ПОДИУМ
Татьяна МОСПАН

ЧАСТЬ I
«ПОДМОСКОВЬЕ»

Глава 1

Катя Царева нервничала. Внешне девушка выглядела почти спокойной, но горевшие ярким румянцем щеки выдавали волнение. Еще бы! Сегодня она впервые участвовала в большом показе новой коллекции одежды "Весна – лето 2000". Все произошло так внезапно, что Катя до сих пор не могла опомниться. Дело решилось в один день…

Приятную новость Кате принесла позавчера поздно вечером подруга Царевой – Наташа Богданова, ведущая манекенщица Дома моды "Подмосковье".

– Все, вопрос, считай, решен! – выпалила она с порога и, не снимая шубки, кинулась тормошить Катерину.

Наташины пышные темно-каштановые волосы, рассыпавшиеся по плечам, распространяли едва уловимый аромат духов, который смешался с запахом свежего февральского морозца. Она встряхнула головой, но одна непослушная прядь упала на лоб, где блестели капельки от растаявших снежинок.

– Наташка! – только и смогла вначале выговорить ахнувшая Катя. И опустилась на диван.

– Мадам, – красивым жестом откинув непослушную прядь волос со лба (словно на нее были направлены объективы фотокамер), проговорила Богданова хорошо поставленным голосом, – у вас появилась возможность попытать счастья в супермодной профессии: топ-модель! Ступив на подиум, вы окажетесь в привлекательнейшем мире…

– Ой, даже не верится!

– Пожевать дай чего-нибудь, – попросила Наташа. – С утра маковой росинки во рту не было.

Потом она уминала бутерброды и, смахивая с одежды хлебные крошки, торопливо рассказывала:

– Через день – большой показ. Все как с ума посходили, просто на ушах стоят, а тут, представляешь, Эльвира Канева сцепилась с Пономаревой. Такой скандал был! Дуреха, нашла с кем связываться. Они с Ниной Ивановной шипели друг на друга, как змеи. Мне сегодня Зинка под большим секретом сказала: Эльвира, дескать, кричала, что выведет всех на чистую воду и ни минуты, мол, не останется в этом скотном дворе. И у кого собралась искать защиты, идиотка?! К директору побежала, а тот ей тоже всыпал, проявляя принципиальность. Последняя уборщица знает, что Чувашин здесь – свадебный генерал. И держится он на должности только потому, что Пономаревой так удобно.

Нина Ивановна Пономарева, главный художник-модельер, была очень значительной фигурой в Доме моды «Подмосковье». Немногие решались подать голос против этой властной и самоуверенной дамы. Бунтаря, который все-таки делал такую глупость, в ту же секунду вышвыривали вон. Никакие протесты и судебные иски о незаконном увольнении не помогали. Восстановить справедливость до сих пор не удавалось ни одному правдолюбцу. И хотя Дом моды не являлся частной собственностью (в свое время его преобразовали в акционерное общество, основной пакет акций которого принадлежал государству), главный художник-модельер чувствовала себя здесь настоящей хозяйкой. У нее в помощницах ходила Зинаида Кудрявцева, или Зинка, – "прислуга за все", как неуважительно ее здесь называли. Она была правой рукой Нины Ивановны и регулярно докладывала Пономаревой о том, что происходило в беспокойном хозяйстве.

– Я с Пономаревой о тебе поговорила. Она не против. Завтра с утра подойдешь к ней для беседы. Напишешь заявление.

– Как? Уже завтра?! – испугалась Катя.

– А когда? – Наташа перестала жевать. – Чего тянуть? У нас, конечно, не французский Дом моды и даже не престижный столичный Дом моды Эдуарда Кардашева… – Сейчас в ее голосе прозвучала легкая насмешка. – Но имей в виду: желающих полно – набегут, только свистни. Кто не успел, тот опоздал. Сто раз уже про это говорили. Не понимаю тебя, честное слово! – возмутилась она. – А может, ты раздумала и собираешься получить работу в более престижном месте? Ну, тогда…

– О чем ты говоришь, какой престиж? Просто все так неожиданно, в один день…

– Ну и что? Куй железо, пока не украли.

– А вдруг из бригады не отпустят? С тех пор как разряд получила, я меньше двух месяцев отработала.

– Отпустят, – уверенно сказала Наташа. – Нина Ивановна в курсе. Как скажет, так и будет. Учти, она баба крутая, с ней нелегко бывает, но ладить можно. Я тебя потом подробнее просвещу. И кстати, про наш скотный двор – тоже… Надо же! – вспомнив про Каневу, захохотала она. – Как Эльвира ей ввернула!

На следующий день утром Катя стояла перед Пономаревой. Та, едва глянув на нее, тут же вспомнила:

– А-а, знаю, знаю. Ты у кого в бригаде сидишь – у Лиды?

– Да, у Лидии Анатольевны Кургузиной, в первом цехе, во второй бригаде по пошиву легкого платья.

Нина Ивановна беззастенчиво ощупывал глазами Катину фигуру: грудь, талию, бедра – главный художник-модельер на взгляд с точностью до сантиметра определяла объемы окружности…

– Рост сто восемьдесят?

– Да, – подтвердила Катерина.

– В груди немного недобираешь… – с сожалением констатировала Пономарева.

У Кати упало сердце.

Но на стоявшую тут же Богданову эти слова не произвели никакого впечатления. По глазам Нины Ивановны она видела, что Царева той понравилась.

– Впрочем, все это в пределах допустимого, – после паузы добавила Пономарева. И подумала о том, что девчонка и впрямь смотрится неплохо.

При показе коллекции у публики порой создается впечатление, что у всех манекенщиц одинаковые фигуры. Однако это вовсе не так. Просто девушки для Домов моды подбираются таким образом, чтобы каждая могла демонстрировать любой из представленных данным Домом образцов модной одежды. Когда говорят: "фигура манекенщицы", – то имеют в виду все: размеры груди, талии, бедер, красивые ноги, рост, прямые плечи, длинную шею.

Царева соответствовала параметрам, по которым отбираются модели.

– С Лидой я поговорю. Бригаду без ручницы оставлять нельзя, но, думаю, бригадир найдет замену. Там Раиса Акулинина до сих пор индивидуально работает. Вот ее пусть и забирает.

Акулинина, бойкая тридцатилетняя мать-одиночка, трудилась индивидуально, то есть после раскроя сама выполняла все операции: бригадира, мотористки и ручницы. Несколько раз ее сажали в бригаду, но, как только появлялась возможность, Раиса опять возвращалась к индивидуальной деятельности. В бригаде – дисциплина, во многом зависишь от других, а она привыкла быть сама себе хозяйкой. Из-за острого язычка и вздорного характера с ней старались не связываться.

"Ну вот, нажила теперь врага, – подумала Катя, – Акулинина сразу дознается, по какой причине ее опять сунули в бригаду…"

– А ты, – обратилась Нина Ивановна к Наташе, – введешь Цареву в курс дела. Движения отработайте.

Богданова кивнула.

– Ну-ка, пройдись еще разок, – приказала Пономарева Кате. И стала наблюдать за девушкой. – А что – смотришься неплохо!

– Да она в балетной школе занималась, – вмешалась Наташа, желая помочь подруге. – Я вам говорила.

– Не в школе, а в студии, – поправила Богданову Катерина. – До конкурса в балетную школу при Большом театре меня не допустили.

– Ладно, балеты нам ни к чему. По подиуму ее погоняй. Важен ритм и слаженность движений. Я на тебя надеюсь, Наташенька, смотри не подведи! Сама знаешь, как важен завтрашний показ.

– Ручаюсь, Нина Ивановна: все будет в порядке.

– Катюша, почему ты, когда к нам, в Дом моды, устраивалась, сразу в манекенщицы не попросилась, у тебя же очень хорошие данные, а решила пойти в портнихи?

– Я только заикнулась, так меня кадровичка еле в ученицы оформила.

Нина Ивановна задумчиво рассматривала крупный сапфир в перстне на своей левой руке. Казалось, игра света на гранях камня целиком поглотила ее внимание. Но это было не так: главный художник-модельер ни на мгновение не теряла будущую манекенщицу из поля зрения.

– Подумай еще как следует. – Пономарева оторвала взгляд от перстня и прищурилась. – В бригаде зарплата более-менее стабильная, а здесь – как получится. Ты в курсе?

– Да, – тихо сказала Катя.

– Мы деньги лопатой не гребем, как думают некоторые. Только-только на ноги становимся… Пытаемся встать, – поправилась она. (Тема денег для главного художника-модельера была очень болезненной.) – По пятьсот рублей за показ, как в столичных Домах моды, я платить не могу. Сама забыла, когда в платежной ведомости расписывалась… А с балетной школой – что у тебя получилось? – вдруг спросила она.

Катя вздохнула.

– Все было прекрасно, а потом неожиданно я начала быстро расти. За полгода вытянулась. Дама в приемной комиссии не захотела рисковать. Пришлось уйти.

После разговора с Пономаревой Катерина получила работу манекенщицы в доме моды "Подмосковье"…

Сегодня на демонстрацию новой коллекции одежды "Весна – лето 2000" были приглашены пресса и представители крупных торговых центров. От результатов показа зависела дальнейшая судьба «Подмосковья», который до сих пор чудом держался на плаву.

История создание Дома моды в небольшом подмосковном городе имела свою предысторию.

Раньше к фасаду четырехэтажного типового здания, построенного в середине восьмидесятых годов, была намертво прикреплена вывеска – "Дом быта", – быстро почерневшая от дождей и наводящая своим видом уныние на местных обывателей.

Районное начальство, проявляя заботу о населении, задумало собрать под одной крышей все бытовые службы: по ремонту обуви, по починке одежды, по изготовлению ключей, поясов, пуговиц, по ремонту сумок, зонтов. Имелись здесь также служба проката, прачечная самообслуживания и химчистка. План – тогда еще существовал план – всем этим хозяйствам удавалось вытягивать с трудом; народ в Дом быта почему-то не шел, вернее, шел неохотно.

Попавший сюда впервые редкий посетитель, дико озираясь по сторонам и безрезультатно пытаясь разобраться в расположении служб, шарахался по просторным коридорам – между ремонтом обуви, прачечной самообслуживания и химчисткой, определяя по запаху, где какая служба находится. "Все для удобства населения!.." – чертыхался несчастный обыватель. И проклинал вслух те «умные» головы из районного начальства, которые заставили посетителей беспорядочно шататься по гулким безлюдным коридорам в поисках услуг.

План Дома быта горел, что называется, синим пламенем, пока сюда, ликвидировав прачечную самообслуживания, не заселили ателье мод с толковой заведующей. Она быстро разобралась в обстановке и, подмяв под себя все остальные службы, добилась расширения ателье, на деле доказав свою правоту: ателье теперь в основном и обеспечивало выполнение плана, и не считаться с этим было нельзя. Заведующая, у которой была забавная фамилия – Фуфлыгина, обшивала жену первого секретаря райкома, как и всех прочих нужных людей. По качеству изделий ателье пользовалось заслуженно высокой репутацией. Клиентура росла, люди простые, не вхожие в круг избранных, записывались в очередь, чтобы попасть к закройщице. Обшиваться в ателье номер пять у Серафимы Евграфовны Фуфлыгиной считалось хорошим тоном. Как уже говорилось, весь громадный план Дома быта по реализации вытягивало на себе одно ее ателье, пополняя, так сказать, государственную казну.

Сама Фуфлыгина на свое соседство с малорентабельными службами смотрела как на неизбежное зло. "Чирей на заднице", – отшучивалась она, делая все возможное, чтобы отхватить как можно больше помещений. Весь Дом быта возглавлял один общий директор, но по сравнению со всемогущей заведующей он являл собой настолько незначительное лицо, что с ним всерьез никто не считался.

Серафима Евграфовна была неравнодушна к почестям. Ее полная, но статная фигура постоянно украшала президиумы различных производственных совещаний. Держалась заведущая с достоинством, и никто не сомневался, что она по праву занимает свое кресло. Прекрасно одетая: неброско, строго и вместе с тем дорого, а главное – в соответствии с возрастом, она никогда не позволяла себе ни одной кричащей детали в костюме. При выборе фасона Серафима Евграфовна руководствовалась не только модой, но и собственным вкусом. Фуфлыгина внешне выгодно отличалась от прочих начальствовавших дам, а также от работниц, числящихся передовиками производства и замученных семьей и бытом.

Горбачевскую перестройку ателье пережило без потерь, продолжая выполнять заказы жен, детей, родственников нужных чиновников, а также заказы заведующих базами, складами и продовольственными магазинами. По-прежнему ни заведующая ателье, ни ее люди не знали нужды – и отоваривались во всех доступных им (благодаря знакомствам) местах. Таких мест стало со временем даже больше. Кроме закрытых распределителей, появились всевозможные распродажи, где можно было хапнуть все: французские духи, спортивные костюмы, белье, кожгалантерею, мясорубки, немецкие миксеры, английский трикотаж, жостовские подносы, золотые изделия, китайские байковые рубашки и т. д. и т. п.

Люди опустошали свои загашники и «схоронки», вытаскивали деньги, отложенные на тяжелые времена, и, получив на руки талончики, неслись отовариваться. В ателье тогда только и разговоров было, кто да что прикупил. Кто-то сбрасывал деньги легко, а кто-то скорбел над каждой копейкой, заработанной непосильным трудом. "Ох, не к добру все это", – вздыхали самые дальновидные. И довздыхались.

Тяжелые времена наступили при демократах. Исчез первый секретарь райкома, и авторитет Серафимы Евграфовны оказался подорванным. Она – дама в годах, идеально приспособившаяся к прежним условиям, – растерялась, не зная, куда прислониться. Дальше – хуже. Грянувшую затем приватизацию, когда никто не знал, что надо делать, Фуфлыгина не пережила: ушла на пенсию, кинув на произвол судьбы Дом быта, который продолжали сокрушать общественные катаклизмы.

В новых условиях не растерялась закройщица легкого платья Нина Ивановна Пономарева. Ателье, преобразившееся в акционерное общество, оказалось, по сути дела, в ее власти. Акционерами стали все работницы, но ей удалось получить самый значительный пакет акций. Она нашла подход к нужным людям, сумела их заинтересовать.

Дом быта переименовали в Дом моды. Проржавевшие, но крепко державшиеся буквы сбили – и на фасаде здания появилась новая нарядная надпись: "Дом моды «Подмосковье». Прожекты у Пономаревой были грандиозные: реконструкция цехов, замена изношенного оборудования на новое, открытие салона-магазина… Словом, "планов громадье", но мешали мелкие службы, занимавшие нужные ей помещения. Большинство из них удалось выжить. Оставшиеся ютились на задворках, и к ним теперь посетители могли попасть лишь с черного хода.

Пономарева заслуженно пользовалась репутацией напористой дамы, но завершить задуманное ей не удалось. Здание, находившееся на балансе района, по-прежнему имело своего директора. Дела с приватизацией постепенно запутывались, а вскоре зашли в такой тупик, что выбраться из него не представлялось возможным. Настал момент, когда встал вопрос о самом существовании Дома моды: он повис на волоске. Все валилось на глазах, и опускались руки. Но сломить Нину Ивановну оказалось не так-то просто.

Пономарева крутилась как белка в колесе. Работать приходилось в нелегких условиях. "Хорошо было Фуфлыгиной держать марку, – зло думала она. – Тогда все шло как по рельсам: в магазинах – шаром покати, чтобы попасть к модной закройщице, дамочки с ночи номера на заднице писали. А сейчас что? Все рынки тряпьем забиты, причем дешевым тряпьем. Кто будет заказывать костюм, если его по более дешевой цене – раза в три, в четыре примерно – можно купить на рынке?"

Дом моды должен был искать своего заказчика, выходить на рынок сбыта, и выходить с такими моделями, которые смотрелись бы не хуже, а лучше, чем в столичных салонах. И дешевле! На это решила делать упор Пономарева… Надо раздвигать плечами конкурентов на сложившемся рынке сбыта: протиснуться в него во что бы то ни стало и занять свою нишу. Москва – рядом. Если Дом моды раскрутить, то будет, будет у нее свой покупатель! Нужно только не сидеть сложа руки.

Для осуществления планов требовались деньги, деньги и еще раз деньги… А где их взять? Нина Ивановна нашла спонсоров, заинтересовала их, убедила. С кем только не приходилось иметь дело! С чиновниками, с полууголовными элементами, пожелавшими вложить деньги. Льстить, улыбаться, сулить прибыль, почести. Как ни странно, находились и такие, кто в эти тяжелые времена еще занимался благотворительностью. Проще иголку в стоге сена отыскать, чем таких мастодонтов. И ведь Нина Ивановна находила! Кто бы еще мог справиться с такой непосильной задачей? Она была средненькой закройщицей, но организатор из нее получился превосходный – с этим соглашались все.

Удалось доказать нынешним властям, что Дом моды – это не какое-то там нерентабельное акционерное общество, захиревшее заведение, дышащее на ладан: «Подмосковье» будет гордостью района, законодателем мод! Потом она добьется своего: дожмет вопрос с приватизацией. При ее хватке это только вопрос времени.

Придя к власти, Пономарева прежде всего выжила старенькую бухгалтершу – честную, старательную женщину, которая ни разу в жизни не поставила своей подписи под сомнительным документом, и посадила на ее место свою родную сестру Зою, даму хваткую и беспринципную. С ее помощью Пономарева могла решить любой финансовый вопрос.

Для своих пятидесяти трех лет и при довольно тучной фигуре Нина Ивановна очень легко передвигалась, причем обладала удивительной способностью неожиданно появляться там, где ее меньше всего ждали. Она словно возникала неизвестно откуда: ласковая, с доброжелательной улыбкой – и цепким взглядом впивалась в собеседника, от чего тому сразу делалось не по себе. Пономарева любила, демонстрируя свою демократичность, поболтать со старыми работницами. Ее доброжелательность и любезность никого не вводили в заблуждение. Недаром ей дали неприятное прозвище – Сова.

Фамилию «Пономарева» Нина Ивановна стала носить после очередного замужества. Прежде, когда работала закройщицей, она звалась Саватеевой. Именно тогда к ней намертво прилипла эта мерзкая кличка – Сова. Прозвище как нельзя лучше подходило Пономаревой… А ведь действительно похожа на Сову: глаза круглые, они могут долго смотреть на собеседника не мигая; взгляд настороженный, даже когда улыбается. Дорогая косметика, нанесенная умелой рукой, не скрывает, а скорее подчеркивает неприятное выражение лица.

Во второй бригаде по пошиву легкого женского платья работала ее двоюродная сестра, Марья Алексеевна, но между родственницами особой любви не замечалось. Нина Ивановна словно бы стеснялась своей неудачливой сестры: та всю жизнь проработала мастером – и даже на закройщицу не смогла выучиться! Главный бухгалтер Зоя к Марье Алексеевне относилась и вовсе пренебрежительно, между ними существовали давние разногласия.

Пономарева никогда ни на кого не повышала голос, но ее, даже когда она еще работала закройщицей, опасались. Человек, предъявлявший к ней претензии, неизбежно бывал наказан. Теперь, когда она набрала такую силу, многие прежние недоброжелатели ее просто боялись, предпочитая поскорее убраться с глаз долой.

Некоторые помнили Серафиму Евграфовну Фуфлыгину, сравнивали ее с Пономаревой. "Нинка – акула, любого схарчит, – шептались в цехах. – Скоро окончательно все в свои рученьки заберет. Мягко стелет, да жестко спать". Кто-то подхалимничал перед ней и открыто восхищался: молодец, дескать, баба – не теряется, не будь ее, давно разогнали бы всех, к едрене фене! Мастера высшей квалификации помнили лихие времена, когда им, чтобы выжить, приходилось выполнять заказы предприятий: шить типовые халаты, какие-то мешки и чехлы. Они, умевшие угождать вкусам самых капризных заказчиков, тупели от такой работы, теряли свои мастерские навыки.

И вот сегодня, высмотрев в зале трех фотокорреспондентов, парочку владельцев торговых центров и одного крупного предпринимателя, который заинтересовался ее идеями, Пономарева волновалась, как никогда. Подъехали, правда, не все, кого она надеялась увидеть, но вечер еще не начался. Она помнила одно: от нынешнего показа зависело будущее "Подмосковья".

Катерина не была знакома во всех тонкостях с теми трудностями, которые испытывал Дом моды (и лично его главный художник-модельер), но твердо знала: от результатов этого вечера зависела ее судьба. На сегодняшнем показе решался вопрос: годится она в манекенщицы или нет?

"Сидела бы, как прежде, в бригаде по пошиву легкой одежды, выполняя работу ручницы, – с тоской думала девушка, – и голова бы ни о чем не болела, а теперь…"

Катя ловила на себе настороженные взгляды женщин, находившихся сейчас в громадной примерочной, и еще больше терялась. Казалось, что все вокруг догадываются о ее состоянии и, искоса разглядывая новенькую, в недоумении пожимают плечами: ну какая из этой скованной барышни манекенщица? Стоит как неживая, в комок сжалась, такую выпусти на публику – с трех шагов споткнется! Разве это модель? Мордашка, и вправду сказать, миловидная, глазищи громадные, зеленые, в пол-лица, волосы – роскошная рыжая грива с золотистым отливом, такого тона никакими красками не добьешься, фигура тоже в порядке, но… Робкая она какая-то, пугливая, уверенности не хватает. Не умеет себя подать, сырой материал, с которым надо еще работать и работать. Да вот только стоит ли?.. Таких красоток, возомнивших о себе невесть что, хоть пруд пруди, но не каждая может на публике чувствовать себя как рыба в воде. А без этого незачем и затеваться. На иную глянешь без грима – душат слезы, а на подиуме – прямо королева! Выгодно преподнести себя – это особое искусство, которым овладевают немногие.

Катя еще раз посмотрела на часы и ругнула свою легкомысленную подружку – Наташу Богданову, которая втравила ее во все это, а сейчас безбожно опаздывала. Царева опять в подробностях припомнила вчерашний допрос, который учинила ей Пономарева, и поежилась.

Пять месяцев назад Катя устроилась в Дом моделей на работу в бригаду по пошиву легкого платья. Ее взяли ученицей ручницы. Три с половиной месяца она проходила обучение, старательно выполняя все, что ей поручали.

После экзамена, на который Царева представила выполненное от начала и до конца изделие, ей присвоили третий разряд мастера легкого платья. На комиссии, состоявшей из закройщиц и мастеров, особенно лютовала старая Татаринова. Сшитое Катей платье закройщица только что на зуб не пробовала – и недоверчиво крутила головой, рассматривая карман с клапаном. "Ну что ты тащишь во все стороны?! – не выдержала бригадир Лида. – Вырвешь листочку". – "У хорошего мастера карман не оборвешь, – возразила Татаринова. – Меня знаешь как мурыжили, когда на мастера шла? А в нонешнее время, я смотрю, раз, два – и в дамки… Здесь надо было с двумя обтачками карман делать, сложности больше. Да и не будет она у тебя в бригаде сидеть: эвон ноги какие – упорхнет! Учишь их учишь, да толку-то…"

Экзамен у Кати приняли, и она стала работать в бригаде ручницей. Но вышло так, что Татаринова оказалась права. Вчера Катя чувствовала себя крайне неудобно перед Лидой: получилось, что она ее подвела. Татаринова ехидно ухмылялась, но благоразумно помалкивала. Если сама Пономарева не против, так чего тогда пузыриться?

Трудный выдался день у Катерины…

Для Богдановой же никаких трудностей словно бы и не существовало. Кате казалось, что она буквально слышит рядом с собой уверенный голос подруги: "Ну что ты стонешь? Вернуться в цех всегда успеешь!" Но в том-то и дело, что рядом с ней сейчас никого из близких не было.

Ох, Наташка, Наташка!.. Явится ведь в последнюю минуту: яркая, блистательная, веселая и взбалмошная. Богданова могла позволить себе любую выходку, потому что она здесь – своя. Ее признавали за лидера даже те, кто ненавидел и завидовал. Двадцатилетнюю красавицу манекенщицу Наталью Богданову заслуженно считали лицом Дома моды «Подмосковье». В ней был некий особый, весьма редко встречающийся шарм.

Царева уныло посмотрела в окно: медленно кружащиеся снежинки лениво падали вниз. Лишившись, даже на короткое время поддержки подруги, Катерина особенно остро почувствовала, как многого ей не хватает. И главное – она здесь чужая. В цехе уже как-то привыкла к людям. Там кто-то был к ней доброжелателен, кто-то – равнодушен, а здесь другое: полное отчуждение и настороженность…

– О чем задумалась, девонька?

Катя, вздрогнув от неожиданности, обернулась. Рядом стояла Пономарева.

– Не трясись, перед первым показом все так. Держи себя в руках и ни на что не реагируй. – Теплая рука Нины Ивановны властно притянула Катю к себе. – Главное – с подиума не свалиться, прямо на почтенную публику. – Круглые глаза Пономаревой глядели насмешливо. – Иди, пора одеваться.

Она подтолкнула Катю к стайке девушек, весело щебетавших в стороне.

Катя вспомнила предостережение Наташи Богдановой: "Ты не смотри, что Нинок такая ласковая. Пономарева всех новеньких обхаживает: добренькая – сил нет"… Однако сейчас Катя плевать хотела на все предостережения. Она испытывала искреннюю благодарность Нине Ивановне за поддержку. А вот Наташка действительно повела себя по-свински. Подруга называется!

Пять молоденьких манекенщиц, как по команде, повернули головы, когда к ним приблизилась Царева.

– Это ты новенькая, да? – прищурилась на Катю крашеная девица. И шумно выдохнула, демонстрируя полное непонимание ситуации. В ее наивных голубых глазах не было теплоты. Она посмотрела на Катю как на неодушевленный предмет. Девица и сама внешне напоминала куклу, выставленную для продажи на прилавок. Волосы, выкрашенные в неестественный цвет, делали ее старше и вульгарнее.

Остальные модельки встретили новенькую молчанием.

– А это правда, что ты раньше в бригаде ручницей работала? – вдруг резким голосом спросила одна из них с длинными темными волосами. Ее лицо с подведенными черными глазами казалось высокомерным. Она была по-настоящему красива, и ее строгая красота резко контрастировала с кукольным личиком голубоглазой красотки.

– Да, – ответила Царева.

– И что, мало платили? Или дело не пошло? – Черные глаза впились в Катю.

Ответить Царева не успела – рядом вынырнула голова Нины Ивановны.

– Барышни, потом пообщаетесь. Время!

– Я только хотела спросить… Она что, вместо Эльвиры Каневой теперь будет?

– Почему тебя это интересует? – Пономарева развернулась к говорившей всем корпусом.

– Да я…

– Чтобы про эту мерзавку и скандалистку я больше не слышала! – прикрикнула на нее Нина Ивановна. – Болтаешь много! Прикуси язычок и займись делом… Или хочешь вылететь следом за этой правдолюбкой?

Девушки разом приумолкли.

– А ты… – Нина Ивановна почти вплотную приблизилась к голубоглазой красавице. – Много себе позволяешь! Мне надоели твои выкрутасы. Смотри! – угрожающе произнесла она. – На прошлой неделе вовремя не явилась, из-за тебя едва показ не сорвался. Повадилась опаздывать. Я такую расхлябанность долго терпеть не буду. Желающих полно. – Пономарева зло прищурилась. – И сотри с лица лишнюю краску. Размалевалась!.. Сейчас румянами никто не пользуется. А волосы? Что это за колер? Цвет ржавого гвоздя… Зачеши все наверх! – тоном, не терпящим возражений, приказала Нина Ивановна.

Она обернулась к остальным притихшим девицам, которые с интересом наблюдали за этой сценой.

– Сколько раз вам повторять: во всем должна быть мера!

– А вот в "Театре моды"… – негромко пискнула какая-то из моделек, но тут же испуганно замолчала под яростным взглядом Пономаревой.

– Вот и идите в свой "Театр моды", я никого не держу. Вы манекенщицы, а не клоуны. У нас в основном… В основном! – подчеркнула Нина Ивановна, – создается и демонстрируется одежда, которую сможет носить любая женщина. Я не хочу, чтобы при просмотре возникало ощущение карнавала. Это всех касается… Тому же, кто занят поиском нового яркого сценического образа, – издевательским голосом выговорила Пономарева, – есть смысл искать работу у дизайнеров-авангардистов.

Голубоглазая девушка прикусила губу и отвернулась. От наивного выражения не осталось и следа.

– У-у, Сова!.. – едва внятно произнесла она. И тут же метнула злобный взгляд в сторону Кати. – Доносить побежишь?

– Зачем? – пожала плечами Царева.

Публично отчитанная девушка яростно терла щеки, снимая излишек косметики. От унижения у нее дрожали руки.

– Как бледная поганка! – Она, посмотрев на себя в зеркальце, отшвырнула его в сторону.

До нее никому не было дела. Девица снова взяла зеркальце и попыталась опять нанести краску.

– Нет, не получится. – Она сморщила губы. – Из рук все сегодня валится.

– Давай помогу. – Катя вытащила свою косметичку. – Втяни щеки. – Девушка неожиданно послушалась. – Так, теперь подчеркиваем линию скул… – Катя уверенно наносила вместо румян компактную пудру темного тона. – Вдоль подбородка и слегка на лбу, у корней волос.

– Во дает! Прямо как визажист, – раздался сзади знакомый резкий голос.

Катя обернулась и увидела рядом с собой черноглазую девицу с длинными темными волосами.

– Меня Тамарой зовут, а эту, голубоглазую, на которую Сова окрысилась, – Надеждой.

В глубине примерочной раздался восторженный гул голосов. Это присутствовавшие приветствовали появление Наташи Богдановой.

– Ну хороша мадам!

В дверях примерочной стояла Наташа Богданова в распахнутой роскошной шубке. Ее, как манекен, вертели в разные стороны.

– Меха не иначе как от Ирины Крутиковой! – за-хлебывался от восторга чей-то голос. – Подбор какой! Не мех – кружево! Как выделано, как выделано – выдумают же такое! Наташка, признавайся: от Крутиковой? Сколько же стоит это чудо?!

Богданову снова тормошили, заставляли поднимать руки и вертеться, рассматривая со всех сторон переливающийся, искусно подобранный мех. По низу расклешенных рукавов и по подолу шла широкая отделка из меха, действительно напоминавшая затейливо переплетенное кружево.

– На такое чудо надо только любоваться: носить-то жалко!..

– А чего жалеть-то? Правильно, Наталья, носи, пока молодая…

Кто-то трогал мех на ощупь, разминая пальцами мездру, – прочно ли, не оборвется? Многие завистливо вздыхали: везет же, мол, некоторым!

– Барышни, барышни!.. – Голос Нины Ивановны заставил всех опомниться. – До показа осталось несколько минут.

Толпа отхлынула от манекенщицы. Все, продолжая ахать и вздыхать, разошлись по местам.

– Опаздываешь, Наташенька! – Нина Ивановна потрепала девушку по щеке. – А шубка и в самом деле прелесть, как и ты сама. И помни: Катя сегодня новичок, ее надо поддержать.

– Прелесть, – проворчала Надя, но так тихо, что услышать могла лишь Тамара. – Другим на минуту опоздать нельзя – зажрет, а тут… Видала ты, как она на меня окрысилась? В назидание другим… Зло срывает… Только Наталье все можно…

– Да не ворчи ты! – остановила Надежду Тамара. – Тебе и во сне такой шубки никто не подарит. Но не надо завидовать, а то цвет лица испортится. Как там наша Нинок сказала? – Тамара хихикнула. – Будет цвета ржавого гвоздя, никакая косметика не поможет.

– Иди ты!.. – зашлась от ярости Надя.

– Слушай, а в самом деле, почему Пономарева на тебя взъелась? Она баба стервозная, но ни с того ни с сего кидаться не станет. Тем более перед самым показом.

– А то ты не знаешь? – недоверчиво фыркнула Надя.

– Честно – нет.

– Из-за сыночка своего, Бореньки недоделанного.

– Брось! – Тонкие брови Тамары поползли вверх.

Старые работницы говаривали: у Нины Ивановны Пономаревой, дескать, три пунктика: работа, новый муж Алексей и сын Боренька. (Это был двадцатисемилетний балбес, которому прощалось все.) – И дернул черт с ним связаться! Не зря ты меня предупреждала, да я, дура, не послушала… Томка, ну ты прямо как в воду глядела!

– Уж в чем, в чем, а в мужиках я, слава богу, разбираюсь, – уверенно произнесла Тамара. – А в чем там проблема?

– Ни в чем. Он думает, если… А-а, ну их всех к черту! – Надю опять перекосило от злости. – Сыта до смерти этой семейкой. Застегни мне лучше молнию: самой не дотянуться, все тело ломает. – Она повернулась к Тамаре.

Та многозначительно взглянула на подружку:

– С чего бы это?

Надя, оглянувшись по сторонам, шепнула:

– В последнее время состоялось несколько жарких вечеринок… Только смотри: молчок!

– О чем речь? Ох, Надин, догуляешься.

Обе девицы мгновенно замолчали, почувствовав на себе внимательный взгляд Зинаиды.

– Ишь, вынюхивает, сука шершавая, старается, все глаза проглядела…

Стаскивая с себя на ходу одежду, к ним спешила Богданова.

– Томик, Надюша, привет! – Наташа чмокнула Тамару в щеку и обняла Катю. – Вы уже с Катей познакомились?

Как только появилась Наташа, Катя сразу успокоилась. Смущение, страх, растерянность куда-то исчезли… Все должно быть хорошо!

Глава 2

Демонстрационный зал находился на четвертом этаже. Его реконструкция началась еще при Фуфлыгиной, но не была завершена. Пономаревой малыми средствами удалось привести помещение в более-менее божеский вид. На большее она пока не замахивалась, выжидая, чтобы определиться – как пойдут дела.

Подиум – возвышение, по которому на просмотрах дефилируют модели, – широким языком рассекал зал на две почти равные части. Раньше иностранное слово «подиум» практически не употребляли; в среде модельеров, закройщиц и манекенщиц бытовало простое и понятное словечко – «язык»: "выйти на язык", "пройтись по языку", "свалиться с языка".

Многие недавно созданные Дома моды вообще отказались от возведения подиумов – демонстрация моделей происходила непосредственно в зале. Пономарева же отличалась некоторой консервативно-стью. При проведении ремонта проще было снести «язык», чем его восстанавливать, но Нина Ивановна все же пошла на дополнительные затраты. Работницы Дома моды «Подмосковье», прослышав о реконструкции, недоверчиво качали головой: какой еще демонстрационный зал, когда заказчиков днем с огнем искать приходится? Ввалит денежки в перестройку, – один уже доперестраивался, страну развалил! – а потом лапу соси? Зарабатываем, мол, помаленьку, и на том спасибо.

Пономарева никого не слушала, она решила вести дело с размахом. Другие могут, а она чем хуже? Народ признавал ее организаторские способности, однако не верил в пономаревский талант модельера. Нина Ивановна это прекрасно знала. И ухмылялась. На руках у нее имелся такой козырь, с которым можно пускаться в любую рискованную игру. Но не всем об этом следовало знать.

Нет, от подиума отказываться ни в коем случае нельзя. Все ведущие столичные Дома моды имеют подиумы, а про Запад и говорить нечего. При большом сезонном показе без специально оборудованного демонстрационного зала не обойтись. Модель, дефилирующая по подиуму, хорошо видна из всех уголков зала: она возвышается над толпой, позволяя себя рассмотреть, как актрису на сцене. Другое дело, если речь идет о показе небольшой коллекции моделей.

Пономарева выглянула в зал. Сегодня она не могла пожаловаться на отсутствие публики; пришли и все те, на кого Нина Ивановна возлагала особые надежды. В последний раз, как полководец перед боем, она окинула взором свое "войско".

– Ну, девицы, с Богом!

И все завертелось.

– Сегодня, накануне дня святого Валентина, праздника всех влюбленных, наш Дом моды предлагает вам новую коллекцию одежды… – Женский голос, комментирующий показ, звучал вполне профессионально.

– Кто это? – Надя локтем толкнула Тамару в бок.

– Пономарева пригласила. Журналистка какая-то. Кажется, с радиостудии.

– Лучше бы визажиста толкового взяла, ведь все самим приходится делать. Экономит на копейках.

– Ну, не скажи. Про день всех влюбленных девица толково ввернула, – возразила Тамара. И вздохнула: ох, был бы от этого толк!

Даже она, которую все считали хладнокровной и спокойной, волновалась. Провалится коллекция – и всех разгонят к чертовой матери, а ей через месяц двадцать лет стукнет. В модельное агентство набор до девятнадцати, про солидный Дом моды и говорить нечего. Да и как туда попасть? Хорошо Наташке Богдановой – у нее такое прикрытие, о котором можно только мечтать. А ей, Тамаре, куда деваться?

Остальные модельки тоже чувствовали важность момента и, нервно хихикая, переглядывались.

Царева, не чуя под собой ног, впервые ступила на подиум. Звучащая мелодия подхватила ее, сделала невесомой.

– …Никаких лишних деталей – лишь летящие шарфы и скользящие по руке перчатки. Аксессуары кажутся такими же естественными, как непослушный локон, выбившийся из-под шляпки. Особенно завораживают накидки-плащи глубоких темных тонов. Весь ансамбль держится…

Комментирующий женский голос звучал четко, проникновенно, легко пробиваясь сквозь негромкую музыку. Манекенщицы кружили по подиуму, красивые и неприступные, как богини. Среди них – и Царева. Она, не задумываясь, автоматически подчинилась общему ритму. Оказалось, что это не так уж и сложно.

– Умница, – шепнула ей Пономарева, когда Катя оказалась за кулисами, – у тебя дело пойдет.

Поспешные переодевания, сосредоточенные взгляды и короткие возгласы девушек, резкие приказания Нины Ивановны и вездесущей Зинки, успевавшей повсюду сунуть нос, – все это напоминало Катерине какую-то игру. И вместе с тем походило на слаженный, хорошо отрепетированный спектакль. Она впервые принимала участие в подобном шоу.

Пока Катя никого не подвела, не нарушила «игры» участников. После третьего выхода она немного успокоилась – и даже могла наблюдать за окружающими. Вот не успела застегнуть последнюю пуговицу на пиджаке Надя, и Пономарева что-то негромко бросила ей вслед. Прямо на подиуме выпала блестящая заколка из прически Лизы, смуглой девицы с несколько тяжеловатым подбородком. Та не смутилась и, не сбиваясь с ритма, продолжила неторопливое шествие. Катя подумала, что, наверное, умерла бы на месте от такой неожиданности. И люди в зале пока еще сливались для нее в одно радужное пятно.

Судя по реакциям Нины Ивановны, по не сходящему с ее лица лихорадочному румянцу, все проходило хорошо.

– Фу, зараза – серьга зацепилась! – Наташа стояла в примерочной. Она стащила с себя платье и теперь, сморщившись, терла мочку уха. – Посмотри: что там? – Она обернулась к Кате.

– Лапка от застежки выскочила. – Царева, щелкнув английским замочком, поправила сережку. И на мгновение залюбовалась игрой камней.

– Наташенька! Катя! – тут же возникла перед ними Зинаида. – Не расслабляйтесь!

Кудрявцева, торопя девушек на выход, все же успела сама кинуть мимолетный взгляд на Наташино украшение… Прелесть! (Зинаида быстро облизала сухие губы.) Золотые подковки с бриллиантами, а в середине – изумрудная капелька. Долларов четыреста, прикинула Зинаида, и невольно вздохнула: ей такие теперь уже никто не подарит. Эх, а ведь было времечко!..

Катя, торопливо застегивая последнюю пуговицу, кинулась вслед за Наташей.

За кулисами стояла Пономарева – и сделала им предупреждающий знак рукой: остановитесь, мол. Девушки послушно замерли…

Публика продолжала бурно аплодировать моделям, которые порхали по подиуму.

– Еще один прогон. Хорошо принимают, – прошептала Нина Ивановна. И тут же исчезла.

Она разрывалась на части: надо было контролировать все. В показе участвовало семь манекенщиц – большего числа девушек Пономарева позволить себе не могла. Слаженная работа одевальщиц – это были люди, взятые ею из цехов, – позволяла творить чудеса. Две дежурившие гладильщицы тоже не дремали. Все шло прекрасно, не случилось ни одной задержки с выходом, но Нина Ивановна продолжала волноваться: а вдруг что-то сорвется, застопорится? Еще ей очень хотелось понаблюдать за приглашенными, а из-за кулис всего не увидишь. У нее было удивительное чутье: по гримасе, по легкому возгласу она мгновенно определяла, понравился демонстрируемый костюм или нет. В числе гостей присутствовали те, от кого она зависела: заинтересуются коллекцией – сделают заявки на модели… Выполняя единичные заказы, рассуждала Пономарева, далеко не уедешь. Размах нужен, размах! Уж тогда бы она развернулась в полную силу.

– Как Нинок-то выплясывает, – усмехнулась Наташа, глядя вслед вихрем умчавшейся Пономаревой.

Катя хотела что-то спросить, но не успела: внезапно вынырнувшая откуда-то сзади, из-за спин Наташи и Кати, фигура Нины Ивановны спутала ее мысли.

– Наташенька, пойдешь последней, – сказала Пономарева. – Сделай два-три прохода. Слева Иван Сергеевич сидит, Горин. Его изделия из кожи особо интересуют, от него может большой заказ поступить. Поняла, детка? Ну давайте!

Плавная мелодия, звучавшая все то время, пока шел показ костюмов, сменилась другой, более ритмичной. Под такую музыку хотелось маршировать, чеканя шаг.

– Кожа перестала быть материалом для верхней одежды. В этом сезоне из нее делают все: начиная от костюмов и заканчивая вечерними платьями… – изощрялась журналистка-комментатор.

На подиуме замелькали манекенщицы, затянутые в кожу. Кожаные ансамбли вызвали новый взрыв аплодисментов.

– Элегантные жилетки надеваются прямо на тело. Маленький топик позволяет чувствовать себя прекрасно. Вы можете носить такой комплект где угодно. Облегающие брюки подчеркивают гибкость вашей фигуры. В этом ансамбле вы рискуете понравиться всем.

Оживление публики в зале свидетельствовало о том, что ансамбль многим пришелся по вкусу. (Кто-то уже прямо сейчас хотел нравиться и немедленно подчеркнуть гибкость своей фигуры.) По подиуму, лучезарно улыбаясь, вышагивала Алена – девица с очень короткой стрижкой. Она расстегнула жилет и откинула борт, демонстрируя голый живот. У нее был вид пай-девочки, которая сбежала с уроков, но нарочито развратная улыбка даже слепому не дала бы впасть в заблуждение.

– Внимание: провокация – платье-фартук!..

Надежда, оказавшись на подиуме, сразу же приняла вид рассерженной красотки, которую оторвали от какого-то приятного занятия. Длинное, до пят, кожаное платье имело разрезы до самых трусиков, а спереди едва прикрывало грудь. Спина была голой до талии. Лиф держался на двух тоненьких тесемках, обвитых вокруг шеи: действительно похоже на фартук. При движении кожа платья топорщилась, и зрители видели ничем не скованную грудь. Как ни странно, вы-звавший нарекание цвет волос Надежды при мягкой боковой подсветке смотрелся хорошо. Она напоминала сказочное существо. Топ-модель, как бы не замечая своей наготы, переводила пустой взгляд с одного зрителя на другого. "Нате, ешьте!" – цинично думала она при этом, едва заметным движением облизывая пересохшие губы.

– Веревочный пояс на талии напоминает пояса монахов. Несмотря на кажущуюся простоту, модель предназначена для тонких натур, умеющих чувствовать стиль…

Женская половина публики приняла платье сдержанно. Интересно, куда в нем пойдет "тонкая натура, умеющая чувствовать стиль"? Кое-кто в зале недоуменно переглядывался с соседями. Вместе с тем мелькающая обнаженная грудь девушки вызвала повышенный интерес у мужчин.

– Говорила я: это не для нашего показа… – негромко сказала Нине Ивановне Зинаида. – Тимофей явно переборщил! – внезапно вырвалось у Кудрявцевой, уже против ее воли.

– Пусть, – усмехнулась Пономарева. – Мы должны быть многообразны. Тем активнее они клюнут на носибельные модели. Умение ненавязчиво внушать людям, что им нужно то, а не другое, – это большое искусство.

– Нина, ты – гений моды! – всплеснула руками Зинка. Ее лицо и поза выражали полный восторг перед дальновидностью начальницы.

На лице Пономаревой вновь появилась улыбка. Хотя она прекрасно знала цену нарочитым восторгам своей помощницы, и такая похвала была тем не менее приятна.

Вовсе не Пономарева являлась автором этих моделей. Их все разработал ее молодой помощник – Тимофей Сазонов, начинающий модельер. Он в свое время, заканчивая учебу в институте легкой промышленности, что располагался в Московской области, в Тарасовке (его так и называли: "Тарасовский институт" – по названию железнодорожной станции по Ярославской железной дороге), проходил практику в Доме моды «Подмосковье». Вот тогда-то Нина Ивановна и разглядела талант в начинающем модельере.

Подобная идейка – пригласить начинающего модельера – уже брезжила в ее умной голове, а тут, как нарочно, появился Сазонов. У него за душой не было ничего – одни прожекты, а у Нины Ивановны – реально существующий Дом моды… Когда еще выпускник института заявит о себе, найдет спонсоров, изыщет возможность работать по специальности? Хорошо, если удастся открыть крошечное ателье, где все работы придется выполнять самому. Но пойдут ли к нему заказчики? Пробиться – ох как трудно! Она-то это знает. Гениальные замыслы художника, еще не успевшие четко оформиться, пропадут в безвестности, не осуществившись. Прямая выгода Тимофею идти в подчинение к Нине Ивановне: руку набьет, практика еще никому не помешала, а дальше видно будет.

Нина Ивановна охмуряла парня умело. Она понимала, что и когда надо говорить. Изъясняясь прямолинейно, без лести, а иногда и попросту грубовато, Пономарева говорила чистую правду: не пробиться начинающему художнику в этом мире, а есть-пить каждый день надо! Тимофей согласился на ее предложение. Основным пунктом заключенной договоренности стало следующее: автором разрабатываемых моделей автоматически становилась Пономарева… За все приходится платить!

Тимофей оказался надежным партнером. Люди, давно знавшие Нину Ивановну, догадывались кое о чем: Нинка никогда, как говорится, звезд с неба не хватала, а тут нате вам, такой творческий успех.

В прежние времена, работая закройщицей, она была известна тем, что не могла порой помочь заказчику выбрать нужную модель и совершенно не чувствовала структуру материала. Сколько скандалов, вспыхнувших по ее вине, гасила Серафима Евграфовна! "Думать надо, Нина. Ну нельзя из такой ткани выполнить этот фасон", – корила ее Фуфлыгина. "Заказчица просила, Серафима Евграфовна, – защищалась Пономарева, – умоляла, говорила, что претензий не будет". Заведующая морщилась, как будто ей поднесли под нос какую-то дрянь: "Просила… А теперь вот визжит на весь салон. Всех заказчиков мне перепугает. Думать же надо! Шелк шелку рознь. Один собака зубами не порвет, а в другой тонкую иголку воткни – сразу сечется. Для того мы здесь и сидим…" Даже у Татьяны Татариновой, бездипломной закройщицы, не случалось таких проколов, как у Пономаревой. Сила Татариновой была в громадной практике, благодаря своему опыту она могла заткнуть за пояс любого. "Чутье надо иметь, нюх, – любила говорить Татаринова. – Без чутья в нашем деле вмиг прогоришь".

Нина Ивановна поэтому и оставила ее в Доме моды. От других она не моргнув глазом избавилась. Одна из уволенных мастериц в сердцах выпалила ей: "Да тебя саму надо было еще при Фуфлыгиной уволить – за профнепригодность! В два счета вылетела бы, да профком отстоял. И я за тебя заступалась, как последняя дура. Мало мне теперь, идиотке. Смотри: совесть замучит!"

Совесть Нину Ивановну не мучила. Она, может, на месте Серафимы Евграфовны и сама бы себя такую уволила. Раньше. А теперь вот хозяйкой стала. И благотворительностью она не занималась. Особенно за собственный счет… Время тяжелое: или ты, или тебя. Щедрой можно быть только за счет государства.

Да, не она автор этих моделей. Но где бы они сейчас все были, если бы не Пономарева? В замыслах художника. Только ее оборотистость позволяет Дому моды худо-бедно, но выживать. Погодите, придет время, она еще всем покажет!

– Аллочка, по-моему, неплохо комментирует, а? – обратилась Нина Ивановна к Зинаиде. (Пригласить на показ Аллу Зубкову, журналистку из местной радиостудии, было собственной идеей Пономаревой.) Зинаида Кудрявцева сдержанно кивнула. Не выносила она, когда кого-то хвалили в ее присутствии.

– Ничего, – вынуждена она была все же согласиться.

Наташа краем глаза заметила происходившие переговоры Пономаревой с Зинаидой – и наклонилась к Кате:

– Нинок и ее недремлющее око. С Зинкой будь поосторожнее: сволочная баба.

– Знаю, – кивнула Катя. – Еще в бригаде про нее слышала.

– Вот-вот, мотай на ус… – Наташа хотела еще что-то добавить, но, уловив подозрительный взгляд Кудрявцевой в свою сторону, тут же смолкла.

Сейчас на подиуме среди других манекенщиц вышагивала Тамара. Она гордо несла свою красивую голову.

– Княжна грузинская! – ахнул кто-то из персонала.

Тамара смотрелась великолепно. Неторопливая, величественная походка, царственный поворот головы. Она прекрасно владела своим телом: ее движения были четкими, отточенными до миллиметра.

– Классно смотрится! – восхитилась Наташа, и в ее голосе не прозвучало и малой толики зависти.

Тяжелый шелк платья, наглухо закрытого спереди, облегал всю фигуру Тамары. Ее движения сопровождались аплодисментами. Тамара же продолжала неторопливо шествовать – поступью богини.

– Наряд не для тех, кто привык приобретать товары по сходной цене. Позволим себе одеться строго, спокойно и… дорого! – Радиожурналистка разливалась соловьем, подчеркивая и без того бросающуюся в глаза изысканность Тамариного наряда.

Однако королевой показа стала, как всегда, Богданова. В каком бы наряде она ни появилась, раздавались дружные аплодисменты: в платье ли, деловом ли костюме или в длинном кожаном сюртуке.

Густые темно-каштановые волосы Наташи касались плеч, челка скрывала высокий лоб, карие глаза смотрели на мир задорно и весело. Природный персиковый цвет ее лица вызывал у многих жгучую зависть. С такой кожей – бархатной, шелковистой – рождаются юные богини, и никакими притираниями, снадобьями и прочими косметическими средствами добиться такого нельзя. Правильный овал лица, огромные, как бы приподнятые у висков, искрящиеся глаза… Наташа была подвижна как ртуть, темпераментна и по-настоящему красива – собственной природной красотой: ей не надо было «делать» лицо, как большинству моделек. Богдановой пытались льстить сравнением с известной американской актрисой, но она в ответ лишь смеялась и качала головой…

Стаскивая с себя одеяние, напоминающее балахон, Богданова пожаловалась:

– Буйная фантазия художника. На мой взгляд, слишком экстравагантно. Я в нем болтаюсь, как ложка в стакане. Моя бабка назвала бы это хламидой.

Стоявшая рядом Тамара хмыкнула:

– Наташенька, тебя подводит вкус: в этом одеянии можно запросто ворваться на вершину от кутюр. – Последнее слово Тамара произнесла с французским прононсом. Обе девушки при этом захохотали.

Наташа проявила к себе несправедливость: даже в этом нелепом одеянии она смотрелась неплохо.

В ожидании выхода на «язык» кое-кто из девушек пудрил носик и поправлял покосившуюся прическу.

– Оживите свой облик макияжем! – иронически буркнула появившаяся Надя, не забывшая своего недавнего унижения. Она ловко стянула с себя модельное платье и достала носовой платок. – Ну и жарища здесь, барышни!

Показ коллекции между тем продолжался.

Выходить на подиум вдвоем с Наташей было гораздо легче, чем в паре с любой другой из девушек-моделей. Катя это сразу почувствовала. (Врожденное чувство ритма помогало Царевой двигаться синхронно, когда это требовалось. Из зрительного зала она не смотрелась новичком.) Разница заключалась в том, что к другим манекенщицам приходилось приспосабливаться, подлаживаться. С Богдановой же все получалось словно само собой.

Наталье, как, впрочем, и другим девушкам, наработанный профессионализм позволял в самых неожиданных ситуациях быть на высоте и не допускать ошибок. Шаг, поворот, движение, как в замедленном кадре, – все это можно отрепетировать, довести до автоматизма.

Катя заметила, что у некоторых моделей руки и ноги движутся так, будто они закреплены на шарнирах, и кажутся порой неестественно вывернутыми; кто-то подчеркивает свою сексапильность, чувственность. А Наташа… Прекрасно владея своим телом, она могла быть любой. И чертовски сексапильной – тоже.

Удивительное телосложение! Все девушки по-своему казались привлекательными, но ни одна из них не могла сравниться с Наташей. В Богдановой присутствовало нечто такое, что резко выделяло ее из общей массы. Красота, особый, неповторимый шарм, темперамент и еще многое, многое другое – то, что рядовую манекенщицу способно превратить в супермодель. Профессионалы называют это фактором «Икс». Либо это есть, либо – нет.

Рядом с Натальей меркла строгая красота Тамары, кукольное личико Нади казалось простоватым, сразу же терялся наигрыш Алены, Лиза смотрелась угловатым подростком, а еще одна девушка, Лора, лицо которой напоминало неподвижностью застывшую белую маску, выглядела неестественно и скованно – со своими отработанными, словно у робота, движениями.

Кто знает, почему из тысяч манекенщиц, «стартующих» практически с одинаковыми природными данными, лишь одна становится звездой? В чем заключается этот удивительный секрет? Фактор «Икс»… Только сейчас, соприкоснувшись с секретами профессии, Катя начала, похоже, понимать, почему на каждую Синди Кроуфорд, Кристи Турлингтон, Клаудиу Шиффер и Линду Евангелисту приходятся тысячи безвестных манекенщиц. (Линда Евангелиста вообще была кумиром Царевой.) Катерина в паре с Наташей на подиуме смотрелись отлично; это отметили все. Одна – с рыжей гривой, струящейся как живое золото, другая – с темно-каштановыми волосами, а вместе они составляли великолепный дуэт. Особенно удачным был показ костюмов. Катя – в темном, по контрасту с рыжими волосами, а Наталья – наоборот, в светлом.

Реакция зала не заставила себя долго ждать. Нина Ивановна вместе со всеми захлопала в ладоши. Как удачно получилось! Это надо уметь. Цвета подобраны безошибочно.

– Тем, кто слишком осторожен в выборе одежды и имеет склонность к классическим линиям… – Аллочка в поте лица отрабатывала обещанный ей гонорар.

Пономарева заметила фотовспышки и метнула взгляд в сторону Ивана Сергеевича Горина. Богатый бизнесмен что-то записывал в своей записной книжке.

Умница Наталья на ходу расстегнула пиджак, сняла его и небрежным жестом закинула на плечо. Новенькая, Катерина, тоже не подвела: она в точности скопировала Наталью, только ее жесты были чуть напряженнее.

Пономарева отмечала все мелочи.

– Простота линий… – продолжала распинаться Аллочка Зубкова.

Публика, хлопая, заглушала голос дикторши.

Какая, к черту, простота линий! Как же, возьмешь их на простоту. Модель или принимают, или нет. А главное – это чтобы все женщины в зале тут же захотели примерить на себя этот наряд. И купить… По реакции зала Нина Ивановна поняла, что сейчас удалось заинтересовать дам. Да, никогда не поймешь, где найдешь, а где потеряешь. Сама она эти модели явно недооценила. Фасончик – простенький: слегка приталенный пиджак, юбка до середины бедер.

Пономарева расслабленно выдохнула: пока все прекрасно. Однако не успела она перевести дыхание, как грянул скандал.

– Трикотажа нет в примерочной! – Задыхающийся голос Зинки стал громом среди ясного неба.

– Как?! – Нина Ивановна сорвалась было с места, но тут же остановилась. – Где платья?

– В цехе. Тимофей сказал…

– Немедленно поднять их все наверх. Быстро!

Это был жуткий, чудовищный прокол. Продолжала звучать музыка, но Пономарева ее не слышала: она пребывала в стопоре.

Манекенщицы покидали подиум.

Пономарева встрепенулась. Действовать, и немедленно! Она увидела, что Зубкова смотрит в сторону кулис, ожидая нового выхода. Нина Ивановна, слегка высунувшись из-за кулисы, сделала ей знак рукой: потяни, мол, сколько сможешь.

Понятливая Аллочка кивнула. Только очень внимательный человек мог заметить из зала их манипуляции.

– Девочки! Наташа, Катюша, – Нина Ивановна кинулась вслед за ничего не подозревающими манекенщицами, – еще один прогон, у нас чепэ. Наталья, тебя учить не надо.

В зале продолжала звучать все та же легкая мелодия.

– Мы решили еще раз показать понравившиеся вам модели. – Аллочка судорожно подыскивала подходящие слова, но ее голос звучал достаточно уверенно и четко, и никому в голову не могло прийти, что случилось нечто непредвиденное. – Хочу особо подчеркнуть…

– А вы… – Нина Ивановна обернулась к остальным девушкам, удивленно застывшим возле кулис. – Бегом в примерочную. Следующими пойдут пеньюары.

– Дом моды «Подмосковье» отличает высокое качество работы. Вы можете убедиться в этом сами, познакомившись поближе с любой из предложенных моделей. Швы у костюмов – безукоризненные. Идеально отутюженные борта держат форму. Наши вещи носятся подолгу, они служат своим хозяевам верой и правдой. Приобретшие такой наряд будут выглядеть практично и соблазнительно. Активная женственность – вот девиз современной моды! Кое-кто готов отказаться от роскошных платьев в пользу этих элегантных костюмов… – Аллочка импровизировала, продолжая разливаться соловьем. Она спасала ситуа-цию.

А произошло вот что: исчезла коллекция платьев, выполненных из трикотажа, которая была подготовлена к показу. Полуголые девицы, не обнаружив выставочных моделей, заметались по примерочной, как потерявшее вожака стадо. Сбой, происшедший в хорошо налаженном механизме, выбил всех из колеи. Начался настоящий бедлам.

Реакцией на появление Нины Ивановны были жалобные вопли.

– Тихо! – рявкнула она. – Сейчас пойдут пеньюары.

– Как? – изумился кто-то.

И в то же мгновение жалобные возгласы стихли. Все завертелось, закрутилось в обычном порядке. Растерявшееся было стадо снова обрело вожака.

Нина Ивановна помогала что-то завязывать, надевать, поправлять. За считанные секунды "летучий отряд" был полностью экипирован.

– Живо! Живо! – подгоняла Пономарева послед-нюю зазевавшуюся модельку.

– А теперь, – раздался невозмутимый голос Аллочки, – мы покажем вам коллекцию пеньюаров. Красивая женщина в прозрачном одеянии возле камина – это ли не сказка?..

Зубкова не скупилась на эпитеты и сравнения: загадочный шифон, кружевные волны, ниспадающий прозрачный водопад… Здесь и вправду было на что полюбоваться – подиум напоминал газон с цветочными клумбами. Прозрачная ткань, отделанная мехом, позволяла видеть плечи, грудь, ноги девушек, их хорошенькие попки. Вот розовый пеньюар, отделанный розовым мехом, а вот голубой – с голубой меховой оторочкой. Мелькали наряды бирюзовые, алые, палевые, желтые…

Публика в зале явно была взбудоражена. Теперь уже не только мужчины, но и женщины пожирали глазами летящий шифон.

Пономарева, затаив дыхание, смотрела в зал на этот ослепительный хоровод. Вдруг сердце у нее упало. Только сейчас она заметила, что у желтого пеньюара, в котором крутилась Лиза, вышита лишь одна пола – правая… Твою ж мамашу! Хоть бы эта дуреха догадалась незаметно исчезнуть!

– Этот наряд сделает каждую женщину феей…

Хорошо одетый мужчина покосился на рядом сидящую спутницу жизни, которая затащила его на это мероприятие, закатив предварительно скандал, потому что по доброй воле благоверный сюда не шел. Теперь он не жалел об этом. Хороши девочки! Он наметанным глазом успел рассмотреть все, что его интересовало. Вон с той куколкой неплохо было бы развеяться…

– Папочка, без такой роскоши я отсюда не уйду, – твердым голосом заявила супруга.

Господин в дорогом костюме поморщился.

– Это же выставочный экземпляр, – вяло возразил он.

– А ты договорись. Заплати побольше. Подумаешь! – Дама презрительно повела плечом. – У самого Кардашева модель после просмотра покупала, а здесь, в каком-то «Подмосковье»… Ты давно мне ничего не дарил. Палевый, думаю, пойдет.

"Как же, пойдет тебе палевый! С такими габаритами надо чехол для танка покупать, а не пеньюар…" – подумал муж. Но вслух, понятно, ничего подобного не сказал.

Он с сожалением смотрел вслед удалявшейся куколке. "Весь кайф супружница испортила!.. Надо будет на презентацию сегодня остаться, – вспомнил он. – Приглашали после показа".

Скандал с коллекцией трикотажа возник не на пустом месте. Все исчезнувшие из примерочной модели своими руками выполнили опытная мастерица Галина Петровна Панина и ее ученицы. В разработке принимал участие и Тимофей Сазонов, но основная нагрузка легла на Галину Петровну. И вот когда модели были готовы, Панина жутко поругалась с Пономаревой. Трикотажными изделиями еще до показа коллекции заинтересовался торговый центр. Когда Галина узнала, какую прибыль это сулит, она потребовала часть денег себе. Пономарева пообещала ей надбавку, но такую мизерную, что Панина буквально взбеленилась.

– Не позволю эксплуатировать меня! – орала мастерица. – Привыкла всех иметь! Я – автор!

– А на чьи денежки, позволь узнать, выполнены твои замечательные модели? Кто тебя финансировал – Папа Римский? Кто дело повел с размахом и импортное оборудование закупил под твои идеи? Нет, голубушка, ты всего лишь исполнитель. Вот и знай свое место!

– По моим эскизам все изготовлено! Я сама на фабрику ездила закупать сырье, вот копии накладных! – Панина трясла перед носом Нины Ивановны какими-то бумагами. – Двух учениц бесплатно подготовила, Сазонова натаскивала…

– Ну и что с того?

– Я в суд, в прокуратуру…

– Ори больше. Где договор? Где? – открыто насмехалась Пономарева.

– Нина, Нина! – Галина Петровна пыталась усовестить Пономареву. – Я глаза сломала на этих платьях. А ты говорила, что пока денег нормальных заплатить не можешь, но обещала: потом заплатишь, когда прибыль будет. Да если бы я знала… – едва не плакала Панина.

– А не знаешь, тогда закрой рот и сиди молча. Главное, все умеют прибыль считать, убытки же делить никто не хочет. Я, между прочим, рисковала, проплачивая твои задумки… Нет, подумать только! – продолжала возмущаться Пономарева. – Курочка, как говорится, еще в гнезде, яичко еще… известно где, а она уже все подсчитала! Не нравится работа – я тебя не держу: давай чеши отсюда, мелкими шагами, да почаще.

Панина грозила судебным разбирательством. Нина Ивановна проконсультировалась с нужными людьми. "И-и, голубушка, – сказали ей, – у нас авторское право в таком загоне, что, даже имея договорные обязательства, ничего не добьешься, а здесь и договора нет. Таких правдолюбцев знаешь сколько сейчас пороги обивает?.."

Панина ушла, хлопнув дверью. Нина Ивановна успокоилась, да, выходит, рано… Эта стерва Галина проникла в Дом моды и, застращав Тимофея тем, что модели, дескать, не готовы, перед самым показом перетащила их все в цех. Вынести совсем не решилась, видимо, потому что это могло бы квалифицироваться как кража.

– Я эту уголовницу так прищучу, что не отмоется! – От жгучей злобы у Нины Ивановны началась изжога. (Стоило ей понервничать, давал о себе знать застарелый гастрит.) В примерочной появилась Зинка с ворохом трикотажных платьев. Ее сопровождал Тимофей.

– Почему мне ничего не сказал? – накинулась на него Нина Ивановна.

– Вас на тот момент не было. Панина убедила, что вы в курсе. Трикотаж, говорила, с показа снимается. Я думал…

– Ладно… – устало махнула рукой Пономарева. (Мягкотелый Тимофей не мог служить помощником в таких делах.) – Как только эта сучка еще раз появится, немедленно мне сообщить! – Нина Ивановна повернулась к притихшей Зинаиде. – А ты куда смотрела?! – прорычала Пономарева. – Помощнички, мать вашу! Так весь Дом моды растащат, а вы и не заметите…

Кудрявцева благоразумно помалкивала, изо всех сил стараясь услужить.

К трикотажной коллекции зал поначалу отнесся сдержанно. После пеньюаров – где все блестело, струилось, переливалось – выпускать трикотаж представлялось неразумным: нарушалась целостность всего показа. Но Нине Ивановне было сейчас не до композиции.

Сазонов, увидев пеньюары после показа вблизи, ужаснулся:

– Да они не готовы к демонстрации! На некоторых вышивка недоделана, второй накладки нет, бисер…

– Какая накладка, какая вышивка, дорогуша? Главное – мы выкрутились. И на том спасибо. – Лихорадочный румянец постепенно сходил со щек Пономаревой.

– Трикотажные изделия напоминают палитру художников-импрессионистов… – изощрялась Аллочка Зубкова. Наконец-то ей ничего не требовалось выдумывать на ходу: в дело пошли заранее заготовленные фразы.

"Эк она! – скривилась Нина Ивановна. – Как заворачивает-то… Только эти скороспелые богатеи и слов таких не знают – про импрессионистов, надо бы чего-нибудь попроще".

– Позвольте себе быть женственной! Трикотажные вещи всегда востребованы. Они удобны, практичны и соблазнительны. Для тех, кто занимается бизнесом, для тех, кто живет активной жизнью…

Пономарева, однако, не теряла уверенности, что трикотажная коллекция свое возьмет. Она лишь на мгновение нахмурилась: сумеет ли Тимофей после ухода Паниной выполнить все как надо? По предварительному договору с торговым центром заказ предполагается немалый! Сама она к дорогим импортным вязальным машинам и близко не подходила. Кроме того, могут быть и частные заказы… Тимофей сумеет, успокаивала себя Нина Ивановна, этот парень на лету все схватывает – уже не раз она в этом убеждалась.

В самом конце показа, как это и принято в Домах моды, демонстрировалось платье невесты. Наташа Богданова вышла впереди прочих манекенщиц в умопомрачительном белом наряде и с небольшим букетиком в руках. Ее каштановые волосы украшала гирлянда искусственных, но искусно выполненных цветов. Еще со времен Фуфлыгиной здесь работала великолепная мастерица, которая заработала на своих цветочках целое состояние. Ни одна свадьба в районе не обходилась без ее участия: что при социализме, что при перестройке, что при демократизации – а невесты все равно продолжали выходить замуж. "Вот молодец тетка Вера! – подумала Нина Ивановна. – Лепит свои цветочки и ни о каком авторском праве не заикается, а копеечка ей капает да капает".

Фата легким облачком окутывала лицо «невесты», и та плыла по подиуму под торжественные звуки свадебного марша. За «невестой» следовали «гости»… В общем, Пономарева поставила целый спектакль.

На подиуме появились и мужские костюмы, выполненные закройщиком Вадимом: его, впрочем, давным-давно пора было называть по отчеству – Петровичем, но никто почему-то этого не делал.

Вадим стажировался у великолепного закройщика мужской одежды еще фуфлыгинских времен – Егора Семеновича Андреева, которого помнили до сих пор. Вот был мастер так мастер! Вадиму удалось у него кое-чему научиться, подсмотреть секреты мастерства.

Три парня, которых привел Вадим, впервые участвовали в показе одежды и чувствовали себя несколько скованно. Немногочисленные мужские костюмы потонули в изобилии женских нарядов.

– В такой торжественной обстановке уместно проявить максимум фантазии, но главное – вовремя остановиться…

***

Показ закончился. Нина Ивановна ликовала… Триумф, настоящий триумф! Конечно, есть отдельные недостатки, но в целом все прекрасно. Коллекция многообразная, может быть, даже слишком. Приходится выпускать щупальца во все стороны, потому что никогда не знаешь, какая из предложенных моделей вызовет особенный интерес. (Нина Ивановна здесь руководствовалась своим особым нюхом.) Прошло всего два часа, а ей показалось – целая вечность. По оживленным лицам именитых гостей Пономарева видела, что задуманное удалось… А эта мерзавка Панина хотела помешать ей – она еще горько пожалеет об этом! Пока еще никому не удавалось обойти Нину Ивановну.

Она расцеловалась со всеми, кто принимал участие в показе. Молодцы, молодцы! Пономарева даже помолодела.

– Нинок ликует, – поделилась своими наблюдениями с Тамарой Надежда. – Еще бы, такой успех!

– И слава богу!

– Ты слышала про скандал с трикотажной коллекцией?

Тамара не успела ответить.

– Девочки, не задерживайтесь! Через несколько минут всех приглашают на презентацию… – Рядом с подругами стояла вездесущая Зинаида.

– Так уж и всех, – ухмыльнулась Надя.

На банкет приглашались только нужные люди. Но участие топ-моделей было обязательно.

Стол, накрытый в соседнем с демонстрационным залом помещении, от закусок не ломился, но и бедным не казался.

– Лапочка, боишься растолстеть? – Рядом с Надей стоял уже положивший на нее глаз супруг дамы-кубышки. (Сама она что-то очень оживленно обсуждала со знакомыми в другом конце зала.) – Нет! – Глаза Надежды смотрели дерзко, с вызовом. Она с ног до головы оглядела господина.

Его супруга наконец заметила маневры муженька – и презрительно сощурилась… Не может удержаться, кобелина: на глазах жены девочку снимает! Она не двинулась с места, только подумала: "Пускай погусарит, посговорчивее будет, а то копейки из него не выжмешь". Хищно улыбаясь, дама прикидывала, на что она может рассчитывать. Ладно, она ему покажет сегодня кризис вместе с дефолтом. На себя денег небось не жалеет!

Катя скромно держалась возле Наташи. Однако рядом постоянно вертелся парень с неприятным выражением лица и не сводил с Кати глаз. Он кого-то смутно ей напоминал. Парень изо всех сил пытался привлечь к себе внимание.

Наташа отвела Катю в сторону:

– Знаешь, кто это?

– Нет, – ответила Катя.

– Сын Пономаревой, Боря Саватеев. Бо-ра! – Наташа сознательно исказила его имя. – По-моему, он на тебя запал. Раньше возле Надежды крутился… А-а! – Наташа махнула рукой. – Держись от него подальше. Подонок редкостный. Он ко всем новеньким клеится.

К Саватееву подошли двое молодых людей. Увидев их, Богданова нахмурилась.

Это были братья Садчиковы, Илья и Виталий, сыновья владельца роскошного торгового дома – Садчикова-старшего, которого недавно взорвали в собственном автомобиле. Наследницей Михаила Ивановича Садчикова, богатого бизнесмена, погибшего при так и не выясненных обстоятельствах, стала его последняя жена, тридцатилетняя блондинка с роскошными формами – Ида Борисовна. Сыновья от предыдущего брака, вот эти самые Илья и Виталий, пытались оторвать кусок от папенькиного наследства. Тридцатилетний, но рано начавший лысеть Илья со своим обозначившимся брюшком совершенно не походил на двадцатисемилетнего красавца братца – высокого, стройного блондина с роскошной шевелюрой и наглыми глазами. Братья не испытывали особой любви друг к другу, их связывало общее дело: оба ненавидели свою молодую мачеху и всячески старались навредить ей. Особенно негодовал на нее Илья, которого возмущало, что ему, ровеснику Иды, приходится считаться с этой куклой.

Богданова оглянулась, пытаясь отыскать в толпе знакомое лицо. Так и есть, сделала она правильный вывод, если братья здесь, то мадам Ида во избежание скандала отсутствует.

Наташа недолюбливала обоих братцев и называла их хватами. Богдановой очень не нравилось, что в последнее время Илья и Виталий всячески пытались наладить контакт с ее любовником – Николаем Линьковым.

Садчиковы в компании с Саватеевым приблизились к девушкам.

– Наташа, познакомь нас, пожалуйста, со своей очаровательной подругой, – вежливо попросил Борис.

Богданова как ни в чем не бывало рекламно улыбнулась и сказала:

– Катерина Царева, будущая супермодель.

– О-о! – заулыбался Борис. – Я в этом ничуть не сомневаюсь. По такому поводу надо выпить еще шампанского. – Он оглянулся в поисках бутылки. – Я мигом.

Саватеев исчез.

– Наташенька, а Николай сегодня не появится? – осторожно спросил Илья Садчиков.

– Нет, у него дела, – спокойно ответила Богданова.

Ее всерьез беспокоило то, что братья интересуются Линьковым. Она уже говорила об этом Николаю, но тот отшучивался: не бери, дескать, в голову.

Публика вокруг продолжала веселиться вовсю. Большинство деловых переговоров закончилось, и теперь начиналась самая обыкновенная пьянка. Бизнесмены все более и болеее откровенно посматривали на манящие их женские прелести, можно сказать, выставленные здесь на всеобщее обозрение. Доступная плоть была совсем рядом – стоило только протянуть руку. На потных лицах возбужденных мужчин ясно прочитывались их мысли: "Какого черта? Работаешь без продыху, надо и оттянуться, в конце концов, воспользоваться услугами красоток! Не задаром, конечно…" Резвящиеся девушки большей частью приветствовали заигрывания толстосумов.

Богданова машинально наблюдала за тем, как развивались события, и продолжала думать о Николае.

Наташа познакомилась с ним год назад. Линьков откликнулся на просьбу – подвезти ее в своем автомобиле. Об этой первой их встрече она до сих пор помнила во всех подробностях. Только женщины способны запоминать все до мелочей. В особенности влюбленные женщины.

Статный русоволосый красавец сразу вошел в ее жизнь, да так прочно, что остальные поклонники перестали для Натальи существовать. Никогда Богданова не думала, что может появиться мужик, которому она так безоговорочно поверит. Сама не ожидала от себя такого, не подозревала даже, что способна влюбиться с первого взгляда. Наташа привыкла к тому, что любой представитель мужского пола, с кем она оказывалась рядом, тут же пытался познакомиться, взять номерок телефона. А этот, посадив в салон «БМВ» красивую женщину, всю дорогу молчал.

Потом Николай признался, что, едва увидев ее, будто окаменел – только слушал, как бешено стучало собственное сердце. Баб, что ли, красивых он не знал? Всегда одна головная боль была от них. Эта, севшая в машину на пустынном шоссе, была не похожа на других. Линьков боялся, что девушка исчезнет так же внезапно, как появилась.

– Интересно, что можно делать вечером в этой дыре? – переборов себя, спросил наконец он. И добавил:

– Опасно садиться в машину к незнакомому мужчине.

– Не пешком же мне идти, если я поругалась с любовником! – прозвучало в ответ.

Николай опешил. Девицы, с которыми ему доводилось иметь дело, практически никогда не говорили правды. А в манерах незнакомки не было ни капли наигрыша или кокетства. Надо сказать, что Линьков терпеть не мог женского кривлянья и вранья… Если уши развесить, считал он, эти куколки такого наплетут, что только держись. Николай смотрел на незнакомую девушку – и не мог понять, что с ним происходит. Почему-то возникало ощущение, что он все-таки знает ее, причем давным-давно.

В тот вечер Богданова тоже принимала участие в показе моделей. И Николай остановил машину, чтобы подобрать голосовавшую поздним вечером именно возле Дома моды. А потом… Ни тот ни другая не были новичками в сексе, но Наташе испытанное ими в первую ночь, проведенную вместе на загородной вилле Линькова (вилла располагалась на берегу Клязьминского водохранилища, в селе Никульском), напоминало сказочный сон.

Наталья с изумлением обнаружила, что существуют мужчины, которые в первую очередь думают о том, как подарить радость возлюбленной, а потом уже о собственных удовольствиях. Привыкнув к потребительскому отношению со стороны мужиков, она думала, что ничего иного просто не существует. Однако Николай оказался другим. Никогда и ни с кем Наташе не было еще так хорошо.

Линьков, считавший, что не создан для долговременной связи ("Перепихнулись разок-другой – и хорош!" – любил говорить он), с удивлением обнаружил, что эта молодая женщина невидимыми нитями с первой встречи накрепко привязала его к себе.

Они идеально подходили друг другу.

– Ты – прелесть! – восторженно шептал он. – Понимаешь каждое мое движение.

Он смотрел на роскошное женское тело, раскинувшееся перед ним. Мерцающий свет горевшего камина превращал обнаженную Наташу в сказочное существо – так она была прекрасна. Стоило лишь протянуть руку, чтобы свободно гладить, целовать, ласкать ее… Они даже шампанского почти не пили в ту ночь: настолько обоих опьяняла близость друг друга.

– Ты сам – чудо! – твердила Наталья. (Ей пришлось по нраву повелевать этим сильным мужским телом. И вместе с тем быть послушной, как рабыня, исполняя каждое желание любовника.) – Никогда… Не приветствовала… Старым дедовским способом… – задыхаясь, говорила она и нежно кусала твердую и гладкую, словно высеченную из мрамора, шею партнера. – С тобой все – как в первый раз!

– Похоже, мы нарвались друг на друга. – Николай целовал ее губы, грудь, плечи. (Никогда ни с одной из женщин он не испытывал ничего подобного.) Прошедший со дня первой встречи год не остудил пыла любовников: они с прежним жаром кидались в объятия друг к другу.

Николаю Линькову, которого друзья уважительно называли Линем, кандидату в мастера спорта по самбо, исполнилось двадцать восемь лет. Он являлся владельцем двух московских ресторанов – «Ермак» и «Бочка», а также счастливым обладателем большой квартиры в Москве и роскошной четырехэтажной виллы, расположенной в ближнем Подмосковье, на самом берегу Клязьминского водохранилища. Там, на вилле, имелись и спортивный зал с тренажерами, и сауна, и бильярд, и гараж. Кроме ресторанного бизнеса, Николай занимался куплей-продажей машин.

Со службы в армии Линьков вернулся гол как сокол. А потом дела вдруг резко пошли в гору… Он не любил вспоминать то время, когда о приличном автомобиле мечтал как о недосягаемой роскоши. Теперь на вилле в качестве сторожа жил его родной дядя, выписанный для этого аж из Белоруссии. Там же постоянно находился и однополчанин Линькова, к сожалению законченный наркоман – Томаз Гелашвили. Николай тщетно пытался лечить приятеля. Было дело, тот как-то продержался всю осень – а потом, совсем недавно это случилось, опять сорвался, сел на иглу, и – понеслась душа в рай. И еще в Никульском Наташа часто видела Марата Газеева, которого терпеть не могла. Уже один вид хорошо «упакованного» и самодовольного Марата вызывал у нее острое раздражение. Не любила она и, казалось бы, достаточно благозвучную кличку своего возлюбленного – Линь.

– Ты же не уголовник! – сердилась она.

Богданова часто слышала разговоры о каком-то Романе Баскакове и его подручном – Назарове. Марат Газеев, насколько уяснила для себя Наташа, приходился племянником этому якобы всесильному Баскакову. "Дядюшкиным прихвостнем" называл его Николай. "Этот прохвост Марат против меня пикнуть не посмеет, или я его так перед дядюшкой выставлю, что небо с овчинку покажется", – с угрозой говорил Линьков.

Недавно Богданова случайно услышала, как Николай жаловался Томазу: мол, баскаковский хомут до крови натер ему холку. "У тебя ребята верные, против кого хочешь выстоять можно, даже против этого отморозка Назарова", – ответил ему Томаз. Как поняла Наташа, Линьков резко возражал приятелю, но она смогла разобрать лишь последнюю фразу: "…Знал бы я, сколько у Баскакова ходок в зону, на пушечный выстрел к этому рецидивисту не подошел бы…"

– Зачем ты общаешься с ними, если тебе это так неприятно? – как-то спросила Наташа своего любовника.

Впервые он нагрубил ей тогда. А чуть позже, видимо почувствовав себя виноватым, сделал дорогой подарок.

– Я сам разберусь со своими делами, тебе лучше об этом не знать… – Он обнял Наташу и крепко прижал к себе. – Не думай ни о чем.

– Я боюсь за тебя.

– Не надо. На мою шею так просто аркан не накинешь, еще пободаемся. – Линьков сжал кулаки, и выражение его лица не предвещало ничего доброго.

Заметив Наташину негативную реакцию на эти слова, он отвернулся и тихо пробормотал:

– Если бы знал, где упасть, соломки постелил бы…

– Разве нельзя жить как все?

Злая усмешка искривила тонкие губы Николая.

– Как все? Это значит пересчитывать в кармане последние копейки?! Спасибо, я уже так нажился, больше не хочу. Сам вляпался в дерьмо, как последний… дурак, сам из него и буду ноги вытягивать!

В Наташином присутствии Николай редко позволял себе крепкие выражения. Значит, сделала она вывод, действительно допекло его.

Сам настораживающий эпизод постепенно изгладился из памяти, но неприятный осадок остался.

Наташа часто говорила, окидывая взглядом мощную, по-спортивному подтянутую фигуру Линькова:

– Ты надежен, как скала. Так и хочется к тебе прислониться!

И вот теперь на лице Николая при этих словах появилась болезненная гримаса.

– Плохую защиту ты себе в жизни выбрала, девочка.

Наташа опешила: раньше он никогда бы не ответил так.

А несколько дней назад Богданова впервые увидела возлюбленного с помповым ружьем в руках. И испугалась по-настоящему. Подумала: ведь она ничего не знает о делах Николая! Роман Баскаков, Марат Газеев, Назаров… Что все-таки связывает Линькова с этими людьми?

– …Наташа! Наташа! – Богданова очнулась от своих тяжелых мыслей, услышав голос Царевой. – У тебя сейчас было такое отсутствующее выражение лица, – заметила Катя.

– Задумалась. – Наташа поморщилась, словно у нее внезапно заболел зуб.

Царева держала в руках визитную карточку.

– Садчиков-старший клинья подбивает? – Наташа заглянула в визитку. – Ого! "Торговый дом Садчикова"?.. Это он погорячился. Фирма, насколько я знаю, его мачехе принадлежит. Не особенно доверяй этим двум хватам. Что старший, Илья, что его братец, красавчик Виталик, – те еще фрукты. Любят девчонок охмурять… – Богданова, перестав думать о Николае, опять превратилась в прежнюю Наташу: веселую, озорную, с виду даже легкомысленную светскую красавицу, для которой не существует никаких проблем.

– А я и не доверяю. – Катя вертела визитку в руках, но выбрасывать ее не торопилась.

Илья Садчиков, несмотря на предупреждение подруги, произвел на Цареву благоприятное впечатление. Вот его брат, Виталик, действительно показался ей противным типом. И еще Борис Саватеев: того же поля ягода…

– Пора сваливать отсюда. – Богданова взяла Катю под руку. – Последний поклон сделаем, и – адью, мой друг!

К ним подошел Тимофей Сазонов:

– Катя, ты молодец. Я смотрел на тебя сегодня и думал…

– О чем ты думал, я догадываюсь, – хитро прищурилась Наташа. – Мы для него, Катюша, лишь вешалки, инструмент при помощи которого можно демонстрировать изумительные идеи. Только в этом плане он рассматривает топ-модели.

– Ну зачем ты так? – попробовал обидеться Тимофей. Но тут же согласился с Богдановой:

– В общем-то ты, конечно, права… Только вот про вешалки я никогда не говорил.

– Зато другие говорили… – Наташа кивнула на невысокую женщину со злым выражением лица, возле которой стояла Пономарева, с жаром что-то ей объясняя.

– Да, да, вы совершенно правы, кожу многие считают сложной материей, – быстро говорила Нина Ивановна.

– Кто это? – спросила Царева.

– Главный редактор журнала "Магия моды" Элла Борисовна Хрусталева, – вместо Богдановой ответил Тимофей.

Хрусталева вырядилась в слишком яркий для ее возраста пиджак: он был даже не красного, а кричаще-алого цвета. Удлиненный силуэт костюма не мог совсем скрыть полноватых бедер, затянутых в брюки. Получалось, такой наряд, наоборот, зрительно укорачивал ее и без того короткие ноги, а фиолетовая помада на губах не гармонировала с алым пиджаком… Про таких женщин принято говорить: они не имеют возраста. Действительно, сразу невозможно было определить, сколько Хрусталевой лет: тридцать пять, сорок пять или все пятьдесят. И, похоже, собственный нелепый наряд ее ничуть не смущал.

– Попугай! – не сдержавшись, процедил сквозь зубы Тимофей.

– Не попугай, Тимошенька, а очень важная персона. Вон Нинок вокруг нее как выплясывает, даже от директора торгового центра оторвалась на минуточку. Она давно Хрусталеву окучивает. Пономарева свое дело знает туго. Был бы только толк от этой кривоногой таксы.

Сазонов поморщился:

– Ну, ты уж совсем…

– Не переживай, она всех манекенщиц называет жердями. Не понимаю: как можно редактору модного журнала так безвкусно одеваться? В прошлый раз я ее в бирюзовом видела – эт-то было нечто!..

– Зато ее издание процветает, – проговорил Тимофей и насупился. Подрядившись работать на Нину Ивановну, он лишился самостоятельности и стал неинтересен как модельер редакторам модных журналов.

Катя внимательно посмотрела на Хрусталеву: умное, волевое лицо женщины притягивало взгляд.

– Умная баба, но очень злая, – точно прочитала мысли подруги Наташа Богданова. – Сотрудницы журнала от нее стонут. Дисциплина – как при военном коммунизме. Топ-модели, которых она отбирает для съемок, у нее по струнке ходят, мне девчонки рассказывали. Орет на всех, унижает. Не каждый выдерживает! Зато журнал ее процветает, Тимофей правильно сказал. Перед ней люди и покруче нашей Нины Ивановны откровенно пресмыкаются. Связи у нее, говорят, огромные.

– По-моему, те, кто поставляют тебе сведения, несколько преувеличивают… – угрюмо пробормотал Тимофей.

Публика на банкете «отдыхала», что называется, по полной программе.

– Тимоша, мы исчезаем… – Наталья осторожно дотронулась до локтя молодого модельера, догадываясь, какие мысли того одолевают. – Не грусти! Значит, твое время еще не пришло. Все образуется.

– Как – уже? А я хотел с вами водочки дернуть. За успех, а?

– С тобой даже во вред себе выпью.

Наталья одной рукой обняла Сазонова за шею, а другой подняла высокий тонкий стакан.

– Тим, чтобы когда-нибудь… – Наташа сделала многозначительную паузу и совсем тихо, чтобы слышали только Катя и Сазонов, продолжила:

– Чтобы когда-нибудь ты сумел выбраться из этой кабалы и стать самостоятельным. Представляешь, как это будет звучать: "На проходящих в Париже Днях высокой моды впервые показал свою коллекцию российский дизайнер Тимофей Сазонов. Его уже называют открытием Дней моды. Представленная им линия прет-а-порте…"

Сазонов изменился в лице.

– Не надо, прошу тебя.

Наташа поставила стакан на стол.

– Извини, Тимоша, я сегодня какая-то раздерганная. Сердце жмет.

Когда Богданова с Царевой спускались по лестнице, до них продолжали доноситься громкие веселые возгласы разгоряченных гостей.

– Кое-кто сегодня на карачках отсюда уползет, – прокомментировала Наташа.

На улице было удивительно тихо. Падающие снежинки кружились в легком хороводе.

– Замечательно-то как! – Наташа, раскинув руки, потянулась, стоя в незастегнутой шубке. – Вот так стояла бы целую вечность и смотрела. Не надо ни о чем думать, улыбаться, суетиться…

– Странная ты какая-то сегодня. – Катя подошла сзади и обняла подругу. – Что-то случилось?

– Может, и случилось. Я и сама не знаю. Так тоскливо вдруг стало – хоть волчицей вой.

– Ты сейчас к Николаю?

– Ага… – Наташа подошла к своей темно-синей "девятке".

– А почему он сегодня на показ не пришел? – спросила Катя. И тут же смутилась. – Извини, я, может, не то спрашиваю.

– Нормально спрашиваешь. У Николая неприятности, попросил меня приехать сегодня вечером. С ним вообще что-то непонятное творится. Вчера утром примчался как сумасшедший, потащил за подарками. Всю дорогу шутил, смеялся, а потом вдруг замер, уставился на меня и говорит: какая ты, дескать, красивая, смотрю на тебя, и дыханье перехватывает. И так глянул, что мне нехорошо сделалось. Я ему: давай плюнем на эти подарки, что у нас, времени с тобой не будет? И знаешь, что он сказал? Может, и не будет, говорит. Вот подстрелят меня, и ничего не будет.

– Ох, Наташенька, – всплеснула руками Катя.

– Что – Наташенька? Он мужик серьезный, знаю, что по краю ходит, только я его и такого люблю. Привязалась к нему, понимаешь, и знать ничего не хочу.

– Так выходи за него замуж.

– Зачем? Нам и без этого хорошо. Мы недавно сидели с ним в «Бочке». Там в тот вечер цыган пригласили. Хорошо пели. Я привязалась к одной пожилой цыганке, погадай, говорю, мне на счастье. Она согласилась. И деньги уже взяла. А потом вдруг отказала. Ушла и даже деньги на столике оставила. Я расстроилась как последняя идиотка. Смешно, да?

– Не знаю. Мне цыгане никогда не гадали.

– Я вот в последнее время стала задумываться о будущем. Странно, но я не могу представить себя в будущем. Пытаюсь – и не могу! Какая-то пустота впереди, как белое поле… – Наташа тряхнула непокрытой головой, словно отгоняла от себя мрачные мысли. – Глупости все это, надо поступать в Тарасовский, я всегда мечтала быть модельером. Правда, модельеров теперь в каких-то академиях готовят – сама рекламу по телевизору недавно видела. Но я, если решусь, непременно пойду в Тарасовский. Не в этом году, так в следующем. Буду собираться с силами. Всю жизнь по подиуму не пробегаешь. Со мной Тимофей обещал позаниматься, рисунок поставить. Слушай, давай вместе махнем, а?

Катя растерялась.

– Я даже не знаю, по каким предметам для поступления туда надо готовиться.

– А-а, все то же самое, – махнула рукой Наташа. – Чтобы сдавать вступительные экзамены на конструктора-модельера, надо уметь хорошо рисовать. Это – главное, всему остальному научат. А без рисунка – выйдет только пустая трата времени и денег. Но и, конечно, надо чувствовать моду.

– Я совсем не умею рисовать, – тихо сказала Катя.

– И медведей обучают! Я, когда полгода назад машину купила и первый раз за руль села, думала, сроду не научусь. А сейчас езжу, и нет проблем… Ну, ладно, про институт потом поговорим. Время еще есть. Садись. – Наташа распахнула дверцу автомобиля. Сейчас она опять была прежней Богдановой – дерзкой, самоуверенной, на ее лице не осталось и следа сентиментальной грусти. – Слушай, а то поехали со мной, а? Отдохнем, посидим, выпьем. Мешать не будешь, места в доме много.

– Спасибо, Наташенька, в другой раз. Устала я, нанервничалась, домой пойду.

Наташа вздохнула, и Кате показалось, что подруга просто не хочет ни на минуту оставаться одна.

– Тогда хоть до дому тебя подвезу.

– Нет, – не согласилась Катя. – До дому не надо, только до проспекта. Я дальше пешком пройдусь.

Глава 3

Окончив школу, Катя попробовала поступить в педагогический университет, но недобрала баллов. Она не сильно расстроилась, потому что в общем-то никогда не хотела быть педагогом – больше по привычке уступала настояниям матери, чем прислушивалась к собственным желаниям.

Мать, Мария Александровна, воспользовавшись какими-то знакомствами, устроила дочь учетчицей в контору опытного цеха номер один, при конструктор-ском бюро кабельной промышленности.

– Посидишь, – говорила мать, – осмотришься, – у них свой техникум есть. Глядишь, и поступать туда надумаешь.

Катя просидела в конторе ровно два месяца, после чего сказала сама себе: хватит!

Все это было очень далеко от того, о чем она мечтала. Самая молодая в конторе (ей тогда еще и восемнадцати не исполнилось), она никак не вписывалась в слаженный и спетый коллектив. Зарплату, хоть и небольшую, платили исправно, и народ в конторе регулярно праздновал это событие.

На контору получали чистый медицинский спирт, который предназначался для каких-то научных исследований и технических нужд. Коллектив широко пользовался этим благом. Вопрос с выпивкой был, таким образом, решен – за счет государства. С едой тоже определились.

Обязанности в конторе давно и четко распределились: кому какую закуску приносить к знаменательному дню. Главный бухгалтер, крупная и горластая баба, специализировалась на приготовлении селедки под шубой; старший инженер обязательно приносил грибочки, собственноручно засоленные; кадровичка доставала домашние огурчики ("которые хрустят, родные, и сами в рот просятся, а под такую закусь грех не выпить"); начальник цеха, человек занятой и нехозяйственный, под руководством главной бухгалтерши покупал какую-нибудь нарезку. Инженер Берта, от которой ушел муж, маленькая нервная женщина, как человек малосведущий в домашнем хозяйстве, приносила что придется… Словом, все были охвачены. Кроме Кати. В дружном сплоченном коллективе она не могла найти себе места. А главное, ей этого не очень-то и хотелось.

Посидев разок с коллегами за одним столом, она в тот вечер едва не взвыла с тоски. И когда наступила следующая знаменательная дата, принялась подыскивать благовидный предлог, чтобы уклониться от мероприятия. Катя водки не пила, а слушать пьяные «производственные» разглагольствования (о том, как скручивают кабель, и почему в прошлом месяце пошло брака больше, чем обычно, и т. п.) для нее было выше сил. Она ничего не понимала в этих разговорах.

Надо отдать конторским должное: гулял народ интеллигентно – никаких свар, скандалов, пьяных обид. Содержание застольных разговоров никуда не выносилось. Иногда Берта, как самое забитое существо, жаловалась Кате, что бухгалтерша ее заела.

– И учит, и учит, – плакалась Берта. – И этого я не умею, и того. Сама привыкла мужем командовать, но не все же такие, как она.

В качестве инженера Берту тоже не больно жаловали.

– До первого сокращения здесь сижу. Ну и черт с ними, уйду.

Делиться с Катей было можно, она – своя.

А Катерина с каждым днем все сильнее и сильнее тяготилась работой… Неужели везде так? Никогда она не соберется поступать в их техникум. Это «кабелиное» хозяйство ей и даром не нужно. Что она забыла в этой конторе? Хоть бы делу какому-нибудь училась, а то лишь юбки протирает. Ее неизменно приглашали участвовать в застольях, и это становилось для нее каждый раз настоящим мучением.

Катерину ждало еще одно испытание. В обязанности учетчицы входило получение со склада различных материалов. Она с кладовщицей заполняла карточки учета, а двое грузчиков должны были тащить в первый цех полученный груз. И вот тут начинался кошмар.

Два вечно пьяных обормота вили из Кати веревки.

Если речь шла о неходовом товаре, который никак нельзя толкнуть на сторону, Катя своих работничков по полдня разыскивала – в разных курилках и прочих злачных местах.

– Не видишь, что ли? Выпить рабочему человеку надо! Похмелиться то есть… Стакан пропустим и придем. Жди, никуда твоя проволока не денется. Делов-то – на пять минут.

Катя ждала. Полчаса, час. Ругалась кладовщица, которую они задерживали, звонил мастер цеха, который ждал ящики, а их все не было.

– Вечно с вашим цехом проблема, все люди как люди, а вы… Торчи тут из-за вас, никакого порядка нету. – Решительно настроенная кладовщица в любой момент могла закрыть склад и уйти оформлять какие-то свои вечно недооформленые накладные.

Когда Катю уже начинало колотить, появлялись наконец похмеленные обормоты – и тоже бурчали: оторвали, мол, от любимого занятия, наспех пришлось стакан пропускать, никакого, дескать, нет понятия у этой девчонки.

Но все это – цветочки. Хуже дело обстояло, когда подходил черед получать со склада что-нибудь дефицитное. Два орла, пронюхав об этом, сами караулили Катю.

– Пойдем, что ль, Катюш, поможем…

По дороге со склада – а доставлять груз приходилось через всю территорию КБ – они искали любой повод, чтобы отделаться от своей учетчицы. Когда она впервые увидела, какое количество полученных дефицитных материалов грузчики донесли от склада до цеха, ей стало плохо.

Катя пошла к начальнику, но тот даже слушать ее не захотел.

– Вы несете материальную ответственность! – громко кричал он на девушку. – Не умеете работать!..

Катя выбежала из кабинета начальника вся в слезах.

Потом она узнала, что Берта ходила к начальнику цеха, чтобы заступиться за нее.

Цареву опять вызвали в кабинет…

– Вы там построже с ними. Церемоний не разводите – они народец ушлый.

Катя уже видеть не могла этот народец. После разборки грузчики ненадолго притихли, а потом опять стали тащить подряд все, что бы им ни глянулось.

– Уходить тебе отсюда надо, – сказала сочувствовашая ей Берта, – пока не засосала эта рутина. Попривыкнешь, вольешься в коллектив, научишься командовать грузчиками – ума здесь большого не надо, а потом сама не заметишь, как мир сузится до размеров нашего опытного цеха. Я в свое время побоялась уйти, все думала: работа не пыльная, где такую найду, да еще рядом с домом… Вот так и сижу теперь.

Промучившись два с небольшим месяца на опытном производстве, Катя уволилась "по собственному желанию". Она решила, что сама будет искать себе работу.

Мать схватилась за голову:

– Тебе еще восемнадцати нет – кто и куда тебя возьмет? Сколько трудов стоило устроиться в эту контору! Другие сидят, и ничего, только ты самая умная.

Катя упрямо молчала. Отчим, Лев Сергеевич, не вмешивался, и она была ему за это благодарна.

Ее родной отец умер, когда Кате исполнилось девять лет. Лев Сергеевич появился в их маленькой семье спустя два года. Потом родилась Ирина. Но эти события как бы обходили Катю стороной. Она жила своей жизнью, главное место в которой занимала балетная студия. Просто бредила балетом, в мечтах видела себя на сцене. В пачке и пуантах. Настоящей трагедией стало то, что с этими мечтами пришлось расстаться. В то время ей казалось: все для нее закончилось и жизнь не удалась.

– Я-то в чем виновата? – твердила мать, когда Катя отказывалась есть и пить. – Успокойся! Живут люди и без балета.

Без балета Катя своей жизни не мыслила. Так было все хорошо, и на тебе!.. Она обладала потрясающей восприимчивостью к музыке. Мечтала о балетной школе при Большом театре. Имела представление о трех отборочных турах и всерьез готовилась к ним. Первый – собеседование, второй – восприимчивость к музыке. И третий, который коварно подстерегал любое юное дарование, – это диспансеризация: у будущей балерины не должно быть диатеза и прочих, делающих девочку непригодной для сцены, заболеваний. Третьего тура страшились все… Кто его знает, что могут обнаружить в неокрепшем организме врачи?

Неожиданно у Кати случилось настоящее ЧП. За полгода до конкурса она начала быстро расти. Элегантная дама, сидевшая в приемной комиссии, при виде резко вытянувшейся Царевой удрученно покачала головой. "Милочка моя, – сказала эта дама матери, – девочка уже сейчас на полторы головы выше всех. А что будет дальше? Даже если ваша дочь пройдет отборочные туры, – а конкуренция у нас громадная! – она себе просто не найдет партнера. Это бесперспективно". Еще дама говорила о самодисциплине, о том, что не каждый способен посвятить себя столь тяжкому труду… Много чего наговорила элегант-ная дама, и ей было плевать на Катину мечту, как и на то, что у девочки замечательная растяжка.

Мария Александровна забрала рыдающую дочь. Самым обидным оказалось то, что Катя вскоре вдруг перестала расти. Тетка же в приемной комиссии не захотела экспериментировать и рисковать. Действительно, что ей чужая девчонка без связей? Тут с такими именитыми репетиторами дети идут, а эта кто? Время для поступления в балетную школу было безвозвратно упущено.

Когда Катя осознала окончательно, что мечте не суждено сбыться, она возненавидела себя и всех окружающих. Стена, отгораживавшая ее от внешнего мира, рухнула, она стала такой, как все. Недетская обида сделала ее взрослее. «Самодисциплина» – Царева надолго запомнила это слово… Еще неизвестно, у кого она выше, эта самодисциплина, – у нее, Кати, или у этой умной тетки. Ну в кого она вытянулась как коломенская верста, в кого?!

– В отца, – говаривала мать. – У него все родственники высокие. И волосы у тебя такие красивые и густые тоже в отца.

Про отца Катя помнила только, что он все время мотался по командировкам. Его родня Марию Александровну и при живом-то отце не жаловала, а после его смерти вообще всякое общение прекратилось. Катя исключительно по напоминанию матери звонила бабушке, чтобы поздравить с очередным праздником. И все. Ей было обидно за мать, за себя, она не понимала сложных взаимоотношений взрослых и понимать не хотела… Если их не любят, зачем навязываться?

Чудесные волосы до сих пор доставляли Кате одни неприятности. Такой роскошной рыжей гривы не имел никто из ее класса. К ней по поводу волос даже приставали совершенно незнакомые люди.

– Девочка, скажи, пожалуйста, чем надо красить волосы, чтобы добиться такого изумительного цвета? – однажды обратилась к ней прямо на улице молодящаяся мадам, у которой на голове вместо прически торчали какие-то перья.

И Катерина, всегда тактичная и сдержанная со взрослыми, взорвалась: ну сколько можно?! Рядом с Царевой шел в это время ее одноклассник.

– Скажите, пожалуйста, – голосом прилежной старшеклассницы, вызванной к доске отвечать урок, громко проговорила Катя, – а какого цвета вы любите носить трусики?

Мадам просто отпала. Парень, сопровождавший Катерину, сначала тоже обалдел, а потом захохотал как сумасшедший:

– Ты, Кать, даешь, не ожидал от тебя. Эта тетка словно ошпаренная побежала. Ну напряженно у человека с волосами, но отчего ты злишься?

– Надоели, – тихо сказала Катя и густо покраснела.

Она сама от себя такого не ожидала. Обычно спокойная, терпеливая, уравновешенная, совсем как ее мать, – она, когда ее доставали, могла наговорить дерзостей. Видно, взрывной характер ей тоже достался от отца. И упрямство.

В школе Катя училась хорошо, была исполнительной девочкой, только вот держалась особняком, в стороне от одноклассников. Ее тоже не особенно жаловали, считая задавакой. Она же вовсе не задавалась – просто не нашла настоящих друзей в школе. После неудачи с балетной школой Катя еще больше замкнулась в себе… У нее свой, особый мир, почему она должна пускать в него кого-то?

Иринка росла на ее глазах, но Катя проявляла почти полное равнодушие к младшей сестре. Да, она понимала, что мать еще молодая привлекательная женщина, у нее должна быть семейная жизнь, а старшая дочь – что? Отрезанный ломоть. (Изредка, когда она посещала бабушку, та, строго глядя ей в глаза, прямо так и говорила. Катерина возвращалась домой в слезах.) "Я вырасту, – шептала Катя, – и у меня тоже будет своя жизнь".

Родные теперь сильно докучали ей… Квартира – однокомнатная, уроки надо готовить, а отчим как заведет любимое Иринкино: "За горами, за лесами, за широкими долами не на небе, на земле жил старик в одном селе…" – так хоть караул кричи. Она уже слышать не могла цитат из «Конька-Горбунка» Ершова, потому что помнила эту сказку наизусть. Сколько еще им придется ютиться всем вместе в одной маленькой квартире? Она думала об этом с ужасом.

Неожиданно квартирный вопрос разрешился. Мать получила ордер на новое жилье. Катю хотели оставить в старой квартире, но до ее совершеннолетия оставалось два месяца, и дело застопорилось. Мать куда-то ходила, доставала нужные справки, записывалась на прием к влиятельным людям – и в конце концов добилась своего. Решающую роль сыграло то, что у девочки был отчим. Нудная работа в опытном цехе тоже пришлась тогда как нельзя кстати: Катя, утверждала мать, самостоятельный человек, сама себе на жизнь зарабатывает.

Этот "самостоятельный человек" даже не знал, как варить суп!

Мать хваталась за голову, а Катерина ликовала: наконец-то никто не будет ее опекать, поучать и вообще портить ей жизнь. Какое счастье!

Но, едва она вступила в самостоятельную жизнь, с ней произошла паскудная история, подобные которой случаются с девчонками в этом возрасте…

В один из вечеров Катя возвращалась домой из постылого КБ. Настроение – мерзкое, под стать осенней непогоде: никаких перспектив, никаких, твердила она себе. От этих мыслей становилось совсем невмоготу. До переезда не хотелось обострять отношения с матерью. Но сейчас… Сейчас она всерьез подумывала, что пора подыскивать новое занятие. Ей всегда нравилось шить, моделировать, она по журналу могла сама выкроить платье несложного фасона, однако все это было так, на школьном уровне. На днях Катя проходила мимо Дома моды «Подмосковье» и видела объявление о том, что требуются ученицы в бригаду легкого платья.

– Привет, Катюша!

Занятая невеселыми мыслями, она не сразу заметила подошедшего одноклассника Алексея Кошелева.

– Привет! – Катя растерянно улыбнулась.

В школе ее редко называли по имени, все больше по фамилии – Царева. Высокий, плечистый Кошелев, отличавшийся раскованными манерами, нравился многим девчонкам. Некоторые бывшие ее сверстники, из одного с ней класса (человек десять – двенадцать), продолжали регулярно встречаться до сих пор. Душой, заводилой компании оставался Кошелев.

Сейчас Алексей с удивлением разглядывал Катю, словно увидел ее впервые.

– Слушай, а ты здорово изменилась. На уроках сидела – как серый воробушек, а сейчас такой стала…

Катя покраснела. ("В последнее время все будто с ума посходили, говорят ей какие-то глупости…") Кошелев увязался ее провожать. Он галантно поддерживал девушку под локоток, и Кате было приятно его присутствие.

– Сам я учусь в институте, отец платит, только мне все это… – Кошелев пренебрежительно махнул рукой. – Второй семестр окончу, потом, может, переведусь куда-нибудь. В финансово-экономический надо подаваться – самая престижная профессия сейчас. А ты как?

– Да… – Она запнулась. – Работать пошла. Дальше видно будет.

Катя неожиданно для себя самой рассказала Алексею о конторе, о вечно пьяных грузчиках. Она, подражая непохмеленным обормотам, забавно передразнивала их.

– Ну, ты даешь! – Алексей громко смеялся. – Коллективчик у вас тот еще.

Катя смотрела на его самоуверенное, волевое лицо, на усики над верхней губой (они так смешно шевелились, когда он говорил) – и думала о том, что Кошелев очень даже милый и симпатичный парень и непонятно, почему она недолюбливала его в школе. Просто было слишком много девчонок, которые крутились вокруг него, вот и все. Ей вдруг ужасно захотелось дотянуться рукой до его густой шевелюры и разлохматить ее.

Они уже подходили к ее дому, когда Алексей сказал:

– Сегодня наши собираются у меня. Предки отъехали. Приходи, а? Музыку послушаем, потанцуем.

– Ладно… – Катя не услышала своего голоса. Серд-це вдруг застучало, как молот, ей перестало хватать воздуха. – Приду обязательно.

Раньше она ни за что бы не пошла в эту компанию. Ребята – еще ничего, а девчонок она и в школе-то с трудом выносила. Одна Юлечка Иванченко чего стоила! При каждом удобном случае вспоминала своего богатенького папочку, который может все. (Катю тошнило от подобных разговоров.) Юлечка презирала всех. У нее были кривоватые ноги, но это не мешало ей носить очень короткие юбки. Сексуальная кривизна ног, как любила говорить Юлечка, выставляя себя напоказ. Катя помнила, как противно своими накрашенными ногтями (самыми длинными среди девчонок в классе) Иванченко царапала школьную доску, когда ее вызывали отвечать урок.

Девицы из компании приняли Цареву напряженно. Они переглядывались и перешептывались за ее спиной – дескать, зачем Лешка ее притащил? Что он в ней нашел, в этой тихоне? На скромниц, видно, потянуло…

Катя не видела и не слышала ничего, потому что рядом находился он, Алексей. Она не замечала его позерства, хвастовства – она забыла о том, как сама в школе осуждала тех, кто пялил на него глаза. Как может нравиться такой пустой парень, думала она раньше, у него же за душой ничего нет?! Теперь она ни о чем не думала, лишь смотрела в удивительно яркие голубые глаза, которые притягивали ее как магнит, – и с этим ничего нельзя было поделать. Он обнимал Катю, и она не могла противиться ему: его ласковым, теплым рукам и зовущим глазам…

Она не заметила даже, как из комнаты с перекошенным от злобы лицом выбежала Юлечка Иванченко… Ведь Алексей – рядом и обнимает ее, Катю.

С того вечера они стали встречаться почти каждый день: гуляли по улицам, иногда сидели в кино, тесно прижавшись друг к другу, а потом до одурения целовались. Однажды, когда Алексей встречал Катю возле проходной КБ, их увидела Берта.

– Красивый парень! – сказала она. – И просто так он ходить не будет.

Катя мгновенно ополчилась на нее – да как она может такое говорить?! Увы, даже неопытная Берта поняла, что представлял Катин кумир. Это было понятно всем – кроме самой Катерины.

В один из по-настоящему холодных зимних дней Алексей, поднимая воротник пальто, поежился:

– Холод собачий, а домой идти не хочется. Предки тебя вниманием начнут охватывать: Катюша, вам чайку или кофейку? Тьфу!.. Дышать спокойно человеку не дадут. Пойти бы сейчас куда-нибудь погреться… Слушай, а твои тоже всегда дома?

Катя замялась. Она давно ждала подобного вопроса – и все равно смутилась. Потому что внезапно вспомнила, как мать, уезжая из старой квартиры, сказала, глядя дочке в глаза: "Я не хочу, чтобы про тебя плохо говорили… – Катя собралась было обидеться, но мать продолжала:

– Пойми, доченька, одна останешься – будешь как бельмо у всех на глазу. Ты девочка умная, но веди себя осмотрительно. Люди что-то заметят, что-то насочиняют – разговоры и пойдут. Те, кто с родителями живут, от молвы прикрыты. Не порть себе жизнь… Я после смерти твоего отца все это на себе испытала". Мать никогда раньше не была так откровенна с ней. Катя помнила ее слова.

– Мои… – Она запнулась, не зная, говорить или не говорить. – Мои получили новую квартиру, а меня оставили здесь. – Врать не умела с детства.

– Здорово! – Алексей в восторге схватил ее в охапку. И стиснул так крепко, что у Кати перехватило дыхание. – Пойдем к тебе греться?

Она плохо помнила, как непослушными пальцами вставила ключ в замок. Едва за ними закрылась дверь, он обнял ее и, подхватив на руки, прямо в пальто отнес из прихожей в комнату…

…Они будто одновременно сошли с ума. В какой-то момент Катя попробовала отстраниться от Алексея, но он, почувствовав сопротивление, нашел ее губы и впился в них. Силы оставляли Катю с каждой секундой, сладко-сладко ныло в груди: вот он, совсем рядом, его требовательные, сильные руки обнимают ее, можно гладить, тормошить его красивые волосы. Алексей, нежно касаясь губами мочки девичьего уха, шептал ей что-то ласковое.

Когда он обхватил руками бедра Кати и прижал девушку к себе, она почувствовала сквозь одежду, как в живот ей уперлась напрягшаяся плоть. Вот оно!.. Катя никогда не была близка с мужчиной. Сейчас ей тоже вовсе не хотелось того, о чем шептались по углам девчонки. Если бы он только целовал ее… Руки Алексея уже расстегивали молнию на юбке.

– Не надо, погоди… – шептала она пересохшими губами.

Она боялась. А что будет потом? Катя не решалась напрямую задать этот вопрос – не хотела выглядеть идиоткой в глазах Алексея. А вдруг он обидится и уйдет? Мало, что ли, девчонок вокруг него вьется?

Алексей, заметив растущую отчужденность девушки, заглянул в глаза:

– Катюша, что ты?

Голубые глаза полыхали огнем: сейчас они не были ни ласковыми, ни нежными – Катя даже испугалась такого взгляда. Лицо Алексея сделалось чужим, упрямым, почти злым.

– Я хочу тебя! – Мужские руки опять с силой притянули Катю к себе. Он стал страстно целовать губы, шею, глаза девушки. (Она слышала, как колотится его сердце.) – Ну, не надо… – Она пыталась уклониться от поцелуев.

Но он ни на мгновение не отпускал ее. Алексей опять поймал губами мочку уха, и Катя почувствовала, что комната поплыла у нее перед глазами…

Все произошло быстро и совсем не так, как она ожидала. Наспех стащив с себя одежду, Алексей овладел Катей почти насильно. Она в конце концов перестала сопротивляться и подчинилась. Но даже в последний миг, когда девушка была в полной его власти, она осознавала, что не следовало всего этого допускать.

Катя слышала его прерывистое дыхание, он быстро-быстро двигался на ней и что-то шептал. Она была неопытна, и тем не менее поняла, что у него что-то не получается.

– Не надо зажиматься, расслабься!.. – с трудом разобрала она его слова, сказанные сейчас каким-то чужим голосом.

Ей хотелось закричать, спрятаться, убежать… Сделать так, чтобы все было как прежде. Она закрыла глаза – и услышала протяжный животный стон. Алексей тяжело сполз с нее и перевернулся на спину:

– У-уф!..

Катя, конечно, читала описание близости мужчины и женщины в художественной литературе, как и описание полового акта в медицинской. И там и там говорилось о возможной боли, о каких-то невероятных ощущениях… Все это оказалось ерундой! Ей почти не было больно. Никакой особой сладости она тоже не почувствовала. Вот неловко и стыдно было, это да!

Катя снова вспомнила предостережение матери… Зачем же она это сделала? Что на нее нашло? Она сорвалась с дивана и кинулась в ванную.

Когда Катя вернулась в комнату, Алексей с удивлением посмотрел на нее:

– А ты что, в первый раз?..

Катя мучительно покраснела. Она заметила темное пятно от крови на диванном покрывале.

– Тебе лучше сейчас уйти, а то мать может заглянуть.

Кошелев отсутствовал три дня. За это время Катя извелась. Любит она его или нет? Этот вопрос она задавала себе сто раз, но ответить однозначно так и не смогла. Все валилось из рук, на сердце было неспокойно.

Алексей появился на четвертый день, пришел прямо к ней домой, в одиннадцатом часу ночи, веселый и слегка поддатый. Обнял ее в прихожей, однако она отстранилась, почувствовав запах спиртного.

– Ты чего?! – не понял он. – Ну, посидели с ребятами, выпили, побалдели – какие проблемы?

У Кати от обиды перехватило горло. Она ждала его каждую минуту, перетряхнула весь свой скромный гардероб, чтобы выглядеть красивой, а он…

– Пойдем! – Алексей по-хозяйски, словно имел на это полное право, потянул ее в комнату.

Катя опять отстранилась от него:

– Я не хочу.

Получив неожиданный отпор, он опешил:

– Как это?

– А вот так! – четко сказала она.

– Не правда, ты хочешь – я же по твоим глазам вижу, что хочешь! – Он ухмыльнулся и тесно придвинулся к ней. – Ты что, на самом деле такая?..

– Какая?

– Ненормальная – вот какая! – Он уже не ухмылялся. – Говорили мне наши…

– И что они говорили?

– Слушай, Катюш… – Он протянул к ней руки, все еще не веря в искренность ее слов. – Повыламывалась, и хватит. Ну не приходил три дня: зачет сдавал. Ну чего ты в самом деле? Пойдем расслабимся! Время позднее, никто мешать не будет. Ведь было все у нас, и теперь какая разница: один раз, два или три?..

Катя смотрела на красивое лицо Кошелева. Вроде бы оно осталось прежним: голубые глаза, густые волосы, усики над верхней губой – но она не узнавала его. Циничный прищур, самодовольная поза… Пришел на ночь глядя, чтобы облагодетельствовать своим вниманием! Неужели из-за него она сходила с ума, мучилась? Неужели это он – герой ее снов, а то, что было между ними, называют любовью?! Она почувствовала себя обманутой.

– Я хочу спать, мне завтра с утра на работу.

– Ах да, ты же у нас рабочий класс! – Он засмеялся, зло и пренебрежительно. (От обиды у нее потемнело в глазах.) – Гляди: как хочешь, другая бы на твоем месте не выламывалась. Подумаешь, цаца какая!..

Закрыв за ним дверь, Катя долго сидела в прихожей на ящике с обувью. Не было сил подняться. Она плакала и ругала себя последними словами… А вдруг он вернется – ласковый, нежный, добрый – и все будет по-прежнему? Так думала она. И сама не верила в это.

Катя Царева ждала Алексея каждый день, а он все не приходил. Возвратившись с работы, Катя прислушивалась к каждому шороху за дверью, но обычно это оказывался не он. "Видно, нашел другую, которая не выламывается…" – Она не хотела думать о нем, но ничего не могла с собой поделать. Ей было обидно и жалко себя. Никого не хотелось видеть.

Все шло наперекосяк. Катя в очередной раз сцепилась в цехе с пьяными грузчиками и написала заявление об уходе.

– Дня лишнего держать не буду. Подумаешь, цаца! – бросил ей в спину начальник.

"И это мне говорили: цаца… – удивилась совпадению Катя. – Что они все заладили?" Получив на руки документы, она в тот же день перешла работать в Дом моды.

Алексей появился через десять дней. Лучше бы он не приходил совсем!..

Катя уже несколько дней сидела в бригаде легкого платья – ученицей ручницы. Приняли ее в новом коллективе хорошо, и она понемногу приходила в себя. Дома отыскала все приобретенные в свое время журналы мод, включая самые старые, и с интересом листала их… Неужели она тоже научится выполнять любой из этих фасонов? Вот было бы здорово! Сегодня бригадир Лида показывала, как надо обрабатывать петлю с двумя обтачками. Сложная технология!

Придя домой, Катя решила потренироваться самостоятельно… За стрекотом швейной машинки она не сразу услышала звонок в дверь. На пороге стояли Алексей и его приятель Костя. Этого парня она едва знала – видела пару раз у Кошелева дома. Костя был неприятен ей: Кате казалось, что парень постоянно подтрунивает над всеми. Алексей в его присутствии менялся прямо на глазах, становясь грубым, нахальным, циничным.

– Проходите. – Катя пропустила их в прихожую. И тут же пожалела об этом: оба парня были пьяны.

– А мы к тебе в гостечки, решили вот навестить, – дурашливо рассмеялся Алексей. – Не скучала?

– Нет.

Алексей без приглашения открыл дверь в комнату.

– Ты одна? – на всякий случай спросил он. Увидев швейную машинку и разбросанные вокруг журналы, он подмигнул приятелю. – Костик, давай поможем Катюше. Сейчас примерочку сделаем. Или как там это называется? Ты что, в белошвейки поступила?

– Перестань! – попробовала образумить его Катя.

– Песенка есть такая… – не унимался Алексей. – Служила белошвейкой и шила гладью, потом та-ра-ра-рам, и стала… – Он громко захохотал.

Катя с ужасом убедилась, что Алексей просто безобразно, совершенно пьян. Ни разу еще она не видела его в таком состоянии. У Кати похолодело внутри… Да как он смеет! Катя видела глумливую усмешку Костика: тот молчаливо одобрял действия приятеля. В отличие от Алексея Костя был почти трезв – Катя заметила холодный, непроницаемый взгляд, направленный на нее.

– Убирайтесь!

– У-тю-тю! – Алексей, растопырив руки, хотел обнять ее.

– Убирайтесь – или я закричу! – Она шарахнулась от Кошелева.

– Раньше не кричала… Костик, представляешь, я у нее первый мужик, целку ей сломал, а теперь она из себя королеву корчит. – Алексей грязно выругался. – Раздевайся! – резко приказал он.

Катя не двинулась с места.

– Смотри, хуже будет! – пригрозил Алексей.

– Зачем ты пришел?

– Потрахаться захотелось. Ты что, думала я в тебя влюбился? Да я только мигну, и за мной любая побежит.

– Вот и иди к ним! – Ее голос звенел от обиды, но она не плакала. (Сейчас она сама себя не узнавала. Неужели несколько дней назад при мысле о нем у нее перехватывало дыхание?) – Почему ты ведешь себя как подонок?

– Про подонка не надо, могу рассердиться. Сегодня мы с Костиком решили заняться тобой. – Алексей, стягивая с себя свитер, обернулся к приятелю. – У нее эрогенная зона – мочка уха: балдеет сразу!

От ненависти у Кати помутилось в голове.

– Я закричу!

Кошелев сделал обманное движение и кинулся на девушку. Катя забилась у него в руках.

– Костик, давай! – Кошелев рванул за ворот Катину блузку и попытался подтащить девушку к дивану. – Сейчас я ее успокою… – Он стал расстегивать молнию на брюках. – Так даже интереснее будет.

Алексей вынужденно ослабил хватку, и Катя сумела вырваться. Она подбежала к окну и распахнула его настежь. Холодный осенний воздух ворвался в комнату.

– Шаг сделаешь – буду орать на весь дом!

Видно, в ее голосе было нечто такое, что заставило Кошелева остановиться. Он замер, не решаясь приблизиться к ней.

– Пугает! – Алексей обернулся к приятелю, желая получить поддержку.

Непроницаемое лицо Костика менялось на глазах. Он занервничал: одно дело – взять легкую добычу, поразвлечься, и совсем другое – нарваться на неприятности… Бешеная девка! Такая что угодно устроить может. Лешка, козел пьяный, не понимает ни хрена!

– Ну ее к черту! – заявил Костик.

Но Алексей не хотел сдаваться так просто:

– Не заорет! Чего ты скис? Позору побоится…

– Не побоюсь, – громко сказала Катя. – Хочешь, давай проверим? Заявлю, что ты меня в прошлый раз изнасиловал, а теперь с дружком пришел?! – Ее глаза горели таким огнем, что Кошелев не посмел к ней приблизиться ни на шаг. (Она им покажет, этим подонкам!) – Ну ты и сука! – Кошелев топтался на месте, не зная, что предпринять.

Костик знал, как поступить: он уже застегивал на себе куртку… Из-за Лешкиной шалавы, думал он, и под статью запросто загреметь можно.

– Уходим отсюда, и быстро! – почти выкрикнул он Кошелеву.

Алексей, как побитый пес, последовал за приятелем. Он начал трезветь – и жалко моргал своими длинными, сводящими с ума девчонок ресницами.

– Хоть слово кому пикнешь – пришибу! – обернувшись в дверях к девушке, пообещал Костик.

После этого Катя не спала всю ночь, ее трясло словно в лихорадке. Слез не было – только злость и обида… Значит, она действительно могла заорать и поднять на ноги весь дом?! Да, могла. Неужели все ребята вокруг такие же мерзавцы и негодяи, как Кошелев и этот его дружок? За один вечер с наивной девичьей влюбленностью было покончено.

Через месяц она в очередной – и в последний – раз встретила Алексея. Он шел навстречу под ручку с Юлей Иванченко и громко смеялся. Катя хотела свернуть, но поздно спохватилась… Рядом с разодетой в шикарный норковый свингер Иванченко Катя в своем скромном осеннем пальто казалась просто Золушкой. К тому же она шла от матери и несла домой в авоське десяток куриных яиц.

– Привет! – Злые змеиные глазки Юлечки капризно прищурились. – Что-то тебя давно нигде не видно?

– Работаю.

– Говорят, в портнихи подалась?

– Да.

– Заказы, случайно, не берешь?

– Нет.

– А что так? Можно неплохо подзаработать. Я за-плачу.

– Слушай… – Катя с улыбкой смотрела на ее короткую, словно выщипанную стрижку, – давай я сама тебе заплачу, только с одним условием: чтобы ты никогда не подходила ко мне и не обращалась с подобным предложением. Договорились?

Иванченко, не ожидавшая отпора, опешила. Ее продолговатое и плоское лицо с нарисованными ниточками бровей вытянулось еще больше. Тем не менее она решила атаковать с другого конца:

– Говорят, ты одна теперь живешь. Не скучаешь?

– Нет. Я неплохо устроилась. Алексей вот недавно был в гостях – может подтвердить.

При этих словах Кошелев, все это время стоявший как столб, якобы поперхнулся и закашлялся. Юлечка решила ему помочь.

– Хозяйством занимаешься? – Злые глазки Иванченко уставились на Катину авоську. – По-моему, это такая тоска!.. Зачем тебе столько яиц – ты их для чего-то специально употребляешь?

– В основном для уталения голода, – резко ответила Катя. И, не попрощавшись, зашагала прочь.

Черт бы побрал эти яйца, думала она, ведь говорила матери, что не потащит их сегодня, а та заладила: бери, бери! И тут, как назло, эта сладкая парочка…

В последние дни Катя старалась не думать о Кошелеве. И боялась встречи с ним. А выходит – ничего страшного. Она помнила, какой неуверенной чувствовала себя тогда, несколько дней назад: приходилось таскаться на работу в ненавистное КБ, а тут еще поганая история с Алексеем… Теперь все по-другому. Да, нет у нее сейчас денег на такую роскошную шубку, как у этой драной кошки. И что с того? Заработает – купит, причем сама купит, а не у родителей одолжится. Главное, она чувствует себя уверенно, на своем месте – значит, все будет нормально.

Катя, погрузившись в воспоминания, продолжала путь домой по малолюдным улицам родного городка… Постылый КБ, Кошелев, Юлечка Иванченко – казалось, все случилось давным-давно. А всего-то и прошло несколько месяцев!

Она, как недавно это делала Наташа, подставляла ладошки под летящие снежинки. Хорошо! На душе было легко, радостно; ей даже захотелось, как в детстве, запрыгать на одной ножке. Видели бы ее сегодня Алексей да его кривоногая Юлечка, такую красивую, в роскошном костюме на ярко освещенном подиуме. Она заметила, как глазели на нее мужчины… Стоп! А при чем здесь Кошелев? Почему она продолжает думать об этом парне? Неужели мало обожглась?

После той истории она на всех ребят смотрела как на врагов. И когда видела обнимающиеся пары, ее аж передергивало от отвращения. Получается, доныне не забыла она про Алексея, раз в мыслях и сейчас пытается ему что-то доказать… Странный у нее все-таки характер: то вроде бы вполне самостоятельный человек, а то лапша лапшой! Наташа ей все время это говорит.

С Наташей Богдановой Катя познакомилась уже в Доме моды… Задержалась как-то Катя в цехе – хотелось доделать блузку, чтобы завтра с утра заняться новой работой. Стояла за гладильной доской и утюжила рукав. Ткань попалась тяжелая в обработке. Наконец, когда качество собственной работы ее удовлетворило, она выключила утюг: хватит, а то сжечь можно, потом придется эту блузочку самой носить. (Такие случаи в бригаде бывали. Правда, на работниц испорченную вещь не вешали – закройщица, как правило, находила выход из положения: то вышивку на испорченном месте сделает, то еще чего-нибудь придумает. Иногда заказчице показывали подпаленную ткань и предлагали бесплатно сшить что-то еще. И виновница при этом выполняла всю работу самостоятельно, кроме раскроя. Конфликт гасился.) Катя уже собиралась уходить, когда в дверь заглянула незнакомая девица: это и была Богданова, манекенщица Дома моды «Подмосковье». Катя вспомнила, что разок наблюдала ее на подиуме…

– Ой! А что, все уже ушли? – растерянно оглядываясь, спросила она у Царевой.

– Похоже на то, – ответила Катя.

…Да, не зря на эту девушку заглядывались все мужчины. И беспощадные к чужим недостаткам женщины в цехе в один голос твердили, что Богданова – само совершенство. Даже желчная мотористка соседней бригады, тетя Наташа, которая находила недостатки у всех, говорила: ее тезка сложена удивительно – и совсем не задирает нос, не то что другие. И вот теперь эта красивая девушка стояла перед Катей.

– Ну надо же!..

– А что случилось?

– Да вот… – Богданова повернулась боком, и Катя ахнула: боковой шов платья разошелся так, что были видны трусики.

– Где это так угораздило?

– Упала, и все поползло: нитки, наверное, гнилые. На самом разрезе ткань прямо с мясом вырвало. Кошмар какой-то! Посмотри, а? Может, удастся что-то сделать…

В течение сорока минут Катя трудилась как пчела: мелкими штрихами заделывала дырку, застрачивала шов, утюжила, мерила, потом подшивала низок. Наташа тоже не сидела без дела: дергала нитки из шва, чтобы было чем латать дырку, следила за температурой тяжеленного чугунного утюга.

– Я так боюсь ваших утюгов! – Наташа, тронув мокрым пальцем горячую поверхность утюга, тут же отдернула руку. – Как вы с ними справляетесь? Закупили бы современное оборудование.

– На современное, говорят, денег нет. Я сначала тоже боялась к гладильной доске подходить, а потом привыкла. Зато таким утюгом можно вещь как следует отутюжить, а легким – только погладить. Наш бригадир говорит, что при правильной утюжке можно многие дефекты уже в готовом изделии исправить.

– Эт-то точно! – засмеялась Богданова.

Наконец работа была закончена.

– Здорово! – Наталья, натянув платье, разглядывала себя в зеркало. – Ничего не заметно. Какая ты молодчина! С меня причитается…

Так они познакомились, а потом и подружились. Марии Александровне, Катиной матери, Наташа понравилась.

– Душевная девушка. И умная. Я всегда думала, что манекенщицы – это бездушные куклы. Твоя Наташа совсем не такая…

Мать до сих пор сердилась на дочь за то, что при выборе работы она поступила по-своему. Марии Александровне тяжело было примириться с новой ситуацией. А маленькая Иринка, Катина сестренка, увидев однажды Наташу, в нее просто влюбилась.

Богданова, по ее словам, жила одна: снимала квартиру в городе.

– Ушла от своих, как только смогла зарабатывать деньги. Отца не помню, отчим – сволочь редкостная, а матери я никогда не была нужна… – Наташа не любила говорить о своей семье, сразу мрачнела.

– Ты на мать не бурчи: права не имеешь! Она о тебе заботится – квартиру оставила, чтобы свой угол был. И отчим к тебе нормально относится. Ценить надо!..

В такие минуты двадцатилетняя Наташа – всего на два года старше подруги! – казалась умудренной жизнью женщиной. Рядом с ней Катя порой чувствовала себя совсем девчонкой. Но это случалось достаточно редко. Когда же Наташа возилась с Иринкой, она сама превращалась во взрослого ребенка.

– Ума – что у одной, что у другой! – сердилась Катя.

– Видно, в детстве недоиграла, – смеялась Наташа, поправляя растрепанные волосы. – Я вообще-то люблю детей. Замуж выйду – нарожаю…

Вместе с тем в последнее время она заметно изменилась. И уже не заговаривала про детей и замужество.

Николая Линькова Катерина видела несколько раз. Она терялась в его присутствии и почему-то относилась к нему с опаской. Однажды Наташа возила ее в Никульское. Роскошная вилла и место красивое, на берегу Клязьминского водохранилища, вот только гости хозяина Царевой не понравились…

Правильно она сделала, что не поехала сегодня на виллу. Вспомнив последний разговор с подругой, ее странное настроение, Катя помрачнела, но тут же отогнала грустные мысли. Наталья – умница, сама во всем разберется.

После удачного дебюта Катерине, несмотря на усталость, не сиделось спокойно. Дома она переворошила всю одежду – и вытащила недошитый блузон.

Катина квартира находилась на втором этаже углового двухэтажного дома. Окна выходили на небольшой скверик. Вернее, настоящий сквер, каким он сохранился в Катиных воспоминаниях детства, там был давным-давно: когда-то в нем выгуливали детишек, а на скамейках сидели старухи.

Ныне в старом сквере, с поломанными качелями и уже доживающими свой век деревьями, никого не выгуливали. Детишки выросли, скамейки разобрали, старухи исчезли, и прямо через сквер теперь ездили машины.

Завывание автомобильных сирен и визг тормозов часто будили Катю по ночам. Особенно туго приходилось жильцам весной, когда буксующие автомобили не могли выбраться из раздолбанной колеи. Местные пьяницы мгновенно сориентировались и даже установили некое подобие дежурства: кто-нибудь из них постоянно околачивался поблизости. Стоило забуксовать авто, как они уже были тут как тут. "Шеф, за умеренную плату, а?.. – слышала Катя голоса, доносившиеся с улицы. – Ну и сиди тут до утра! Вмерзнет за ночь – чем будешь свою вшивую иномарку выковыривать?.. – Эти аргументы шли в вход, если еще не сориентировавшийся автовладелец возмущался тарифом. Но, как правило, сидеть до утра никто не хотел, и «шеф» платил… – Во, немного и надо: на опохмел души!"

Катя изучила уже все приемчики жаждущей публики. Алкоголики чертовы, ругалась она, нашли себе работенку!

Но сегодня даже ночные разборки алкоголиков не могли испортить хорошего настроения… Вертясь перед зеркалом, Катя безуспешно пыталась левой рукой наколоть головку правого рукава. Одной рукой делать это было неудобно: шелковая ткань ерзала по плечу, и булавка то и дело вонзалась в кожу.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.