрополе", – я вынимал из морозильника кусок замороженного мяса и специальным ножом-пилкой отделял от него два порядочных шматка ледяной белковой массы. Оттаивание проводилось в экстренном режиме – под струей слегка теплой воды. Затем эти куски животной плоти тщательно отбивались. Дабы не будить соседей громом столешницы, "отбивание" проводилось на внешней, капитальной стене кухни – звук глушился ее массивностью, да и удар у меня уже был отработан специальный, "щадящий".

Олег знал, что возражать и бороться со мной бесполезно – я ведь воспринимал его посещение, как повод для выпивки и основательного закусона. В обычные дни любой хозяин ленится заниматься кухонными работами. Для таких целей нужно в доме держать женщину, но это по теперешним временам и дорого, а, самое главное, хлопотно!.. Суровые времена "перестройки" все основательно перепутали в головах моих сограждан, а женщины так просто "сдвинулись по фазе" – разучились дифференцировать постель и кухню. Да и пить они стали теперь больше, чем мужики, – там где раньше хватало двух бутылок, теперь требовалось четыре!

Пока я молотил мясо, а потом стирал брызги по стены, Олег принялся совать нос в мою рукопись. Он был неохоч до чтения – по-моему, давно остановился в литературных изысках на уровне сказок братьев Гримм – но заполнить минуты вынужденного ожидания чтением "первочка", "свежатинки" был горазд. Конечно, потом он будет приставать ко мне с вопросами, даже советами по поводу того, как нужно писать исторические романы, хотя разбирался в том, как свинья в апельсинах. Но меня уже давно не удивить "верхоглядством" – это основная болезнь моего друга. Существует такая порода людей: если они, например, освоили правила ведения боя на ринге "ad maksimum", то им обязательно кажется, что и во всех остальных делах они могут являться "великими тренерами".

Олег, нет слов, берег костюм от мясных брызг и кухонного чада, а потому уединился в моем кабинете. Когда я заглянул ненароком туда, то мог заметить, что "великий тренер" внимательно и с интересом читает только что испеченную мною концовку первой главы. Ее суть не трудно было вспомнить самому автору…

"Святая Земля была завоевана не одними сеньорами, но целыми народами, лихо откликнувшимися на призыв папы к Священной Войне, оглашенный в Клермоне. Многие паломники моментально поменяли тяготение к смиренной молитве на азарт воспользоваться разящим оружием. Огромные толпы страждущих перемены мест, военного безделья, дармовой жратвы, жажды крови и наживы двинулись в сторону Константинополя – к месту сбора армий Крестоносцев. Толпа выделила неожиданных, почти мифических, предводителей своей новой страсти. Фольклор сохранил многоцветные истории прежде всего о Петре Отшельнике – человеке, родом из Амьена, что во французском королевстве, давно посвятившим себя одинокому проживанию в лесу, молитве, посту и проповеди. Да, это был талантливый оратор, умевший в те далекие времена, когда люди не закабаляли себя обязанностью регулярного просмотра телевизионных программ, самого тесного общения с радиоприемником, балдежа у театральных подмостков, а собирались маленькими или большими кучками на открытых площадках – в поле, на опушке леса, на ярмарке – своими речами зажечь огонь в душах слушателей. Петр Отшельник был маленького роста, хилого телосложения, тщедушный. Но он обладал способностью почти гипнотического воздействия на толпу – особенно глупую, неразвитую, дикую, подверженную почти животным инстинктам.

Молва вещала о том, что Петр Отшельник первый раз добрался до Святой Земли в качестве обычного паломника. Он повстречался с патриархом города – достойным человеком, ищущим поддержки у христианского мира в борьбе с исламскими ортодоксами. Петр Отшельник был прирожденным проповедником, а может быть, и святым человеком, потому он предложил патриарху свое посредничество в передаче обращения к христианам всего мира. Патриарх, найдя в Петре Отшельнике сострадание к своим мольбам, воскликнул: "Брат Петр, Господу Нашему, если Он того захочет, хватит наших стенаний, слез и молитв. Но мы знаем, что наши грехи еще не прощены, и Господу есть за что на нас гневаться. Но молитва бежит в этом краю, что за горами, во Франции, есть народ, называемый франками, и все они добрые христиане; и поэтому Господь Наш даровал им великий мир и огромное могущество. Если же они сжалятся над нами, то пусть молят Господа нам помочь или держат совет, как это сделать, мы же надеемся, что Господь пошлет их нам на подмогу, и явит им свою милость, чтобы они могли исполнить наш труд; ибо вы видите, что от греков из константинопольской империи, наших соседей и родичей, мы не получаем ни совета, ни помощи, поскольку они сами повержены и не могут защитить свои земли".

Петр Отшельник, выслушав трогательную речь, прослезился и дал клятву: "Обещаю вам, что, если Господь доведет меня до тех мест, поведать нашему сеньору папе и Римской Церкви, королям, князьям и родичам с Запада в точности, как обстоят дела на святой Земле"…

В проеме кухонной двери появилась фигура Верещагина – ему не терпелось продемонстрировать свои представления о художественной литературе. Критик хренов, неуч, кандидатишко физико-математических наук!.. Сам не ведает, когда первая конституция России была принята, а туда же… метит в литературные эксперты…

Однако гость имеет право высказаться, но только, вестимо, в деликатной форме…

– Господин писатель, сдается мне, что твой Петр Отшельник по описанию уж очень похож на нашего Яшу Свердлова – блестящего большевистского оратора и мастера-интригана. Ты, наверное, и на "национальный вопрос" намекаешь – речь то идет о землях Израиля.

Надо сказать, что "еврейский вопрос" как раз был актуальным и животрепещущим для Верещагина – что-то в его генетических структурах было разбавлено соответствующими биологическими соками. Но только почему же такие подарки судьбы нужно воспринимать, как повод для рефлексии? Я, например, остаюсь совершенно спокойным, когда начинается разговор о нормандских бандитах-завоевателях, покоривших древних славян, да основательно пощекотавших печенки англичанам, французам, голландцам и другим народам, поселившимся по берегам морей. Набеги норманнов – были просто бичом для многих государств в средние века. Рюриковичи – это же варвары, бандиты, шутя покорившие сперва северо-западные территории будущей России, а потом и всю Киевскую Русь. Вплоть до Ивана Грозного корень такой власти держал подданных славян в страхе и трепете. Если хорошо разобраться, то и на Востоке, на Святой Земле с трудом найдешь чистый еврейский корень – их же топтали арабские племена, а затем европейцы жестокими Крестовыми Походами. В моем генофонде, как и у любого, так называемого, "русского человека", напутана масса бандитских кровей.

– Олежек, ты охолонись немного, подожди с критикой, читай пока внимательно рукопись, если уж влез в нее носом без моего разрешения. Сейчас выпьем, откушаем что Бог послал – все одно в сути Крестовых Походов без бутылки не разберешься!..

Верещагин пробурчал что-то неопределенное и на мягких лапах удалился восвояси. Мой друг никак не мог взять в толк, что "люди из народа" часто превращаются в мифологических героев даже более основательных, чем воистину Великие. Карл Великий, например, заслужил роль эпического героя только спустя три столетия после смерти, а вот тщедушный проповедник, называемый в народе Куку-петром (малышом Петром – по-гречески), разъезжающий в тунике из грубой шерсти с капюшоном на сереньком ослике по пыльным дорогам Азии и Европы, стал популярной персоной еще при жизни. Однако в трудные минуты Крестовых Походов наш герой преображался в отъявленного труса и не гнушался заурядным дезертирством. Так, кстати, вели себя и большевики в годину Гражданской войны…

Я чувствовал, что Верещагин опять углубился в рукопись, и его самовлюбленный ум сейчас расшифровывал логику моих представлений о Крестовых Походах. Он перенесся в район россыпей краеугольных камней истории.

"Петр Отшельник благодаря мастерским проповедям стал предводителем первой Крестовой экспедиции. В Поход для освобождения Святой Земли первыми собрались бедняки. Им было нечего собирать, ну а потерять голытьба могла только свои цепи – иного им не светило, легкая нажива или отпущение грехов было мифом!.. Их порыв сцементировал народный выдвиженец Петр Отшельник – о нем уже слагали песни. В том эпосе Петра награждали густой седой бородой, дающей силу всевластного Джина. Популярность святого человека переходила и на его осла: влюбленная публика выдергивала из ослиной гривы волоски, признавая их за символ счастья и успеха. Осел мучился от такого особого признания его заслуг, дичился толпы, ревел и лягался, старался убежать от почитателей. Каждый должен научиться защищать сперва самого себя, а уж потом и Святую Землю.

Уже в мае 1096 года маленький человек на осле покидал Лотарингию в компании с огромной толпой желающих наказать притеснителей христиан. Дорога была длинною в вечность, потому что для многих это предприятие закончится смертью, и своей родины они уже никогда не увидят. На одном порыве прошли Намюр, Льеж, Ахен, и уже в святую субботу Петр разбил лагерь под Кельном. Голодраное воинство сливалось с толпами бедняков, ведомых другими проповедниками. Здесь был Вальтер, наделенным потрясающе верным прозвищем – Неимущий! Его товарищи – Вальтер де Руасси, Вильгельм, Симон, Матвей и несколько других голодранцев, чьи имена и прозвища история не сохранила, но они были выделены толпой в предводители.

Набралось по некоторым оценкам до 60 тысяч человек, но более точные подсчеты ограничивались 15-20 тысячами. Шли все вместе – мужчины, способные держать оружие, но тянулись за воинами и старики, женщины, дети, паразитирующие на возможностях Крестового Похода. Эта лавина приобрела свойство "снежного кома", потому что "идеологическая обработка" – проще говоря, подстрекательство через проповедь – делала свое дело. Беднота почти поголовно стремилась уйти от постылой жизни. Семена проповеди, падавшие на благодатную почву недальновидности, моментально произрастали, давая отменный урожай, но не святости, а воровства, бандитизма, грабежей населения, попадавшегося по дороге. Ведь грехи-то были уже отпущены авансом самим папой – наместником Бога на земле.

Войско Петра Отшельника покинуло Кельн после восемнадцати дней отдыха, то есть 19 или 20 августа 1096 года. Ему удалось провести свое войско через Германию, Болгарию, Венгрию без происшествий. Однако Вальтер Неимущий, двигавшийся со своей "братвой" отдельно, в Болгарии в ответ на отказ предоставить продовольствие, ответил разграблением Белграда. Шайки его головорезов ловили местное население и нещадно избивало. Только авторитет Петра Отшельника позволял ему сдерживать грабежи и, вместе с тем, добиваться снабжения дикой толпы продовольствием. Но и ему не всегда сопутствовала удача. Группа отбившихся паломников после ссоры с местными болгарами подожгла мельницы, расположенными вдоль Моравского моста. За виновниками была устроена погоня войска правителя Ниша. Арьергард бедняков-крестоносцев был настигнут и нещадно разбит: многих взяли в плен, отобрали сундук с награбленными ценностями.

Петр собрал остатки своего войска и прибыл в Софию для краткой остановки. Ему разрешили разбить лагерь только в Бела-Паланке. Там Святого человека впервые встретили посланцы императора Константинополя Алексея Комнина, поставившие жесткие условия, только после выполнения которых крестоносцы могли получить провизию. Выполняя строгие предписания толпа, не задерживаясь более трех дней в одном городе, доплелась наконец-то до Константинополя. Весь переход от берегов Рейна до Босфора занял чуть больше трех месяцев.

Интересные исторические зарисовки сделала родная дочь императора Константинополя Анна Комнина. Дело в том, что народы этой древней цивилизации смотрели на пришельцев из Европы, как на дикарей, варваров и их удивляло многое. По словам дочери императора: "Самодержец собрал ответственных военноначальников Ромейского войска, приказал заранее приготовить по пути следования крестоносцев запасы провизии. Но предупредил, что в случае попыток грабежей коренного населения, придется обстреливать и отгонять отряды пришлых людей".

Крестоносцы из бедноты так распоясались, что принялись даже сдирать свинец, покрывающий купола церквей. Император поспешил переправить толпы паломников на восточный берег Босфора. Для постоя крестоносцам была отведена крепость Цивитон неподалеку от Еленополя, на берегу Никомедийского залива. Пришельцы придавались разнузданному грабежу, ссылаясь на то, что находятся на вражеской земле. Тут уж вовсю и без прикрас проявились истинные мотивы "святого похода" – голодранцы спешили прибрать к рукам все, что плохо и хорошо лежит. А "крупные звери" с графскими титулами пойдут по следам голытьбы, но будут отвоевывать для себя целые города и крепости. Вполне закономерно происходили и распри между крестоносцами внутри лагеря: там сталкивались интересы ломбардцев, немцев и французов. Многие отряды рвались вперед, забывая об осторожности, преследуя только одну цель – наживу. На исходе сентября месяца отряд германцев захватил крепость Ксеригор, что расположена в четырех днях пути от Никеи. Турки, сперва отрезав в пагубную жару от источников воды основную массу народа, устроили настоящую бойню крестоносцам.

Петр Отшельник на время отлучился в Константинополь для переговоров о продовольствии, его отряд тут же, оставив в крепости Цивитот беззащитных женщин и детей, отправился грабить поселения в долине Дракона. Там грабители влипли в хорошо организованную засаду: турки сперва перебили мужское воинство, а затем обрушились на женщин и детей, спрятавшихся за стены Цивитота. По словам императорских хронистов и Анны Комининой, из костей погибших крестоносцев к 1101 году была сложена огромных размеров гора. Позже будет воздвигнута стена из камня, щебня вперемешку с костями убиенных – она станет гробницей-памятником крестоносцам. Отсюда возьмут начало многие легенды, вошедшие в народный фольклор: "Песни о пленниках", "Песни об Антиохии", "Взятие Иерусалима". Но крестоносцев уподобляли и с бродячими бандитами, и нищими проходимцами, и с участниками сказочных битв в пустынях. Красива легенда о крестоносцах, строящих дворец для "Карборана" – для султана по имени Кербоги. В другой легенде разбросанные по пустыне крестоносцы из бедноты выбрали себе королем рыцаря по имени Тафур. Они вскоре превратились в проклятых пожирателей человечины – в тафуров.

Весь такой новоявленный эпос, наделенный огромным "душком" грехопадения, сконцентрировался вокруг Петра Отшельника. Однако, дурная слава только усилила обаяние его исторического образа. Все выдававшееся под знаком наивной, но "абсолютной правдивости", приобретало идеальную красивость. Чего стоит, к примеру, "Песнь о Рыцаре с лебедем". Песнь начиналась милыми словами: "Мы споем вам про Круглый Стол, но я не хочу вам поведать ни басен, ни лжи, я вам спою песнь, не лишенную притягательности, ибо она является правдивой историей, а потому истинна"…

По стопам той же "народной мудрости" продвигались и большевики, их последователи, завалившие грудами печатной лжи прилавки книжных магазинов, газетных подшивок. Но их вели ленинские тезисы о справедливости партийного вымысла, создающего самые справедливые легенды, способные конкурировать даже с реальностью.

"Песни в те века превозносили не столько победителей, сколько побежденных, поскольку логика событий была такова: Крестовый Поход, по мнению папы и многих христиан, был жертвой во имя Бога. Значит "Герой" должен стать мучеником! Если языческий герой есть победитель, то библейский герой – мученик, подобно Иисусу Христу, распятому за любовь к ближнему!..

Крестовый поход бедноты по внешней окраске воспринимался официальной религиозной идеологией, как героическая жертва. Папский легат Адемар Монтейский величал поход "помощью бедным" и предупреждал: "Никто из вас не сможет спастись, ежели не будет почитать бедных и помогать им. Ведь они каждодневно должны возносить молитвы Господу за ваши грехи". Трогательность подобных воззрений доходила до парадоксов: с 1212 по 1213 годы был организован крестовый поход детей, но это уже была коварная утопия!"…

Олег Верещагин опять прибежал ко мне на кухню, пылая негодованием, когда стол был почти накрыт, но "наш барон" не поспешил броситься помогать мне в сервировке стола, он только давал указания:

– Саша, я не вижу соли на столе, и хлебушка необходимо еще подрезать. А почему же нет квашеной капустки, соленых огурчиков, маслин?

Можно, конечно, было одернуть тунеядца, но я прощал ему и более серьезные грехи. Я только ласково поправил друга, чтоб он не потерял контроль над обжорными эмоциями окончательно.

– Уймись, сука пушистая! Что же я сейчас, ночью, побегу искать тебе квашеную капусту, огурцы и маслины. Подумай ты своей кандидатской головой, напряги физико-математические способности. Будешь есть и пить, что дадут! Это только тебе одному повезло: эксплуатируешь своих сердобольных сестричек на домашних работах, а я привык к спартанской жизни…

Олежек, вообще-то, весьма быстро приходил в норму: спускался с облаков на землю, но выпивал водки после моральной встряски больше, чем обычно. В революционные праздники он совершенно не пил, словно бы ждал призыва – "К оружию, братья!" Но Зюганов молчал, сытый и довольный своей ролью в современном международном рабочем движении, персональным автомобилем с "мигалкой", бесплатной дачей, шикарной квартирой, очень далекой по комфорту от "подполья".

Олег не стал больше вертеться у меня на глазах, а убежал в комнату дочитывать, взволновавшие его тексты. Он только буркну мне на ходу:

– Вообще-то, можно было накрыть и в комнате стол. Чего ж ютиться по кухням, как заговорщикам-диссидентам…

На последнюю реплику я даже не посчитал нужным отвечать. Бить надо буржуев недорезанных! Вот мой ответ международному империализму…

А Олег, конечно, завис на той части рукописи, в которой описывается судьба рыцарей-баронов. До таких описаний Олежек был охоч невероятно. Сказывались генетические комиссуры из сфер настоящего и прошлого. Тоже мне, нашелся Гусинский недорезанный!..

Да, конечно, Олежек читал не отрываясь мои тексты, я даже засомневался, стоит ли его звать к столу – может быть, сожрать все за двоих. Верещагин читал и удивлялся: "Армии баронов были полная противоположность современным войскам, прежде всего, по организации. Барон собирал своих вассалов под знамена по строго определенному регламенту: только на сорок дней можно было закабалить воинство. По истечении такого срока вассал имел право покинуть поле боя, не обращая внимания на исход сражения. Городское ополчение имело право отходить от своего города только на расстояние одного дневного перехода. Естественно, что Крестовый поход в далекие земли ставил перед баронами совершенно другие задачи: возникали не только потребности чисто военные, но и экипировочные, продовольственные.

Можно считать удачей, что все войско шло к Константинополю разными маршрутами. Но даже тогда возникли некоторые трудности связанные с тем, что предшествующий "поход бедноты" истощил запасы провианта в отдельных территориях и оставил недобрую славу об "европейских варварах". В войсках крестоносцев было объявлено о смертной казни любому, кто будет уличен в воровстве, грабеже, насилии.

Понятно, что Византия демонстрировала своим отношением к Крестовому Походу готовность к порабощению Востока. Мерещились многим невероятно-грандиозные события. В свою очередь, европейское воинство лицом к лицу встретилось с иной культурой, ее творцом была развитая греческая нация, намного обогнавшая в развитии своих северных и западных братьев-христиан. Поскольку папа назначил Константинополь местом сбора Армий Крестоносцев, то все обязаны были подчиниться такому решению. Однако расхождения интересов быстро выявились: все были негативно настроены к императору Алексею, многие имели стычки с его сановниками и войсками. За движением крестоносцев следили специальные воинские патрули, пытавшиеся пресекать грабежи и анархию.

Алексей, прежде всего, потребовал от именитых руководителей армий принести ему клятву на верность, то есть стать его вассалами, что, естественно, не входило в планы крестоносцев. Но император мог в любое время воспользоваться самым верным способом воздействия на чужеземцев – ему было легко прекратить поставку продовольствия. Голод являлся хорошим рычагом воздействия на крестоносцев, судьба и главный в данном случае ее водитель – император неоднократно им пользовались. Неожиданно Алексей нашел верного помощника в рядах крестоносцев – это был нормандец Боэмунд Тарентский, самый беспокойный, коварный и неутомимый авантюрист. Он и Сицилию-то захватил практически в одиночку.

Боэмунд был скор на любой обман ради достижения собственных целей. Он не останавливался перед невероятной резней, обманом, подлогом. Но сердце Анны Комниной, видимо, было покорено неординарной, страшной личностью. Она оставила запись о нем: "Не было подобного Боэмунду варвара или эллина во всей ромейской земле. Вид его вызывал восхищение: большой рост – почти на локоть выше самого высокого воина – живот подтянут, бока и плечи широкие, грудь обширная, руки сильные, идеальные пропорции. Волосы светлые, пострижены относительно коротко, лицо выбрито, глаза голубые. Весь облик Боэмунда был суров и звероподобен, его смех для других являлся рычанием зверя".

Сам Боэмунд без проволочек и оговоров согласился принести клятву на верность императору Византии и через некоторое время склонил к ней и всех остальных рыцарей. Боэмунд много сделал для того, чтобы взять город Антиохию, но еще более настойчивую деятельность он развил для того, чтобы взятый осадой город перешел к нему во владение"…

Наконец, узы товарищества и зов голода принудил меня позвать Олега к столу: мясо простывало, а водка приятно леденила пищевод даже на расстоянии, одним своим видом. Запальный сок фонтанировал в полость желудка, как Петергофский "Самсон".

Странно, но Олег при первом же моем призывном окрике легко оторвался от рукописи, и это даже несколько покоробило мое авторское самолюбие. Мы сели за стол, нагрузили снедью тарелки, наполнили рюмки… И тут сказалась давняя и тяжелая хроническая болезнь моего друга – он принялся произносить тост. Тосты у Олега всегда были продолжительными, бестолковыми, но обстоятельными…

– Господин писатель, вольный книжник, самозванный мастер слова! Сашка друг! Гонорары твои псы съели, но ничего – не волнуйся, попадешь в тюрягу, мы тебе подкинем!..

Я сперва не мог врубиться: что за чертовщину он мелет? Но потом вспомнил старинный фильм "Дело Румянцева" и понял, что Олежек цитирует из него кусочек… Именно в том фильме маститый вор диктует мальчику письмо в тюрягу, таким образом "переводя стрелки" на безвинно пострадавшего шофера Румянцева, прекрасно сыгранного артистом Баталовым. Я позабавился началом тоста, но, однако, сделал для себя и некоторые выводы.

– Олежек, насколько я тебя понимаю, ты решил спонсировать выход в свет моей новой книги про масонов? Или тебя главным образом заботят мои перспективы попадания в "тюрягу"?

Верещагин недовольно поморщился – он страшно не любил, когда его перебивают, курочат тост.

– Саша, ты все же плохо воспитан! Ломаешь весь кураж! Неужели ты думаешь, что оплата издания книги для меня проблема. Я оплачу и издание твоего полного собрания сочинений – в твердой обложке, с иллюстрациями от лучших художников – ты только пиши! Издание "полного собрания", естественно, происходит после кончины автора: полного отказа писать или перехода в мир иной… Ты-то что предпочитаешь?..

Это, конечно, уже была месть! Гадкая и коварная. Олег загонял меня в мышеловку…

– Я предпочитаю, чтобы ты закончил свой тост побыстрее, и мы спокойно выпили бы тогда!.. – уточнил я свои желания.

– В этом вопросе, как говорится, у нас тобой, Александр, полное совпадение во взглядах. – Олег как бы выправлял свои эмоции, но еще не погасил недовольство моим вмешательством полностью. – Саша, меня всегда удивлял твой выбор тем для новых книг: были же и другие врачи-писатели – например, Чехов, Вересаев, про современных "комиков" я уже и не говорю – но они выбирали, с позволения сказать, "легкие темы". "Бытовщина" была сферой приложения их творческого таланта. Но ты все время лезешь в сферу скользких и даже опасных тем!..

Олег впился в меня глазами, словно пытаясь вычленить корень моих творческих потуг. Он воспринимал меня, конечно, как вещь в себе. И общение с тайной его – постороннего наблюдателя за творческим процессом – сильно возбуждало и озадачивало. Он все еще не хотел верить в то, что творчество – это таинство. Понять его истоки, мотивы, законы развития может только человек, втянутый Божьим промыслом в круг сложных отношений мифического и реального. Но меня сейчас беспокоило другое, я видел, что водка в рюмках согревается, а мясо остывает. Мне удалось сломать "творческий порыв" Олега – я не позволил ему проговорить свой тост битый час, но необходимо резво переходить к другому виду таинства – к "пьянке"…

– Я понял вас, мой юный друг, – "пепел Клааса стучит в вашем сердце". Но скажи откровенно: ты желаешь выпить до того, как и водка, и пища потеряют товарный вид?..

Олег не был поэтом, но иногда начинал говорить стихами, именно этого я и стремился избежать…

– Олежек, солнышко, раздвинь губки! – я предлагаю быстро продвинуться к основной цели. – начал я почти что цитировать довольно старый анекдот. – Пьем залпом, стоя, запрокинув голову, как породистые пианисты после заключительного аккорда при исполнении потрясающей симфонии…

Верещагин поморщился, но не от надвигающейся перспективы выпить залпом и даже не от моей скабрезности, заимствованной из старого анекдота, а потому, что его потрясающий мудрый тост был скомкан уже в самом начале…

Сила влечения к спиртному у продвинутых алкоголиков все равно выше всех других посылов. И мы, крякнув, выпили стоя, запрокинув головы, только получилось у нас это не как у знаменитых пианистов, – строго говоря, мы оба толком и не знали с какого боку подходить к пианино, – а как у цапель, со смаком заглатывающих холодного, скользкого лягушонка!..

Ели мы молча, не чавкая, но покрякивая изредка от восхищения здоровой пищей: мясо великолепно дошло под огромным количеством лука, нарезанного тонкими колечками. Гарнир из лука – это наше с Олегом признанное "объедение"! Не было огурчиков и квашеной капустки, но я откопал в холодильнике из старых запасов салат "Дунайский", приготовленный руками волшебницы, кудесницы – моей давней пассии Светочки, теперь навещающей меня крайне редко. Подозреваю, что у нее появилось новое "увлечение"! Старая любовь – крепче новой, поэтому ее появление сочеталось с любовью и кулинарными откровениями. И я ценил такое сочетание больше всего на свете – ведь здоровый мужчина всегда чувствует себя "голодным" во всех отношениях. Мы не развивали со Светочкой запретную тему, поскольку были вольными птицами и ценили свою свободу больше всего в жизни. В нас обоих было что-то от масонов, но повернутых к несколько анархическому толку.

Салат "Дунайский" готовился по особому рецепту, в нем было все – и капустка и огурчик и помидорчик, лук и сладкий перец. Это было особое кулинарное творение. Мы с Олежеком, не сговариваясь, наслаждаясь остротой салата, быстро, почти по-военному, опрокинули еще по три рюмахи и глубоко задумались – каждый о своем, естественно!..

"Первичный образ рыцаря, отправляющегося в Крестовый Поход и оставляющего дома верную жену, но на всякий случай заключающий ее зад и перед в железный "пояс целомудрия" надуман. Слов нет, всякие бывали истории: был и "пояс целомудрия", отмыкаемый разворотливым любовником запасными ключами, женская печаль, успокаиваемая юным пажом и прочее. Но большинство достойных жен забирали своих детей и сопровождали мужей-рыцарей в дальнем походе, терпя лишения, опасности и неудобства наравне с мужчинами А самым серьезным испытанием в том походе была "жажда"! Но уже в первом походе, при взятии Иерусалима, когда все близлежащие источники воды были отравлены или засыпаны, именно самоотверженные женщины налаживали доставку воды из дальних источников. Жена рыцаря Раймунда Сен-Жилльского – Эльвира Арагонская, происходившая из семьи испанских королей, была верным помощником в трудном походе своему мужу. Она потеряла сына Альфонса, умершего в походе, но у верных супругов на Святой Земле в замке Мон-Пелерен родился другой сын, названный Альфонс-Иордан.

Ида Австрийская – известная красавица, закаленная спортсменка, – "взяв крест", в едином строю с баронами участвовала в боях во время Второго крестового похода. Она сопровождала Вельфа герцога Баварского, была смелой амазонкой, но пропала во время битвы при Гераклее, где французское войско потерпело страшную катастрофу. Говорили, что ее пленили, и она закончила свою жизнь в далеком гареме, родив будущего мусульманского героя Зенги, завоевавшего Эдессу.

Маргарита Прованская, жена Людовика Святого, вместе с мужем пустилась в его первый крестовый поход: в Дамьетте армия крестоносцев потерпела поражение, Людовик был пленен, а Маргарите пришлось рожать ребенка именно в эти страшные дни. Почувствовав приближение родовых схваток, она попросила всех присутствующих покинуть комнату, а оставила подле себя только восьмидесятилетнего рыцаря, наказав ему отрубить себе голову как только сарацины ворвутся в крепость. Слава Богу, что сарацин удалось в тот день не подпустить к стенам крепости.

Уже на следующий день после родов героическая женщина организовала сопротивление маленького войска, охранявшего крепость, уговорила итальянских, пизанских, генуэзских купцов остаться в городе, взять под свой контроль небольшой запас продовольствия. Она спасла город, его население и покинула крепостные стены только уже перед самой сдачей крепости. Маргарита Прованская направилась в Акру, где и нашла своего мужа. Супруги вели себя мужественно в плену, олицетворяя идеалы Бесстрашного Рыцаря и Верной Дамы Сердца.

Но были и другие примеры: можно вспомнить скандальную хронику Альеноры Аквитанской – жены Людовика VII. Знатная дама спуталась со своим дядей – красавцем Раймундом де Пуатье, бывшим князем Антиохийским по своей законной жене. Вторая жена Балдуина Булонского – армянка по происхождению, Арде – была обвинена во множественных прелюбодеяниях".

Я мог бы и далее топтаться на месте, в этой грязной луже, наполненной женским пороком, но мне хотелось идеализировать женщину прошлого, хотя бы для того, чтобы незаметно переправиться к настоящему времени. Трудно не понять аксиоматическое явление: все события развиваются по спирали. То, что было когда-то, обязательно повторяется – практически, по схеме той же логической концепции. Женщина здесь – не может быть исключением!.. Потому я не был в обиде на мою Светочку. Честно говоря, широта моих взглядов на женский вопрос была безгранична еще и потому, что я сам недавно был "сражен" моим новым домашним врачом. Однако, то – особая история, требующая спокойного, неспешного изложения, не в момент "насыщения", а значительно позже, когда приятная плотская благодать уже разольется по всем членам…

Мы с Олежеком быстро хлопнули еще по рюмашке!.. Состояние образовалось близкое к невесомости – все же выпито уже было порядочно для интеллигентов, ответственных тружеников зримого фронта умственного труда… Первые пол-литра заканчивались, но мы не грустили, "да не оскудеет рука дающая – льющая"…

Мы извлекли из холодильника следующую порцию "Санкт-Петербургской", разлили и призадумались, "а сыр во рту держали"…

– Саша, скажи, открой тайну: куда двигаешься ты издалека? Ведь речь-то должна, если судить по названию книги, идти о масонстве?

Я должен был отвечать на прямо поставленный вопрос, хотя, если бы Олег не спешил, то все мог бы прочитать и сам в этой книге.

– Олег, все очень просто, как все гениальное… Ростки психологии масонства, которое созреет, как вид особой организации отношений между избранными людьми, были посеяны в ходе Крестовых Походов. Это мое категоричное убеждение! Тогда был посеян, а потом обобщен опыт адаптации к условиям существования избранного воинства в окружении бесчисленных врагов.

Я посмотрел на моего друга более, чем внимательно. Мне было нужно понять, что он знает о жизни, вообще, и о тайных ее сторонах, в частности. Я хотел измерить невидимой меркой то, сколько он горя успел хлебнуть после рождения на этой Земле, в процессе общения с себеподобными…

– Суди сам: 17 июля 1099 года, то есть через два дня после успешного штурма Святого Города бароны-рыцари выбрали себе вождя. Главная задача такой фигуры состояла в том, чтобы организовать охрану отвоеванных Святых мест – в том, собственно, и состояла главная цель Крестового Похода. Надо помнить, что многие рыцари собирались после удачной военной экспедиции возвращаться домой, в Европу.

Верещагин сделал попытку перебить меня каким-то частным вопросом, но я был тоже крепким орешком:

– Олежек, "не суетись под клиентом". До всего дойдем последовательно и постепенно – методом дедукции, как маститые пинкертоны. А пока заметь: Выбор рыцарей остановился на Готфриде Бульонском – на самом "благочестивом"! Бароны искали и нашли человека, обладавшего моральными достоинствами, умом, чистотой души, позволявшими его приравнять к воплощению рыцарского идеала. Это, как сказали бы нынче, был "стандарт" Рыцаря! Понятно, что такой образец не шел ни в какое сравнение с нынешними "государственными мужами" – говнюками даже по самому общему определению.

Верещагин опять засуетился, и я заподозрил новые интеллигентские происки с его стороны: опять пойдут малозначительные, частные вопросы. Я, видимо, не вовремя поперхнулся "Дунайским салатом", и Олег воспользовался временной вынужденной паузой.

– Саша, Саша, ты все время затыкаешь мне рот! А я считаю, что настало время выпить за избрание нового короля рыцарей, за Готфрида Бульонского…

Вот так всегда у Олега: он может размениваться на тостовые панегирики и пропускать суть – а суть состоит в том, что необходимо срочно "добавить"! Мы выпили, стоя – за "друга", за отца международного рыцарства – за Готфрида-благочестивого. Это вам не администраторы новой формации, больше говорящие, чем делающие. В Санкт-Петербурге они уже сумели провалить даже ремонт городского метрополитена на станции с символичным названием – "Мужество"… Пили мы, гордо запрокинули головы, но теперь уже, как славные рыцари, только что закончившие важное сражение. Тяжелые шлемы были сняты, характерным движением головы поправлены мокрые и спутавшиеся от благородного пота волосы, ниспадающие на плечи… Когда закусили и осознали, как смогли, что произошло сейчас и тогда – на выборах нового короля, я продолжил:

– Олег, дружище, ты меня уважаешь?.. или так себе?.. Тогда давай быстренько и без разговоров еще по одной!..

Что-то – какая-то очень важная мысль – мешала языку шевелиться во рту и строить связанную речь… Огромным усилием воли мне удалось все же изловить эту негодницу, собрать, как говорится, мысли в кулак:

– Олег, ты оцени, пожалуйста ситуацию! Кто из современных дельцов мог бы так поступить, как поступил Рыцарь Готфрид: он же отказался от звания Короля!..

Глаза у Олега полезли на лоб. Было понятно, что даже он – мой верный друг, благороднейший человек, ни при каких обстоятельствах не отказался бы от должности "Короля"…

– Олег, в том-то и состоят отличия истинного Рыцаря от самозванца, а таких самозванцев, как ты понимаешь, расплодилось сейчас огромное количество. Весь народ развратили большевики этой сраной идеей – "пролетариат – гегемон". Теперь выскочки из калачного ряда, из глухой провинции ринулись покорять "вершины власти"!..

Нет слов, одни междометия! С горя мы с Олежеком, конечно, еще дернули по одной,.. потом – еще и еще! Но то было с огромного горя – от ощущения неотвратимого измельчания человеческой души, от поругания матери-родины… Рыдали мы с Олежеком, примерно, минут пятнадцать, запивая наше неутешное горе водочкой. Закусывать тогда, кажется, совершенно прекратили, и это скоро дало о себе знать… Я уже, как ни старался, никак не мог донести до моего друга мысль, высказанную достойным рыцарем Гвибертом Ножанским: "Благородный Готфрид просто не желал носить золотую корону там, где Христос носил терновый венец"!

Перед глазами все время менялись два лица – нынешнего губернатора и моего бывшего директора по части медицинского страхования. Я все время пытался взгромоздить на эти дурьи головы по "терновому венцу", и у меня ничего не выходило… Шутовской колпак или арестантская шапочка им подходили больше… Как-то незаметно, на исходе второй бутылки, мы ткнулись рылами в Дунайский салат и затихли, видимо, минут на сорок – пятьдесят! Было тихо, благодать ласкала наши буйные головушки, мы похрапывали в два голоса, отлетев душой вполне далеко – за границы социальных катаклизмов…

Когда винные пары несколько разбавились и перенасыщенная ими жидкость начала активно выводиться почками, обеззараживаться ферментами печени, "рауш-наркоз" ослаб. В голове моей стала постепенно выстраиваться простенькая концепция, тихо переползавшая в мозг Верещагина. Такой процесс называется в народе "гипнозом". Тогда мы оба попали в сферу виртуальной исторической динамики…

"С приходом крестоносцев на Святую Землю там начали возводиться монастыри, действующие по четко прописанному уставу. Готфрид Бульонский воздвиг в Иосафатской долине монастырь Святой Марии. Примерно в то же время основали монастыри на Сионской горе, в Оливьерском саду, у Храма, у Фаборской и Кармельской гор. В 1157 году цистерцианцы основали аббатство Бельмон к югу от Триполи. Был построен клуатр Дафны в Афинах, филиал бургундского монастыря в Беллево, основан монастырь Сен-Дени герцогов Афинских с их усыпальницей. Но не менее важно то, что были созданы специальные монашеские и рыцарские ордена – Святого Гроба, Тамплиеров, Мальтийский, Госпитальеров. Они процветали, развивались и выполняли свои тайные и явные функции, собирая вокруг себя стойких приверженцев".

Видимо, я углубился в "Дунайский салат", уложил лицо поудобнее в тарелке, – мне, скорее всего, стало покойнее, потому что я вдруг вспомнил интересную историческую байку: "Некто Саладин – очень влиятельное лицо в религиозной иерархии – пожелал сам лично проверить деятельность госпитальеров. Он явился инкогнито в одеянии паломника в иерусалимский госпиталь. Устроив больного со всеми удобствами, ему предложили пищу, но он отказался, заявив, что хотел бы отведать бульона из ноги Мореля. Надо помнить, что Морелем звали любимого коня Великого Магистра Ордена. Но Магистр, посокрушавшись, повелел отвести коня на бойню и приготовить бульон для настойчивого пациента. Только тогда Саладин открыл свое инкогнито и, тепло простившись с монахами, отбыл восвояси, переполненный восхищением от общения со святостью и жертвенностью".

Как-то ненароком мои губы почуяли кусочек мяса в тарелке, силой дыхания втянули его в рот, и челюсти получили работу. Подпитав мысль, я усилил фантазию, а с такого пружинистого трамплина опять скакнула в средние века: "Во второй половине двенадцатого века Великого магистра тамплиеров Эда де Сент-Амана обвиняли в дерзости и излишней агрессивности. Его даже окрестили "скверным человеком"! Жерар де Ридфор – приемник на этом посту Эда – снискал себе не лучшую славу. Но остальные рыцари их магистры всегда отличались воинскими и человеческими достоинствами. Во всяком случае, они умели с достоинством сражаться и принимать смерть. В уставе рыцарей были строго прописаны все каноны поведения. Предписывалось никогда не покидать своих боевых рядов за двумя исключениями: проверить в порядке ли лошадь и ее сбруя, да ради оказания помощи христианину, если ему грозит неминуемая гибель.

Достойные традиции перешли и в более поздние времена: Великий Магистр Фульк де Вилларе, завоевав Родос, первым делом основал на острове госпиталь. Больным этого госпиталя было суждено каждый вечер читать замечательную молитву:

"Сеньоры больные, помолимся за мир, чтобы Господь послал нам его с неба на землю.

Сеньоры больные, помолимся за плоды земли, чтобы Господь увеличил их число так, что и ему службу сослужили и христиан поддержали.

Помолимся за паломников, христианский люд в море и посуху, чтобы Господь им был поводырем и привел их спасенными телесно и духовно.

Сеньоры больные, помолимся за вас и всех недужных, какие есть во всем мире их христианского рода, чтобы Владыка Наш даровал им такое здоровье, какое необходимо для их души и тела.

Сеньоры больные, помолимся за души отцов и матерей ваших и всех христиан, которые перешли из этого мира в другой, чтобы Господь им даровал requiem sempitermam. Аминь".

Я перекачивал спящему Олегу мои видения легко и просто играючи, ибо как раз во сне человек склонен абстрагироваться от житейских мелочей и воспринимать самые важные откровения. А Олежек, полагаю, легко воспринимал мои интеллектуальные интеракции, потому что мило мурлыкал, елозил личиком по Дунайскому салату, удобно расположившись в тарелке. И я невольно продолжил сеанс гипнотического влияния на интеллект моего друга…

"Тамплиеры сумели сохранить до 1303 года остров Руад напротив города Тортоса за собой. Под командованием воинского начальника Гуго из Ампуриаса, что в Испании, тамплиеры мужественно отбивали атаки мусульман и лишь в результате подлого вероломства были поражены мамалюками. Те уговорами и клятвенными обещаниями завлекли руководство, якобы для переговоров, в свой лагерь, где и обезглавили.

У госпитальеров была долгая история пребывания на Востоке: после падения Акры, они укрепились на Кипре, а затем в 1310 году на острове Родосе. Здесь рыцари выдержали четыре осады в 1440 и 1444 годах под руководством Жана де Ластика. Когда в 1480 году после взятия Константинополя на них снова усилилось давление, то они оказали достойное сопротивление. Бои велись с Сулейманом Великолепным под руководством Филиппа де Виллье де л’Иль-Адана. Только 1 января 1523 года с военными почестями, вполне организованно рыцари ордена покинули свои укрепления. В 1530 году Карл V подарил госпитальерам остров Мальту"…

Вывел нас с Олегом из великого алкогольного забвения страшный шум и пламень. Трагизм давил на наши аналитические органы снаружи, с улицы, мешал нашему покою. Трудно было разобрать, что беспокоило больше и какая угроза благополучию возникла прежде. Пожалуй, все же сперва нас поразило яркое пламя, осветившее черепную коробку словно изнутри. Затем раздался взрыв и звон рассыпавшихся от давления воздушных масс, возбужденных взрывной волной, оконных стекол. А уж потом оглушил барабанные перепонки истошный женский крик. Казалось, что голосистую женщину резали медленно самым маленьким и тупым перочинным ножом. Но занимались такого рода экзекуцией не школьники, перебравшие наркотиков, а взрослые люди – большие специалисты по препарированию обнаженной натуры. К одиночному истошному крику вскоре примешался хор, но не имени великого мастера Пятницкого, а состоящий из нестройных и разрозненных голосов. Скорее всего, вакханалия голосов принадлежала всем сразу – детям, мужчинам и женщинам, не наделенным музыкальным слухом…

Мы мгновенно вынули сонные рыла из наших тарелок и в недоумении взглянули друг на друга. Я несколько секунд наблюдал, как Дунайский салат красной гомогенной массой стекал у Олежека по лбу, щекам, подбородку. Полагаю, что и ему пришлось наблюдать аналогичную картину, только отражаемую на моем лице. Глаза Олежека вроде бы просили объяснения у меня, а мои, видимо, – у него. Но глаза только спрашивали, не получая ответа…

К чести моей, я первым догадался сунуть физиономию под струю холодной воды, бьющей из крана, повернутого нетвердой рукой. Я надолго склонился над раковиной в кухне, силясь привести себя в чувство и хотя бы вспомнить приблизительно, где застигли меня неожиданные события. Наконец, пары алкоголя вроде бы прекратили метаться по клеточному пространству в одиноком организме, пришла издалека неуверенная способность хоть как-то соображать, соотноситься с внешним миром.

Я поднял Олежека под локоток и увел в ванную: он так и сидел – завядший и недоумевающий. Наверняка, мой друг мог бы сидеть так очень долго, изредка помаргивая выпученными глазами, словно сова после удара по ней лучом прожектора. Но я не позволил ему насладиться счастьем пьяного идиота. Пора было умыться и прекратить слизывать лохмотья сползающего через верхнюю губу кулинарного творения моей незабвенной Светланы. В конце концов, не для такого момента она старалась – тратила силы, время, овощные компоненты! Пришлось преодолеть сопротивление алкогольного ступора и склонить гордую головушку спортсмена под освежающую струю воды… Умытый Олежек выглядел более презентабельно и даже походил в темноте на вполне нормального человека.

Мы не успели толком вытереться, а внизу уже бушевали милицейские сирены и хищно рыкали пожарные машины. Тушили пожар не из банального водяного брандспойта, а с помощью каких-то агрегатов, выбрасывающих пенистую струю. Потом, видимо, началось дознание: славная милиция опрашивала толпу выскочивших во двор плохо одетых жильцов. Именно в этот момент мы с Олежеком выглянули из окна: снизу на нас смотрели наполненные злобой многочисленные пары глаз, среди них были и спокойные, но коварные глаза милиционеров. Неприятных холодок задергался под ложечкой, сама собой родилась не поймешь в каком органе и всплыла в мозгу и сердце вездесущая тревожность… Лучше бы мы не показывали свои честные лица из окна! Хотя пьяный разум подсказывал: что может изменить осторожность – даже если она своевременная, обдуманная? Все равно каждому из нас все написано на роду. Чему быть, того не миновать!

Минуты через две раздалось вежливое постукивание ногой в дверь, и я пошел открывать. Нас навестили три милиционера: они не улыбались, а молча, без всякого приглашения втиснулись в прихожую, отодвинув наши слабые тела еще дальше вглубь. Начался допрос накоротке! Конечно, мы не смогли предъявить паспорта, потому что не носили их с собой каждый день, а хранили в укромном месте у себя дома. Но сейчас-то мы находились не в своем доме, а в квартире Владимира. Соседи нас толком и не знали, а те некоторые, может быть и видевшие нас когда-то, из-за следовой реакции испуга, не хотели даже припоминать редкие встречи на лестнице и во дворе. Милиция лишь кратко окинула взглядом остальные помещения квартиры – шмонать не стали! Но быстро сообразили, что наш внешний вид и состояние кухонного стола никак не вязались в один приличный узелок с респектабельностью обстановки и основательностью положения истинного хозяина квартиры. Милиционерам не без оснований показалось, что здесь "гудели" бомжи…

Нас под белы рученьки вывели, квартиру закрыли и опечатали. Подозреваемых, то есть меня и Олежека, усадили в "раковую шейку" и без спешки и музыки повезли в 27 отделение милиции, что расположено в переулке Крылова, рядом со славным Пушкинским театром…

Я успел сунуть рукопись и авторучку в карман, в надежде хоть как-то коротать за полезной работой время вынужденного заключения. 27 отделение милиции размещается в маленьком двухэтажном зданье и пользовалось дурной репутацией. Стражи порядка, там работающие, сильно грешили "ощипкой" знаменитой "Апрашки". Нас провели через главный вход вовнутрь мимо здоровущего сержанта с автоматом. В серпантине узких коридорчиков первого этажа я моментально потерялся. От волнения и вдруг наступившей вторичной фазы опьянения – лучше бы перед отъездом я не пил прохладительный напиток "Швепс" – меня снова развезло. Только через час я понял, что нас с Олегом сопроводили в "обезьянник". Олег остался верен кодексу рыцаря – "Бусидо", а потому все время дулся и молчал. Милиционеры сделали еще несколько попыток допросить нас. Но лично я даже не мог сообразить на каком языке с нами необходимо разговаривать, так отличается речь милиционеров от языка обычных людей. Мне кажется, что даже с уголовниками легче договориться.

Не помню сколько времени я спал, когда наконец почувствовал, что в плечо меня нежно толкает Олежек – ему сильно хотелось писать. При таком намеке на обыденные физиологические потребности и у меня защемило в соответствующем месте. Мы огляделись, заметили дежурного милиционера за столом напротив и обратились к нему с вежливой просьбой:

– Товарищ сержант, нам с другом страшно хочется "облегчиться по маленькому".

Мы, видимо, и сами показались ему "маленькими", особенно Олег строил унылые гримасы. Странно было, что сержант не стал напоминать нам, что только "тамбовский волк – наш товарищ". Он улыбнулся без всякого злорадства, отомкнул дверь "обезьянника" – странно, что мы находились в нем одни, – и повел нас по коридорчику в сортир. Все быстро выполнив и даже успев всполоснуть лицо и руки, мы убедились в том, что из наших пастей просто разит перегаром. Когда нас водворили на "плацкартное место", то в помещение вошел майор. Меня привлекли его довольно умные глаза – я поразился такому явлению, скорее всего, случайно занесенному в милицию. Видимо, как-то машинально, я сложил ладони в типичном жесте масонов – это было своеобразное "приветствие брата"… Майор и сержант отреагировали на тайный жест моментально: решетка была отомкнута и вместе с офицером мы направились в кабинет на второй этаж.

Лестница была крутая и тесная – я представил, как в грозные времена для нашей страны с такой неудобной лестницы могли спускать вниз головой задержанных и уже допрошенных. Это могло быть сильной "наградой" за неразговорчивость! Но в нашем случае все происходило иначе: майор шел спокойно впереди, даже не оглядываясь. Но мне почему-то казалось, что у этого профессионала глаза были даже на затылке, и он контролирует наше движение. Во всяком случае, майор шел впереди именно на такой дистанции, достаточной для того, чтобы предотвратить попытку злоумышленника безнаказанно достичь его затылка. Однако, скорее всего, майор прекрасно разбирался в людях и быстро определил степень нашей безобидности в криминальном отношении.

Мы вошли в кабинет майора практически на "хвосте" телефонного звонка. Хозяин кабинета жестом успел пригласить нас сесть на свободные стулья, а сам снял трубку и назвал свою должность, звание и фамилию:

– Заместитель начальника следственного отдела, майор Колесников вас слушает.

Диалог для наблюдателя со стороны выглядел немного странным: Колесников отвечал односложно, чаще – "Да, Нет". Даже направление разговора было трудно оценить. Но, между тем, абонент на том конце провода, скорее всего, был удовлетворен его ответами. Меня интриговало больше всего то, что выражение лица хозяина кабинета практически не менялось во время разговора. Казалось, что максимально уравновешенный, бодрый, знающий себе цену человек ведет малозначительную для него деловую беседу со своим хорошим знакомым. Но в какой-то момент, что-то переломилось в ходе "тайной беседы": наверное, абонент сообщил майору что-то такое, от чего смысл разговора изменил значение. Глаза нашего властелина наполнились любопытством и заметной теплотой. Он более пристально оглядел нас, пасуя нам отменную доброжелательность, даже некоторую "родственность чувств".

Я вдруг "выпал" из реальной действительности и по воле Высших Сил нырнул в далекое прошлое: "Первое десятилетие вновь образованный на Святой Земле девятью объединившимися рыцарями орден Тамплиеров не давал о себе знать слишком много. Все братство концентрировалось вокруг графа Шампанского, рыцари фактически были его вассалами, только Гуго де Пайен еще и являлся кузеном графа. Анре де Монбар – пятый Великий Мастер ордена приходился дядей Бернару Клервоскому – авторитетному церковному деятелю, даже именовавшемуся "вторым папой", а позднее причисленному к лику святых. Бернар Клервоский двадцатилетним юношей вступил в недавно основанный Цистерцианский монастырь и через несколько лет стал его аббатом. Он ценой значительных усилий за короткий срок сумел открыть около шести дочерних обители.

Бернар Клервоский тоже был выходец из Шампани, наверно, потому, давая свое согласие на разработку и помощь при утверждении устава ордена, он настоял на том, чтобы местом основной "ставки" тамплиеров стал город Труа во Франции, в графстве Шампань. В основу поведения тамплиеров были заложены суровые требования: "бедность, целомудрие, послушание". Монастыри были полностью изолированы от внешнего мира, тамплиер не имел право на наличные деньги, имущество, даже книги должны принадлежать всем братьям. Рыцарь носил особые кожаные подштанники, не снимая их никогда. Он не принимал ванну, не купался, не имел право обнажать тело даже в присутствие своих братьев. Во время сна в помещении монахов не гасили свет во избежание попыток гомосексуальных контактов. С женщинами запрещалось не только говорить, но даже смотреть на них. Письма, получаемые рыцарем-монахом из дома, зачитались для всех братьев в присутствие мастера и капеллана. На поле боя рыцарь не имел право отступить, если противник не превосходил его силами более, чем в три раза. И делалось это только после получения приказа своего командира. Сдаваться тамплиеру не имело смысла, так как его не выкупали из плена. Потому сраженного или плененного тамплиера добивали, а не даровали ему жизнь. Поверх доспехов рыцарь носил белый плащ с красными крестами. Войсковое знамя было черно-белым, символизирующим непорочность, борющуюся с греховностью. Знамя – это была первостепенная реликвия, его название Вeau Seant (Бо-сан), его названию был созвучен и "штурмовой крик". Боевой клич толковался шире: "Бо-сан!" означало "К величию!", "К славе!"…

– Да, да мы подождем вашего приезда. Адрес, надеюсь, знаете? – то были последние слова, вычлененные моим органом слуха из телефонного разговора майора.

Я почему-то машинально потянулся ко внутреннему карману куртки, где была спрятана рукопись новой книги. Я так и не успел за остаток ночи ничего почитать: мы с Олежеком бездарно "кимарили", застывая в самых неудобных позах. Слов нет, "обезьянник" – не лучшее место для сна и редакторской работы.

Колесников поймал мой взгляд и улыбнулся, протянул руку к папке, лежащей у него на столе и произнес "вещее слово":

– Александр Георгиевич, ваша рукопись у меня, не беспокойтесь, я верну ее вам. Кстати, именно благодаря этой рукописи и тому, естественно, что она попалась на глаза разумному человеку – "нашему человеку" многозначительно добавил майор – вы и провели относительно спокойно остаток ночи, а теперь сидите у меня в кабинете…

Я насторожился и послал Колесникову непонимающе-любопытствующий взгляд. Майор все понял и дал некоторые пояснения:

– Сержант – старший по смене в эту ночь… Да вы его видели только что…

Я не дал майору закончить фразу, мое внимание тоже привлек этот парень с умным русским лицом:

– Я обратил внимание на его просветленный взгляд, такие глаза могут принадлежать только умному и порядочному человеку. – пояснил я свою мысль.

– Вот, вот,.. – включился снова в разговор Колесников, сержант и у вас, и у вашего друга тоже зафиксировал "разумный взгляд", только сильно помутненный алкоголем. Потому он повнимательнее всмотрелся в рукопись, изъятую при задержании.

"Задержание"? – на меня надвинулась "детективщина"… Это же интересно! Вот она невольная "интрига", ради такого приключения можно и пострадать: меня с Олежеком, оказывается, "задержали до выяснения обстоятельств"…

Я взглянул на Верещагина – он был просто "никакой"! Переживания ночи, проведенной в совершенно некомфортных условиях – за решеткой! в незнакомом доме! в очаге насилия! – делали Олега излишне флегматичным и несговорчивым. А пары еще не выветрившегося алкоголя возбуждали раздражительность и общее недовольство жизнью, к международному положению страны тоже выявлялась масса претензий… Короче говоря, мой друг не был настроен на "душевную беседу"…

Я перевел взгляд на Колесникова, подыскивая вариант светского обращения к приятному собеседнику.

– Может быть, вам удобнее будет называть меня по имени, отчеству – Павел Олегович? – пришел он ко мне на помощь.

Я ухватился за эту "ниточку", способную заштопать огромный изъян доброжелательности, всегда ощущающийся при контактах с "родной милицией".

– Павел Олегович, поясните откровенно: что все же стряслось с нами. Просто какая-то напасть!.. Облава!.. Волюнтаризм!.. Тоталитаризм!.. И прочие, прочие гадости…

Хозяин кабинета рассмеялся и направился к маленькому столику в дальнем углу: на нем стоял вполне современный электрочайник, сахарница, изящные чашки с блюдечками, вазочка с печеньем. Вода быстро закипела, к этому времени и уголочек рабочего стола был сервирован на скорую руку для чаепития. Олежек почуял звон стекла и встрепенулся, но когда ему предложили только чашечку чая с печеньем, несколько погрустнел. Нет спору, Олежеку требовался более серьезный вариант "опохмеления"!

Медленно пили чай, и майор рассказывал:

– Сержант Васильев Георгий из моего подразделения – толковый парень, отслужил армию, учится заочно на юридическом. Он быстро сообразил, что в отделение привезли "не тот товар". На ваших лицах, хотя и сильно помятых дружеской попойкой, "блуждали волны интеллектуального беспокойства", так свойственного потомственным интеллигентам – коренным петербуржцам. Это слова сержанта – видите, ему тоже свойственны поэтические волнения. Парень много читает, а потому знал ваши некоторые книги, Александр Георгиевич…

Чего же греха таить! Слов нет, я должен был напыжиться – гордыня могла попереть из меня: писателю приятна популярность, признание массового читателя. Но то имеет отношение к профессиональному писателю, а я-то был явным "любителем в литературе". Мне нравилось заявлять с апломбом, что свободная творческая личность создает книги только для себя лично!.. Впрочем, я не меняю эту точку зрения и теперь. Но приятно все же встретить единомышленников – людей функционирующих с тобой на одной волне, обращающихся к тому же сегменту Вселенского Информационного Поля. С такими парнями приятно поговорить, как говорится, по душам, – обсудить общие мысли, догадки, откровения… Еще есть один немаловажный искус в нашем деле: любопытство предлагает поинтересоваться психологическими доминантами различных читателей. Интересно разглядеть и взвесить основательно механизм того, как слова, которым ты придавал одно значение, почему-то трансформируются в нечто другое в голове читателя. Порой диву даешься, как все лихо переворачивается с ног на голову…

– Когда при обыске у вас изъяли вместо "оружия и наркотиков" рукопись, и сержант вчитался в нее, то он узнал вас по творческому стилю. Уточнить фамилию автора по рукописи было нетрудно, а имя и отчество "оригинального писателя" он знал хорошо. Но он не мог вас – по нашим правилам – освободить из-под стражи, он даже вынужден был вас держать за решеткой. Единственное, что оказалось для него позволительным, так это изолировать вас от всей нашей обычной уголовной шушеры. Он не поместил вас к ним в камеру, а держал рядом с собой в дежурной части. Для отвода глаз начальству, вы были заперты в "обезьяннике" – но зато в отдельном, чистом, вымытом и продезинфицированном!..

Тут встрепенулся Олежек, он задвигал мышцами, переместил конечности по какой-то затейливой параболе. Мастер восточных единоборств начинал освобождаться в нем от вялости похмелья и проситься наружу. Я, как и положено врачу, понял суету моего друга по-своему и уточнил для порядка:

– Олежек, может быть, ты писать хочешь? Так все в наших руках…

Друг пробурчал что-то невразумительное и поник головой, сильным глотком втянув в себя остатки чая из кружки. Колесников отреагировал моментально:

– Олег Маркович, давайте я подолью вам еще чайку. Если есть желание откушать чего-нибудь посущественнее, то и это нам подвластно – у нас во дворе, во флигеле имеется неплохая "ведомственная столовая", ею руководит бывший работник ресторана "Метрополь", так что качество приготовления пищи находится на высоком уровне.

Слов нет, Олег и я были удивлены такой осведомленностью в именах и отчествах – мы же не представляли никаких документов при задержании… Откуда что берется?

– Олег Маркович, не надо удивляться. – продолжил Павел Олегович. – Кто не знает знаменитого бойца, гуру, сенсея Верещагина. Я сам неоднократно еще юнцом видел ваши схватки на татами. Потом, я же занимался айкидо у вашего коллеги – Альфата Макашева. Вы бывали у нас на тренировках, проводили показательные спарринги и с Альфатом, и с его перспективными учениками.

Олежек расплылся – улыбка, подпорченная алкоголем, раздирала лицо знаменитого спортсмена. Он основательно потешил гордыню! Его личность наконец-то была отмечена, и как отмечена! Речь не шла о физике-лирике, о коммерсанте или даже об "оригинальном писателе". Здесь речь шла о бойце – рыцаре, почти тамплиере! Жаль только, что монахом Олега уже никто не решится назвать…

Эйфория признания моментально вытеснила из организма Верещагина все остатки алкоголя, он стал быстро приходить в норму и подключился к общей беседе. А меня снова поволокло нетвердое сознание в средние века, путь этот я проделывал через скольжение по текстам собственной рукописи:

"Историкам известно, что Гуго де Пайен покинул Иерусалим, будучи одним из девяти знаменитых рыцарей – основателей Ордена Тамплиеров. Сперва рыцари объединились, не имея ясных целей, и все в той компании держалось на рыцарском честном слове. После утверждения Устава ордена во все сферы деятельности была внесена ясность, и новая организация превратилась в носительницу стройной и строгой системы. Вернулся Гуго де Пайен через два года во Францию Великим Мастером, подчиняющимся только папе. Закрома ордена стали быстро наполняться серебром и золотом. Организация теперь обладала огромными поместьями, дарованными королями разных стран. Великого мастера сопровождали триста рыцарей, готовых умереть в бою по первому приказу военноначальника.

Характерно, что Устав ордена знал в полном объеме лишь узкий круг доверенных лиц, остальные ведали только о статьях, непосредственно касающихся конкретного исполнителя воли верховного командования. Одним из самых тяжких проступков для рыцаря, да и любого другого члена ордена, считалось разглашение любого положения Устава. Рыцари ордена собирались в ставке – в одном из своих храмов за круглым столом, в круглом помещении, сидя на лавках, расположенных тоже по кругу так, чтобы все были обращены лицом друг к другу. Так решались серьезные внутренние вопросы, составляющие профессиональную тайну, они оставались неизвестными всему остальному миру.

Весь орден имел три уровня солидарности своего состава: к первому относились сами рыцари из привилегированных семей, второй – выходцы из купечества, состоятельные горожане, выполнявшие функции сержантов-оруженосцев, общей охраны, служащих, третий – лица духовного сана, наделенные ролями капелланов в обители. Именно они были грамотными, потому и отвечали за всю хозяйственную деятельность. Мантия духовника отличалась зеленым цветом, духовенство всегда носило перчатки, ибо его служители не имели права пачкать руки, ибо во время мессы непосредственно общались с Богом.

Только недвижимость, принадлежавшая Ордену Тамплиеров, составляла более девяти тысяч богатых поместий, размещавшихся по всей Европе. У тамплиеров был свой флот, банки, валюта, раритеты. Одна из главных статей дохода рыцарей – это хранение и доставка капиталов в любой район земного шара под очень высокие проценты. Все это называлось "диверсифицированными финансовыми услугами". Английские короли часть своих сокровищ хранили непосредственно у тамплиеров.

У тамплиеров были конкуренты в финансовой деятельности: евреи в Европе широко занимались банковскими операциями, так как владение землями и средствами производства им было запрещено законами практически всех стран. Однако тамплиерам доверяли больше, особенно по части тайных и щекотливых операций с деньгами и прочими ценностями. Тамплиеры в этой связи быстро почувствовали необходимость владеть тайнописью, особыми символами, шифрами, сигналами. Было понятно, что, например, для вкладчика средств в банк и их получателя где-нибудь в очень дальних краях требовались очень основательные удостоверения личности. Ведь телеграфов, фотокарточек, пластиковых банковских носителей информации тогда не существовало. Отсюда и пошла некоторая тайная казуистика, вечно путающаяся у общественного мнения под ногами, связанная с деятельностью тамплиеров.

Может быть, сам того не желая, Орден тамплиеров постепенно перерождался из организации благочестивых и смиренных монахов, считавших главной целью защиту паломников и Святых Земель, в центр особой власти, защищавшей церковных правителей, наставлявший на тайные дела королей"…

Колесников и Верещагин уже закончили спортивные воспоминания, да и я вынырнул из "исторической слякоти". Можно было продолжить разговор по существу. И главное слово было предоставлено официальному лицу – заместителю начальника следственного отдела, кстати, как нам стало известно из разговора, исполняющему сейчас и функции своего прямого начальника, отбывшего на повышение в главк.

– Все как-то неудачно сложилось, господа, вокруг вас. Оперативная обстановка в микрорайоне "неважная", судите сами: в прошлую ночь в том злосчастном дворе кто-то поджег иномарку одного из новых русских. Все было так устроено, что тряпичный фитиль привел огонь в бензобак, и автомобиль взорвался…

Павел Олегович оглядел нас внимательным взглядом опытного провокатора, умеющего выводить наивную рыбку на чистую воду. Конечно, он был профи и не мог убежать от самого себя: сейчас, даже беседуя с нами по душам, он продолжал неофициальный допрос. Просто проверял нас на откровенность на всякий случай. Ему было о чем подумать, да и официальный протокол все же составлять придется…

– Худо то, что в эту же ночь рядом с подворотней вашего дома, прямо под телефонным навесом, был обнаружен трупп мужчины лет пятидесяти. Страдалец, по первым представлениям, получил сильный удар по голове тяжелым, тупым предметом примерно в то же время, когда загорелся автомобиль во дворе…

Опять нас пронзил пристальный взгляд следователя, но мы сидели, словно новорожденные на юбилее по поводу пятидесятилетия, внимательно слушая первый и самый длинный тост… Всему, конечно, можно при желании найти физиологические объяснения. Но моя мысль, обобщенная с лоскутами логики Олега, катилась, как голыш в стремнине горной реки. Она никак не хотела останавливаться, принимать окончательный вид, выстраиваться во что-то такое, что имеет округлые и тщательно отполированные края…

– Конечно, связать такое происшествие с вашим "домашним разгулом", если все делать по уму, очень трудно. Однако, следуя милицейским традициям, нельзя оставить такой факт без внимания. Старуха, страдающая бессонницей, к несчастью проживающая в вашем доме, видела, как Олег Маркович "кидал камешки" в окно квартиры, в которой вы официально не прописаны. Может быть, вы самовольно проникли в ту квартиру, не спросив разрешение хозяина, а похитив у него ключи. Правда, следов взлома на входной двери в квартиру не обнаружено… Но, самое главное, вредная старуха настаивает на том, что Олег Маркович прицельно мельтешил у сгоревшей вскоре машины богатого человека – ее родственника.

Опять этот "щекочущий нервы", обидный пристальный взгляд. Но следователя можно понять: я-то знаю, что не являюсь злоумышленником и на грабеж, убийство, поджег автомобиля никогда не пойду… Он-то не знает этого…

Впрочем… стоп! А почему же я так уверен в своей благонадежности?.. Я попробовал посмотреть на следователя, как на верблюда в Зоопарке. Вот он – монотонно жует собственные сопли и что-то, похожее на сено. А потом в самый неподходящий момент возьмет и плюнет тебе в рожу – неожиданно, сильно, коварно. Угроза такого действия никогда не исключается при общении со следователем – будь он даже святым человеком…

Вдруг следователь выстроит заурядную гипотезу… Полагаю, если основательно разобраться, то каждый из нас при определенных обстоятельствах способен пойти на крайние меры. Например, если меня тот неизвестный мне пока "новый русский" самым наглым образом загнал бы в угол, то я мог отреагировать актом мести. Такое возможно, если бы у меня не было выхода по личным мотивам из созданной им ситуации. Другой расклад: если бы тучи так сильно сгустились над головой моего друга – Олежека, моих родственников, то я стал бы действовать решительно и варварски… Следователь полагает, что много причин имеется у меня для того, чтобы засветить наглому новому русскому по башке "тяжелым, тупым предметом"… Стоп! Нет, наверное, я применил бы в таком случае "тонфу". Есть у меня в запасе такой "инструмент", и я очень хорошо умею им пользоваться… Однако, скорее всего, я предпочел бы пистолет с глушителем, и обязательно перед роковым выстрелом посмотрел бы подонку в глаза!.. Вот он "индивидуальный почерк" преступления, формируемый избирательностью психологических реакций. Все это сейчас и пытается разгадать следователь…

Когда я закончил душевную рекогносцировку и взглянул на Колесникова, то понял: он легко прочитал весь ход моих мыслей, а за одно и проник под свод черепной коробки своего собрата по восточным единоборствам. Там он тоже ничего не нашел успокаивающего для следователя!..

Только откровенность языка могла спасти от разоблачения наши тайные мысли: было ясно, что мы с Олежеком подчиняемся особому "Уставу" – суровому, почти как у тамплиеров! Сейчас надо было говорить и к тому же абсолютно честно и аргументировано.

– Павел Олегович, какие доводы вас устроят? – спросил я. – Давайте не будем темнить. Мы же понимаем, что вы профессионал высокой марки. Вам необходимо либо быстрее отвергнуть следственную гипотезу, либо ее доказать. Мы готовы в этой части к самому откровенному сотрудничеству с вашей логикой.

О,.. теперь я заметил, что люди, "выкованные из железа и стали", тоже подвержены искушению гордыней! Легкий румянец подернул щеки пинкертона. Я и не знал, что "бальзам признания" так сладок для сердца и души теперь уже не советской милиции.

– Понимаете, Александр Георгиевич, слова той бабки-свидетельницы можно как-то парировать. Но дело в том, что в это же время в доме напротив, во дворе из окна четвертого этажа парадной почему-то вывалилась и насмерть разбилась о мостовую пожилая женщина… Кто и за чем ее выбросил оттуда?..

Опять пошел театр, по-моему, Павел Олегович начинал входить в роль "змея-искусителя". Делал он это стремительно, как наиталантливейший актер – скажем, Андрей Миронов. В свое время я просто бы балдел от счастья присутствовать на таком спектакле!..

– Самое странное, что другая старуха, не собиравшаяся вовсе вываливаться из окна, кое что видела. Она, опять-таки ввиду старческой бессонницы, прочно прилипла в ту ночь к стеклу оконной рамы своей маленькой комнатушки в отвратительной "коммуналке". Старуха засекла мужчину, очень похожего на Олега Марковича. Он вышел из парадного того же дома. Мужчина пересек двор и вышел на Гороховую улицу. Жаль, что старая женщина никак не может вспомнить, из какой все же парадной вышел мужчина. Она так же не способна соотнести тот визит и время падения из окна другой старухи…

Майор смотрел только на меня, но я-то понимал, что боковым зрением он фиксирует любой колебание мимической мускулатуры лица Олега. Такой поворот событий был просто ударом "серпа по яйцам". Только нужно разобраться – по чьим яйцам?

Ну, просто совершенно не кстати вспомнился анекдот: "У нового русского сын вернулся из школы с очередной двойкой. На разборе полетов выяснилось, что полкласса получило двойки, не сумев ответить на вопрос: У кого, дети, самые большие яйца? Папу тот же вопрос задел за живое, и он отправился к учительнице биологии. Чтобы смягчить ортодоксальность вопроса и подвигнуть обстановку к доверительности, богатенький папаша принес молодой наивной женщине огромную коробку шоколадных конфет и коньяк "Кремлевский" в оригинальной упаковке. Замечено, что практически все люди дарят именно то, к чему сами тяготеют, либо что им совершенно не нужно. Учительница была польщена вниманием. Новый русский попросил ее открыть тайну: Хоть мне скажите: У кого же самые большие яйца? На что получил ответ: У страуса!.. Вот теперь я понимаю, – отвечал задумчиво папа, – почему он всегда писал такие медленные вальсы!" В данном случае было необходимо уже обращаться к преподавателю русского языка того папы… Нас же с Олегом сильно беспокоили вопросы следователя, его авторитетное мнение.

– Олежек, я и не знал, что ты так люто ненавидишь петербургских старух, страдающих бессонницей, а потому совершающих ночные полеты без сна, то есть наяву.

Мою шутку Олежек воспринял стоически, но поразил меня своим ответом:

– Ты понимаешь, Саша, я действительно заходил и выходил из двора дома, что расположен на другой стороне твоей улицы, но в то время никто не выбрасывался из окна. Во всяком случае, я этого не заметил и не представляю из окна какой парадной, собственно говоря, вылетело старушечье тело…

Мы внимательно переглянулись с Павлом Олеговичем… Нависло гробовая тишина, только вдалеке, за окнами журчали двигатели стареньких милицейских "козлов", да в коридоре перебрасывались фразами сотрудники 127 отделения милиции. Наше молчание затянулось… Тогда я взял слово:

– Олежек, получается какое-то мистическое чревоугодие фактов: ты пригибался, почти нырял под днища автомобилей, расположенных во дворе того дома, где состоялась наша встреча, чтобы подобрать камешки нужной величины. Ну, ты же не хотел высадить стекла в квартире Владимира" Это же ясно и понятно! Ты забавлялся, как ребенок, естественно, совершенно не подозревая, что по твоим следам идет "заплутавшая смерть" какой-то старухи. Я не заметил, что в твоих действиях тогда был хотя бы малейший намек на попытку быстрее скрыться с места преступления. Кстати, я забыл тебя спросить, а почему ты так неожиданно явился ко мне на конспиративную квартиру, даже не удосужившись сперва позвонить?..

– А что, для друзей это разве обязательно – предварительно звонить? – уточнил Олежек.

Я взорвался: он же рушил всю мою сложнейшую диспозицию психологической разведки с целью изыскания хотя бы корявого алиби!.. Надо же понимать друга с полуслова. Даже наш доброжелательный следователь давно вычислил мои старания, следственные потуги. А Олежек – прямо, как конь неподкованный!..

– Дурачок, если бы ты позвонил мне предварительно, то я успел бы для тебя подготовить еще парочку трупов: мужика-алкоголика, да вздорной старухи, которой страшно надоело жить впроголодь и собирать милостыню, мало для тебя одного!.. А взрыв автомобиля "нового русского" – просто не в счет. Это же всего лишь детские шалости…

– Так ты не ответил мне, почему ты перся ко мне с Петроградской стороны среди ночи?

– Во-первых, я перся сперва из Колпино, где пообщался со своей супругой и чуть ее не убил при этом за вульгарные выходки…

Олег явно нарушал все правила конспирации, причем, неудачно выбирая место для откровенных высказываний… За такие фокусы дают по мордасям. Он одной такой репликой стер с лица земли все мои сложные детективно-психологические построения… О, ужас!.. Тебе, дурачок, нельзя пить так много, да и вовремя опохмеляться тоже не мешает!..

Следователь катался со смеху, я не знал, чем все это может закончиться!.. И тут открылась дверь кабинета и перед нашими глазами выросла высоченная фигура Владимира Сергеева. За ним следом вошел еще какой-то приятный тип в гражданской одежде, чувствовалось, что с ним наш следователь был знаком накоротке…

Павел Олегович, поздоровавшись со всеми и предложил выпить чаю. Гости брезгливо скривили губы. Тогда майор засуетился и направился к сейфу… Его остановил тот важный гость, назвавшийся при знакомстве Василием Александровичем Ивановым – боец средней величины, чем-то напоминающий французского бульдога, видимо, такой же быстрый, цепкий, изощренный и сильный.

– Павел, ты не беспокойся ни о чем!.. Запри, пожалуйста дверь, давай стаканы… Мы же русские люди, а потому в гости на халяву не ходим: "Все свое ношу с собой!" Помнишь классиков…

На столе появился коньяк какого-то неведомого лично мне сорта. Видимо, Владимир привез его из Франции. Достали лимончики, и началась обычная мужская кутерьма: кто-то нарезал цитрусовые, другие мыли стаканы, но все почти хором покрякивали, чмокали, как-то по-особому складывали губы и ужасно торопили друг друга, словно это была последняя в жизни бутылка спиртного – как бы перед неотвратимой казнью!.. Я любовался "бойцами", чувствуя, что есть еще в рядах нашей славной милиции достойные люди… Неожиданно в голову пришла странная на первый взгляд мысль: что если узаконить выдачу милиции из "наркомовских запасов" питейного довольствия – ну, как на войне, – то только за одну такую акцию народ валом бы хлынул в ряды милиции. Только надо не жмотничать, а выделять милиционерам коньяк, исключительно самого высокого качества, скажем – французский, "Наполеон".

Я так углубился в те дебри тайных желаний, что поверил реальности выхода такого Закона, как наяву. Показалось, что в ближайшее время его уже примут. Ну, есть же в Государственной Думой наши люди: Владимир Вольфович, например. Многие депутаты способны понять душу русского милиционера! У меня побежали слюнки и запершило в горле от слез умиления, восторга по поводу возможного кардинального изменения трудовых будней розыскных служб… В ухо прорвался призыв:

– К столу, к столу, господа "уголовнички" и их "пресекатели"! – забурлил Василий Александрович. – Пить будем, дружить будем, а придет время, арестовывать станем!..

Только теперь Олежек по-настоящему оживился. Да и я после первых полстакана отборного коньяка почувствовал, что "второе дыхание" действительно существует. А жизнь, вообщем-то, – занятная штука! Конечно, помянули бабушку, от горя и голода, от непроглядной нищеты сиганувшую из окна четвертого этажа. Посокрушались, живописуя картину того, как она, сердешная, наверное долго маялась, чертя зигзагами дворовую площадку, прежде, чем вынянчила у себя в душе эту страшную мысль "покончить счеты с жизнью"!..

Затем вспомнили и помянули кручинную головушку того бомжа, окончательно разуверившегося в перспективах лечения своего махрового алкоголизма и сопутствующих ему коварных половых инфекций. В сложном букете тех заболеваний разобраться-то клиническая медицина не способна, не то чтобы вылечить радикально. Да, это он нынешней ночью сильно перебрал дозу несвежей алкогольной бурды, замешанной, оказывается, и на метиловом спирте. После такого возлияния бомж выполз из своей чердачной берлоги, скатился вниз по лестнице и, окончательно ослепнув, поплелся неуверенной походкой по Гороховой улице. Его голова не выдержала сильнейшего удара об навесной шатер телефона-автомата. Страдалец рухнул на мостовую, лишился признаков жизни через несколько мгновений не столько от удара головой, сколько от смертельного воздействия метилового спирта…

Все эти сведенья, результаты экспертиз принес нам в самом свежем виде полковник Иванов Василий Александрович. Мы дивились лихой оперативности славной милиции, однако, вскоре узнали, что Иванов принадлежал к другому ведомству. В нем все выполняется именно только оперативно и максимально точно. Это ведомство имеет собственные славные традиции, выделяющие его среди многих разведок и контрразведок мира. Люди, работающие в том ведомстве свято берегут традиции, соблюдают Устав своего закрытого общества, называемого кастой… Тамплиеры, тамплиеры – опять зазвучало в моей голове. Но это уже началось действие заморского коньяка…

Взбодрившись отменным французским коньяком, майор Колесников – только "службы ради" – попробовал внести последние уточнения:

– Олег Маркович, дело прошлое, но снимите у меня груз с души, удовлетворите профессиональное любопытство. Давайте внесем окончательную ясность: "Когда и для чего вы заходили во двор дома, что расположен на другой стороне улицы Гороховая – напротив дома вашего друга"?

Вопрос всем показался нелепым, особенно сейчас, когда с таким аппетитом была распита бутылка чистейшего французского коньяка. Все собутыльники уже перезнакомились настолько, что им казалось: лучшей мужской компании и быть не может. Все стали друзьями-товарищами, готовыми друг за друга положить голову на плаху. А тут эти никчемные уточнения – паранойя чистой воды! Но, может быть, так считал только я, будучи по природе своей медиком-альтруистом, писателем-лириком, алкоголиком-гипертоником?..

Я взглянул на Владимира: у того был такой вид, словно заданный только что вопрос был той самой неядовитой змеей, которая никому не опасна, но своим скользким, извивающим телом, она портит "эстетический мираж" застолья. Такую змею легко раздавить точным ударом сапога, но нет желания пачкаться о слизь гада…

Переведя взгляд на полковника Иванова, я узрел несколько иную реакцию: прямо в глаза майору смотрели глаза более ушлого профессионала, наполненные иронией. Я бы даже сказал, что Василий Александрович готовился не очень злорадно посмеяться над шуткой незадачливого коллеги, свалявшего сейчас у всех на виду "дурака"…

Было очевидно, что и майор уже сообразил, что сморозил глупость, примерно так, как если бы он испортил воздух на важном банкете в присутствие начальства и очаровательных дам. Из-за страсти к сопереживанию, я даже застонал, вспомнил ту хорошо известную историю: Борман, не имея возможности впрямую отомстить Рибентропу, на одном из шикарных приемов в министерстве иностранных дел гитлеровской Германии, незаметно подошел к кучке гостей, среди которых были и дамы, а длинную и занятную речь вел сам министр, и испортил воздух беззвучным выхлопом кишечных газов. Борман моментально слинял, оставаясь незамеченным. Вся вина за конфуз была отнесена на счет шикарного дипломата Рибентропа…

Сейчас чувство виновности уже настолько терзало Колесникова, что он не мог понять: надо ему продолжать пить или остановиться? Ему никто не мог бы помочь – любое сопереживание было бы неуместным, явный "конфуза" не подлежал маскировке. Опять, как всегда некстати, я вспомнил примитивный анекдотец: "В купе мягкого вагона среди четверых пассажиров молоденькая дамочка, из пролетариев, пукнула. Дабы замаскировать случившееся, она стала тереть оконное стекло пальчиком, добиваясь писка, и ей удалось это… Старый профессор, наблюдая ее усилия, заметил: "Мадам, предположим, что звук вам удалось замаскировать, но что же вы будете делать с запахом?"…

Никто из нас не пожелал заявить многозначительно:

– Ну, ты, майор, и даешь… Блин!.. Выходить в коридор нужно для таких акций…

На помощь Колесникову неожиданно пришел сам Олег Маркович:

– Если быть абсолютно точным, то в том дворе тогда я появлялся трижды с различными интервалами времени…

Лица у меня и майора вытянулись, но Володя и полковник оставались все в том же состоянии "неприятия компромата"… Мне очень хотелось заявить Олежеку о том, что бывают ситуации, когда за откровение необходимо растяпе отрывать яйца, даже если они такие же большие как у страуса и составляют национальное достояние, охраняемое государством!.. Это же надо додуматься – что сказал, паршивец!..

Майор вроде бы приободрился, но на всякий случай попытался смягчить ситуацию, а заодно намекнуть Олежеку, что наступает тот самый момент, когда ему необходимо хорошо взвешивать каждое слово.

– Олег Маркович, вы правильно меня поймите, для проформы, мне же необходимо закончить "допрос" по всем пунктам, вызывающим сомнение. Кто-то из милиционеров должен будет оправдываться по поводу вашего задержания и с восторгом подхватит любую информации, обеляющую его действия…

Говорят, что самые коварные болезни возникают у родственников врачей, причем они, как правило, заканчиваются трагически. У профессора гинеколога жена обязательно погибнет от перфорации во время банального "абразио", то есть искусственного прерывания беременности. Все происходит из-за того, что самому профессору некогда хорошо и внимательно оценить жалобы своей супруги. Высокие профессионалы в большинстве своем не верят в исключительность своего таланта, потому им кажется, что все их знания и понятия общепризнанные, доступные окружающим бездарям, известны всем остальным. Легко утверждаются в своей гениальности только бездари или шизофреники. Первым все трудно давалось, а потому они и остальных мерят той же меркой. Вторые, то есть шизофреники, просто всегда все ставят с ног на голову – у них "травмированная логика". С них и серьезного спроса не может быть. А вот истинные гении слишком легко раздаривают свою исключительность, и серые люди этим пользуются: лезут с похлопываниями по плечу, позволяют себе менторский тон, допускают деяния "на равных" по отношению к тем, чьего и поношенного-то носка не стоят. Жена того профессора гинеколога по простоте своей обратится для "абразио" к заурядной личности и получит перфорацию стенки матки кюреткой. Мало того, он намотает на острейший хирургический инструмент и вытащит наружу петлю кишечника, повредит ее и вызовет уже злейший перитонит… Что-то подобное сейчас назревало: правда, майор был человеком иного воспитания: он не спешил "перфорировать", но мягко подбирался к "анатомической сути" поступков Олега Верещагина. Профессора же "сыщики-гинекологи" оставались уверенными в том, что во всем легко разобраться, а потому бездействовали, как мне казалось, "проявляли халатность"!..

Чувствовалось, что Олежеку не хотелось откровенничать, а это только подогревало сухой хворост детективного любопытства… Наконец, "подследственный" заговорил:

– Дело все в том, что я сильно повздорил с законной супругой…

Олежек исключительно из скромности не стал уточнять с какой по счету супругой.

– Она, видите ли, обвинила меня в "ничем неприкрытом блядстве"… Ну, ты же знаешь, Саша, что я всегда чист перед женщиной, яко агнец…

Это он обратился ко мне за поддержкой… Но я-то действительно знал смысл его хваленой "чистоты"… При посторонних не стоило уточнять детали, распространяться по поводу числа этих самых "последних и на всю жизнь"… У меня от таких воспоминаний всегда начинала болеть голова…

– Она, моя последняя супруга, проживает в Колпино – я купил ей там отдельную квартиру, по серьезному настроился "вить гнездо"…

Даже не знаю, как я удержался от крутого рифмованного мата, когда услышал про то самое "гнездо"… Он бы лучше у нее самой выщипал "гнездо". Причем, делать это надо медленно, основательно наслаждаясь пыткой. Эта стерва на очередном этапе изуродовала Олежеку всю жизнь: сперва родила ребеночка (кстати, замечательный мальчишка), а теперь пьет "соки" из него, словно воду ключевую вместе с немереными деньгами, даже не осознавая благодати, свалившейся на ее "серую голову"…

– Может быть, я и сам виноват, – продолжил нехитрую исповедь Олежек, – мне-то показалось, что я плотно прикрыл дверь в ванную, когда она включила там душ. Скорее всего, я увлекся разговором с Надеждой и не заметил, как моя благоверная, почувствовав неладное, завернула краны душа и давно меня прослушивает… Но эти баба такой ушлый народ, словно они еще до рождения прошли обучение в ЦРУ…

Милиционеру и разведчикам понравилось развитие темы, у меня же появилось ощущение тяжести под ложечкой и приступа регургитации… Я, чтобы не расстраиваться и не сопереживать другу, не стал дальше ничего слушать, а отправился мысленно в средние века, в сторону своей рукописи.

"В 1381 году в Англии под предводительством Уота Тайлера разразилось страшное народное восстание. Влекомые, как принято говорить, слепой яростью, толпы народа сокрушали все на своем пути – они пытались утвердить свою "особую правду". Организаторам массового бунта, по существу, были низшие слои духовенства – простые монахи. Поразительно было то, что кто-то направлял ярость восставших на Святой Орден Госпитальеров: громили храмы и резиденции, отлавливали монахов из того стана и убивали без суда и следствия, как говорится.

Примечательно, что вначале восстания многим были розданы белые плащи с капюшонами на подобие той униформы, которую когда-то носили члены Ордена Тамплиеров. Но официально-то этот орден был уже запрещен папой римским, а во Франции так просто разгромлен, стерт с лица земли. Известно, что название ордена – тамплиеры – происходит от латинского слова "храм" – "темплум". Значит и для них Храм был святым местом! Однако в самом начале восстания, минуя Лондон, Уот Тайлер повел свою дикую армию в Кентербери – в резиденцию главы Английской Церкви. В понедельник 10 июня 1381 года во время торжественной мессы в кафедральный собор набились тысячи людей с оружием. Преклонив колени и помолившись, они стали требовать от монахов, чтобы те избрали из своей среды нового архиепископа, потому что действующий "местоблюститель" является, по их мнению, предателем, подлежащим срочной казни за вероломство. Монахи выполнили требование восставших, а прежний архиепископ через несколько дней был растерзан толпой.

11 июня восставшие объединившейся толпой из Эссекса и Кента двинулись на Лондон. По пути следования они совершали страшные разрушения, поджоги, казни. К Лондону явилось более ста тысяч восставших. Четырнадцатилетний король Ричард II покинул Виндзорский замок и укрылся с компанией верных рыцарей, архиепископом Кентерберийским и канцлером Симоном Садбери, королевским казначеем, настоятелем Ордена рыцарей-госпитальеров (иоанитов) в Тауэре – самой мощной крепости в Англии. 12 июня восставшие разгромили и сожгли дворец архиепископа. Восстание проходило под лозунгом – "Освободим короля от окружающих его предателей".

Уот Тайлер с главным помощником Джеком Строу и капелланом восставших Джоном Беллом, верными людьми вели непосредственные переговоры с королем об освобождении крепостных и подневольных крестьян. Каждый англичанин должен быть свободным человеком – такой постулат был вскоре утвержден юридически в Англии.

Неведомая тайная сила продолжала направлять восставших, ведя их к умышленному и планомерному разрушению оплота ионитов – храмов, поместий, дворцов. Были отрублены и установлены на шестах на Лондонском мосту головы королевского пристава и сборщика налогов Джона Легга, францисканца Вильяма Апльтона, советника и лекаря короля Джона Каунта, Кентерберийского владыки. Всего было обезглавлено 160 человек. Но доверчивость предводителя восставших Уота Тайлера стоила ему жизни: отозвав его от толпы восставших при переговорах с королем, мэр Уолворт ударил Тайлера кинжалом в шею, а королевский сквайер Ральф Стендиш мечом поразил его, сбросив с коня. Тем временем король подъехал к толпе, успокаивая ее разговором и обещаниями. С этого момента и началось планомерное поражение восставших".

Я видел, что Олег Верещагин что-то объясняет майору, но не хотелось вникать в сказанное – меня сильно смущало по главной сути любая форма предательства и неконструктивность поступков людей, вдруг в силу каких-то обстоятельств "вывалившихся" из общего регламента любого организационного объединения. Иначе говоря, ослабление веры в "Устав" всегда заканчивается трагедией. Мне казалось, что мой друг делает сейчас что-то подобное.

Опять я нырнул в прошлое, ища там ответы на некоторые организационно-идеологические вопросы: "Бытует великолепная легенда о "сотворение" Британии! Оказывается после падения Трои Эней – сын богини Афродиты и троянца Анхиса – покинул занятый греками город. Вместе с Асканием Эней отправился к Оракулу, чтобы узнать свою судьбу. Судьба выходила нескладная!.. Но надо было жить и действовать… После серии испытаний буря пригнала корабль Энея к берегам Карфагена: здесь на Энея положила свой царский глаз Дидона и, не сумев уговорить его остаться с нею, покончила счеты с жизнью. Герой же уже плыл к берегам далекой Италии. Здесь при дворе царя Латина состоялся желанный брак Энея с царской дочерью Лавинией: у них родился сын, а в положенное время и внук – Брут. Именно его судьба станет роковой для его родителей и примечательной для Британии. Мать Брута погибла во время родов, а собственного отца он случайно подстрелит на охоте. Стрела, пущенная сыном в косулю, попадет точно в сердце отца. Можно рассматривать такой сигнал, как предупреждение охотникам и, особенно, браконьерам. Брут будет изгнан, так как все посчитали, что это не было случайностью. Брут станет предводителем остатков троянцев и уведет свою небольшую армию в далекое путешествие на кораблях. В бушующем океане будет найден неизвестный остров, ставший пристанищем наследников славных традиций греческой Трои. Столица Британии – новая Троя впоследствии станет Лондоном!"…

Красивая легенда возникновения английского государства волновала. Но я вспомнил и современные версии образования Туманного Альбиона: "Современные ученые считают, что Британские острова раньше были частью единого материка. Они соединялись с нынешней Европой узким или массивным перешейком. Но потом, при более позднем формировании поверхности земной коры, эта часть суши была отделена водой – образовались большие острова, отделенные Северным морем и проливами Ла-Манш, Па-де-Кале. При раскопках археологи находят следы древних поселений, скелеты людей и животных. Утверждают, что древний англичанин был ростом не более 160 сантиметров, с крупной головой, мощными челюстями, с примитивным умом. Что-то похожее осталось и у современного англичанина: не трудно вспомнить борьбу за Фолклендские острова. Около четырехсот лет тому назад Британские земли подверглись заселению выходцами из Европы, потеснившими первобытных "монстров". Но, скорее всего, черты первозданности все же укоренились в генофонде современных англичан – мощные имперские челюсти. Остальное разнообразие видов привнесла в генофонд британцев разношерстная публика из Европы. Маргарет Тейчер, пожалуй, вышла из пещер Голландии, Уинстон Черчилль прискакал на татаро-монгольском коне и на подступах к берегам Альбиона смешался с пьяницами из Италии"…

Вот тут я и вынырнул из исторических фантазий – за ними все равно не угонишься. Стоит ли так убиваться мне за судьбу чужих народов. Политика Великобритании всегда была эгоистической до идиотизма, а чего стоит склонность англичан к традиционности. Я прислушался к беседе Верещагина и Колесникова. Олежек явно "кололся", но как-то уж очень нетрадиционно выглядела "колка таких дров". Я ухватил хвост рассказа:

– Симпатичную девушку я подсадил в машину на самом въезде в город, когда совершил побег из Колпино. Она добиралась из аэропорта, "голосуя" попуткам. Разговорились и быстро "договорились": когда я подвез ее по указанному адресу, то понял, что нахожусь рядом с домом, где вполне может скрываться Александр. Но сперва я проводил до квартиры номер пять мою даму: когда она повисла у меня на шею, я остолбенел… Остолбенело и все остальное! Выход из создавшейся ситуации мог быть только один – через "погружение остолбенения"! Но я понимал, что в этом районе мою машину разграбят через десять минут, а, скорее всего, угонят ее. Десяти минут после стресса – я имею ввиду разговор с супругой о "блядстве" – мне было явно мало. Мы договорились с Людочкой – так звали мою новую знакомую – что я сперва отгоню машину на платную стоянку и вернусь, как "штык". Ей особенно понравилось броское словечко "штык", она, видимо, была из семьи военных или какие-то сексуальные аллегории томили ее плоть…

Олежек почему-то взглянул на меня призывно: видимо, ему была необходима моя помощь или совет – трактуй, как угодно. Затем он перевел глаза на майора, словно рекрутируя компанию "свидетелей" для перехода в "соучастники" своих совершенно безвольных похождений. Я ответил ему нескрываемым презрением, потому что понимал, если он "завелся", то сможет проговорить о своих похождениях несколько суток – это уже давно стало "философией", составляющей смысл его жизни. Только еще одного функционера подобного ранга я встречал в своей жизни – Витю Кагана, но тот давно уже покинул Россию – сгинул в далеких Штатах, как и все то, что быстро поедается "буржуазной молью". Кто не знает, тот пусть запомнит: нет страны лучше, чем наша матушка Россия!..

– Вернулся в тот двор ровно через тридцать минут – время достаточное для дамы, чтобы успеть принять ванную и подготовить себя контрацептически. Все так и было. На "дальнейшее" мы потратили с Людочкой не более двух часов.

Тут в разговор совершенно некстати вклинился майор – честно говоря, у меня стало даже портиться вполне добродушное отношение к этому приятному до того времени милиционеру. Вот так всегда – все же есть у той братии некая червоточинка, все равно дающая о себе знать рано или поздно. Он задал вопрос:

– Олег Маркович, а вот крики какие-нибудь с улица не раздавались в это время? Может быть кто-то звал на помощь?..

Полковник, Владимир переглянулись со мной, их взгляды говорили: "Чудак! Перебил на самом интересном месте. Олух зеленый!". Нет ничего хуже перебивать сексуальный раунд даже в формате чистого и честного мужского сопереживания. За женщин ничего не могу сказать – женщиной в этой жизни еще никогда не был. Но догадываюсь, что и они стали бы возражать против остановки "фильмы" на самом пикантном месте. Всему есть предел, в конце-то концов: нельзя же так безобразничать. Это же прямой путь к неврозу!..

Мне было очень приятно наблюдать, как мастерски вышел из нависшей неловкости Олежек. Мысленно я ему аплодировал. Он никому не грубил. Он понимал, что здоровый мозг нормального мужчины во время сексуальной притчи всегда переполнен кровью, поскольку тогда половой акт только мыслится, моделируется, подвешен в виртуальности. Естественно, что тогда кровь не устремляется к кавернозным телам специального мужского органа – за некоторым исключением, конечно, – но приливает к локальным зонам коры головного мозга, возможен даже инсульт на этой непростой почве!..

Олежек все понял, он расшифровал ситуацию, как опытный психотерапевт – сказалось долгое общение с корифеями медицинской науки – со мной, Витей Каганом Эйдемиллером и другими. Многое успел пересмотреть в своих взглядах Олежек в тот период, когда мы всей честной компанией пребывали в психиатрической клинике на Удельной… Но я, кажется, отвлекся?..

Вообщем, по моему убеждению, Олежек совершенно к месту рассказал нехитрый анекдотец: "Один еврей, волею судеб, оказался практически единственным здравомыслящим свидетелем пожара, возникшего среди ночи в женском общежитии фабрики "Красная нить". Все русские "хахали" многочисленных работниц-ударниц были по заведенной в России дурной традиции к тому времени напрочь сражены алкоголем низкого качества. Атлет-еврей, приходя к свое постоянной любовнице – технологу Доре, подкреплял себя во время сексуального раута только черным кофе. Таким образом, мозг у него оставался всегда трезвым и ясным, а потенция резко возрастала. Атлет долго рассказывал судье о событиях, примерно, в таком ключе: представьте, ваша честь, ситуацию: мы выпили с Дорой первую чашечку кофе, и ту я, как водится, ее трахнул. Потом выпили опять чашечку и… Где-то к шестой чашечке судья заволновался: если бы его супруга услышала о такой ударной работе, то сжила бы супруга со свету!… Судья, слов нет, распухал от зависти: у него-то даже после ведра кофе ничего не получалось! Он перебил свидетеля категорически: "Ближе к делу, о пожаре толкуйте!" Свидетеля окрик не смутил, ему уже было трудно выскочить из привычной колеи, основательно подкрепляемой чашечкой черного кофе. Условный рефлекс трудно воспитать, но, воспитав, трудно и изжить. Большинство преступлений как раз и происходят по этой причине. У атлета условный прочно переплетался с безусловным рефлексом, поэтому он мог давать показания только в том же духе: так вот когда я выпил девятую чашечку кофе, то в коридоре заорали громко – "Пожар! Пожар, горим, спасайся кто может!" И тут я уже, ваша честь, не помню: Трахнул я Дору еще разочек или не трахнул?"…

Господа военные хохотали, как буйные умалишенные, я тоже выдавил улыбку. Смеялся и майор, мгновенно поняв нелепость своего последнего вопроса. Он окончательно отступился от Олега. По законам следственной психологии, не рекомендуется перебивать свободно текущий рассказ свидетеля или даже обвиняемого. Необходимо набраться терпения, и все слушать, запоминать, чтобы потом поймать казуиста на разночтениях, оговорках, обмане.

Но Олежек ничего не скрывал от общества: он честно поведал о том, что в ушах его в течение двух часов оргий стоял только восторженный стон Людочки, и никакие посторонние звуки им не воспринимались. Старухи – потенциальные самоубийцы – ему в это время не являлись.

Потом любовники мило распрощались, надавали друг другу обещаний стремиться к повторной встрече. Олег шел через двор, погруженный все еще в приятные ощущения, считая эту женщину самой лакомой, приготовленной судьбой специально только для него одного. Святая наивность!.. Он готов был к объединению сердец и, как это уже бывало с ним неоднократно, успел надавать массу обещаний!

Молодая женщина лукавила, она махала ему из окошка, посылала воздушные поцелуи, а сама размышляла о том, а не стоит ли придержать этого "старого кобеля" с основательной сединой в волосах "про черный день". Женщина всегда остается более конструктивной, чем мужчина. Она умеет, вовремя погасив эмоции, переключиться на волну здравомыслия!..

Когда Олег переходил Гороховую, направляясь к железным вратам моей конспиративной квартиры, то был переполнен такой бурей чувств, что и не оглядывался по сторонам. Может быть, только потому он и не заметил трупа бомжа под навесом стойки телефона-автомата. А, скорее всего, труп тогда еще не прибыл на улицу Гороховую к дому номер 30. В состоянии эйфории Олежек забросал мои окна камушками: он резвился, словно молодой кобелек – нырял под автомобили, извлекая из-под них камушки. Он от доброты душевной и меня хотел втянуть в азартную игру в детство, и при этом никакого злого умысла против хозяев автомобилей не держал.

Рассказ был закончен, и тут же "пасть" майору заткнул полковник из совершенно "тайных служб". Он выложил перед следователем Колесниковым ксерокопии протоколов опроса свидетелей того двора, где покончила счеты с жизнью бабушка. Были среди них и откровения Людочки, носившей определенную фамилию и отчество, имевшую паспорт с точными реквизитами. Получается, что вопрос о невиновности Верещагина Олега Марковича решился сам собой, и для того не требовалось задержания, обыска, терзания души и тела бессонной ночью.

Я еще раз сделал вывод о простом явлении: очень хорошо жить в стране, где имеются такие славные традиции, как встреча порядочных мужиков за бутылкой отборного французского коньяка.

Остался не разрешенным только один вопрос: Кто же все-таки спалил автомобиль нового русского? Но вот поиски разрешения такой несложной загадки как раз и остались на совести 27 отделения милиции… Окончательной реабилитации Верещагина мешали показания подслеповатой старухи, наблюдавшей из своего окна странные действия мужчины, сильно похожего на Верещагина. Явное сближение временных меридианов мешало моему другу выскользнуть из тисков подозрений. Однако доказательная база преступления располагалась на зыбкой основе – на песке из "близорукой породы" и могла развалиться в суде моментально… Это понимал следователь, жаждущий правды и одной только правды. Понимали это и мы. Кстати, я тоже был пока свидетелем событий, а не обвиняемым: я-то под присягой готов был показать, что, наблюдая даже с более близкого расстояния действия Верещагина, не узрел в них ничего подозрительного. Правда, меня было очень легко признать стороной заинтересованной в оправдательном решении. Но зато мотивы для соучастия в преступлении для меня было подыскать практически невозможно…

Благодушие моих военных товарищей было абсолютным, но Верещагин почему-то его не разделял полностью. Он был кандидатом физико-математических наук, а потому понимал, что ничего истинного ни в науке, ни в жизни не существует. Олег верил более менее точно только в то, что подчинялось закону "магического квадрата". А для того было необходимо из предлагаемых фактов сконструировать квадратную таблицу. Составлялась та таблица из n2 чисел, дающих в сумме по каждому столбцу, каждой строке и двум диагоналям одно и то же число, равное n(n+1): 2, где n – число строк и столбцов.

Олег и в коммерции, и в спортивной технике старался все доводить до такой схемы результатов. Зыбкое сознание Верещагина – особенно сейчас, после ночного выпивона и подкрепления "мужских восторгов" французским коньяком, – мучили известные каждому физику, так называемые, "магические ядра". Они содержали известные "магические числа" – протонов или нейтронов – 2, 8, 20, 28, 50, 82, 126. Олег знал, что только магия стоит на службе науки. Она обеспечивает максимальную устойчивость искомой ядерной конструкции.

Спиртные пары будили в мозгу отставного физика недоверие к постоянству элементов таблицы Менделеева, хотя бы потому, что сам великий ученый был неустойчив в браке, употреблении спиртных напитков, игре на бирже и во многом другом. А самое главное, великий ученый и совершенно мирской человек любил мочиться не в унитаз, а в раковины – ему всегда не хватало времени. Там же он мыл руки. Все сантехники прекрасно знали, что в университетской лаборатории раковины устанавливали только на высоте его собственной мошонки!

Было трудно не согласиться с Верещагиным в том, что постоянство в таких вопросах, то есть ориентировка на "уровень мошонки", должна компенсироваться "непостоянством" в чем-то намного более важным. В памяти невольно возникали эскапады дочери великого ученого Людмилы, ставшей женой Александра Блока. Она не могла ни принять от отца генетическую эстафету… Наверняка в значительной мере своим непостоянством заурядная актерка отравила жизнь поэту-эстету и вогнала его в гроб, раньше, чем этого хотели обширные почитатели таланта…

Однако литровая бутылка французского коньяка была со смаком выпита, лимон высосан до последней дольки. На душе таяла, ластилась, демонстрировала все свои объемные сексуальные прелести уверенность в справедливости, добропорядочности человеческих существ, одетых в партикулярную и милицейскую форму. И я теперь уже не сомневался, что люди, спаянные Уставом умной и честной тайной организации, способны утверждать, ни в теории, а на практике, принципы цивилизованных отношений. А постулаты такой жизни были просты, как снег среди северной зимы, зной в середине южного лета: Живи так, чтобы не мешать жить другим. Когда поднимешься на такой уровень цивилизованности, тогда попробуй еще и жить так, чтобы помогай жить другим! Всплыли из глубин христианской религии мудрые слова: "Не положу перед очами моими вещи непотребной; дело преступное я ненавижу; не прилепится оно ко мне" (Псалом 100: 3).

1.2

Вышли на улицу вместе: майор провожал начальство и "расконвоированных интеллигентов". Тепло попрощались, договорились без стеснения и условностей звонить друг другу по мере необходимости или просто при появлении желания пообщаться!.. Полковник уселся в ожидавшую его "Волгу" и умотал на службу – к своим непростым, сплошь тайным делам. А мы – Володя, Верещагин и я – двинулись по переулку Крылова, по Садовой к известному дому на Гороховой улице, недавно ставшему центром притяжения отвратительной криминальной истории. Все были сосредоточены больше, чем требовали обстоятельства, каждый, видимо, додумывал о чем-то сокровенном. Объект таких размышлений был сугубо личный, о чем до поры до времени не стоило делиться даже с самыми близкими друзьями. Проходя мимо "Апрашки", подверглись нападению "лохотронщиков". Прекрасно понимали, что вся эта мелкая и мерзкая шушера находится под крышей именно 127 отделения милиции: кто-то основательно "снимал навар" с этой шайки. Но придраться к разворотливым ментам было трудно – они всегда могли парировать претензии тем, что прикрывают "лохотронщиков" исключительно ради получения данных "осведомительного характера". А в таких случаях приходится мириться с издержками конфиденциальной работы.

Я поймал взгляд Владимира, брошенный в сторону магазина "В мире книг", что расположен на противоположной стороне Садовой. Взгляд зафиксировался на угловых женских барельефах – лепном украшении книжного магазина. Но я-то понимал причину внимания Владимира: это был именно тот магазин, сохранивший память о матери Владимира. Когда-то тупой охранник затеял совершенно бездарный конфликт с Сабриной. Конечно, Владимир мог бы сейчас – просто ради разрядки и отдания должного памяти матери – перейти улицу, войти в магазин, спровоцировав очередного охранника на грубость и отмолотить всю эту тупую сволочь. Так – ради развлечения, шутя порой совершаются такие поступки… Мы бы с Верещагиным выступили бы свидетелями виновности охранника и администрации магазина. Тот давнишний, тупой болван даже не подозревал, что своей глупостью он посеял семена ненависти, способные передаваться от поколения к поколению. Известно, что из пустяков возникают "классовые конфликты", накладывающие отпечаток на взаимоотношения между разными группами сограждан. Не секрет, что многое зависит от разумного или неразумного поведения каждого человека. Пришли аналогии из жизни рыцарей и более позднего явления – масонства. Скорее всего, переход от "явного" к "тайному" был попыткой компенсировать издержки неких "классовых взаимоотношений", перевод их в тень скрытой от глаз недоброжелателей организации.

Но от исторического величия меня качнуло в сторону обыденности: пришли на память мелкие истории, относящиеся к разряду жизни трудового коллектива. И тут я опять наткнулся, как говорится, на некоторые национальные черты характера своих былых сослуживцев, настойчиво портящих себе жизнь. Вспомнилось мне стадо "непризнанных гениев", готовых трещать о своих мнимых достоинствах на каждом углу, вызывая естественный протест, прежде всего, тем, что слишком громко вещают, мешая другим работать. Генетически передаваемое "головокружение от успехов" вышибает у некоторых напрочь способность понимать простую истину цивилизованного стиля поведения: "Живи так, чтобы не мешать жить другим".

Я вспомнил слова Библии о том, что "Закон" необходим только для тех и тогда, когда у кого-то появляется соблазн его нарушать. Но если люди будут поступать по совести, руководствуясь здравым смыслом, душевной чистотой, то о законах и помнить не надо, писать их не к чему будет!.. В том и состоит отличие цивилизованных от нецивилизованных народов. К примеру, если в Англии уже в 15 веке у большинства населения и даже у властьимущих полностью созрело понимание того, что человек должен быть свободным гражданином, – это произошло, как говорится, "де-факто", – то тогда оставалось только "де-юре" отменить крепостное право. В России в силу ряда обстоятельств подобная зрелось общественной мысли пришла только в девятнадцатом веке (в 1861 году). Но полное сознание, то есть "де-факто", так и не успело сформироваться. Вмешались большевики, затем "вождь всех народов" создал злейший тоталитарный режим, даже не крепостного, а рабовладельческого толка.

Ну, а зачем ходить так далеко за примерами: недавно смотрел передачу слишком заигравшегося в "безупречность логики" телеведущего Сванидзе. Крыл он почем зря Буданова и тех, кто его защищает. Вроде бы все правильно – есть грех на совести полковника русской армии. Но меня поразили методы, какими пользовался известный журналист. Он возводил подпорки "правдивости" своей линии обличения словно заурядный лицедей, давно освоивший весь арсенал методов мошенничества. Тут досталось и профессорам-психиатрам института имени Сербского, адвокатам и прокурору. Но журналисту не пришла в голову простая мысль, что вызванные им на сцену "подставные артисты" ни в какое сравнение по уровню квалификации не идут с теми, кому заочно устроили показательную порку. Мне казалось, что никакого морального права, даже ради благих намерений, не было у телеведущего, беззастенчиво эксплуатировавшего право "первого и последнего слова", подменять мнение профессионалов своим досужим взглядом на жизнь. Опять в том я увидел крепостнический снобизм, ничем не отличающийся от наглости зарвавшегося "властелина мысли". Так много подобных "походов быдла" во власть разбросали походя большевики на нашей родной земле. Вот и успешный журналист споткнулся на таких "бяках".

Нет, скорее всего, Владимир смотрел только на женские барельефы – их лик напомнил ему образ матери, а с быдлом он и не собирался заниматься кулачными боями, они не могли быть ему партнерами для драки, он размазал бы их по стене в несколько секунд, но такое поведение претило ему!..

Тут, между прочим, я поймал себя на язвительной мысли: кто-то мудрый – видимо, осталось несколько таких особей в нашей среде – прекрасно зная российскую действительность, додумался до того, что в каждой лавке, парикмахерской, кафе, в офисе должна быть охрана. Но нужно это не потому, что был смысл что-то действительно охранять, – хотя в отдельных случаях и это не исключается – но главным образом для того, чтобы люди, занятые охраной, хотя бы это время сами не воровали, не пьянствовали и никого не грабили. Иначе говоря, специально для "русского характера" придуман такой простенький маневр…

Известна старая притча, например, "дай хохлу ремень – он тебе будет служить пять лет, дай кобуру – десять лет, а если револьвер в нее положишь и форму выдашь, то он все двадцать пять лет, как болван, выстоит на посту даже на самом пустом перекрестке, где и охранять-то совершенно нечего". Что-то похожее распространяется и на другие народности, а уж славянин-то склонен подцепить любую заразу…

Опять меня потянул к телевизору. Недавно "из коробки" преподали народу урок правоведенья: судили солдат, охранявших склады вооружения на Ржевке, в Санкт-Петербурге. Так те, сучьи дети, и тут сумели организовать пакость: воровали оружие, патроны, гранаты из охраняемых ими же складов. Все украденное перепродавалось бандитам. Наверняка те ребята не имели отношение к украинской нации, а ринулись в бойкий бизнес исключительно по молодости, да от безделья. Организовал шайку расхитителей уже отслуживший "срочную" парень, сильно маявшийся от безработицы, от желания выпить и закусить, "скосив деньжат по легкому"…

Подошли к нашему дому, и тут Олежек засуетился: он видите ли решил "заскочить" к Людочке. Верещагин лепил нам горбатого, плел сказки о том, что ему необходимо уточнить обстоятельства самоубийства старухи… Мы с Владимиром понимали, что алкоголь щекочет простату, однако, не стоит переоценивать свои силы – настоящей "работы" все равно не получится. Для продуктивного секса Верещагину было необходимо, как тому еврею из анекдота, пить только кофе, причем маленькими чашечками, дабы не вызвать запредельное торможение…

Но кто способен удержать разгоряченного "старого козла"! Нам удалось уговорить его хотя бы подняться в дом и предварительно позвонить даме, а уж потом бежать к метро покупать цветы для "красочного эффекта"… Дурачок все же наш Олежек: даже самые шикарные цветы "основного инструмента" не заменят!..

Поднялись на второй этаж: Володя открыл своим ключом квартиру, вошли, и прямо в прихожей Олежек стал набирать нужный телефонный номер. Он суетился, ища бумажку с "памятным номерком", несколько раз ронял трубку, ошибался в цифрах, и я понял, что сегодня все же сексуальный раунд не состоится, ибо тому противится Судьба…

Так все и получилось: на том конце провода трубка долго не снималась, а потом – облом! Видимо, младая дева добивалась с кем-то взаимного оргазма. Наконец, Олежеку ответил ленивый и вполне умиротворенный голос… Я сознательно не покидал прихожую, нахально следил испытующим взглядом за "терзаниями" большого специалиста восточных единоборств… По ходу односложного разговора, лицо Олежека заметно менялось – прежде всего оно вытягивалось. Мой друг выдержал игру, соблюдя мужскую галантность до конца. Когда беседа с дамой была закончена, то Олежек выглядел человеком, успевшим основательно обосраться. Рядом была ванная и я, естественно, как светский человек, предложил ему срочно принять освежающий душ… Странно, но Олег согласился: видимо, ему были необходимы контрастные воздействия…

Да, да,… вспомнил: в психиатрической больнице нас основательно потчевали "холодными обертываниями". Так моментально снимался сексуальный заряд, похоть любой степени творческого накала релаксировалась!..

Однако Олежек стоял под струями ледяного душа уже слишком долго – так он мог простудить все жизненноважные органы! Я решительно выволок голого другана из-под холодного душа и принялся растирать истощенное спортом тело махровой простыней…

Еще долго Олежек оставался в образе глухонемого героя-любовника, неожиданно получившего серпом по яйцам. После трех огромных кружек горячего чая с восемьдесят шестью каплями коньяка в каждой кружке, "великий немой" заговорил:

– Саша, оказывается, я никогда не понимал женщин". Накануне моя супруга устроила "крик и звон" совершенно на пустом месте. Ну, ты знаешь, она обвинила меня в "блядстве". А сейчас моя новая – и, как мне казалось, очаровательная, почти непорочная, – психея продемонстрировала изощренное коварство. Так, где же она правда?.. Где она одухотворенная, святая женщина – кудесница и волшебница любви?

Что я мог ответить этому бегемоту, желавшему казаться антилопой Гну? Я мог только сломить его тягу к иллюзиям голой правдой и прагматизмом тигра, бьющего любую добычу наотмашь когтистой лапой, без всяких предварительных увещеваний.

– Мудак ты, Олежек, а не философ! – заметил я ласково, но вполне определенно и настойчиво. – Там где ты подбираешь своих пассий, не щиплют травку антилопы Гну. В тех жирных от вторичного ила болотах плюхаются только бегемотихи и крокодилицы… Научись ты понимать, наконец-то, хотя бы это!..

К Олегу вроде бы стало возвращаться соображение и воображение: во всяком случае, мне показалось, что он проявил старание при выборе правильного направления к абсолютной истине. Но мой друг, к сожалению, по-прежнему не понимал, что истины в вопросах секса, а тем более "чистой любви", достигнуть невозможно… Непостигаемый это вопрос! Однозначно – непостижимый!..

– Олежек, ты не путай "Божий дар с яичницей"!.. Пойми наконец-то, что секс требует не только технической адаптивности, но и умственной, морально-этической, наконец…

Я посмотрел на друга внимательно, даже, можно сказать, проницательно. Но по-моему, он все еще ни черта не понимал!

– Чудак! – перешел я на более простые примеры. – Ну, если ты сажаешь в машину рисковую дамочку, решившую голосовать неизвестному ей водителю, затем согласившуюся через двадцать минут простенького дорожного разговора переспать с тобой, то почему надо относить такой факт на счет "твоей неотразимости". Куда проще и правильнее сделать прагматический вывод о ее душевных, умственных и моральных качествах. Заодно после сексуального раунда – каким бы куртуазным или, наоборот, эпатажным, он не был – сходить проконсультироваться у венеролога!..

Большой ребенок начинал, вроде бы, допирать до смысла моих слов, находя в них житейскую логику. Надо ковать железо, пока оно горячо!..

– А теперь, дурья башка, прими во внимание другие факторы: кто эта дама по образованию, профессии, из какой семьи, среды вышла? И так далее… Ты понимаешь, олух, о чем я тебе говорю?..

– Мне кажется, Саша, ты переоцениваешь социальный фактор… Все у тебя завязано на простой формуле: "человек нашего или не нашего круга" встретился на пути…

Я не стал слушать эту галиматью, Этого дурака надо было сечь розгами, но не сейчас, а тогда, когда он лежал поперек лавки. И должны были это делать родители!

– Олежек, колики тебе в печенку! Ответь мне: сколько раз ты уже обжигался, благодаря своим хлипким теориям? Ты пойми, что универсальных рецептов в таких делах нет, а потому надо рассчитывать только на Божье проведение, а не на известное щекотание в твоих яйцах!.. Ты обязан был еще в молодости научиться слышать Святой Голос. А ты лирическим своим умом пытался отыскать святость у всех блядей подряд. А среди них-то достаточно и умелых актрис…

Теперь Верещагин смотрел на меня глазами обиженного тушканчика, стоящего на задних лапках и всматривающегося в безграничную даль, ища взглядом прекрасную перспективу. Ему-то было уже за пятьдесят! Пора бы и ума набраться, да оценить длительность предстоящего периода "выбора"…

– С тобой та дамочка просто "расплатилась" за такси. Ну, пошалила немного – выжила из тебя остатки былой прыти: уж если попался, то и искупался! Скажи ей спасибо за то, что показания по твоему случаю она дала верные, а не стала их "продавать" тебе за наличку!..

– Ну, Александр, у тебя нет ничего святого! – возмутился Олежек, готовясь, видимо, даже поссориться с другом из-за "принципиальных вопросов". – Ты всегда сгущаешь краски, когда дело доходит до женщин и девушек. Ты не врач – ты социолог-циник!..

Только не хватало, чтобы мой друг закатил "политическую истерику": стал произносить трибунные речи, биться головой о стену!.. Сашка Керенский – еще один нашелся на мою голову.

Надо было оставить Верещагина в покое и дать ему самостоятельно дойти до всего. Да, он обвинял меня в циничном социологизме, но я-то понимал, что это была ошибка: мой ум как раз отличался излишней биологизацией социальных явлений. Я был склонен, например, видеть жесткую руку "генетического выбора" даже там, где можно было бы отпустить узду биологических ассоциаций. Мне бы чаще углубляться в поиск чего-нибудь расплывчатого, лиричного, скажем, из области психологии. Можно просто откатиться от реализма и пасть ниц перед стопами Великого мистификатора и фантазера Зигмунда Фрейда, давно уже разоблаченного и наказанного Богом… Иначе, чего ради, человек закатывает себе смертельную дозу морфия в вену?!

В Верещагине было много от француза – по агентурным данным, его предки были выходцами из той страны, дед работал в советском консульстве в Париже и в "лихие годы" был арестован, обвинен черте в чем и расстрелян!..

Незаметно моя фантазия соскользнула к истории Великой Франции – да меня всегда занимала эта серьезная держава. Но каждый раз, когда я бывал в ней, то невольно вспоминал слова французского писателя, очень ценимого мною, Жан Поля Сартра: "История творится безотчетно". Даже география Франции, не говоря уже об языке (правильнее – о диалектах), были особыми. Я скрупулезно изучал сельское и промышленное производство. Исследовал повороты местной культуры, наконец, вникал в технологию приготовления вина. Я убеждался в том, что здесь навечно поселился такой феномен, как "разнообразие", "непохожесть", "избирательность", "неповторимость", "индивидуальность"…

Тот же Сартр по этому поводу заметил, что Франция "необъединяема"! Каждый уголок территории Франции просто рвется к тому, чтобы иметь постоянные связи с широким внешним миром, но забывает при этом о плодотворных контактах с другими территориями собственной страны. Когда, по заявлениям очевидцев, в 1721 году Францию поразил последний раз злейший набег чумы, то больше всего сложностей у армии, вставшей на защиту населения отдельных городов и деревень от мигрирующего микроба, возникло именно в связи с нежеланием отдельных магистратов подчиняться приказам кордонов. Франция задыхалась от "обездвиженности", ее жители были готовы идти на смерть лишь бы снять ограничения контактов с внешним миром.

Я вспомнил об очевидных противоречиях, доходивших до изощренного предательства министром иностранных дел Талейраном Императора Наполеона. Именно тогда, когда Наполеон со своей молодой армией в 1814 году наперекор тактике союзного командования, последовательно продвигавшего войска по дорогам Франции к Парижу, метался в узком пространстве, его победам помогало использование особенностей ландшафта долины Эны, Марны и Оба. Для любых нападений на живую силу противника Наполеон использовал молниеносный маневр. Предатель Талейран вещал: "Ах, оставьте меня в покое с вашим императором. Это человек конченный. Это человек, который того и гляди заберется под собственную кровать. Император растерял свою силу. Он выдохся".

Но Талейран кое в чем ошибался: свобода передвижения дала возможность Бонапарту потянуть время, подарить истории военного искусства еще несколько блестящих побед. Я забился от восторгов, откопав в кладовых памяти несколько прекрасных примеров. 10 февраля 1814 года Император Франции и Великий Полководец, после нескольких стремительных переходов, напал на стоявший у Шампобери корпус Олсуфьева и разбил его наголову. На следующий день он повернул от Шампобера к Монмирайле и в битве с русскими и пруссаками, произошедшей 11 февраля, Наполеон вырвал новую блестящую победу.

Наполеон потерял только одну тысячу солдат, а неприятель из двадцати тысяч, имевшихся в наличии, потерял восемь тысяч. Еще один рывок, новое перемещение к Шато-Тьери, где стояли 18 тысяч пруссаков и 10 тысяч русских: 12 февраля новая победа. То был повод для восклицания, обращенного к памяти о молодости: "Я нашел свои сапоги итальянской компании"! 14 февраля Наполеон разбивает Блюхера в битве при Вошане. Новые две стычки при Мормане, а затем Вильневе – тоже закончились блестящими победами… Вот какие уроки могла преподносить Франция – неугомонная, необъединяемая, зараженная индивидуализмом.

Различия психологии вождей и великих людей очевидны. Наполеон вырос на Корсике и унаследовал большую стабильность, но приспособил ее под тактические интересы. Талейран оставался до мозга костей французом – ему были, как воздух, нужны контакты с "внешним миром". Он скорее был готов перейти на службу платным агентом к императору России Александру I, чем замыкаться в кругу однозначных интересов собственного императора – "корсиканского выскочки". Но во всем том я-то видел занятный альянс: впереди бежала лошадь – генетическая психология, а уж за нею громыхала телега – социологические рационализации. Генетика победителя фонтанировала из Наполеона. А социология Талейрана состояла из цветистых заявлений об "интересах нации"…

Если присовокупить к таким мыслям еще и результаты продолжительных Крестовых походов, то появятся основания для построения занятных параллелей. Я вдруг придвинулся вплотную к формированию особой породы людей: некоторые общие черты характера евреев и французов проистекали из генетических кладовых взаимной ассимиляции, еще на заре "социальной юности". Так, наверное, и родилась особая поведенческая эксплозивность этих двух биологических ростков. И я посмотрел на Верещагина уже другими глазами: в нем уживалась ортодоксальная интеллектуальная наивность, идущая от имманентных генетических свойств "корсиканского значения" и чрезмерная раскованность неосознаваемой сущности "талейрановского толка". В нем уживался истинный француз и помесь итальянца еще с кем-то. Известно, что Наполеон разговаривал на французсском с огромным акцентом, а на итальянском вполне сносно! Вот они абракадабры, рождающиеся в процессе смешения генетических и социологических производных!..

Пока Олежек превращался в "отцветающую кислятину", я пытался поглубже въехать в историю Франции, и у меня были к тому серьезные стимулы: только что, сидя в милиции, я столкнулся с проявлениями, очень похожими на масонский союз. Мне хотелось разобраться в том основательнее, докопаться, как водится, до корней. Никто мне помочь не мог – ученый это человек с подпорченной натура. Суть ее заключается в постоянном желании проявить свой махровый индивидуализм – пусть в исследовании, в поиске… Но главным полигоном для испытания "метода", образа мысли все равно станет сама жизнь!

Но надо перемалывать факты по порядку – без скачков и зависаний на второстепенности, частностях. Вспоминая Францию, я невольно приземлился в те древние и темные века, когда совершались нашествия варваров. Тут провинился Радагайс, обрушивший на французские территории в 406 году толпы звероподобного быдло. Побезобразничали и вестготы еще и в 412, основательно потоптали территорию Франции бургунды в 443 году. Поворотным моментом, пожалуй, является победа римлян и их союзников в 451 году на Каталаунских полях.

В памяти историков-патриотов запечатлелась победа над Аттилой с его ордами быстрых монгольских всадников. "Темные силы" вышли из центра Азии и гнали перед собой на Запад перепуганные народы Центральной Европы и Германии. У меня в уме застряла хлесткая характеристика завоевателей того времени, данная в сердцах Люсьеном Ромье: "толпа обжорливых, громогласных, дурно пахнущих проходимцев". И сейчас же всплыл анонимный вопрос: А что, разве изменились наезжающие в мой город сегодня "проходимцы"? Я и ответил сам себе очень быстро: проходимцы – это абсолютная "масть", имеющая свойства генетической детерминации!.. В них все универсально, они похожи друг на друга, как две капли воды, полученные из бурлящей миазмами сточной канавы. Достойный человек возрождает, укрепляет, обустраивает свою собственную "малую родину" – город, деревню, дом. Недостойный человек – разрушает, ворует, грабит.

Опять цепочка потянулась к обыденности. Если я вижу, что мой сосед, выходя утром из своей квартиры, харкает на ступени общей лестницы, закуривает уже в парадной, бросает спички и окурки, то я безошибочно определяю в нем очередного проходимца-варвара. Мальчуган, расписывающий стены похабщиной, ломающий почтовые ящики, таксофоны, оставляющий нараспашку входную дверь подъезда, напоминает мне некоторые исторические примеры, только в малой форме. Он мог бы гарцевать на "коротконогой лошадке": в древние века – по Франции или славянским поселениям, ныне – в безразмерном мире глупости, безнадзорности, немотивированной агрессии, потребительства…

Основательно встряхнул всю Европу и, в том числе, народы, заселяющие территории нынешней Франции, Карл Великий. Большинство историков признает датой рождения Великого человека – 742 год, а смерти – 814 год. Создатель централизованного объединенного государства прожил 72 года. Карл хорошо начал: он выиграл в 769 году начатую еще отцом Аквитанскую войну. Затем последовала успешная война с лангобардами – тут он тоже продвигался практически по стопам отца, только выполнял это с наибольшим успехом. Перечень славных побед был бы очень длинным. Да я, пожалуй, всего и вспомнить не способен: моя специальность – медицина, а не история. Давние события меня интересовали лишь постольку, поскольку они помогали откопать корни психологии поведения разных людей.

Как все великие люди, Карл погиб от лихорадки – простуды, подхваченной на охоте. Все быстро перешло, видимо, в пневмонию и 28 января 814 года, то есть на седьмой день болезни, успев принять причащение, Карл Великий скончался в своем владении в Ахене. Тело великого монарха, как писали историки-очевидцы, "было торжественным образом омыто, одето и при великом плаче всего народа внесено в церковь и предано погребению (humatum). Надпись на надгробье гласила: "Под сим памятником положено тело Карла Великого и православного Императора. Он знатно расширил Королевство Франков и счастливо правил XLVII лет".

Сознание переключалось на дела России, но чтобы их понять приходилось залезать в глубины исторических ассоциаций. Мне очень хотелось откопать там тайны того, как моя родная отчизна дожила до откровенного срама: все отвратительные социальные эксперименты творились именно на нашей земле. Но мы отставали примерно на пятьсот лет – это касалось и революций, и основательной религии, и мракобесия. Вот почему мое сознание ныряло в холодные воды древней истории – Англии, Франции, обращалось к вандализму, рыцарству, папизму, масонству.

Да, это уж совершенно точно: три первых Каролинга – Карл Мартелл, Пипин Короткий и Карл Великий были людьми, безусловно, посланными Господом Богом на землю специально для того, чтобы восстановить справедливость, похищенную на время "дурно пахнущими проходимцами". "Посланники Бога" утвердили и новую модель социальных отношений в Европе, воспринятую позже и в России. Верные подданные и вассалы давали клятву верности непосредственно государю. Все слои общества должны нести службу в войске короля: люби богатые выставляли легкую кавалерию, а очень богатые – экипировали до двух – трех тысяч всадников в полном тяжелом вооружении. Так была создана грозная военная сила в Европе, поддерживающая порядок в ней и известное социально-экономическое равновесие.

Теперь такие задачи выполняет НАТО. Значит опыт обустройства цивилизации не пропадает даром! Но исторический опыт показывает: ничего постоянного быть не может, все подвергается динамическим преобразованиям. Даже такая система – внешне монолитная и устойчивая – скоро дала первые глубинные трещины. Ничто не может заменить внутренней, духовной устойчивости народов, относящейся к категории – истинной цивилизацией. Но институты ее образующие, поддерживающие и охраняющие, тоже динамичны, их может скрепить только здоровая идея, истинная вера.

Опять я взглянул на Олежека: он всю жизнь натыкался на что-то зыбкое, временное, аморфное, искал мифическую птицу Феникс, норовящую улететь от него подальше. Он гонялся за призраками, надеясь почему-то на их исключительную верность, а они, конечно, подводили его основательно. Я вспомнил о некоторой ущербности еврейского народа: сперва, он позволил египтянам мучить себя рабским трудом и уже смирился, привык к рабской участи; затем скитание по пустыне несколько поправило генофонд, выдавив из него ростки рабского смирения, но затем евреев качнуло в ортодоксию такого качества, что их принялись трепать все, кому не лень. Евреи побежали с Земли Обетованной толпами, но в любой стране их встречали вполне настороженно, потому что понимали, что за этим народом тянется великий грех – казнь Иисуса Христа!..

Многих евреев спасла ассимиляция в массиве коренного населения – началось формирование иной генетики, в значительной части более перспективной. Но ортодоксы хранили верность своей старинной идеологии. С большим уважением я лично относился к новому этапу утверждения Израильского государства. Однако червь сомнения и исторического опыта гложил мне душу: империи Александра Македонского, Карла Великого, Юлия Цезаря развалились в прах!.. И произошло это именно из-за внешней монолитности, но внутренней разобщенности народонаселения –"популяционной субстанции". Энергия генетического несоответствия разрывала вроде бы логичную с точки зрения управленца конструкцию. Здесь необходимо искать какую-то иную "национальную идею" – скорее всего, она должна быть "интернациональной", уважительной ко всем нациям, но обязательно подкрепленной генетическими шифрами!..

Но черт с ними, с этими "глобальными проблемами": генофонд Верещагина явно перепахали французы – чтоб им ни дна, ни покрышки! Вот поэтому его тянет к "юбке". К сожалению он тут же забывает о том, что надо выбирать юбку только ту, что не "пахнет дурно", а голос ее хозяйки не отличается "громогластностью", пасть не соответствует хищному оскалу "обжорства". Короче, ни при каких обстоятельствах не стоит общаться с "проходимцами"!

В генофонде любого народа имеются вкрапления достойного свойства, но что-то пришло к ним и от варваров. Вывод простой: также как Бог создавал человека по своему подобию, женщина и мужчина, подбирая себе пару, должны отыскивать "подобие" своим биологическим свойствам. Далее именно в этом будет заключаться успех реализаций и психологического, и социального "подобия". Большевики своей авантюрой торпедировали складывавшийся длительное время эффект биологического подобия, потому что создали совершенно нежизнеспособную схему социально-экономических отношений. Дабы сохранить видимость баланса, они прибегали к насилию и террору, но это спасло положение лишь на время.

Я вспомнил литературное эссе Сергея Голицына – отпрыска старинного графского рода. Он сообщает о мытарствах, стоически переносимых женщинами их рода ради своих мужей, отбывающих различные "сроки", навешенные большевистскими изуверами ни в чем неповинным людям. Участь мучениц им не казалась подвигом, потому что только в альянсе с "равными" они ощущали незыблемость биологического соответствия, а психология и социология были лишь внешним контуром. Но такое "особое чутье" дается лишь при освоении большой культуры…

Олежек в аналогичных ситуациях осуществлял "запретный выбор", а потом удивлялся наваливающимися на него издержками. Ум его несколько просветлел, когда я рассказал ему о существовании и крушении империи хазар, процветавшей в далекие IV-VI века. Тогда среди каганата был утвержден иудаизм и евреи толпами переселялись в Хазарию. Наверняка они ассимилировались в значительной части с коренным населением дав начало какому-то странному смешению генофонда. Чуваши считаются потомками булгар, говоривших на наречии, схожем с хазарским. Само происхождение слова "хазар" до сих пор дает пищу для исторических им филологических фантазий. Предполагают, что это слово происходит от корня "газ", что означает "скитаться". Потомками такого слова являются многие современные транскрипции: русские – "казаки" или венгерское – "гусар". Все это – речь о воинах-всадниках. Даже немецкое слово "Ketzer", обозначающее понятие "еретик", "еврей" берет начало от того же хазарского корня. На основе альянса с идеологией иудаизма хазарский каганат просуществовал почти четыре века, но это была лишь внешняя сторона "монолитности". Нельзя соединить не соединимое – внутренняя биологическая основа взорвала "социологию" изнутри. Но интересно, что "хазарское еврейство" быстро "растеклось" по уголкам Западной Европы, совершив по существу ту же ошибку – попытку объединить "необъединяемое". Сдается мне, что тенденция еврейских ортодоксов, с позволение сказать, на генетическую изоляции – наиболее справедливый подход…

Олежек впал в глубокую депрессию – толи от всего выпитого сегодня, толи от бессонной ночи, толи от моих слов о каганате и генетических метаморфозах. Я оставил его переживать свои несчастья самостоятельно, а сам попытался ответить на свой же вопрос: Что заставляет меня метаться по историческим дебрям чужих государств? И почему имеет место явная избирательность такого интереса?

Ответ на ум пришел не сразу, он вылезал из глубины генетических доминант, страшно кособочась и ерничая. Наконец-то я набрался мужества для откровенного заключения: что-то основательное связывало меня с Англией, а Олега с Францией. Но всех наших предков когда-то "потоптали" хазары!..

Насладившись прозрением, я двинулся в комнату, где почему-то затих Владимир. По пятам за мной следовало, слегка попискивая рассохшимся паркетом, мудрое понятие: "Человек, рожденный женою, краткодневен и пресыщен печалями. Как цветок, он выходит и опадает; убегает, как тень, и не останавливается. И на него-то Ты отверзаешь очи Твои, и меня ведешь на суд с Тобою? Кто родился чистым от нечистаго? Ни один (Книга Иова 14: 1-4).

1.3

Владимир стоял левым боком у кромки окна и, отгородившись тяжелой шторой, скрытно наблюдал за обстановкой во дворе. Свет в комнате был выключен, передвигаться требовалось осторожно и на ощупь, но даже в темноте я заметил, как Владимир приложил палец к губам, подавая мне знак о молчании. Я подкрался с другого боку к окну и также скрытно стал наблюдать за двором: у ближайших к подворотне машин я заметил фигуру мужчины. "Неизвестный тип" внимательно оглядывал не машины, а окна, словно пытаясь выявить возможных наблюдателей. Владельцы машин давно постарались и обеспечили ночное освещение маленького двора мощным прожектором – им была небезразлична участь своего имущества. Порой, несколько машин заливались нещадным писком только оттого, что несколько заблудших кошек или котов решали прогуляться по теплым капотам или устроить на их гладкой поверхности свои любовные оргии. Все живое тянется к абсолютной эстетике.

Мужчина был молод, но некрепко сложен и неловко сшит, костюм его выглядел помятым, ветхим, неопрятным, волосы взлохмачены. Странным было поведение парня: если это бомж, то он мог смело направлять к помойному баку и не стесняясь исследовать его, этот же тип обследовал окна, выявляя возможных свидетелей. Странно, но сегодня бабки не было на посту: видимо, родственники стали давать ей более мощное снотворное.

Мы наблюдали за парнем минут десять: скорее всего его что-то спугнуло, либо он не сумел мобилизовать в себе достаточную решимость. Он медленно развернулся и вялой походкой поплелся вглубь арки, потом раздался хлопок калитки в железных воротах.

– Александр Георгиевич, – обратился ко мне Володя притушенным голосом, – вы случайно не видели того парня в нашем дворе раньше.

Я напряг память, но в ней образовалась "черная дыра", что-либо интересное, имеющее отношение к вопросу Владимира, найти не удавалось. Скорее всего, я никогда не видел этого парня раньше, но в делах следственных никогда не стоит спешить – образ преступника может всплыть в памяти неожиданно, скажем, во сне. Однако то, что это именно тот человек, имеющий отношение к предыдущему поджогу автомобиля, у меня не вызывало сомнения. Седьмое чувство – интуиция – подсказывало такой вывод. Иначе от чего же так воспрянула "тревожность"? Я даже, не желая того, поджал слегка правую ногу, словно делая стойку, как красный сеттер на охоте на манящую дичь! Хорошо еще, что собачий инстинкт и охотничий азарт не повел меня дальше: не ровен час, я бы "омочил" край книжного шкафа на глазах у Владимира. Сила перевоплощения лишь дремлет в нас до поры, до времени и выскакивает, как правило, неожиданно, выделывая непредсказуемые фортели.

– Володя, на первый взгляд: я этого парня не знаю, но подождем, может быть, что-то и припомнится. Уж очень он "смазанный" какой-то, память не может зацепиться за характерные признаки. Необходимо время для обдумывания, для воспоминаний…

– Да, спешить мы точно не будем, но последить за двориком имеет смысл. Я хорошо выспался в самолете, а потому подежурю немного. А вам, Александр Георгиевич, не худо было бы выспаться основательно, отдохнуть, как говорится…

В квартире Владимира было достаточно комнат, а в них спальных мест – каждый мог выбрать себе помещение по вкусу. И я, устроив поудобнее Олежека, все еще сильно грустившего, прилег на диване в кабинете, где уже так долго работал над книгой. "Злоумышленник", только что засветившийся во дворе, быстро исчез – не сильно занозив мою память, оставив дедуктивные помыслы в покое. Меня волновали более интересные ассоциативные построения: я никак не мог понять почему состоялось предательство Ордена Тамплиеров именно на земле Франции, а не Англии, например? Что-то здесь не так, какая-та тайна существует, причем, если она глубинная, то связана с генетическими свойствами. А правильнее сказать, все определялось Волей Божьей!..

Такой вопрос терзал меня даже больше, чем реальная жизнь, непосредственно касающаяся моего жизнеобитания. Вот это и казалось мне странным: я же не профессиональный историк, мне нет дела до раскопок курганов былой славы различных народов, заселявших когда-то самые отдаленные или очень близкие уголки планеты. Я – всего лишь "литературный хлюст", почесывающий себе бока, забравшись ненароком в историческую берлогу. Я, словно зажравшийся медведь, удобно расположился на зимнюю спячку в тепле художественного вымысла. Для меня "моя литература" – сугубо индивидуальная игра, позволяющая без особых энергетических затрат пережить еще несколько придуманных мною самим жизней. В волшебный театр я по своему выбору приглашаю, или затаскиваю за уши угодных мне актеров и тем наслаждаюсь. А до исторической правды мне нет никакого дела. Честно говоря, и до будущего читателя мне нет никакого дела: нравится, – листай мою книгу, а на нет – и суда нет!

Мой неустойчивый ум вдруг качнуло в сторону лирики: Иван Бунин – любимый поэт и писатель – явился издалека. Совершенно отчетливо в памяти всплыла строфа из его стихотворения "Памяти друга". "И ты сказал: "Послушай, где, когда я прежде жил? Я странно болен – снами, тоской о том, что прежде был я Богом… О, если б вновь обнять весь мир я мог!" Сравнивать себя с Богом даже в снах – это, слов нет, грандиозная наглость! На такое я, наверное, не способен… Но Иван Бунин опять мне помахал ручкой, усмехнувшись коварно. "Ты верил, что откликнется мгновенно в моей душе твой бред, твоя тоска, как помню я усмешку, неизменно твои уста кривившую слегка, как эта скорбь и жажда – быть вселенной, полями, морем, небом – мне близка!"

Теперь я осознал алгоритм моего первобытного мышления, общения с исторической правдой, художественным вымыслом, дедуктивным методом раскопок истины. Завязавшийся неожиданно детектив, оказывается, я распутывал не с помощью логики сыщика, а благодаря тому, что называется "аналогия". Аналогия рождалась в моей голове сама собой. Я давно научился уважать такие "пришествия": нельзя ничего отбрасывать, все нужно постигать максимально глубинно! Для того приходится прибегать и к контрастам. Вот он – мой метод, дарованный Богом.

Теперь "аналогия" швырнула меня в объятия "поэтической аллегории": на этом поприще шпаги скрестили Бунин и Набоков – оба замечательные поэты, изгнанники, мученики! Именно у корифеев русской поэзии мой совершенно анархический вымысел заставил память искать помощи. От Бунина пришли строки: "Настанет день – исчезну я, а в этой комнате пустой все то же будет: стол, скамья да образ, древний и простой. И так же будет залетать цветная бабочка в шелку – порхать, шуршать и трепетать по голубому потолку". Набоков, всегда топтавшийся по следу Бунина, предложил свой вариант: "И немой, в лучистой одежде, я рванусь и в чаще найду прежний дом мой земной, и как прежде дверь заплачет, когда я войду. Одуванчик тучки апрельской в голубом окошке моем, да диван из березы карельской, да семья мотыльков под стеклом". Я-то видел почти органическую связь двух вариантов поэтических аллегорий, раскрывающих душевные муки поэтов. Мне казалось, что они вскрывали универсальные переживания человека, живущего в любую эпоху, в любой стране. А вот что делать с читателем? Как он будет выпутываться из лабиринтов фантазии, нагороженных автором? Захочет ли он принимать на себя муки творчества, учитывать особенности его индивидуального метода?.. Может быть, читатель отмахнется рукой от всей этой галиматьи, а автора постарается признать сумасшедшим…

Я махнул рукой на твердолобого читателя и вновь соскользнул в историческую тьму – в тьму тараканью… "Не было никаких оснований для подозрений короля Франции Филиппа IV в несправедливом отношении к Ордену Тамплиеров. Главные резиденции ордена были разбросаны по всей стране. Еще 12 октября 1307 года мастер тамплиеров Жак де Моле был удостоен чести приглашения самим королем на торжественные похороны принцессы Катерины. Она была женой брата Филиппа IV, Карла Валуа.

На следующий день Гийом де Ногаре – доверенное лицо короля и большой мастер по тайным акциям – приступил к основной фазе выполнения коварного плана. Основой для разгрома тамплиеров было ложное обвинение в том, что рыцари "плевали на святой крест" и были подвержены содомии, ереси – "похабным поцелуям" новичков, принимаемых в орден. Членов братства арестовывали по всей Франции одномоментно, неожиданно и массово – "стригли под одну гребенку" весь состав ордена. Папа Климент V направил королю свой формальный протест, ибо только церковь имела право заниматься разбором прегрешений своих непосредственных подданных – членов монашеских орденов. Но у короля Франции были собственные резоны. Такие резоны стоило расшифровать повнимательнее, именно для того я и нырнул в историю Франции глубже.

Около 700 года золотые деньги исчезают, правильнее сказать, их последовательно заменяют серебряными. Оборот денежной массы быстро пошел счетом на миллионы. Нельзя забывать, что города и села Франции был набиты втугую рынками и лавочками. Больше всего торговали крестьяне: власти вынуждены были издать специальную грамоту. В ней говорилось: "Должно в городах и городках следить за крестьянами, что несут на рынок печеный хлеб, мясо или вино. Должно помешать им обманывать покупателя". Я даже вспомнил картину Лепренса из Лувра – "Рынок скота в Онфлере" Такой рынок даже в 1823 году привлекал многочисленное число крестьян из края Ож и верхней Нормандии. Полотно – живописное, дающее определенное представление о порядках в здешних местах. Конечно, фигурами весьма колоритными были потомственные купцы, но евреи по-прежнему действуют активно, их колонии можно встретить в Арле или Ниме, в Майнце, Вердене. Во времена рыцарства Филиппа на таких рынках вовсю торговали рабами-пленными, много среди них было выходцев из славянских краев. Наших собратьев потом вывозили в мусульманскую Испанию, значит и там дал рост славянский генофонд. Византийская империя для торговцев-евреев была практически полностью закрыта, но они двигались с товаром, огибая ее через Египет, Сирию и достигали даже Индии и Китая. Набирали силу и купцы итальянские, скандинавские. Примечательно, что не в Европе, а именно в России и Скандинавии сохранилось до нынешних времен более 200 тысяч мусульманских монет. Они прочерчивают известный "пунктир" торговых путей и застревают именно там, где была плохо налажена чеканка собственной золотой и серебряной монеты. У французских тамплиеров были большие запасы золота, серебра, драгоценностей"…

Я невольно ойкнул от возникающих понятийных ассоциаций: "миром, как ни крути, правит металл". И эта "зараза" завелась, оказывается, очень давно. "Металлу" подвластны и короли, и крестьяне, и купцы различных национальностей. Я встал, влекомый желанием взглянуть из окна во двор: "потертого мужика" там не было, но зато двор битком был набит дорогими иномарками – а это уже повод для раздора, классовой агрессии, простолюдинского мщения… И я вернулся к своим прежним размышлениям, несколько изменив общую социальную ориентацию. Мне мерещилась в виде яркой, мерцающей кровавой сущностью кривая – "инверсия биологических циклов", давно доказанная учеными. К 850 году был достигнута "вершина" такого графика. С 950 по 1350 годы – обозначился медленный подъем кривой и стремительный спад – вниз через две ступени с 1350 по 1450 годы. Короли Франции, наверняка, чувствовали эти процессы не только карманом, но и печенью. Но власть пытались бороться с ними каждая по своему. Действовало и веление биологического начала – собственный индивидуальный и национальный генофонд…

Ко мне приперлось новое видение!.. "Тьма была непроглядная, но еще страшнее и мучительнее действовала вонь, исходящая от потока нечистот, сливавшихся по каменному желобу в "гальский мешок". Так называли особую камеру – зарешеченную каменную яму, куда сажали особо важных преступников. Сюда по открытому желобу транзитом стекали экскременты, моча, рвотные массы, отработанная вода со всей тюрьмы. В "мешке" томилось несколько рыцарей-тамплиеров, уже давно арестованных и теперь – с 13 октября по 22 ноября 1307 года – подвергаемых страшным пыткам. Тюремщики поставили цель – любыми методами вырвать подтверждающие свою версию признания. Многие из мучеников, многократно рисковавшие жизнями на полях сражений, прошли через "гальский мешок". Другие висели прикованные на цепях вдоль подземелья, не имевшего окон, освещения, притока свежего воздуха. Доброкачественная пища была недоступна узникам. Все они в результате искусно спланированной акции в одну ночь были вырваны из рядов самой мощной в Европе религиозно-военной организации, обладавшей огромными материальными ресурсами и отборными рыцарскими подразделениями. Не делалось различие ни для самих рыцарей, ни для их оруженосцев, священников, слуг, наемных служащих. Невероятным было то, что как члены духовного ордена они не подлежали аресту и пыткам, но об этом инквизиторы на время забыли. Исключение было сделано только для Жака де Моле – Великого Мастера Тамплиеров.

Вся "некрасивая операция" была задумана королем Франции Филиппом IV по прозвищу именно "Красивый". У власти уже был опыт проведения подобных акций: в порядке тренировки, 22 июля 1306 года по приказу короля были арестованы все евреи, проживавших во Франции. Тогда в угоду королю из них вытрясли золото, а затем выслали из страны. Слава Богу, что "избранный Богом народ" никто не мучил пыточными клещами.

Сейчас в подземелье раздавались леденящие душу крики пытаемых без всяких ограничений. Дыбы были расставлены в середине подземелья, сюда добавили освещения, чтобы и остальные, дожидающиеся своей очереди, могли "любоваться" творчеством палачей. Мучеников приковывали к специальным решеткам или прямо растягивали на дыбе. Главным приемом, подвигающим к "откровенной беседе", оставалось тюремное "ноухау": смазывали ноги маслом и обкладывали углями – кожа, мясо и кости сгорали. Когда кости отваливались, то палачи шутили: "Прихвати их с собой на память, рыцарь"! Раскаленными щипцами палач вырывал любой участок плоти, в том числе и половые органы…

Обвинения были абсурдными – палачи утверждали: "В Ордене отрицали Бога, Христа, Деву Марию, совершали "поцелуи бесстыдства", лобызали губы, пупок, пенис, ягодицы приора, мочились, плевали на святой крест". Камнем преткновения стали обвинения в поголовном мужеложстве членов рыцарского ордена. Тот, кто не признавался, относился в разряд "неисправимых". Пятьдесят тамплиеров было сожжено в Париже только в один день как "неисправимые еретики".

Все должно было завершиться публичным признанием Великого Мастера. Действо наметили на 14 мая 1314 года возле собора Нотр-Дам, куда пригласили аристократов Франции, высших прелатов Церкви и именитых граждан. Перед собором высилась большая трибуна, на нее под руки ввели Великого Мастера, следом взошли сопровождающие – прецептор тамплиеров Нормандии Жофруа де Шарни и еще два высших функционера Ордена. Вокруг толпилась масса народа, плотным, удушающим кольцом вокруг помоста сгрудилось воинство короля.

С края помоста Великий Мастер взглянул на яркое, ласковое весеннее солнце, способное разбудить в душе только чистые чувства. Скорее всего, в душе шевельнулись самые рельефные для любого человека воспоминания детства – "те радости и муки без причин, та сладостная боль соприкасанья душой со всем живущим"… Де Моле вспомнил свой славный путь неустрашимого воина. Где-то вдалеке, на искрящихся проникновенной голубизной небесах рыцарь увидел отблески лиц уже убиенных товарищей, доверивших ему свои жизни. Он, вероятно, подумал: "Настанет день – исчезну я"… Потом, наверняка, вспыхнул яркий свет перед глазами: "И немой, в лучистой одежде, я рванусь и в чаще найду прежний дом мой земной"… После недолгого замешательства рыцарь обратился с краткой, но проникновенной речью, неожиданной для заказчиков и организаторов позорного судилища… "Полагаю, что до того как моя жизнь будет скоро оборвана, необходимо сказать правду. Содеян великий обман! Перед Богом признаюсь, что на мне лежит величайшая греховная вина. Моя греховность состоит в том, что страшась пыток, я согласился признать лживые обвинения… Я заявляю, что Орден ни в чем не виноват! Его чистота и святость неоспоримы! Все рыцари, что отказались от своих признаний сожжены заживо, но смерть не так страшна, как признание в страшных грехах, каких никогда не совершал! Мне даруется жизнь, но ценой бесчестия: жизнь не стоит такой цены!.. Я без сожаления ухожу из жизни, если эта жизнь покупается ценой нагромождения одной лжи на другую!"

Поднялась страшная и позорная суматоха: все тамплиеры, находящиеся на помосте тоже успели прокричать свое отрицание вины, утверждая чистоту Ордена. Их быстро стащили с помоста, но им уже было на все наплевать: "Здравствуй, смерть! – и спутник крылатый, объясняя, в рай уведет"… Королю надлежало готовить новую – теперь уже заключительную акцию – казнь. Она состоялась скоро – на маленьком острове посреди реки Сены, пронизывающей Париж, унося из пределов столицы Франции массу человеческих нечистот. К месту несправедливой казни люди доплывали на лодках, чтобы на весь остаток жизни запечатлеть святость тамплиеров и трусливое вероломство светской власти, идущей рука об руку с продажной верхушкой католической церкви!..

Костер был сложен из сухих дров, дыбы казнимые подольше мучились в огне, не успев быстро задохнуться от дыма. Де Молье и Шарни до последнего мгновения сознания выкрикивали проклятия королю Франции. Коварный лжец был проклят до четырнадцатого колена – скорая смерть предрекалась и папе – Клименту V.

Скорее всего, Бог услышал те страшные возгласы страдальцев за истину: Климент V умер в апреле следующего года, Филипп IV – в ноябре. "Господь отверзает очи слепым, Господь восставляет согбенных; Господь любит праведных".

Передо мной прошли печальные картины преследования тамплиеров во Франции в течение шести с половиной лет. В других странах такого не было, там были заложены основы для формирования тайного общества взаимопомощи и выручки – одной из будущих сильнейших ветвей системы международного масонства

Теперь требовалось проштудировать события, захватившие другие страны: стрелы моих чувств, спотыкающейся фантазии повлекла суровая Англия и Шотландия. Здесь по отношению к тамплиерам все было иначе!…

Молодой король Эдуард II взял бразды правления в свои руки, но управлял подданными не очень резво и мудро. С юных лет он питал порочную страсть – тянулся к однополой любви. Его любовники по существу и управляли Англией вместо слабовольного короля. Он рад был смерти отца, потому что она развязала ему руки: он мог выплеснуть в полной мере свою любовь на молодого человека Пьера Гавестона.

К счастью, у Эдуард II хватило ума и решительности не пойти на поводу у папы римского Климента V и не начать громить тамплиеров. На фоне памяти о собственном посвящении в рыцари, происшедшем в храме тамплиеров, получение папской буллы "Pastoralis Preeminentae" 15 декабря 1307 года не тронуло короля глубоко. Эдуард II не спешил выполнять предписания папы и не стал суматошно арестовывать рыцарей-тамплиеров. Им была дана возможность скрыться и увезти свои богатства, сжечь секретные бумаги. Удалось арестовать только несколько человек, но многим из них тут же устроили побег из тюрьмы. Король, сославшись на то, что в английском судопроизводстве не используются пытки, отказался прибегнуть к "допросу с пристрастием" арестованных тамплиеров. И даже когда папа прислал своих маститых "пытальщиков", их усердие было ограничено строго регламентированными допросами с тремя степенями физического воздействия на заключенного. Впоследствии такие степени испытания вошли в практику масонской обрядности.

Двадцатичетырехлетний король Англии женился на дочери французского короля – на двадцатилетней принцессе Изабелле, в скором времени получившей прозвище "английской волчицы". Она вынуждена будет бороться за свою честь: ни одна женщина не прощает мужу увлечение фаворитами. Законная супруг на известных условиях способна простить мужу лишь увлечение фаворитками! Молодая королева Англии, с бурлящей в ее жилах кровью француженки, встала во главе заговора против мужа.

Заговорщики для начала изловили Пьера Гавестона: в горах Блэклоу ему отрубили голову 1 июля 1312 года. Однако через некоторое время король отыскал себе нового фаворита, и кавардак во власти возобновился. Судьбу Эдуарда II, скорее всего, решило проигранное им сражение Шотландскому войску у Баннокберна в 1314 году. Роковое совпадение: примерно тогда в Париже сожгли на костре инквизиции Великого Мастера французских тамплиеров Жака де Моле.

У Англии еще будет много проигранных боев с шотландской армией. Сказалось отсутствие опытных рыцарей в Английском войске, поскольку рыцари-тамплиеры перешли на службу к шотландскому королю. Видимо, это и имело решающее значение"…

Я вспоминал кусочки текста из своей книги и невольно нащупывал понятийную связь тех далеких исторических событий и нашей детективной истории. Чувствовалось, что такая связь существует, но пока она не желала четко определяться. Прежде всего, было необходимо понять: на каком уровне логической сцепки следует начать ее исследование?

Хотелось надеяться, что во всей нашей сегодняшней жизни имеются ростки каких-то специфических явлений, которые ведут людей, восприимчивых к социальным факторам, в определенном направлении. Здесь, как мне казалось, опять-таки должно учитывать генетические свойства личности, определяющие мотивацию поступков. Но что главное определяли генетические свойства: холодный интеллект или горячность эмоций? Ведь любому думающему существу понятно, что если человек голоден и у него нет средств к существованию, то он примет решение как-то себя спасать. Однако один будет спасаться за счет другого, причем, не остановится перед соблазном именного этого другого и принести в жертву своим интересам. Другой человек будет искать легальные средства для обеспечения собственной выживаемости. А, может быть, за одно подумает и о том, как помочь ближнему. Но окраска процесса осмысления и завершающего поступка будет все же эмоциональная. Короче говоря, мне было интересно додуматься до того, что же могло подвигнуть "ночного гостя", случайно или планово вторгшегося в детективную историю, к агрессии? Одно дело, если агрессия была немотивированная – тогда он просто сумасшедший. Другое дело, если имеется мотив для свершения преступления. Как ни крути, но все сводилось к тому, чтобы выследить этого молодого человека, и задать ему вопрос, как говорится, в лоб. Почему-то хотелось самому выполнить такую задачу, без привлечения милиции.

Вдруг – в мозгу проблеск!… Яркий, дерзкий, вздорный!.. Мне показалось, что я уже где-то видел того субъекта… Но где это было?.. Стал перебирать все известные мне злачные места: их было немного, все вокруг моего дома, да жилья моих знакомых… И тут – вот уж воистину, не знаешь где потеряешь, а где найдешь! – я вспомнил анекдот на профессиональную тему: "Врач-сексопатолог – видимо, Щеглов. Он тут живет в доме на углу, я его часто встречаю на улице – быстрый, стройненький шибздик, но с большими амбициями, скорее всего! Так вот, профессор-шибздик ведет прием: пара пациентов уже прикинулась дуриками и не заплатила утомленному профессору гонорар за осмотр члена и консультацию по поводу поведения пещеристых тел внутри этого члена. Но каждый зарабатывает, как может! Профессор делает деньги на том, что заставляет снимать штаны незнакомых мужчин и женщин, а пациент пытается экономить, то есть динамить профессора. Предположим, что по женской линии такая раскрутка еще как-то оправдана – хоть какой-то интерес, любопытство можно удовлетворить. Но мужики-то при нормальной сексуальной ориентации совсем не интересны… Однако я отвлекся… Снова все по порядку: утомленному Щеглову пациент заявляет, что у него перестал стоять член, на что врач раздраженно отвечает: "А вы что же – сношать меня явились?"… Дело конечно не в существе анекдота и не в "народном термине", мало подходящем к литературному языку. Суть в том, что мостик перекидывается к некоторым обстоятельствам, высветившим того парня: я вспомнил, что видел его в поликлинике, где сидел рядом с ним в очереди на прием к врачу. Что из этого следует? Только то, что если выспросить у врача о том дне приема, то он и выведет нас на злоумышленника… Гениальная мысль! Вот так от "члена" можно незаметно добраться до "гениальной мысли". И все только через несложные ассоциации, да аллегории.

Теперь осталось додуматься: с какого боку подплыть к врачу? Не каждый же примется помогать частным детективам по первому требованию… А милицию подключать очень не хотелось. Я побежал к Владимиру: естественно он не спал, а, верный долгу, периодически заглядывал во двор. Он как бы нес дежурство – "с правом сна", но не пользовался им пока еще.

Владимира заинтересовали мои раскопки кладовых памяти. Он похвалил мою сообразительность: можно сказать, вынес благодарность перед строем и наградил рукопожатием! Вдвоем стали напряженно думать: как нам почище сработать? Как выцарапать нужную информацию, соблюдя закон?..

"Брат, если тебя устраивают наши воззрения на религию, то мы тебе заявляем: нас не интересует какой вере ты поклоняешься – Христу, Богородице, или просто Высшему Существу – главное, чтобы в тебе жила вера и повиновение ей". Так формулировался один из самых главных постулатов масонов – тайного братства. Одни говорят, что все началось с объединение средневековых гильдий мастеров каменщиков, строивших храмы. У каждой из таких гильдий были свои святые покровители, высоко чтимые реликвии. Члены тайного сообщества разыгрывали особые мистерии, участвовали в паломничестве к святым местам, особо чтили покровительство Девы Марии.

Но жила и другая версия: как только начался разгром Ордена Тамплиеров, так его братья вынуждены были защищаться: тогда и возникли особые ритуалы посвящения в орден, особые сигналы – шифры, тайнопись, уловные знаки, рукопожатия и другое. Больше всего братья чтили Устав своего общества и наибольшей провинностью считалась выдача тайн такого Свода Законов!"… Тут-то и явилось убеждение в том, что интересы тайного общества даже выше, чем религиозные убеждения. Главное, чтобы человек, вообще, был способен дорожить верой – отправным феноменом любой социальной устойчивости!

Мысли терзали мою голову, и я никак не мог заснуть. Странно, но не спал и Олег Верещагин: примерно через пару часов он поднялся окончательно и стал тихо одеваться. Я настиг Олежека в прихожей, когда он уже обувал ботинки и готовился дать деру.

– Олежек, нужно ли так убиваться из-за пустяковой женской измены? – начал я издалека, нисколько не надеясь на силу воздействия разумных слов. – Куда ты попрешься в такую темень, к тому же по улицам, говорят, шныряют разбойники… Времена-то ненадежные!

– Саша, за меня не стоит беспокоиться. Я смогу за себя постоять, а может быть, такая встреча была бы для меня подарком. – Олег отвечал, уже заканчивая шнуровать второй ботинок.

Встал и распрямился уже решительно помолодевший воин. Останавливать его перед выдуманным для себя боем было бесполезно, а предлагать составить компанию для прогулки – значило бы кощунствовать!.. Олег превратился в рыцаря-одиночку, в скитающегося борца за веру! Каждого из нас ведет своя судьба: препятствовать этому никто не может – чему быть, тому не миновать. Но на душе было как-то неспокойно, тревожно, очень не хотелось отпускать друга…

* * *

Позже я восстановил события по рассказу Верещагина – они были очень близки к роковым. Из нашего двора Верещагин вышел примерно в четыре часа утра, когда хмурый петербургский небосвод только задумался готовиться к рассвету. Олег пересек Гороховую улицу и нырнул под арку известного дома напротив: что-то неосознаваемое влекло его сюда. Никогда потом он не мог объяснить, что манило душу, тащило тело по этой скользкой тропинке. Не входя во двор, а только наблюдая скрытно, сместившись к левому краю арки въезда во двор, Олег отыскал взглядом знакомые окна и заметил, что они слабо мерцали, освещаемые, видимо, изнутри маленькой настольной лампой, ночником. Да он вспомнил, что у той памятной тахты в однокомнатной квартире стоял торшер, почему-то с лампочкой синего света. Он не успел уточнить у хозяйки, почему ее манит именно синий свет? Скорее всего, он выполнял какие-то лечебные функции. Но какие болезни мучили даму Олег не успел выяснить, так как был больше занят удовлетворением ее однозначных, многочисленных требований, идущих от абсолютного здоровья. Опять вспомнилась формула, украденная у какого-то писателя: "Это был калейдоскоп страстей"! Ошибочная формула! Страсть в тот момент была только одна, а дальше открывалась "вечность" и "безумие"!..

Сейчас, корчась в тени арки, снедаемый сильнейшей ревностью и завистью, Верещагин проклинал себя за любопытствующую слабость. Неверную женщину нужно было вычеркнуть из своей жизни "железным пером" – решительно и моментально. Но раненая чувством плоть продолжала по инерции тянуться к былому, знакомому, еще так недавно в полной мере принадлежавшему тебе. Пару раз в створе окна мелькнул силуэт – но нельзя было разобрать: скрывалась там женщина или утверждался в роли единовластного хозяина мужчина? Все наблюдаемое наводило на простую мысль: у желанной женщины был в гостях желанный и, скорее всего, постоянный мужчина. Надо было смачно плюнуть на землю, матернуться и исчезнуть из этого двора навеки. Но что-то продолжало удерживать Олега на месте, наблюдать, никак не проявляя себя… Это была настоящая слежка, проводимая по велению сердца…

Совершенно машинально, не насилуя приказом память, Олег сместился в глубину своего внутреннего мира и стал воспринимать некие видения, конечно, навеянные в основном недавно прочитанными в книге своего друга текстами о масонстве. Олег рассматривал панораму двора, а мозг работал, вытаскивал из памяти запомнившиеся строки…

"Затасканный термин "free-mason", выглядит в русской транскрипции, как франк-масон и переводится – "свободный каменщик". Термин перешел из английского в другие языки давно. Существует широко распространенная версия, согласно ей все пошло от настоящих тех монахов, что руководили каменщиками. Они-то и решили в силу чисто экономических и социальных интересов сколотить особое цеховое братство. Когда-то религия соседствовала с язычеством – вот они истоки рождения тайного общества. Таких "соучастников" называли в Англии "оперативными масонами". К "спекулятивным масонам" относили тех, кто маскировал свои гуманитарно-филантропические цели, находясь фактически в оппозиции к правительству. Это была категория, так называемых, каменщиков-мыслителей.

Слово "free-mason" встречается в документах, принадлежащих различным источникам в Англии, начиная с последней четверти четырнадцатого века. Некоторые специалисты вносят уточнение в порядок возникновения особой терминологии: тринадцатым веком датируются первые упоминания о специалистах по строительству храмов готического стиля – их называли "каменщики свободных камней". Свободными камнями (free-stones) тогда называли мягкие породы, сравнительно легко поддающиеся обработке несложным ручным инструментом. Твердые породы назывались "rough– stones". Через сокращение термина "freestone’s mason" перешли к понятию "free-mason" – "франк-масон". Подобные братства перекочевали и в другие страны – везде, где строились храмы. Но тут же возникает вопрос: А для чего необходима таинственность простым каменщикам, в чем может заключаться "особая взаимопомощь"? Если предположить, что речь идет о помощи в трудоустройстве, материальной поддержке коллегам на первое время, то и тогда непонятен смысл таинственности.

Олег тоже много размышлял по поводу истинных корней масонства: он склонялся к тому, что верна гипотеза об объединение в тайное общество п обломков разгромленного Ордена Тамплиеров. Преследования заставили использовать уже наработанные инстинкты военных людей, привыкших к строжайшей дисциплине, перестроиться на взаимоотношения членов тайного общества. Размышления Верещагина были прерваны неожиданно: дверь знакомой парадной распахнулась, и из нее вышел молодой мужчина. Бросилось в глаза то, что он был в какой-то жеваной одежде, высокий, худощавый, кудрявый. Не было у него спортивной выправки, округлое лицо выдавало что-то женское. Вообщем, Олегу этот тип сразу же не понравился. Во всяком случае, парень даже по своим внешним данным не шел с Верещагиным ни в какое сравнение. Штора на окне второго этажа шевельнулась и Олежек увидел прижатое к стеклу лицо своей недавней совратительницы, одарившей его коротким, но запоминающимся сеансом любви… Опять бросил взгляд на нынешнего "счастливчика" теперь уже со спины, потому что тот обернулся к окну и привычно помахал женщине рукой… "Любовь зла – полюбишь и козла"!

Олег метнулся быстрой тенью вдоль стены к выходу из-под арки, а затем сместился налево и скрылся в дверях магазинчика, торгующего 24 часа в сутки. Пришлось купить маленький пузырек "Пепси" и, стоя у окна, отпивать приятную жидкость, следя за улицей…

Мужчина вышел из подворотни нескоро – видимо, задержался во дворе, прощаясь жестами со своей пассией. Вот так и не ведая, вторгаешься порой в чью-то уже сложившуюся жизнь… Вспомнились прощальные слова собственной супруги: "Потаскун"! Этот звенящий прощальный крик все еще громыхал в черепной коробке. Возможно, и была в них толика истины? Но дело не в том, просто не надо орать на мужчину, особенно, когда его уже невозможно исправить!..

"Кудрявый" задержался на кромке тротуара, подозрительно долго рассматривая ворота дома напротив, то есть дома Владимира, откуда совсем недавно вышел и сам Олег. Не спеша и даже осторожно, мужчина пересек Гороховую и, придерживая железную калитку в воротах, чтобы она не лязгнула, скрылся под аркой двора. Вышел он оттуда минут через пять – не более того. За это время Олегу пришлось прикупить "Сникерс" и делать вид, что он его с аппетитом уплетает, медленно разжевывая.

Наконец, "злоумышленник" вышел на Гороховую – по всей вероятности, это была только очередная разведка в нашем дворе… Далее ленивой походкой человека, никуда не спешащего, "кудрявый" проследовал по направлению к Каменному мосту. На почтительном расстоянии за ним двигался Верещагин. Переход через мост, поворот направо и движение мимо нескольких домов, стоящих на берегу канала Грибоедова, заняли немного времени. Олег заметил, что навстречу со стороны Казанского Собора шли трое парней, почти уголовного вида. "Кудрявый" не обращал на идущих навстречу парней в кожаных куртках внимания: вот у них-то была и спортивная выправка, и бодрый пружинящий шаг, и наглость, светившаяся огромным, ярким прожектором. Верещагин понял, что придется спасать "Кудрявого", а потому прибавил шагу, дабы сократить расстояние. Но у дома № 39 по Каналу Грибоедова "кудрявый" стремительным броском "вильнул" в подъезд – к счастью, дверь была распахнута и не требовалось возиться с кодовым замком. Значит этот парень был непрост: он видел надвигающуюся угрозу, правильно ее оценил и предпринял меры для спасения. Однако трудно рассчитать точно, кто окажется быстрее и сообразительнее в таком непростом соревновании. Через несколько мгновений лихие парни скрылись в том же подъезде. "Кудрявый", видимо, перешел на бег, дабы успеть проскочить лестничные марши до нужной ему квартиры. А, может быть, он здесь живет, тогда его собственная квартира, если ее успеть достигнуть, будет спасением.

Олег засек все маневры "жертвы" и "охотников". Преследователи, конечно, успели набрать скорость, сейчас они стащат за шиворот беглеца в вестибюль – где и попросторнее и меньше свидетелей. Зажав рот "кудрявому", они будут спокойно "потрошить фраера" – ему теперь никто не поможет! Олег ворвался в парадное вовремя – на хвосте начала событий: только что "кудрявого" стащили вниз. За спиной хлопнула дверь парадного подъезда: теперь и на Олега обратили внимание, но, скорее всего, только как на объект еще одного "потрошения". Резким броском Верещагин преодолел первый внутренний марш лестницы: к Олегу развернулся только один грабитель – самый высокий и здоровый. Его-то Олег снес мощной подсечкой несущей всю тяжесть тела ноги. Бандит грохнулся на правый бок и замер на несколько мгновений больше от удивления, чем от удара спиной о каменный пол. Он тут же получил удар всей подошвой по харе. При таком ударе ломаются кости носа и костные фрагменты носовых и лобных пазух проникают в мозг…

Верещагин никогда не сомневался в том, что бандитов надо не задерживать, а уничтожать при задержании. Ему было ясно, что первый бандит уже никогда не встанет. Мелькнула мысль: "Жаль, что меня не было на том месте, где убивали академика Глебова и его старушку-жену"! Вот тут бы Олег не пощадил ни костей, ни мозга бандитов!.. Но и сейчас предстояло разобраться с "отморозками". Может быть, и они имеют причастность к тому случаю. Возникала заочная солидарность физиков: Глебова и Верещагин. Олег квитался с возможными убийцами – от всей души! Он моментально зарядился ненавистью ко всем подонкам, живущим на земном шаре. Возникла колоссальная концентрация ненависти, боевого расчета, быстроты реакции и точности удара.

Олег сместился влево, чтобы "растянуть противников". Он выключал их из жизни по одному. На каждого приходился только один удар, но крушащий!.. Третий бандит успел достать нож – но это его не спасло. В таких схватках все решает скорость и точность: такого хлесткого и молниеносного удара ногой снизу в пах Олег наверное не проводил ни на одной тренировке, ни на соревнованиях. Оставалось только нанести "контрольный удар", то есть добить лежащего противника. Здесь уже не подходили спортивные правила: на войне, как на войне! Затем взглядом и кивком головы Олег показал "кудрявому", чтобы тот мотал наверх, домой. Только услышав стук закрывающейся двери на последнем этаже, Олег добавил по удару ногой в солнечное сплетение каждому бандиту – это был своеобразный "контрольный выстрел за левое ухо". Теперь можно было спокойно выходить на улицу. "В нашем деле – главное вовремя смыться"!

К Казанскому Собору Олег шел уже размеренным шагом. Он только успел, оглянувшись пару раз, засечь на балконе, венчающем огромный эркер левого крыла фасадной части дома, "кудрявого" – тот выглядывал из балконной двери, видимо, снедаемый любопытством, желая хоть примерно запомнить облик нового Робен Гуда, своего спасителя.

Верещагин шел скорым и широким шагом в сторону своего дома – на Петроградскую сторону. Угрызений совести он не чувствовал, потому что прекрасно понимал, что сегодня он выполнил важную задачу "по воспитанию молодежи". Если бы большевики-уроды в свое время не раскорячили Россию в отвратительно неудобной позе, не подарили соотечественникам семьдесят лет кошмара, то не было бы таких отморозков в нашем городе. Популяционная динамика имеет свои законы: в ее структуре рождается и вырастает определенное число носителей бракованного генофонда. Они склонны к немотивированной агрессии, сочетающейся с жаждой власти над более слабой личностью. Они тянутся к "шикарной жизни" за счет других, не имея ни малейшего права на "избранность". В период большевистского террора такие личности удерживали власть в своих руках, наводнили карающие органы и тем как-то компенсировались. Новые времена подтолкнули их наследников – детей и внуков – к непродуктивной деятельности, а к бандитизму. И еще потребуются многие десятки лет пока популяция физически будет очищена от носителей такого генетического брака. "Российскую вольницу", крепко замешанную на хазарской, татарской дикости, вновь всколыхнули большевики. Они-то и отбросили нашу страну от европейских стандартов цивилизованности на многие столетия назад. Но, как всегда водилось в России, ее будет спасать "кучка" прогрессивных личностей, а остальное "стадо" будет шатко – валко следовать за ней. Наука "евгеника" предлагает свои способы решения проблемы, суть которых сводится к элементарной "социальной диспансеризации населения". Робен Гуды очень кстати для таких мероприятий. Олег был спокоен – он знал, что несколько минут тому назад он выполнил важную миссию – освободил общество еще от нескольких подонков, Он защитил, если угодно, от наследников большевистских традиций: "отнять и поделить, сожрать, пропить и ничего не дать в замен"!.. Такие "наследники" страшны не только своей манерой "действовать", но и тем, что они продуцируют себе подобных. Мой друг прервал эту линию многопоколенного генетического брака.

"Кудрявый" догадался позвонить в милицию и навести ПМГ на свой двор и парадную: но милиционерам пришлось увозить один труп и двух глубоких инвалидов, уже никогда не способных совершать грабежи.

"Извлеки меня из тины, чтобы не погрязнуть мне: да избавлюсь от ненавидящих меня и от глубоких вод; да не увлечет меня стремление вод, да не поглотит меня пучина, да не затворит надо мною пропасть зева своего" (Псалом 8: 15-16).

1.4

Утром я продолжал работать над книгой. За чаем Володя доложил о том, что "известный тип" снова заходил в наш двор: присматривался к окнам и автомобилям, но более никаких действий не предпринял и скоро ушел. Я принял информацию к сведенью и задал Владимиру один щекотливый вопрос:

– Володя, скажи, как на духу, а существуют у нас в стране организации масонов? Ну, к примеру, в карающих органах или в войсках?

Володя моментально сделался серьезнее, чем даже абитуриент на экзаменах при поступлении в престижный вуз. Он, по всей вероятности, взвешивал сейчас каждое слово: все же члены любой организации, храня тайну, становятся рабами традиций!

– Есть вопросы, существо которых не подлежит обсуждению даже в деталях. – был его продуманный ответ. – Но ты же знаешь, что любая военная организация действует по Уставу, а отсюда рукой подать и до более законспирированной организации – назови ее как хочешь…

Он не стал уточнять до чего можно "рукой подать", Владимир ушел от проявления откровенности – не стал произносить тайное слово "масонство"… Но все было и так понятно. Конечно, я-то подводил его к несколько другому краю понятий, а от них – к простым решениям. Как ни крути, но от собственной сущности не уйти: я врач, а потому мыслю своими понятийными штампами, опираюсь на профессиональные представления. Наша логика во многом отличается от стереотипов мышления простых людей – и это хорошо. Иногда ловлю себя на мысли о том, что врачебные предпочтения куда ближе к психопатологии, чем у других специалистов. Мы – тоже в некотором роде "масоны", давшие клятву на верность своему медицинскому Уставу… Но и другие люди наделены клановым тяготением, у них тоже имеется свой Устав, особая этика, избирательные устремления.

Сейчас врачебная логика качнула меня в сторону психиатрии: припомнилась плеяда отцов той сложнейшей науки. Исследователи шизофрении – E. Bleuler, E. Kraepelin. Более молодых старателей не было смысла привлекать к заочному дознанию. Если хорошо вытрясти научную ветошь, оставленную патриархами, то становится ясно: все мы немного шизофреники, только каждые уникален в своем роде. Все наши профессиональные кланы, религиозные объединения, тайные общества – это только социологическое эхо от первичного генетического вопля. А в "этом крике – жажда бури, пламя страсти и уверенность в победе". Но для некоторых подходит больше – "гром ударов их пугает"! Короче говоря, имеются "здоровые" и "больные" фонемы в том вопле, крике, голосе. Вообще, границы между нормой и патологией не существует – ее выдумали для того, чтобы облегчить скудоумным общение со слишком обширной и многогранной информацией. И это особенно заметно нам врачам, чувствующим при общении с пациентами безграничность просторов биологических и психических реакций человека.

Тут опять в голову полез недавний обличительный эпатаж Николая Карловича – видимо, он достал меня какой-то своей последней передачей! Припомнилась заставка программы "Зеркало": многозначительный до полнейшей шизофренической гениальности оттиск профиля метра – очки, "всевидящее око", копающее нутро событий или личности до печени. Барабанная дробь сопровождала явление "всенародного вещуна" миру… А потом Сванидзе открывает рот и начинается заказная политическая трескотня.

Слов нет, мне приятно быть свидетелем его умелого сражения с "красным оракулом" Зюгановым. Мастодонт большевизма в умственном плане давно уже охромел на обе ноги – нет у него ни опрятной идеологии, ни здравого смысла в запасе. Он бедокурит, швыряется словами словно отпетый алкоголик или наркоман. Подобное состояние в психиатрии называется "абузус" – залповое поглощение большого количества самогона из сермяжной правды, вывернутой наизнанку, или идеологического наркотика, приводящее к сильнейшей интоксикации в виде ненависти к собственной Родине. Это все – на деле. Хотя на словах – все вроде бы за трудовой народ. Таких вредителей собственному отечеству легко ловить на слове, жесте и действие.

Но когда в компании с пышущим агрессией Павлом Гусевым Сванидзе начинает разборки с Военным Судом только потому, что очень хочется видеть его подвластным политическому давлению, то невольно закостеневаешь. Тот суд как раз и показал, что он независим от внешнего давления, от политического заказа по образцу господ Сванидзе и Гусева. Хочется надеяться, что председатель суда действовал по личному убеждению, сориентированному на Закон. Необходимо воспитывать политиков, общественность, горячие головы. Да, бывают случаи, когда представленные доказательства суд не удовлетворяют, они недостаточны для обвинения подозреваемых. Значит следственным органам необходимо лучше работать, а не клонить кручинистую головку на плечико политикам и вещунам из газет и телевиденья.

Сванидзе вновь не отказал себе в удовольствие пнуть ногой и полковника Буданова и тех, кто его якобы выгораживает. Наивность метра-всезнайки, горячо спорящего с прокурором и профессорами из института имени Сербского, давшими заключение о временной невменяемости полковника, по моему убеждению, переходила границы нормы. И теперь Николай Карлович уже попал в прицел моего психиатрического анализа. Во весь голос зазвучала старинная клиническая парадигма: "В структуре психоза отмечались аффективные колебания и несистематизированные идеи величия". Пришел на память термин "аффективная диссоциация" – несоответствие содержания мышления бурным эмоциям. Тогда как бы идут враздрай психические феномены и социологические реальности, какими напичкана голова пациента. Примерно так и решали опытные психиатры института имени Сербского судьбу Буданова. Но, полагаю, что и Сванидзе с Гусевым после их "горячей передачи" тоже дали им повод для аналогичных заключений, только направленных теперь уже в иной адрес.

Клановое возбуждение, влекущее политика Сванидзе и иже с ним к оговору сильно смахивает на бездарное бормотание и ничего общего не имеет с тончайшими диагностическими изысками профессионалов – медиков, прокурорских работников. Выглядит такая "журналистская динамика" вполне клинически – не просто наивно, а скорее похожей на бред гебефреника… Да разве можно (или нужно) журналисту так увлекаться избирательностью политики, когда речь идет о судопроизводстве или тонкой психиатрии. И уж совсем нелепо выглядит бормотание того "политического изгоя", который проходил некогда лечение в институте психиатрии и зарядился там отменной агрессией. Но когда дело дошло до разговоров о "кровной мести" в редакции чеченских волонтеров, то мне стало страшно за помраченное сознание Сванидзе. Очевидной была "аффективная разрядка" известного журналиста. Полагаю, что на следующий день он испытал ее последствия – ощущение облегчения, но и опустошенности. Симулировать идиотизм человека, спустившегося с гор, есть напряженный труд даже для опытного журналиста.

Сванидзе привлек в качестве "вещественного доказательства" журналиста Павла Гусева. Тот бурлил, словно истерический гейзер. Да, слов нет, Диму Холодова жалко, его работа крайне полезна, его гибель – трагическое явление. Но только редактору "Московского комсомольца" должно быть известно, что именно он наставлял, заводил Холодова на игру с очень жарким огнем. При том при всем молодому журналисту не было обеспечено главным редактором никакого прикрытия. Виновность в смерти журналиста Гусев должен делить с убийцами на равных. Может быть, именно это так сильно "кипятит" главного редактора популярной газеты.

По моему разумению, Гусев должен был стимулировать официальные органы дознания, бить в набат, забравшись именно на колокольню власти, а не подставлять наивного юнца под удар. Теперь Павлик (почти Корчагин) демонстрирует фотографии старенького УАЗа, конечно, облегчившего передвижение председателя суда. Но то было необходимо исключительно, полагаю, в целях оперативного ознакомления с материалами следствия. О такой помощи мог бы догадаться и главный редактор влиятельной газеты. Но Гусев – маститый редактор, – угробив своего журналиста "ответственными редакционными заданиями", продолжает кататься на "Мерсе". Холодов ездил на электричке за город к себе домой, а редактор на "Мерсе" – к себе на шикарную дачу!

Социологический вывод прост: не надо, господа журналисты, делать из нас идиотов! Вы сами в интересах подъема тиража рептильной прессы готовы заложить Дьяволу и собственную душу, и профукать жизни коллег. Теперь, после драки, вы машите кулаками и брызжите слюной, а, проще говоря, пытаетесь разжечь "вселенский пожар", спекулируя на добропорядочных чувствах сограждан. Припомнился еще один тезис психиатров: "Параноидная форма шизофрении очень часто имеет "вычурные формы".

Меня катило и катило в сторону привычных медицинских представлений. Пожалуй, мой мыслительный драндулет уже основательно влез всеми четырьмя колесами в колею чисто психиатрических представлений. Надо было как-то выбираться на прочный грунт. "Ибо открывается гнев Божий с неба на всякое нечестие и не правду человеков, подавляющих истину не правдою". Эти слова принадлежат Святому Апостолу Павлу, но они втиснулись в мою голову не зря: прежде чем обвинять кого-то, неплохо было бы разобраться в своих грехах. Пришлось вспомнить, что распространение больных шизофренией в человеческой популяции довольно значительное: примерно два человека из каждой тысячи страдают таким славным недугом. А если профильтровать основательно взрослые особи, то по отдельным специальностям, социальным группам населения можно отыскать до десяти человек на каждую тысячу обследованных. Пик болезни приходится на возрастную группу 15-25 лет. Слава Богу, я-то уже давно пролетел тот возраст и никогда не снижал рост интеллектуальных побед, а только наращивал их. Между тем, основной картинкой болезни является то, что такой пациент в процессе жизни снижал свой интеллектуальный уровень. Однако "слабоумие шизофреников отличается от типичного органического слабоумия". Шизофренику свойственен "отрыв мышления от опыта". Был ли у Сванидзе опыт участия в непосредственных военных действиях? По всей вероятности – не был! Так какого хрена ты лезешь в неизведанное – в чем ни черта не смыслишь! Нельзя профессионализмом журналиста пытаться подменить профессионализм военного – выстраданный потом и политый собственной кровью!..

Я обратился за поддержкой к старому воину – к Владимиру:

– А как ты относишься к той политической трескотне, которую затеял Сванидзе на телевиденье по поводу Буданова?

– Политики, принимающие решение о начале военных действий, обязаны представлять реальности. – начал Владимир ответ без видимой охоты, понятно было, что я принуждал его к такому роду откровений. – Война – это слишком серьезное и грязное дело. Пока ты находишься в зоне агрессии, ты обязан быть псом, волком, гадом. То, как чеченцы перерезают горло нашим солдатам, полагаю, показывали в каждом взводе, чтобы возбудить ответную агрессию. Теперь удивляться тому, что кого-то придушили по подозрению в причастности к снайперству – святая наивность или отвратная демагогия, черный умысел.

Володя подумал еще немного – видимо, подыскивал более мягкие слова – и продолжил:

– Футболиста перед ответственной встречей "натравляют" на противника, а спортивная игра, как вы понимаете, – весьма далека от боевых действий. Вообщем, команду на Войну дают политики. Они обязаны нести и ответственность за издержки кровавых акций… Не корчить из себя "девочек". Буданов здесь ни при чем.

Володя примолк, но, скорее всего, ему не удалось подыскать мягкие выражения, пришлось правду-матку резать с плеча:

– А Сванидзе – мудак, шпак, неврастеник! Гусев – такой же фрукт, как и большинство политиков, далеко отстоящих от истинного горя простых людей, тем более солдата… Я солидарен с прокурором Сергеем Назаровым: он определил свою позицию в отношении применения закона с учетом специфики обстановки, сопровождавшей действия Буданова. Приятно, что он не сломался под давлением своих прокурорских начальников, да "щелкоперов" из стана журналистики. Что касается намеков на кровную месть, то могу сказать просто: чеченцам надо больше думать о том, что с ними станет, если русские, понесшие издержки от их бездарного бунта, объявят кровную месть всем своим врагам. Должников у России за долгие годы стоического терпения "выпендрежа" всяких там малых и больших народностей накопилось слишком много. Не дай Бог, славяне начнут взыскивать такие долги!..

Сама собой беседа на эту тему свернулась. Из нее я вынес убеждение в том, что сущность человека такова, что обстоятельства легко делают из него "шизофреника" с теми или иными отклонениями от условной нормы. В том и заключается способность к приспособлению даже в экстраординарных условиях. Такие возможности предоставил нам Творец! С тем и пойдем по жизни, не обижаясь друг на друга… Я решил вернуться к началу нашего разговора:

– Володя, но если я правильно понял некоторые вещи в ходе моего недавнего задержания, то у тебя имеются хорошие возможности для того, чтобы воспользоваться "специальным банком данных". С его помощью отыскать интересующего нас фигуранта проще простого. Я "кудрявого" имею ввиду. Ведь при обмене паспортов дубликаты фотографий сохранялись, значит они были включены в соответствующий информационный массив. Если искомая фигура живет не по поддельному паспорту, – а мы-то знаем, что он крутится в нашем районе, здесь состоит на учете в поликлинике, скорее всего, имеет прописку (регистрацию), – то можно и не терять времени на частный розыск.

Володя ответил не сразу – чувствовалось, что ему не нравится начатый мной разговор. Ему, скорее всего, казалось, что я и сам обязан додумываться до всего.

– А вы уверены, Александр Георгиевич, – наконец ответил он, – что те, кого мы вынуждены будем по понятным причинам поставить в известность, правильно воспользуются полученной информацией об этом парне. Они же могут уже при задержании переломать ему кости только потому, что им сделан заказ на это от владельца автомобиля и давно вперед заплачены приличные премиальные.

– Разве такое возможно? – задал я глупейший вопрос…

Владимир даже закрутил головой от разочарования в моей сообразительности. Мысль о начале "старческой шизофрении" поскребла мое темя. Владимир, слов нет, знал намного больше, чем я о тайной жизни милиции.

– Александр Георгиевич, в милиции работают не обязательно святые люди, их вербуют не из небесной армии, а чаще всего из нашей отечественной провинции. Платят мильтонам мало, квартир шикарных не дают, а им-то жить тоже хочется. Рядом с нами "Апрашка" – рассадник и эпицентр разложения местной милиции. Недавно сняли начальника отделения: он два тайных водочных заводика обеспечивал "крышей", про остальные "мелочи" я уж и не говорю. А вы хотите выложить им на блюдечке, может быть, ни в чем не повинного человека…

Я порадовался тому, что Владимир так "качественно" рассуждает, но только мне в голову пришла еще и мысль, как бы продолжающая ход его рассуждений: "А вдруг тот парень – тоже масон и выполняет какую-то достойную миссию"!.. Но тут же пришла мысль и о возможной шизофрении у парня: "пиромания" – неотвратимая тяга к поджогу, производимому вообщем-то без желания нанести вред чужому имуществу, а не ведомо почему – голос указал, руку саму повело! Чаще всего именно шизофреники грешат такими "безобидными, некорыстными играми"…

Напившись чаю, я возвратился к рукописи и уже больше ничего не видел и не слышал вокруг. "Орден Тамплиеров осуществлял свою деятельность, руководствуясь Уставом, в котором были учтены принципы внутренних взаимоотношений и контактов с внешним миром, принятыми Цистерцианским и Бенедиктинским орденами. Тамплиеры представляли собой прежде всего сугубо монашеский орден, исповедующий строжайшие принципы морали. Монахи стояли ближе к Богу, чем все остальные. Но в их деятельности учитывались и предостережения Бернара Клервоского от надуманной изолированности: "Народ не должен оглядываться на священнослужителей, ибо народ чище священников". Отсюда вытекал главный постулат, используемый рыцарями-тамплиерами, охраняющими паломников в святые места. Тамплиеры оставляли суетную жизнь и становились на путь, соответствующий воле Господа. Это были аскеты-отшельники, усмирившие плотские желания и ведущие подвижнический образ жизни. Но в Орден Тамплиеров принимали и бывших убийц, грабителей, если они отреклись не на словах, а на деле от прежних грехов и приняли строгий обет святого ордена. Кара за проступки была любой – вплоть до смертной казни. Вообще им был свойственен радикализм. Обет бедности, например, утверждался настолько строго, что при обнаружении у тамплиера после смерти денег или любого другого неуставного имущества, его исключали из ордена и запрещали хоронить по христианскому обряду. За любое неповиновение мастеру тамплиера бросали в карцер, точнее в каменный мешок, имевший длину один метр с небольшим. Там многие из провинившихся умирали, предварительно раскаявшись. Тамплиеры не считали себя подвластными законам страны. Законом для них был только Устав, да воля старшего по званию брата"…

Раздался резкий телефонный звонок – у Владимира был телефон в каждой комнате, но у него была дурная привычка не снимать трубку, – к трубке потянулся я. Звонил Верещагин:

– Саша, я, видимо, в "обезьяннике" простудил зуб и теперь мне разнесло челюсть. – порадовал он меня. – Ты не знаешь, что в таких случаях делают?

– Жопа с ручкой! Тебе давно и самым срочным образом нужно бежать к стоматологу: необходимо вскрывать канал зуба, проводить серьезное лечение! – чем, кроме приободряющих слов, я мог ответить многострадальному другу.

"Жопу с ручкой" мой друг, видимо, пропустил мимо ушей, давно привыкнув к малым формам бытового хамства. Они были следствием моего раннего военного воспитания, корабельной практикой с четырнадцати лет. Мой друг, слава Богу, понял главное – нельзя медлить с лечением.

– Понимаешь, Саша, мой доктор – старик-еврей из первой поликлиники, что расположена рядом с "Пассажем", – недавно отъехал в Израиль, и я остался совсем беззащитным. Будь другом, сведи меня с каким-либо стоящим стоматологом – за оплатой трудов я, конечно, не постою.

Меня передернуло судорогой негодования и обидой за отечественную медицину:

– Только не хватает вас, горлохватов, лечить бесплатно! Совсем оборзели: уже всю медицину по миру пустили. Если уж я тебя приведу к доктору, то ты будешь платить ему по самым высоким расценкам. – взвился я с полуоборота!..

Договорились, что встречаемся на Невском проспекте на углу Большой Конюшенной через тридцать минут. Верещагин явился вовремя: действительно, воспаление стянуло физиономию ему несколько на сторону. Но я-то думал, что будет значительно хуже – Олег всегда терпел до последней минуты, когда нужны уже даже не реаниматоры, а патологоанатомы. Пошли к Финской церкви, завернули мимо нее во двор, а там и показался обшарпанный вход в стоматологическую поликлинику. Поднялись на третий этаж и постучали в кабинет к замечательному стоматологу – Воскресенской Ладе Борисовне. Я отметил для себя: Верещагин – Воскресенская – очень неплохое сочетание, благозвучное, мягкое, спокойное. Чем это сочетание, интересно, закончится: Олег только, когда сильно болеет, теряет кобелиный норов. А когда мой друг начинает поправляться, то надо держать его на коротком поводке, да в наморднике и в нахернике! Он тогда – "и вооружен, и очень опасен"!..

Лада Борисовна согласилась лечить Верещагина, но сейчас к ней шли резвым ручейком больные – каждый со своими стонами, ахами, охами – нам надлежало подождать, пока не выявится "окошечко". Мы сидели в плохо освещенном коридоре, давно требующем проведения хотя бы косметического ремонта стен, потолка, дверей. Под нами поскрипывал ветхий диванчик, честно говоря, непригодный ни для какой интенсивной работы. Такие вещи замечаешь автоматически. Я приметил у Олега ссадину на костяшках кисти правой руки, она была не очень хорошо заклеена пластырем.

– Олежек, где тебя угораздило рассадить руку?

– Бандитская пуля! Был его ответ словами, украденными из известного фильма "Старики-разбойники".

– А если серьезно? – попробовал я повторить свой вопрос.

– Вчера, возвращаясь домой, неудачно открывал дверь собственной парадной – сорвалась она и ударила по руке.

Странно – не маленький же он ребенок, чтобы не справиться с дверью, хорошо известной, привычной! Но что не бывает с человеком, особенно, после нескольких бессонных ночей, перегруженным алкоголем, расстроенным. Зайдем ко мне домой после стоматолога, я хоть нормально обработаю и заклею тебе ссадину – только не хватает столбняк подцепить!..

У Олега сейчас были более важные дела: он мобилизовывался на "подвиг". Выдержать испытания бормашиной – это непростое дело! Конечно, приятно, когда такую экзекуцию выполняет очаровательная женщина, полная чисто женского сострадания, но перед ней и не хочется ударить в грязь лицом. Мужики – страшные трусы, они же не прошли истязания дефлорацией, беременностью, абортами, родами. Потому для них сверление зуба, его удаление – это уже что-то запредельное. Надо было чем-то отвлечь Верещагина от тяжелых дум.

– Олежек, а что ты думаешь обо всей этой истории с сожжением автомобиля? попытался я завязать целенаправленный и заодно отвлекающий разговор. Тут мне на досуге пришла вздорная мысль в голову: а что если то дело рук шизофреника-одиночки, так называемого, пиромана…

– Полагаю, что это чьи-то индивидуальные разборки, не имеющие под собой никакой "политической" почвы. Но и пироманией, по-моему, здесь не пахнет. Не ровен час, ходит какой-нибудь неприкаянный бомж, заглядывает во дворы, прицеливается личной ненавистью на чужое добро и развлекается – сжигает все, что плохо лежит и не охраняется тщательно. Автомобили надо ставить на охраняемые стоянки, а не забивать ими дворы, доставляя хлопоты шумом и копотью остальным жильцам.

Насчет автомобилей все правильно сказано. Тут я с Верещагиным полностью согласен. Но относительно "неприкаянного бомжа" у меня были огромные сомнения. Слова Владимира, его "тонкие намеки на жирные обстоятельства" все еще сидели у меня в голове. Почему-то он был склонен, сколько я сумел понять, причислять "пиротехника" к масонскому сообществу. Надо будет ненароком уточнить, какие признаки масонства Володю подвигли к такому заключению?

На всякий случай я уточнил у Олега некоторые обстоятельства:

– Ты что, Олег, встречался с подобными бомжами: у них же у всех настолько расслабленная психика, что организовать и выполнить целенаправленную акцию они не способны. У большинства из них, по моим наблюдениям, имеется или олигофрения с раннего детства, или слабоумие на почве шизофрении. Скорее всего тут речь идет не о ядерной патологии, а о ларвированной, вялотекущей шизофрении. Хотя у некоторых, можно отметить и шубообразную динамику: тогда жизнь для них заканчивается очень быстро…

Олег взглянул на меня внимательно, словно пытаясь определить ту форму шизофрении, которую Бог подарил мне. Но у моего друга, конечно, не хватало знаний, чтобы заниматься изощренной диагностикой. Он же не страдал верхоглядством Сванидзе, чтобы соваться со своими тремя копейками в серьезную науку – в психиатрию… Я пришел Олегу на помощь:

– Ты, дружище, не томи себя сомнениями, мой диагноз прост, как все сверхгениальное, – диагноз "вяло протекающей шизофрении" можно поставить мне, не боясь большой ошибки. Только ты учти, что тот же диагноз можно смело поставить и тебе, и всем твоим знакомым, и миллионам других людей, даже не подозревающим о том, что они уже давно вляпались в самый центр коровьей лепешки. Учти: развитие болезни постепенное, медленное, практически незаметное. Все проявляется в виде, так называемых, монофобий – боязни какого-то одного явления. Скажем, я боюсь спиться, потерять ключ от квартиры, перспективы попасть в "каменный мешок". Ты же боишься импотенции, а потому готов жениться на каждой невропатке, способной по своей сексуальной ограниченности отнести тебя к типу мужчин, называемых половыми атлетами. Для нее – это ее собственный шизофренический бред, развернувшийся тоже на уровне вялотекущей шизофрении. Полагаю, что потом у твоей дамы появились и галлюцинации очень простого толка: ей страстно хотелось попасть в объятия разврата. С этой целью, Олежек, ты был избран бесплатной исследовательской моделью.

Олежек обиделся ни на шутку: для него, вообще-то, давно мои медицинские ухищрения и шутки встали поперек горла… Но он не успел по достоинству мне ответить. Воскресенская уже несколько раз выглядывала в коридор, фиксируя наше стоическое ожидание своей очереди и каждый раз успокаивала, заявляя, что дескать "работает с последним больным". Но "последние больные" все прибывали и прибывали. Чувствовалось, что наш стоматолог была большой мастерицей не только по части лечения гнилых зубов. Она являлась отменным коммерсантом, прекрасным организатором лечебного процесса, от ее талантов ручеек лился в карман белого халатика и мелодично позванивал или шелестел там. Теперь, кажется, очередь дошла и до зубов моего друга…

Однако по микросимптомам, понятным только очень опытному кобелю, к тому же владеющему приемами психотерапии, я понимал, что стоматолог "положила глаз" на Верещагина. Он же теперь был занят глубокими размышлениями о шизофренической предрасположенности, правильнее сказать, о шизофренической конституции. О ней во весь голос заговорил еще П.Б.Ганнушкин – отечественный психиатр старого толка, теперь ему пытался вторить мой друг. Как замечал А.В.Снежневский, суть конституциональной предрасположенности сводится к определенному варианту реализации чрезмерной вариабельности приспособления организма. Диапазон его размаха колеблется от акцентуации характера, выраженной стигмации, диатеза до качественных отличий, знаменующих собой переход патогенетических механизмов в патогенетический процесс. Метр психиатрии – профессор Снежневский в таких случая очень любил вводить загадочный термин – "патокинез". Отсюда и родилась его формула: "Nosos et Pathos Schizophreniae".

Я успел заметить, что правая кисть беспокоила Олега: он усиленно растирал ее, укладывал поудобнее, короче говоря, нянчился с рукой, как с больным ребенком. Я заметил, что синяк стал постепенно выползать из-под наклейки пластыря и, отталкиваясь от ссадины, синяя расцветка наползала на плюсневые и предпюсневые косточки. Видимо, та самая "дверь" основательно ушибла Олегу руку. Но, скорее всего, он сам кому-то основательно "приложил" мастерский удар – не жалея собственных костей и суставов. Грешным делом, но у меня возникло подозрение: а вдруг Олежек вчера ночью выследил очередного хахаля своей недавней соблазнительницы и отдубасил его, вложив в воспитательную акцию всю ярость так быстро прерванного восторга. С другой стороны, а почему все такие повреждения нельзя принять за элементы соматизации шизофрении! Я ужаснулся собственной догадке… Но такая догадка могла явиться и продукцией моей собственной шизофрении… Чувствовалось, что я попадаю в патологический круг событий!..

Задавать вопросы не имело смысла: я хорошо знал своего друга, а потому понимал, что сейчас у него стадия улитки, спрятавшей душу глубоко в непробиваемую раковину. Но пройдет время, Олежек встретит "настоящее чувство", способное разбудить в нем не только любовь к очередной женщине, но и дружеское откровение. Тогда он неожиданно выложит все тайны мне прямо на письменный стол. Я же подхвачу эти тайны и приляпаю их к какому-нибудь своему очередному роману. Потом я буду коварно хихикать, следя за тем, как зреет у Олега негодование по поводу "предательства друга"! Он всегда бурно реагировал даже на малейшую попытку с моей стороны приспособить "честные наблюдения" за объективной реальностью, вытекающей, подобно струйке мочи, у него из перерастянутого пороками пузыря. Но я-то был истинным графоманом и готов ради хлесткого словца продать даже друга дорого. Это было моим несчастьем, проклятым пороком – но от него я не мог избавиться, ибо то был мой крест, взваленный на мою скользкую от пота спину самим Богом!.. Короче говоря, то была моя шизофрения…

Наконец "последний посетитель" оказался действительно "последним". Лада Борисовна, чарующе улыбаясь полным ртом великолепно отремонтированных зубов, широко распахнула дверь своего кабинета перед Верещагиным. Я с легкой завистью и грустью зафиксировал, что тот жест был откровенной демонстрацией "глубинных желаний" женщины-стоматолога! Увы, простые женские желания проплывали мимо моей мужской сущности. Олега, приободряемого хищной многозубой улыбкой, возводили сейчас на пьедестал, меня же оставляли в затхлом коридоре, неподалеку от общественного туалета, предоставляя мне для экстравагантных фантазий только раздолбанный диван. Что может злее и откровеннее подчеркивать одиночество, кроме как такой неуютный диван, брошенный за ненадобностью в темном коридоре!.. Слабо успокаивало мою оскорбленную гордыню только одно – я понимал, что сейчас Олег возляжет не на супружеском ложе, а в стоматологическом кресле, предназначенном только для пыток!.. Стоматофобия протянула свои дрожащие руки к сердцу и мошонке моего самого дорогого друга – но то уже его, а не моя, шизофрения…

За неимением лучших занятий, я откинул голову на спинку дивана, намериваясь поискать литературные образы достойного значения. Диван резко и нервно скрипнул даже от такого заштатного контакта с моей мужественностью. На звук диванного скрипа, или просто из любопытства, из двери с табличкой "рентгенокабинет" вышло существо женского рода в белом халате. Я было уже возрадовался, но, подняв глаза, во мраке заметил, что явилась "баба-яга", иначе говоря женщина глубокого пенсионного возраста!..

Всю жизнь меня выручала способность фантазировать, с ее помощью мой интеллект прошибал стены, прокрадывался к удаче сквозь щели. Я мог наблюдать жизнь такой, какой она была на самом деле. Вот и теперь, я прикрыл глаза и стал индуцировать видения происходящего в кабинете врача-стоматолога.

Верещагин удивился, что кресло оказалось не креслом в собственном смысле этого слова, а кроватью. Оказывается в приличных кабинетах зубы лечат пациентам в удобном для всего тела лежачем положении – "пустячок, но очень приятно"! Чтобы исключить крики и стоны, Лада Борисовна сделала Олегу укольчик такой тонкой иголочкой, что он даже не почувствовал прокола десны. Отсос слюны был заведен за нижнюю губу и эвакуировал все лишние "соки и сопли" моментально. Ватные тампоны оттащили щеку и язык ровно на такое расстояние, чтобы не мешать всей операции. Бормашина была высокооборотная, звука ее работы не слышно, и голова спокойно лежит на подголовнике, не сотрясаемая вибрацией. Началась кропотливая работа! Искусство стоматолога заключается в умении не только понимать процессы, происходящие в таком маленьком органе, как зуб, но и в мастерстве ювелира, выполняющего очень тонкую слесарную работу. Зуб был вскрыт и началась чистка каналов от разложившейся воспаленной пульпы и той части зубного вещества, которая уже была вовлечена в пагубный процесс биологической коррозии. Специальными инструментами Лада Борисовна тщательно соскребала погубленную ткань – вычистила каналы, достигая абсолютно здоровых тканей…

Лицо миловидной женщины было так близко от глаз и раззявленного рта Верещагина, что он видел каждый волосок ее слегка выбившихся из-под шапочки и растрепавшихся волос приятного каштанового цвета. Олег еще при входе заметил, что униформа на враче – брючки и рубашка-распашонка – были светло зеленого, скорее, салатного цвета, а белый халатик висел на вешалке. Мягкость тонов настраивала на релаксацию, доверие и ничему не подвластную негу. Левую руку Лада Борисовна удобно расположила на левом плече "настоящего мужчины", как бы тем самым раскрыв объятия, во всяком случае приблизив выпуклости собственной груди к алкающей неги пасти… Шальные мысли не было никакой возможности выгнать из головы: они спускались вниз по телу и обретали там свойство выдвигающейся на передний план реальности!..

Трудно было понять что делается в душе и гормональных органах у врача, но хотелось верить в отзывчивость ее плоти и в то, что с медициной всегда связано что-то хорошее и весьма неожиданное. Олег зажмурил веки теперь только для того, чтобы отвлечься от "сексуального переноса" и хоть немного утихомирить потоки буйной крови, рвущиеся в кавернозные тела. Это потребовало мобилизации всей его воли и разума! Но это была тоже его собственная шизофрения – доброкачественных порывов никогда не стоит бояться!

Сколько прошло времени Олег не ведал, а открыл глаза только тогда, когда уже третий раз Лада Борисовна потормошила за плечо пациента. Он не мог прийти в себя несколько мгновений, не понимал слов Лады Борисовны, и она подумала, что проведенная стоматологическая процедура вогнала "героического парня" в "несознанку". Как раз все было наоборот: Верещагин слишком впечатлился – он максимально впитал в себя обаяние женщины-врача. Проще говоря, Олег на время потерял дар речи от новых впечатлений, но не хотел пока сознаваться в том ни себе – шизофренику, ни манящей женщине!

Между тем, Лада Борисовна уже третий раз пыталась объяснить Верещагину, что у него совсем плохой "зуб мудрости" – нижний, справа. Она советовала быстро его удалить – тогда и получится "полная санация за одно посещение". Наконец, Олег понял, что ему предлагают – хотя надеялся-то он на иные предложения – и мотнул головой в знак согласия. Именно тогда я имел возможность проследить за тем, как Верещагина под руку провели в другой кабинет с табличкой на двери "Хирург". Я не позавидовал Олегу, но такова была его, а не моя, участь, и это меня, стынувшего от одиночества в темноте коридора, хоть как-то порадовало.

Теперь я проткнул своей фантазией другую стену – отделявшую меня от картин ужасов, переполнявших в реальной действительности кабинеты стоматологов-хирургов. Здесь все было несколько иначе. Но меня поразило то, что хирургом оказалась тоже женщина – очень аппетитная блондинка, а помогала ей также изящно выкрашенная под блондинку медицинская сестра неопределенного возраста, но с очень "заводным взглядом". Я стал думать, что специализация врачей дифференцируется и по внешним данным и даже по цвету униформы, волос: эти две валькирии были в спецодежде белоснежного цвета. И это тоже была их собственная шизофрения, способная победить шизофрению моего друга.

Олег безмолвствовал, уже получив мощный удар физиологических впечатлений от Лады Борисовны. Приятное состояние невесомости приподняло все, что и должно в такие критические моменты приподниматься. Почти Эльзасская блондинка колдовала над душой и челюстью Олега, и пациенту казалось, что он уже давно прибыл в Рай. Здесь его никто не посмеет обидеть, а обязательно приободрит, наставит на путь истинный. Все его мысли – "лихие его скакуны" – переформатировались как-то сами собой, без всякого давления, без волевого импульса, без программной суеты. Олег быстро понял "основной прием" этого учреждения – здесь действуют с помощью, так называемого, "гипноза очарованием". При широком внедрении такого метода, можно спокойно вытаскать у подвластного пациента, превращенного в безмолвствующего кролика особыми лучами женских глаз, все зубы, назвав такую процедуру "полной санацией за одно посещение"! Но на страже интересов безобидного пациента, конечно, должна стоять администрация поликлиники. И администрация явилась вовремя в образе заведующей отделением – невысокой, худенькой брюнетки, коротко остриженной, тоже носившей униформу – брюки, рубашка на выпуск, бюстгальтер, как водится в этом учреждении, отсутствовал. Вся униформа, а заодно и цвет глаз начальницы, были исключительно голубого цвета. Подумалось: действуют сообща и всеми цветами радуги!.. Но вспомнилось к месту: "каждый охотник желает знать, где сидит фазан"?.. Потому захотелось увидеть еще и коллектив зубопротезного отделения: там наверняка трудятся мужчины и женщины, наряженные в светло-зеленые или просветленно-фиолетовые одежды… И шизофрения поперла на меня со всех сторон… Я занялся углубленной дифференциацией диагноза. Требовалось установить, с чем я имею дело: с непрерывно текущей шизофренией средней и значительной степенью прогредиентности или имела место явная рекуррентная форма, проникшая на, так называемый, ядерный уровень?..

Пока я вел научный розыск, сам "фазан", то есть Олег Верещагин, уже был помещен в кресло хирурга – тут приспособились все операции выполнять сидя, а не лежа. Пациент в таком положении ощущал себя нашкодившим школьником, которому в любой момент могут влепить кол по поведению. От ощущения безысходности практически любой пациент впадал в ступор и тогда "умелые руки" могли с ним творить что угодно. У каждого специалиста своя техника, свои индивидуальные предпочтения и, может быть, даже отклонения от сексуальной нормы! У обеих блондинок была шикарная грудь – это качество так впечатлило Олега, что он даже не заметил, что второй укол ему сделали в десну под самый "зуб мудрости" уже огромной иглой. Слезы катились по щекам Олега, не вызывая почему-то сострадание у хирурга-женщины. Но пытка длилась недолго. Одна блондинка взяла Олега за плечи, удерживая в кресле и что-то трогательное нашептывая ему, другая, полоснув взглядом абсолютно черных глаз, решительно, зажав в правой руке изуверского вида щипцы, даже не отслаивая десну, одним легким движением вырвала злополучный зуб. Жалобный писк был подавлен глотком скопившейся слюны и крови – у Олега почти помутился рассудок. Но заведующая отделением, объединявшим всех этих женщин-красавиц, похлопала моего друга по щекам, словно приободряла любимого фокстерьера на терпение и послушание. Я опять подумал о шизофрении – шубообразной, с частыми всплесками активных вспышек. Да, вестимо: все население земного шара необходимо срочно лечить – в стационарах мужчин, а женщин на дому! Командовать парадом, естественно, буду я!..

Наслаждение для Олега и хирурга было нетрадиционным – во всяком случае, мне так показалось. Олег затих в кресле согбенный, расслабленный и, видимо, еще до конца непонимающий, почему его брюки в районе ширинки забрызганы кровью и какой-то липкой субстанцией. Он так и не понял, что произошло с ним в этом страшном кабинете в присутствии и по почину очаровательных женщин. Разрядить обстановку пришлось заведующей отделением: она была не многословна, но конкретна и точна в определениях. Верещагину дали пояснения по каждому этапу проведенного лечения, затем выписали счет на максимальную сумму, и он отправился в регистратуру расплачиваться за только что пережитый оргазм и анатомическое унижение!

На всякий случай я встал с диванчика и попятился в туалет, понимая, что, если эта компания доберется до меня, то моя впечатлительная натура не выдержит "полной санации за одно посещение". Когда через десять минут я вышел из укрытия в надежде, что все опасности позади, то понял, что ошибся. Меня поджидала все та же бригада специалистов: видимо, в конце месяца поликлиника наверстывала план!.. Каждый трудился, непокладая рук, и моя ротовая полость тоже могла принести пользу. Но для того была необходима хотя бы видимость согласия на включение в общий конвейер – это у них называлось "активная диспансеризация". Мне удалось отбиться только сославшись на то, что я явился без денег и обязательно зайду на следующий день, сняв необходимую сумму с книжки…

Олег возвратился с оплаченным счетом – смирный, заметно заторможенный, волочащий по линолеуму ноги. В сердце Лады Борисовны, видимо, дрогнуло что-то женское, а не врачебное: она взялась немного проводить нас с Олегом – ведь рабочий день у нее уже закончился. Мы спустились с третьего этажа все вмести, только сперва немного подождав Ладу Борисовну, – ей следовало переодеться в партикулярное платье. Опять мелькнула маленькая надежда, не имеющая адреса: уж лучше бы она "раздевалась вовсе"!.. Но это было так – что-то несбыточное и малоосязаемое. Во всяком случае, так нам обоим тогда казалось. Олега мелко колотила дрожь: нижняя челюсть постукивала по верхней, от чего создавалось впечатление, что где-то, куда-то прицельно бьет пулемет. Такая нетрадиционная игра в войну нас обоих настораживала, а у Олега так просто подкашивались ноги. Лада Борисовна задерживалась, но мы-то понимали, что деликатная женщина после работы принимала освежающий душ. Сейчас такие сложные времена наступили, что каждая мало-мальски красивая женщина, выходя из дома, должна быть ко всему готова: в сумочке должна содержаться не только косметика, но и контрацептивы. Но если рассматривать проблему в целом, то пришлось бы признать, что совмещение некоторых функций в медицине может принести огромную пользу!..

Прошлись немного по Большой Конюшенной в сторону Невского проспекта. Я любовался со стороны приятной парой, словно специально подобранной Природой для обоюдного наслаждения. Очень хорошо смотрелись Верещагин и Воскрескенская в таком слаженном дуэте, бредущие медленно, переговариваясь, начиная развешивать взаимные "закидоны". Она одаривала его чарующей улыбкой, как бы пытаясь снять грех с души – загладить вину за только что доставленные травмирующие сердце и зубные ткани ощущения. Он пытался прятать от нее ту сторону своего лица, где нарастал посттравматический отек. Но галантный кавалер прятал не последствия выделения воспалительного экссудата, искажавшие его неотразимый восточный профиль. Он прятал от дамы плоды ее разрушительной деятельности, дабы не смутить нарождавшееся светлое чувство очевидностью только что свершенного "чаровницей" акта врачебного вандализма. Но все равно, что-то волшебное и неповторимое было в движение этой пары. Сперва я слегка приотстал, а когда заметил, что за мной никто не следит, то тихо и незаметно слинял, сделав это как бы по-английски…

* * *

Домой я возвращался через Банковский мостик, затем прокрался Банковским переулком на ту часть родной Садовой улицы, где совсем недавно открыли магазинчик под знатной эмблемой "ЛИВИЗ". Тут я прикупил джин "Капитанский" и сосуд с "Тоником". Настроение было поганое, зависть к успеху Олега давила горло, возбуждая к неведомым прыжкам "грудную жабу"… Опять всему виною – злосчастная вяло текущая шизофрения!..

Методы лечения в таких случаях одинаковые у мужиков во всех странах – в России, в Западной Европе, в Соединенных Штатах Америки. В том я имел возможность убедиться неоднократно во время своих многочисленных скитаний по миру. Надо было крепко выпить, врезать, залить горе и обиду! Я знаю, что многие пьющие стараются составлять для таких ответственных акций компании. Некоторые даже считают, что потребление спиртного в одиночестве есть свидетельство далеко зашедшего алкоголизма. Все это ерунда – личная трусость и безответственность, да незнание тонкостей медицины приводят людей к таким выводам. Пить необходимо тогда, когда хочется, и совершенно неважно один пьешь или в компании единомышленников. Бывают при "кампанейщине" и серьезные конфузы: я, например, терпеть не люблю пить в содружестве с Верещагиным. Он постоянно норовит заставить всех произносить тосты – особенно во славу себе. Олег "строит" собутыльников, подгоняя процесс опьянения, скорее всего, подводя его под свои режимы жизнедеятельности. Я вижу в том стигматы полицейской провокации, так долго мучившей свободного человека в царской и большевистской России. А ведь у пьющего в душе часто рождаются творческие фантазии, страсть к эксперименту, к "острому опыту". Я однажды здорово насолил Олежеку: перед "творческим заплывом" принимал в течение недели сильные гипотензивные средства, но забыл про это. Когда же он устроил гонку во время очередного незапланированного возлияния, то через час я уже сидел, плотно обняв унитаз и выдавал все съеденное и выпитое обратно – в природу! Просидел так я больше двух часов, пока не выплюнул в канализацию последний сгусток желчи из застойной печени. Спасибо Олежеку: потом, примерно год, у меня не появлялись боли в правом подреберье. Но то была наука и моему другу. Олег сделал из случившего правильные выводы и больше никогда не пытался меня насиловать строевыми занятиями во время балдежа. Я теперь свободно пил, руководствуясь только собственным режимом потребления горячительных напитков. Но это уже не шизофрения, а алкоголизм. И никому не известно доподлинно, что хуже и что лучше?

Одно известно, что надо всегда уважительно относиться к собутыльнику. Нелишне помнить, что интересы у людей не всегда совпадают, да и дела насущные часто разводят людей по разным углам. Вот, например, наш случай с Верещагиным: ну, зачем же я буду мешать его личному счастью – любовному дуэту, так неожиданно сложившемуся. И мне они совершенно не нужны эти два голубка, один из которых, к тому же, беззубый. Я никому не позволю мешать мне "оттянуться" от чистого сердца, но и в чужую жизнь не полезу.

Пошел я на этот раз не к Володе, а к себе на квартиру – пусть в маленькую, неустроенную, находящуюся в стадии вечного незаконченного ремонта – зато привычную, милую сердцу! Тем более, что там меня наверняка ждала "подруга". Относительно моей тайной подруги требуется особый разговор. Примерно два года тому назад, как-то зимой, поздно вечером я возвращался домой. Темень кромешная давила, а я был не совсем трезв. Подходя к своему парадному подъезду, заметил какое-то почти огненно рыжее существо, топчущееся на крылечке и вяло попискивающее. Некогда было разбираться: кто это – кошка или маленькая собачонка? Мне мешал астигматизм и алкогольные пары. Ветер завивал косой снег – вот, вот заметет или меня, или рыжее существо. Я отомкнул кодовый замок и расшаркался перед "блондинкой". Говорю "Ну, заходи родимая, гостем будешь". Поплелся на второй этаж, а "блондинка" за мной следует, видимо, поняла, что наткнулась на приветливого человека, и ее пригласили в дом. Вошли в квартиру: кругом пустота, но помню, что в холодильнике стоит молоко и лежит колбаса вареная – докторская. А в глазах – пока с мороза – все еще сильно рябит. Налил существу молочка в блюдечко, накромсал мелкими кусочками колбасы и все подал – на пол в уголочек кухни рядом с батареей, чтобы еда согрелась. Ела колбасу, пила молоко "блондинка" с аппетитом, я тоже стал постепенно отходить от мороза. Когда восприятие мое прояснилось окончательно, пришло и твердое осознание того, что в дом-то я привел крысу огромного размера и очень необычной окраски. Меня это страшно позабавило и умилило: крысы умнейшие существа, но они очень редко обращаются к человеку за помощью. Я знал, что у нас в Мучном переулке размещался институт биосферы, кажется. Полагаю, что там какой-то крысиный помет мог быть случайно облучен радиоактивной гадостью – отсюда и пошли мутанты, в том числе и моя крыса-блондинка.

Вскорости я уснул на диване, слышал сквозь сон, что Нюрка – так я назвал крысу, предполагая, что к мужчине за помощью, конечно, должна была обратиться особь женского рода, – шастала по комнате, что-то изучая, наверное устанавливала степень моего благосостояния, а потом, по всей вероятности, ушла через вентиляционный канал.

Нюрки не было два дня, но я оставлял ей молоко. На третий день, придя с работы, я обнаружил рядом с пустым блюдцем молока пачку денег, свернутую в жесткий рулон резинкой и подцепленное золотое колечко… Это был подарок от Нюрки! Крысы же шастают по всему дому, пользуясь своими особыми ходами. У кого-то она, видимо, и стянула личные сбережения: в рулоне оказалось пятьдесят тысяч рублей тысячными ассигнациями, а колечко было с настоящим бриллиантом и давнишней, царских времен работы. Мое добросердечье было оплачено с лихвой. Но я теперь не знал, как мне найти того, у кого были похищены ценности. В милицию обращаться было нелепо: там ничему не поверят. Именно меня, как пить дать, задержали бы, обвинив в квартирной краже. Кто из современных ментов наделен столь тонким умом, чтобы поверить в дружбу человека с крысой. Дали бы нам с Нюркой срок – на двоих! Но отсиживать мне бы его пришлось одному. Некоторое время я только прислушивался к переговорам соседей: не отмечался ли факт пропажи вещей и денег из какой-нибудь квартиры. Но все молчали. Толи деньги не были нажиты трудом праведным, толи Нюрка их притащила из другого дома, а, может быть, вовсе с воровской малины, из тайного склада в подвале. Рядом же "Апрашка" размещается. Разбираться в тонкостях, естественно, не имело смысла.

Нюра подкармливалась у меня и совершенно не обижалась, если я исчезал надолго, не оставляя большого запаса пищи: хлеб-то был всегда в наличие, да и вода капала из крана, а что еще закаленному бойцу требуется! Когда же она приходила ночью, то садилась рядом с диваном на журнальный столик и шуршала бумагами, рукописями очередной книги, словно проверяя сколько же текста я осилил без нее, не увиливал ли от работы. Вот именно с Нюрой я иногда и выпивал: алкоголь ей я наливал в блюдечко, больше всего она любила "Кагор", может быть и потому, что была "церковной крысой" – Казанский собор находился тоже рядом. Выпив свою норму она заваливалась тут же на кухне, иногда во сне описывалась, но ничего более серьезного не допускала. Как бы усовестившись содеянного, она, протрезвев, исчезала под покровом ночи через вентиляцию и пропадала несколько суток, дабы конфуз был забыт…

Сегодня я пришел домой сравнительно рано и сходу наполнил стакан джина с тоником в излюбленной пропорции. Нюры не было, но "Кагор" ждал ее, отдыхая пока в холодильнике. По пути я прихватил докторской колбасы шматок, белого пшеничного хлеба, молока – что еще поэту и его ученой крысе нужно! Я уже порядком "нализался" и вдруг зашуршало в вентиляционном канале: вот и показалась милая мордашка верной подруги. Долго же мы не виделись!.. Но фамильярной ласки она не терпела: любовь к ней можно было проявлять только словами или продуктами, а поглаживание, щекотание – этого она никому не позволяла. Я поприветствовал подружку и вытащил из холодильника заветную бутыль "Кагора".

– Нюра, давно тебя не видел! – поприветствовал я подругу. – Как твое здоровье, как дела?

Она в ответ попищала и принялась быстро, быстро тереть передними лапками носик и ротик. И я откупорил "Кагор": блюдечко было поставлено в удобном, привычном месте, сладкий, приятный напиток потек струйкой. Нюра смотрела то на меня глазами-бусинками, то следила за струйкой живительной влаги. Потом деликатно, без суеты, придвинулась к наполненному блюдечку: снова раздается благодарственный писк. Но только дождавшись, когда я налью и себе джина с тоником, подниму стакан, поприветствую ее, она начала медленно и расчетливо отхлебывать.

Далее началась задушевная беседа: я делился с Нюрой своими соображениями по поводу смысла жизни, а она внимательно слушала, не перебивая и не возражая ни одному из моих доводов! Это был замечательный разговор – задушевный, неспешный, без желания перекричать друг друга, без попыток первому высказать самые важные резоны, без голосового надрыва и ненужной нервности… Я вспоминал беседы с Олегом и моментально приходил к выводу: с некоторыми животными даже легче договориться, чем с закадычным другом. И никакой в том шизофрении не было, а присутствовало только полное доверие ко всему, сотворенному Богом…

Беседа наша затянулась за полночь, я уж и не помню, как заснул, уронив голову на руки, облокотившись на краешек кухонного стола. Утром я обнаружил, что в квартире нахожусь один, сплю в аккуратно приготовленной постели, переодетый в пижаму: но и пижама и манера устраивать постель были мне не знакомы?! Самое странное заключалось в том, что и посуда была тщательно вымыта! Нюры уже не было дома – она отправилась на работу!.. И тогда я глубоко задумался о Вещем. Впервые за долгие годы в моей голове мелькнуло и зависло нежное слово "Жена", написанное с большой буквы. Однако рядом появилась провокационная мысль: "Но почему же она не оставила записку! Неужели так трудно быть внимательной к любимому человеку!"…

Вставал я медленное, чтобы не стряхнуть наваждение, потом заглянул во все углы, ища реальных в таких случаях явлений: змей, чертиков, баба-ежков и прочее. Никто из посторонних не был обнаружен. Однако мне стало ясно, что надо срочно идти в поликлинику, к любимому доктору – Ирине Яковлевне, опекающей меня уже многие годы! Подворачивался блестящий случай попробовать разузнать у доктора что-нибудь про того парня, подозреваемого нами в поджогах автомобилей… Надо только как-то лихо закрутить разговор с доктором, чтобы подвести ее к откровению. Но об этом можно будет подумать по дороге, сейчас же главное не опоздать на прием. Вспомнил: по четным дням – прием с утра, а по нечетным – вечерний прием. Но никак не удавалось установить, какое сегодня число? Решил двигаться в сторону поликлиники на свой страх и риск…

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.