# Убить Сталина

Евгений Сухов

Он и сам уже не помнит своего настоящего имени. В немецкой диверсионной школе он проходит как майор Маврин. И готовят его здесь к сверхсложному заданию – майору предстоит убить самого Сталина. В его распоряжении новейшее оружие из секретных арсеналов вермахта, да и сам он – настоящая боевая машина, которую невозможно остановить, когда она движется к цели. Как ни странно, но осуществить террористический акт против Верховного – дело вполне возможное. Ведь это не только желание высших членов Третьего рейха, есть люди и в советском правительстве, мечтающие ликвидировать Хозяина. В сложном лабиринте заговора бродит майор, здесь играют без правил, и неизвестно, кто нанесет тебе удар – свои или чужие…

## Часть I. ОПЕРАЦИЯ «ВОЗМЕЗДИЕ»

### Глава 1. ЗАГОВОР

В кабинете царил полумрак. Солнце, по-весеннему яростное, норовило пробиться сквозь темно-синие шторы, но безуспешно – терялось в плотной ткани. Только в том месте, где оставалась крохотная щель, оно добиралось рассеивающимся лучиком до кресла, на котором сидел плотный мужчина в добротном сером костюме. Но даже безукоризненный покрой костюма не мог скрыть недостатки его полнеющей фигуры. На мужчине были черные ботинки, вычищенные до блеска. На шее в цвет костюму модный галстук в тонкую белую полоску, повязанный крупным узлом. Круглое, слегка одутловатое лицо, хищный нос с небольшой горбинкой.

– У меня есть информация, что Сталин месяца через три-четыре поедет в Сочи на лечение, – сказал он негромко с едва заметным кавказским акцентом.

– Не самое удачное время, немцев едва с Волги отбросили, – изрек его собеседник, человек в военной форме с погонами комиссара третьего ранга. Молод, не более тридцати пяти лет. Коротко стрижен, сквозь колючий редкий ежик предательски пробивалась светлая макушка.

Собеседников разделял небольшой стол, на котором была разложена карта.

– У Сталина больные ноги. Запускать эту болезнь нельзя. Он, как приезжает в Сочи, так сидит в лечебной ванне по пять-шесть часов кряду. А потом ведь в Сочи нет войны. Что вы думаете по этому вопросу?

Генерал потер ладонью гладко выбритый подбородок и задумчиво сказал:

– Насколько мне известно, Сталина в Сочи очень хорошо охраняют. Только внутренняя охрана дачи состоит из двухсот автоматчиков.

Плотный мужчина одобрительно кивнул:

– Я вижу, что вы хорошо осведомлены. Могу только добавить, что дача Хозяина расположена в лесном массиве и внешнее кольцо контролируют еще до тысячи автоматчиков. Добавьте к этому, что все подходы к даче заминированы. Кроме этого имеются еще тайные посты охраны и всевозможные секреты. Рядом с берегом на боевом дежурстве всегда находится военный корабль, а на соседнем аэродроме целая эскадрилья. Так что атаковать дачу Сталина нет смысла ни с моря, ни с воздуха. Ни тем более со стороны леса.

– Так что же вы тогда предлагаете?

– Но все-таки слабое место в охране Сталина имеется. – Глаза горбоносого плутовато блеснули, грузинский акцент стал особенно заметен. – Это лечебница, где он принимает ванну. Непосредственно перед тем, как Сталин прибывает в санаторий, обычно всех отдыхающих удаляют.

– Да какие сейчас отдыхающие? – махнул рукой комиссар третьего ранга.

– А вот и не скажите, отдыхающих в последние месяцы как раз особенно много. Город превратился в один сплошной госпиталь. Так что этот фактор нужно будет использовать. После того как все отдыхающие будут удалены, охрана переводится на усиленный режим и занимает круговую оборону здания. Никто не может ни войти, ни выйти без соответствующего разрешения. – Победно улыбнувшись, он добавил: – Вот в это время и можно уничтожить Сталина.

– Каким образом? Подкупить кого-нибудь из его охраны?

Горбоносый отрицательно покачал головой:

– Это исключено. Охрана всецело предана Сталину. Кроме того, все они еще и следят друг за другом. Каждый их шаг контролируется, обо всем докладывается начальству. И очень часто лично Абакумову. Я говорю совсем о другом. В здание можно проникнуть заранее. Ночью по трубе, через которую подается лечебная вода. Диаметр трубы довольно большой. Конечно, люди с такими комплекциями, как у нас, по трубе не проберутся, но вот более стройные смогут проникнуть туда без труда.

– Но вы же сами сказали, что в нее подается вода.

– Вот в этом как раз и заключается вся хитрость, – весело продолжал горбоносый. – Ночью вода в лечебницу подается небольшим ручейком. Через трубу можно пройти до водосборника. – Он провел остро заточенным карандашом по карте. – А там можно затаиться до прихода Сталина. Действовать нужно группой, потому что одному человеку здесь не справиться. Оттуда можно будет пройти в рабочее помещение, в котором обычно находятся операторы, подогревающие воду. – Карандаш размашисто очертил овал вокруг предполагаемого помещения.

– Сколько там может быть операторов?

– Обычно их там бывает двое. Хорошо подготовленные люди легко могут уничтожить их без шума. Дальше идет кладовая. – Карандаш вновь заскользил по гладкой бумажной поверхности. – Обычно уборщицы хранят здесь свой скарб – ведра, совки, швабры, тряпки. В этом помещении, как правило, никого не бывает, а вот дверь кладовки выводит в коридор, где дежурит охрана. Охранников может быть трое или четверо. После того как охрана будет уничтожена, можно будет зайти в ванную комнату, которую занимает Сталин, и уничтожить его! – Он размашисто обвел большой круг, в центре которого поставил восклицательный знак. Кончик карандаша при этом обломился, и невзрачный серый осколочек грифеля остался лежать на бумаге.

– Наверняка завяжется бой, и вряд ли нашим людям после акции удастся выбраться оттуда, – помолчав, сказал лысоватый генерал.

– Верно. Обратного отхода не предусмотрено. Группа погибнет. Поэтому в нее должны войти только те, кто ненавидит Сталина и готов пойти на самопожертвование.

– А если все-таки им удастся уцелеть?

– В любом случае им все равно не выйти за территорию лечебницы. Каждого из них нужно будет снабдить ампулой с ядом. Как только задание будет выполнено, они должны будут ее проглотить. Мне известно, как в военной контрразведке выколачивают секреты, так что смерть для них будет самым благоприятным исходом. У вас найдутся такие люди?

– Думаю, что найдутся, – после некоторого колебания кивнул генерал. – Во всяком случае, один уже имеется, майор ГБ Трухин.


– Достойная кандидатура. Вам не жалко посылать его на смерть?

– Он понимает, на что идет.

– Хорошо. Подбирайте группу. Большую не надо, думаю, что человека четыре будет вполне достаточно, и займитесь ее подготовкой. Этот план можете оставить у себя, – показал он на карту. – Где-нибудь за городом, подальше от любопытных глаз, постройте здание – точную копию сочинского санатория и приступайте к тренировкам.

– У меня есть такое место, – оживился генерал. – Под Жуковском. Там у нас огорожена большая территория. Охраняется силами НКВД. Именно там мы отрабатываем приемы с оружием и всевозможные варианты захвата.

– Вот и приступайте. И помните, у вас в запасе не более трех месяцев.

– Слушаюсь.

### Глава 2. ДЕВЯТЬ К ОДНОМУ

О прибытии Верховного в Сочи можно было догадаться по огромному количеству сотрудников НКВД, дежуривших в эти дни по городу. Немало их было и в санатории, где Сталин обычно проходил курс лечения. Пропускной режим сразу ужесточился, и лечебница воспринималась как режимный объект. Разгуливать днем по территории санатория было запрещено, а потому раненые отдыхали в палатах – поглядывали в окошко и только иной раз выбирались на крылечко, чтобы выкурить папиросу на вольном воздухе.

Относительный покой наступал лишь с заходом солнца, когда охрана отправлялась в казармы, – на территории оставалось только человек десять, еще столько же патрулировали по периметру санатория. И фронтовики, находящиеся на излечении, с оглядкой на запрет, все-таки выползали из палат.

Солдатский отдых всегда короток. Нужно успеть многое: насладиться предоставленной свободой, отдохнуть малость от грохота войны и попытаться завязать скоротечный, ни к чему не обязывающий роман с понимающей медсестрой.

Море, солнце, озорные глаза фронтовиков располагали к близости, а потому не стоило изумляться тому, что даже самые неприступные из сестричек кидались в любовные приключения с такой страстью, как будто опасались, что до завтрашнего утра могут не дожить. И в самых тенистых уголках санатория, куда редко заглядывают отдыхающие, можно было услышать жаркий любовный шепоток.

Жизнь всюду находит отдушину: на передовой, где до вечности возможно мгновение, и в глубоком тылу, в объятиях милой медсестры.


На невысокого широкоплечего человека в полосатой больничной пижаме и с подвязанной рукой никто не обратил внимания (мало ли кому вздумается затянуться дымком на свежем воздухе). Раскурив у крыльца папироску, он свернул в темную часть территории санатория, куда не добирался даже свет фонарей. Присев на лавочку, раненый с наслаждением покуривал, отправляя тонкую чуткую струйку дыма в темное небо. Вверху пустота. Кромешность. Баловала только луна, желто-ярким оком выглядывавшая из-за клочковатых туч.

Швырнув папиросу в траву, он подошел к ограде и отодвинул одну из досок. И тотчас на территорию санатория прошмыгнули две тени в темных маскировочных халатах. В руках у каждого было по небольшому мешку.

– Никого? – спросил один из подошедших (невысокий, но очень плотный парень, эдакий лесной боровичок), осматриваясь по сторонам.

– Все тихо, – приглушенно ответил широкоплечий. – Принесли?

– Все здесь, – показал парень на мешок. – Лешак, переодевайся, а то ты в своей пижаме, как бельмо на глазу, – произнес он, развязывая горловину мешка.

В носоглотку тотчас ударил запах оружейного масла. Вытащив маскхалат, он протянул его Лешаку.

– Размер твой. А пижаму давай сюда. Не бросать же ее под кустом.

– Тоже верно.

– А тебя не хватятся? – спросил третий, маленький и гибкий, как хорек. Телосложением он напоминал недоразвитого подростка.

– Не хватятся. Здесь у меня свояк неподалеку живет. Сказал, что к нему пойду.

Переодевшись, Лешак сунул пижаму в мешок и сказал:

– Пошли. Только давай поаккуратнее.

Стараясь не шуметь, они прошли вдоль кустов сирени, плотной стеной росших вдоль ограды.

– Где-то здесь, – прошептал Лешак, посматривая себе под ноги, – будьте повнимательнее. Ага, вот!

Чугунный люк, встроенный вровень с землей, был неразличим даже на расстоянии нескольких шагов, – его наличие выдавала разве что небольшая проплешина в коротко стриженной траве, которую можно было увидеть, только приблизившись вплотную.

Поднатужившись, Лешак отодвинул чугунную крышку – негромко и сердито шаркнул металл. Прислушался: вроде бы никого – и только после этого заглянул в темный зев. Оттуда неприятно дохнуло застоявшейся сыростью, запахло сероводородом. На дне негромко и успокаивающе журчала вода, перекатываясь по неровностям.


– Давайте за мной, только поаккуратнее.

Ухватившись за поручни, Лешак нащупал ногой металлическую перекладину и начал осторожно спускаться. Еще пара перекладин – и из люка торчала лишь его голова, нелепо задранная кверху.

– Никого?

– Слезай! Все в порядке.

Спрыгнув, Лешак почувствовал, как сапоги холодным обручем по-хозяйски обхватила ледяная вода. Вокруг мрак, только над головой хитровато подмигивала луна, размышляя о чем-то своем.

Он шагнул в тоннель и оказался в абсолютной тьме. Гулким эхом звучал каждый шаг, а вода, шум который сверху казался всего лишь ласковым шепотом, теперь звучала подобно водопаду. Включив фонарь, Лешак направил рассеивающийся луч в сторону убегающего потока. Диаметр трубы оказался большим: в полный рост, конечно же, не пройти, но вот согнувшись можно передвигаться без особых хлопот.

Рядом спрыгнул второй, мелкий и худощавый Хорек, по виду сущий подросток. Но на самом деле ему было далеко за тридцать, и, несмотря на свой тщедушный вид, он был очень опытным диверсантом.

Третий, плотный боровичок с короткими мускулистыми руками, без труда задвинул люк, спрятавшись от любопытного взора ночных светил.

Вот теперь им ничто не помешает!

В трубе нестерпимо пахло сероводородом и еще какой-то скверной гнилью.

– Неужели вождь способен полоскаться в такой гадости?

– Выходит, что способен. Сколько нам идти? – спросил Хорек у Лешака.

– Метров триста, – тихо сказал Лешак, продолжая неторопливо идти вперед. – Сейчас немного пройдем по прямой, а дальше будет поворот направо. А уж там мы на месте!

В трубе гулко умирало эхо. Казалось, что шаги были слышны по всей длине трубы, а их затухающие отголоски широкой волной вырывались наружу и разносились по всей вселенной предупреждающим хлюпаньем. Вблизи что-то недовольно пискнуло. Лешак повернул фонарь на источник звука, вырвав у темноты крупную крысу. Стало быть, и эта тварь принимает лечебные ванны. Свет отразился в крохотных черных глазках. Никакого страха. Неужели принимает за своего? Посмотрели друг на друга два зверя и разошлись каждый в свою сторону.

– Водосборник, – указал Лешак на невысокий пролет.

Поднялись по узкой лестнице. Наверху была небольшая площадка, но для троих места хватит. Внизу негромко и успокаивающе журчала вода. На площадку выходила небольшая дверь, обитая проржавевшим железом, за этой дверью дежурили операторы.

– А теперь слушай меня, по моим данным, Сталин приедет в лечебницу в четырнадцать ноль-ноль. Так что у нас будет время еще раз как следует все продумать. – Лешак приподнял фонарик. Рассеивающийся луч затронул посуровевшие лица спутников. – Действовать надо жестко, решительно, как на учении. Шансов у Сталина немного: девять к одному. А теперь давайте отдохнем. Скоро нам понадобятся силы.

### Глава 3. СКАЗКИ ДЛЯ ВЗРОСЛЫХ

Начальник шифровального отдела щеголеватый лейтенант (собственно, таким и должен быть молодец в неполных двадцать пять лет), с тонкими ухоженными усиками на узкой капризной губе, негромко постучавшись, вошел в огромный кабинет Абакумова и, вытянувшись в струнку, подчеркнув и без того безукоризненную осанку, коротко доложил:

– Пришла радиограмма от Лисы.

– Давай сюда, – заметно нетерпеливым тоном потребовал Виктор Семенович.

Лейтенант решительно двинулся к огромному столу, за которым сидел начальник Главного управления контрразведки, и положил узкую полоску бумаги на одну из верхних папок.

– Разрешите идти?

Виктор Семенович воткнул ручку в чернильницу и взял радиограмму.

– Ступай.

Четко развернувшись, начальник шифровального отдела вышел из кабинета.

Абакумов взял шифровку.

«Волку. В ближайшую неделю состоится покушение на Сталина. Где именно, сказать не могу, но информация достоверна. Лиса».

Прочитав, Виктор Семенович Абакумов аккуратно свернул листок и положил его в папку, где обычно хранились шифрограммы от Лисы. Аккуратно завязал тесемки. Вот здесь и прячутся сказки для взрослых. Надо будет поинтересоваться, кто утверждал клички агентов. Наверняка какой-нибудь любитель побасенок (таких вполне достаточно даже в контрразведке). Почему бы одного из агентов не окрестить Шахерезада?

К полученному сообщению следовало отнестись со всей серьезностью: не в правилах Лисы передавать сомнительные или непроверенные данные. Лиса была одним из наиболее ценных агентов и отличалась особой дотошностью. Практически ее донесения не нуждались в перепроверке. Впрочем, срок, указанный агентом, не давал времени на перепроверку. Времени просто уже не было.

Весь вопрос заключался в том, где именно может произойти покушение на Верховного. Кремль?

Исключено!

Охрана Сталина была одной из самых профессиональных в мире, даже Рузвельта не охраняют так тщательно. За каждым человеком, ступившим на Красную площадь, ведется пристальное наблюдение, а проникновение недруга за Кремлевскую стену и вовсе из области фантастики.

Может быть, покушение на Сталина состоится во время движения колонны с его автомобилем по Москве? Абакумов отхлебнул давно остывший чай. Напиток показался ему горьким, но разбавлять его он не стал. Теоретически такое нападение вполне возможно: не поставишь же на городских улицах глухие заборы и плотную круговую охрану. Здесь Хозяин особенно уязвим. Но машина у Сталина сплошь бронированная, а из Кремля он выезжает в сопровождении нескольких одинаковых автомобилей, и никто никогда не знает, какую именно он предпочтет в этот раз. По Москве Иосиф Виссарионович всегда передвигается на большой скорости, и надо быть невероятно подготовленным стрелком, чтобы попасть в движущуюся мишень. Причем это нужно будет проделать на глазах у десятков людей, среди которых окажется немало сотрудников НКВД.

Так что этот вариант тоже отпадает.

Тогда где же состоится покушение?

В душе Виктора Семеновича шевельнулось едва уловимое сомнение. А может, на этот раз Лиса все-таки ошибается? Или хуже того, агент раскрыт абвером, и теперь военная разведка сливает через него заведомую дезинформацию?

Нет, вряд ли…

Такой человек, как Лиса, с ее обостренным чувством восприятия окружающей обстановки, не может не почуять интереса к своей персоне со стороны немецких спецслужб. Наверняка она нашла бы способ сообщить, что раскрыта. Следовательно, нужно исходить из того, что информация вполне достоверная. Да, в любом случае исходить надо именно из этого.

Виктор Семенович вспомнил о том, что через два дня Сталин собирался отправиться в Сочи – лечить ноги. Вагон у него бронированный, да и вообще поезд больше будет напоминать крепость на колесах – вряд ли кто из диверсантов отважится нападать на Хозяина в пути. По всей железнодорожной трассе в охранении будут находиться дивизии НКВД, которые не допустят никакой подозрительной возни рядом с железнодорожным полотном.

Остается – Сочи.

Но ведь и там товарищ Сталин будет хорошо защищен. Его тамошняя резиденция располагается в лесу на возвышенности, с которой отлично просматривается вся местность. Чаща вокруг содержит немало взрывоопасных сюрпризов, которые станут для нападавших последним в их жизни препятствием.

Тогда где же?

И тут Абакумова осенило – лечебница! Вот она – ахиллесова пята!

По долгу службы Абакумову приходилось бывать в этой лечебнице не однажды. Территория ее была застроена небольшими домиками для персонала, между которыми широко разрослись кусты сирени и вечнозеленого тиса. Здесь, в этих зарослях, найдется немало потаенных, хитрых уголков, где мог затаиться враг.

Что ж, надо быть готовым к самому худшему. Подняв трубку, Абакумов коротко распорядился:

– Маркова ко мне!

* * *

Лешак открыл глаза. С улыбкой отметил, что на деревянной перекладине под потолком были развешаны для просушки портянки. Все-таки странно устроен человек… Быть может, уже через пару часов парням отправляться в небытие, а они заботятся о сиюминутном удобстве. Взгляды его спутников спокойные, даже где-то умиротворенные, какие бывают у людей, вошедших в транс.

Он посмотрел на часы. Стрелки показывали пятнадцать ноль-ноль. Товарищ Сталин уже разместился в ванне и распаривает свои суставы.

Лешаку было известно, что вождь никогда не раздевался в присутствии посторонних и предпочитает принимать ванны в полнейшем одиночестве. Это значительно облегчало их задачу. Важно только пройти в коридор, а дальше их ожидает ванная комната с голым Иосифом Виссарионовичем.

Он усмехнулся. Плескающийся в чугунной ванне Сталин – презабавное зрелище. Хорошо бы убедиться в этом воочию.

– Собираемся, – распорядился Лешак.

Без лишних разговоров все трое быстро собрались. В который раз проверили надежность оружия и подошли к Лешаку.

– Первый, посвети, – сказал он, протянув фонарь Боровику.

Первый взял фонарь и направил пучок желтого света на замочную скважину. В какой-то момент, поддавшись минутной слабости, Лешак хотел было спросить, как зовут каждого из них (ведь не на гулянье же они идут, а на смерть). Но расчетливый профессионализм все-таки взял верх. Неизвестно, как сложатся ближайшие пятнадцать минут, а лишняя информация может погубить многих. Не стоит нарушать инструкции. Ведь каждая строка инструкции написана кровью. Пусть все будет так, как есть. Все эти три месяца он был для них Лешаком, себя они называли поскромнее: Первый и Второй. Он же про себя звал их Боровиком и Хорьком.

Умело открыв отмычкой дверь, Лешак оказался в темном служебном помещении. На крючках висели старые халаты. Здесь тоже был затхлый воздух, пахло плесенью. Казалось, что весь мир пропах сероводородом. Дальше находилась комната операторов.

Лешак взвел курок. Услышал, как позади него спутники проделали то же самое. Все роли давно распределены, теперь осталось только действовать.

Заглянув в замочную скважину, Лешак увидел человека, сидящего на диване, другой оператор разместился за приборами в кресле.

Вот теперь пора!

Ударив ногой в дверь, Лешак почувствовал, как расщепилась доска, а петли, не выдержав напора, сорвались с косяка.

Подняв пистолет, он дважды выстрелил – по пуле в каждую цель. Теперь можно прорываться в коридор, где должна находиться охрана. Каждое движение было отработано до мелочей в обстановке, которая с мельчайшей точностью воспроизводила помещение лечебницы. На учениях в девяти из десяти тренировок они одерживали победу – весьма неплохой показатель!

Лешак уже устремился к двери, чтобы выпрыгнуть в коридор, но боковым зрением обнаружил некую странность – операторы сохранили прежнее положение, лишь вяло колыхнувшись от ударов пуль. Мозг еще продолжал анализировать полученную информацию, а дверь уже распахнулась, и их встретило четыре пистолетных ствола, направленных точно в грудь. Выстрелов он не услышал (в состоянии транса случаются и не такие вещи), но зато отчетливо услышал, как за спиной раздался стон Боровика, увидел, как рухнул на бегу Хорек.

Но почему сам он тогда живой?!

В следующее мгновение широкоскулый охранник выбил из его рук пистолет, еще двое навалились на плечи, а третий, краснощекий детина, приподняв его голову за волосы, заорал прямо в лицо:

– Кто тебя послал?!

– Отпусти, скажу.

Хватка на секунду ослабла. Лешак локтем ударил краснощекого в переносицу и, вцепившись зубами в воротник рубашки, раздавил ампулу. По комнате почти тут же распространился характерный запах цианистого калия. Тело диверсанта дернулось и безвольно обмякло.

– Сдох, сволочь! – выругался старший, опуская тело на пол.

– Эх, надо было живым брать.

– Разве тут уследишь… Знал, на что шел, сучонок!

– Он мне лицо разбил, – пожаловался краснощекий, вытирая носовым платком кровь с лица.

Старший распрямился, посмотрел на распластанный труп:

– Проверь пульс. Может, ваньку валяет.

Один из охранников приложил пальцы к сонной артерии.

– Готов. Что теперь с ними делать?

Похлопав по карманам, краснощекий достал пачку папирос. Выбив одну, продул мундштук, после чего привычно примял его.

– А чего тут сделаешь? Мы свое дело сделали. Отнесем жмуриков в морг, дальше ими займутся другие.

Неожиданно отравленный диверсант вскочил и прыгнул в распахнутую дверь водосборника. Почувствовал, что во время прыжка что-то острое царапнуло по лицу – боль ожгла щеку. Ерунда… Главное – не останавливаться. Отстегнув от пояса гранату, Лешак швырнул ее в комнату и спрыгнул в журчащий поток.

Позади грохнуло.

Пройдет минут пять, прежде чем его начнут преследовать. Этого времени вполне достаточно, чтобы пробежать сто метров до боковой двери, совершенно незаметной снаружи, – за дверью прямая узенькая труба уходила в сторону моря. А там его уже не достать.

### Глава 4. АМПУЛА С ЯДОМ

– Как так получилось, что он ушел, а, Степан Дмитриевич? – спросил Абакумов, подняв строгие глаза на заместителя.

Марков невольно вытянулся. На этот раз Виктор Семенович даже не предложил ему присесть. Весьма скверный знак.

Во внешности начальника следственной части по особо важным делам Степана Маркова не было ничего примечательного, тем более героического: китель на нем сидел мешковато (несмотря на то, что был тщательно отутюжен), нескладно топорщился по бокам; и хотя черты лица были правильными – широкий лоб, округлый подбородок, слегка выступающий вперед, но полные щеки придавали его облику некоторую простоватость. Впрочем, именно так и должен выглядеть разведчик – неброско и без особых примет.

Вот только когда он начинал говорить, ощущение от его неказистости улетучивалось мгновенно – невольно верилось, что имеешь дело с человеком, наделенным немалой волей.

– Когда диверсант раскусил ампулу с ядом, то бойцы захвата посчитали, что он мертв.

– Они что – не могли проверить его пульс?

– Капитан Кириллов утверждает, что он ощупал ему сонную артерию. Пульса не было. Когда диверсант раздавил зубами ампулу с ядом, по комнате распространился запах, характерный для цианистого калия.

– Хотя бы гранату у него с пояса сняли, – укорил его Абакумов. – Столько человек погибло!

– Ведь никто не мог подумать, товарищ заместитель наркома обороны. Ведь он же по всем признакам был мертв! Покойник покойником!

– Вот вам и покойник! Где нам теперь его искать? Куда он ушел по трубе?

– Оказывается, в трубе была замаскирована дверца. О ней никто не знал. За этой дверью был подземный ход. Видно, остался еще с царских времен. Вот по нему-то он и ушел к берегу моря. Мы прочесали всю прилегающую территорию, но так ничего и не обнаружили. Скорее всего, его там поджидала машина. Его описание у нас имеется, продолжаем искать.

– Как эта группа оказалась в санатории?

– В санатории по подложным документам оказался один человек из этой группы. Именно он и помог остальным проникнуть на территорию.

– Узнали, кто это такой?

– Ищем, товарищ заместитель наркома обороны. Номер части, откуда он прибыл, имя, фамилия – все вымышленное. Остается предположить, что за этим человеком стояли очень серьезные силы.

– А личности убитых удалось установить?

– Никак нет, товарищ заместитель наркома обороны. Ни по каким картотекам они не проходят. Отпечатки пальцев тоже ничего не дали. Их очень серьезно готовили. Учли все. Почти все… – поправился Марков.

– Понятно… Что же это за яд такой? С характеристиками цианистого калия, от которого не умирают?

– Мы уже проработали этот вопрос. Такое вещество делают в секретной лаборатории Малиновского. Кроме нашего ведомства, им пользуется и военная разведка.

– Военная разведка? Это новость, – задумался Виктор Семенович. – Сделайте вот что. Возьмите под наблюдение всех, кто так или иначе мог иметь дело с этим веществом. Вам ведь приходилось работать в Китае?

– Так точно, товарищ заместитель наркома обороны. Пять лет был резидентом в Шанхае.

– Кажется, у китайцев есть такая мудрая пословица – не стоит дергать за усы тигра. В общем, постарайтесь сделать все это как-то поаккуратнее, что ли.

– Я все понял, товарищ заместитель наркома обороны. Разрешите идти?

– Кстати, это не вы утверждали клички для агентов?

– Так точно, этим занимался я. Что-нибудь не так?

– Да нет, все в порядке… – усмехнулся Абакумов. – Кстати, у вас там, среди агентов, Шахерезады нет?

– Никак нет. А что?

– Так, подумалось… От Племянника ничего нет?

– Молчит, Виктор Семенович. Опасаюсь, что он раскрыт.

– Жаль, очень способный был разведчик. Повременим еще неделю, и надо будет готовить следующего агента. Мы не можем долго ждать.

– А что, если попробовать Герасимова?


– Герасимова? – задумался Абакумов. – Кажется, у него были репрессированы родители?

– Верно, он из репрессированной семьи кулаков. Воспитывался в детдоме. Окончил школу разведчиков. Его очень хвалил начальник школы генерал-лейтенант Голицын.

– Знаю такого. Не подведет этот ваш Герасимов?

– Я за него ручаюсь.

– Хорошо. Будь по-вашему. И продумайте как следует его легенду. Уверен, что немцы будут его тщательно перепроверять.

– Сделаем. Разрешите идти?

– Идите.

Марков четко развернулся и уверенным шагом вышел из просторного кабинета начальника Главного управления контрразведки СМЕРШ, созданного совсем недавно, в апреле 1943 года.

### Глава 5. Я ПРИШЕЛ СДАТЬСЯ В ПЛЕН

Командиром группы был назначен старший лейтенант Авдеев, веселый двадцатилетний парень с непокорной русой челкой. Про него поговаривали, что его отец был видным военачальником, репрессированным в тридцать четвертом. Так что свое детство Авдеев провел среди таких же осиротевших детей. Другой на его месте возненавидел бы Советскую власть и еще в сорок первом перешел бы на сторону немцев, а он так и лез под пули, чтобы своей невероятной храбростью реабилитировать память отца, сгинувшего где-то в глубоком угольном карьере под Воркутой.

Выползли на нейтральную территорию – самое скверное место! Потому что лупят по нему со всех сторон и свои, и чужие. Был бы верующим, обязательно поставил бы свечу во спасение, а так приходится ползти наудачу и надеяться, что пуля для тебя еще не отлита.

Ярко вспыхнула ракета, болезненно ударив безжизненным белым светом по глазам. Со змеиным шипением проворно забралась под купол небесной тьмы. Вот замерла на несколько секунд в самом зените, подвешенная на крохотном парашюте, и, осветив окрестность, начала медленно падать, постепенно угасая.

Бойцы, вжавшись в землю, затаились. На какие-то минуты Петру Комарову захотелось превратиться в придорожный камень, в комок глины, слиться с земной поверхностью, стать сухой травой, что несуразно торчит на проталинах.

Уф, кажись, пронесло!

На поле вновь легла спасительная темнота. Комаров готов был поклясться, что услышал, как над полем прозвучал вздох облегчения, – то же самое, что и он, чувствовали и остальные разведчики. Отдышались малость, а теперь вперед.

Путь разведгруппе преграждало несколько серых глыб, неряшливо припорошенных слежавшимся снегом, а немного сбоку еще несколько бугров. Вот один из них чуть колыхнулся, и Комаров отчетливо увидел поднятую ладонь – старший лейтенант торопил двигаться вперед.

Метрах в пятидесяти находился небольшой распадок, заросший колючим можжевельником. Узким изогнутым коридором он уводил за позиции немцев, и для всех оставалось загадкой, почему фрицы до сих пор не перегородили этот овражек колючей проволокой.

А может, они считали, что этот участок поля заминирован?

Первым в распадок скользнул командир. За ним, выждав секунд десять, проползли и остальные. Комаров двинулся последним. Этот участок дороги он помнил, как свою собственную ладонь. Сначала будут небольшие занозистые кусты, запросто рвущие одежду, но после первых тридцати метров с правой стороны появится небольшое углубление в откосе оврага, вот в нем можно и отсидеться.

– Не отставать! – негромко приказал Авдеев.

Ползти еще минут пятнадцать. Вряд ли будет много времени, чтобы оглядываться по сторонам. Тут, самое главное, не ободрать лицо о торчащее отовсюду рваное железо. Так что раньше чем через полчаса его не хватятся, а за это время он окажется очень далеко.

Прямо перед Комаровым, распластавшись на неровной земле ящерицей, полз двадцатидвухлетний сержант, которого месяц назад перевели к ним из штрафбата. Подвижный и ловкий, он умело лавировал между кустами и торчащими из земли железками и был естественной составляющей окружающей местности. Смелый до отчаянного безрассудства, он бесстрашно лез в самое пекло, а однажды просто из какого-то безумного озорства просидел на бруствере перед позициями немцев пятнадцать минут. Такой парень способен доставить противнику немало неприятностей.

Когда подошвы сапог сержанта растворились в ночи, Комаров приподнялся и юркнул в углубление. Затаившись в темной норе, ждал – не последует ли кто за ним. Тихо, ни шороха, ни чужого дыхания. Отдышавшись, чутко прислушался. Где-то далеко застрекотала пулеметная очередь, в ответ ей коротко и лениво рявкнул миномет. В состоявшейся перебранке не было ни злобы, ни азарта. Просто некоторая необходимость военного бремени – надо, так постреляем. Этот поединок напомнил Комарову переругивание деревенских псов, сидящих за высокими заборами. Вот один забрехал, давая понять, что сторож не дремлет, а ему в ответ, совсем не враждебно, а больше чтобы поддержать установленный порядок, звучит ответный лай, как бы тем самым предупреждая: «Бойся, неведомый злодей, охрана начеку!»

С немецкой стороны пролетел снаряд и разорвался где-то на нейтральной полосе перед первой линией окопов. Это уже посерьезнее, теперь надо ждать ответного выпада.

Не прошло и двух минут, как со стороны русских позиций открыли беглый артиллерийский огонь, заставив умолкнуть пулеметные трещотки.

Но опять-таки, в этой стрельбе отсутствовал должный кураж, не было и ярости, столь свойственной при атаке. Неведомый стрелок как бы утверждал: «Время позднее, вот переждем ночку, а там и повоюем».

Выждав минут пятнадцать, Комаров поднялся вверх по склону. Если судить по карте, то это разветвление оврага должно вывести его на немецкие позиции.

Было еще темно, но на горизонте узкой полоской уже пробился свет. Скоро совсем рассветет. Надо спешить.

Петр отшвырнул автомат, вытащил из кармана листовку, служившую пропуском на немецкие позиции, и, встав во весь рост, направился в сторону немецких укреплений. Он прошел уже метров триста, оставив позади два блиндажа, но его никто не окликнул. Где-то за спиной раздавалась гортанная немецкая речь, а впереди кто-то тоскливо наяривал на губной гармошке.

Первый немец, которого он встретил на своем пути, был худощавый солдат в очках с вытянутой физиономией (обычно именно такими рисовали немцев на пропагандистских листовках). С ведром в руке и без оружия он был весьма удачной добычей для разведчиков. Типичный «язык».

Застыв не то от страха, не то от удивления, он во все глаза смотрел на русского офицера, появившегося невесть откуда. Подняв руки, Комаров помахал над головой листовкой и, тщательно подбирая немецкие слова, сказал:

– Я – сын царского полковника. Я пришел сдаться в плен.

Оцепенение с немца сошло сразу, как только Комаров произнес последнюю фразу. Немец что-то быстро затараторил, помахивая пустым ведром, и тотчас на его оклик выскочило несколько пехотинцев с автоматами. Глядя на обступивших его фрицев, Комаров продолжал держать руки над головой и, помахивая листком, как белым флагом, продолжал говорить, стараясь как можно более четко выговаривать каждое слово:

– Я – сын полковника царской армии. Я пришел, чтобы сдаться в плен. Отведите меня к вашему командованию. Эта листовка является пропуском на ваши позиции.

Ефрейтор, стоявший рядом, осторожно, словно опасался какого-то подвоха со стороны русского солдата, вытянул у него из пальцев листовку, внимательно вчитался, после чего расслабленно кивнул:

– Гут!

### Глава 6. РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЙ ОТДЕЛ

Пошел второй год, как майор Томас Макс возглавил разведывательный отдел немецкой Восемнадцатой армии, дислоцировавшейся под Санкт-Петербургом. Дело знакомое, аналогичную работу ему приходилось выполнять в Греции. В то время ему казалось, что от греческих партизан не будет спасения, теперь он вспоминал о них как о мелких баловниках и осознавал, что служба в Греции была едва ли не самым лучшим периодом в его жизни. Море, вино, доступные женщины, возможность прекрасно провести время в свободные часы остались в прошлом. Здесь, на Восточном фронте, расслабляться было преступно, да и работы было не в пример больше. Приходилось допрашивать военнопленных, добывать новые данные о противнике, производить среди них отбор для дальнейшей работы с ними, полученные данные наносить на оперативную карту, пресекать возможную измену и дезертирство в немецких частях. А еще к этому нужно прибавить проведение обычных занятий с солдатами на тему, как следует относиться к местному населению и военнопленным.

А кроме того, существовали и служебные трения, которые нельзя обойти, когда на одном полигоне пасутся сразу несколько разведок, зачастую просто дублирующих работу друг друга. Неделю назад он нажил себе очень сильного врага из команды абвера-3. Данная служба по отношению к разведотделу всегда занимала подчиненное положение, но молодой офицер отчего-то возомнил себя едва ли не куратором отдела, и поэтому его пришлось поставить на место. И в довольно резких тонах. Но неприятность заключалась в том, что этот офицер пожаловался в штаб войсковой разведки, у которой всегда были сильные позиции в Берлине, так что следовало ждать неприятностей со дня на день.

Сейчас же ничего более не оставалось, как продолжать службу. Особое отношение следовало уделять перебежчикам: весьма хороший материал для информации. После допроса их отправляли в немецкий тыл для дальнейшей работы. Однако по-настоящему способных для разведки людей среди них было крайне мало. Таких приходилось тщательно выискивать, а потому едва ли не еженедельно Томас Макс разъезжал по пунктам сбора военнопленных и лично беседовал с возможными кандидатами, при этом не забывал просматривать донесения переводчиков, которые, по сути, были главными вербовщиками разведывательного отдела.

В этот раз на столе майора лежало восемь дел, дела шести рядовых и двух офицеров. Предпочтение всегда отдавалось командному составу в силу того, что офицеры, как правило, владели информацией, столь необходимой в оперативных условиях. С каждым из них уже успел побеседовать начальник разведывательного отдела Седьмой дивизии лейтенант Карл Шульц, одновременно являвшийся заместителем Макса. Весьма неглупый парень, к его мнению следовало прислушаться. Одного из перебежчиков, некоего Комарова Петра, он выделил особо. Что примечательно, именно на этого Комарова как на весьма перспективный материал для дальнейшей работы указала также тайная полевая полиция. А ведь они допрашивают перебежчиков в первый же час, и именно на их донесениях в отделе зачастую строят всю дальнейшую работу.

Весьма редкое единодушие, и оно настораживало. Правда, Карл Шульц, обладавший острым оперативным чутьем, отмечал, что показания Комарова следовало бы перепроверить, уж слишком самоуверенно тот держался на допросах.

В зоне действия советской Восьмой гвардейской дивизии у майора Томаса Макса работал весьма перспективный агент, заброшенный сюда еще задолго до боевых действий. В поселке, где он обосновался и работал на железной дороге, его принимали за своего человека. Пусть проверит, действительно ли Петр Комаров тот, за кого выдает себя.

Томас Макс достал ручку и быстро написал на листке бумаги: «Леснику. Навести справки о перебежчике из Восьмой гвардейской дивизии Петре Комарове. Выдает себя за сына полковника царской армии. Доктор».

Позвав адъютанта, протянул ему листки и коротко распорядился:

– В шифровальный отдел.

### Глава 7. СОРТИРОВОЧНЫЙ ЛАГЕРЬ

Сборные пункты представляли собой сущее столпотворение: военнопленные разных возрастов, национальностей, вероисповедания, по-разному относящиеся к существующему порядку. Скученность была неимоверная, невозможно было пройти, чтобы на кого-то не наступить. О гигиене говорить не приходилось, ее просто не существовало. Туалетом служил небольшой пятачок в углу зоны. Невозможно было подумать без отвращения о том, какое поднимется зловоние недели через две, когда солнце, окрепнув, оседлает отступающую зиму.

Отсутствовали бараки, в которых можно было бы укрыться от непогоды, на всей территории стояло только одно двухэтажное здание из темно-серого кирпича, на первом этаже которого размещалась караульная рота, а вот на втором, со сводчатыми окнами и ажурными решетками на них, располагалась администрация лагеря. Причем начальник лагеря, не желая замечать хаоса, развернувшегося у него перед глазами, выписал из Германии даже свою семью. Малолетние отпрыски, не смущаясь присутствия военнопленных, носились вдоль колючих ограждений, играя гильзами и прочим военным скарбом.


От холода Комарова спасала лишь тесная нора, вырытая кем-то из его предшественников. Он забился в нее с двумя такими же бедолагами, они спасали друг друга от стужи теплом своих исхудавших тел.

Ночью передвигаться по лагерю не следовало. Караул, засевший на вышках, стрелял из пулемета по любой двигающейся фигуре.

Через два месяца Комарова перевели в пересыльный лагерь. Там его встретила все та же скученность, но вот паек здесь был посытнее на целую рыбью голову.

Затем сортировочный лагерь, еще одна ступень вверх в иерархии военнопленных. Он размещался на окраине большого села, одной стороной колючие ограждения упирались в хвойный лес, неприветливый и темный, а другой уходили к веселой речушке, мелкой и каменистой.

В первый же час пребывания в сортировочном лагере на Комарова завели учетную регистрационную карту, в которую записали место его пленения, состояние здоровья, приметы, для чего-то внесли в карту даже девичью фамилию матери. Затем сделали фотографию и дактилоскопический оттиск указательного пальца.

Что самое странное, никакого разговора о его возможной работе на немецкую разведку не велось. Но глупо было бы считать, что о нем позабыли. Несколько раз Петр ловил на себе заинтересованные взгляды немецких офицеров, а старшина барака, дружески похлопывая по плечу, угощал его немецкими сигаретами, порой давал галеты.

Немцы – мастера вербовки, и обычно она начинается именно с таких мелочей, неприметных на первый взгляд.

В сортировочном лагере находилось человек восемьсот. Все пленные были разбиты на роты по национальностям и проживали в изолированных бараках. Перемещение по лагерю было строго ограничено. Режим был отлажен с немецкой педантичностью, умеющей учитывать всякую мелочь.

На окраине лагеря стоял отдельный барак для латышей (уж их-то никак к военнопленным не отнесешь), поговаривали, что через две недели они должны покинуть лагерь и влиться в соединение «Бранденбург-800». По сравнению с другими лагерниками они держались сплоченно и чувствовали себя за колючей проволокой, как у себя на хуторе. Даже похлебка у них была иной: Комаров видел, как в варево им подбрасывали мясо.

Соседом по нарам у Комарова оказался мужчина лет тридцати пяти. Представился он Гаврилой Варфоломеевым. Немногословный, с прямым взглядом, он умел внушить к себе уважение. Но более-менее дружеские отношения между ними завязались не сразу. Новый знакомый, приглядываясь к Комарову, поначалу неохотно говорил с ним, осторожно приглядывался.

Удивляться его недоверчивости не приходилось – лагерь был набит стукачами. У каждого пропагандиста, полицейского и начальника имелось с десяток осведомителей, которые докладывали о каждом слове лагерников. Потому-то дружбу пленные заводить не спешили, понимая, что каждое произнесенное слово доводится до сведения начальника лагеря. А уж тот умеет делать выводы. Неделю назад трое лагерников в частной беседе опрометчиво проговорились о том, что в третьем колене имели среди родственников евреев. А уже утром их вызвали из строя, посадили в крытый грузовик и увезли.

Больше их не видели.

Как позже выяснилось, новый знакомый Комарова был типичный хиви (в переводе с немецкого что-то вроде «добровольного помощника»). Работая шофером, Варфоломеев объездил весь север Германии, но после каких-то причуд судьбы был отправлен в сортировочный лагерь.

Здесь же в лагере жили и разжалованные полицаи, занимавшие два больших барака. Публика малоприятная, состоящая в основном из уголовников и бывших белогвардейцев, у которых были собственные счеты с Советской властью. Всех их называли оди, что означало – «полицейская служба».

Но самыми привилегированными были шума – «личный состав обороны». Прежде они принимали участие в карательных экспедициях. Жестокость была написана даже на их лицах, а потому с ними предпочитали не ссориться. Шума содержались отдельно от остальных – за двумя поясами колючей проволоки, с ними можно было пересечься только во время приема пищи. Но даже здесь для шума делалось исключение – их запускали первыми. Всем остальным приходилось терпеливо дожидаться у входа в столовую, пока наконец первые не съедят свою пайку.

Хиви не самая почитаемая каста в лагере. Кому-то надо драить полы и чистить туалеты, а лучше, чем добровольный помощник, этого никто не сделает. Варфоломееву еще повезло – умеет крутить баранку, чинить мотор. А большей части хиви приходилось быть на посылках у немецких солдат и убирать их казармы.

Первое слово было обронено только на четвертый день соседства, когда они успели насмотреться друг на друга и осознать, что от соседа угрозы не исходит. Но даже через месяц общения Петр Комаров знал о своем соседе немногое. Родом Гаврила был из Москвы, шоферил где-то в автоколонне. Женат. Правда, детьми не успел обзавестись. Выставлять напоказ душу в лагере было не принято, иное дело, если вопросы будут задавать в администрации.

Жизнь в бараке замирала в десять часов вечера, а потому времени было достаточно, чтобы пообщаться после отбоя. На соседних нарах покашливал Гаврила. Спать не хотелось.

– Знаешь, почему я перешел к немцам? – вдруг неожиданно спросил Варфоломеев.

– Почему?

– А потому что в плен попал! Куда деваться! – несколько повышенным тоном заявил он.

– Тише ты!

Комаров невольно обернулся на соседние нары, на которых тихо посапывал здоровенный хохол. Кажется, он ничего не слышал, но Гаврила очень рисковал, отважившись на подобное признание. Стукачу можно было бы заработать дополнительное очко и благодарственную запись в личное дело, стоило только ему заявиться с подобным сообщением к начальнику лагеря. На Варфоломееве можно было бы смело ставить крест – его тотчас переведут куда-нибудь в штрафной лагерь, откуда уже никогда не будет выхода.

Весь вопрос заключался в том, что Гаврила Варфоломеев был хиви, что подразумевало искреннюю, а главное, исключительно добровольную помощь рейху. А тут он признавался в том, что не сам сдался, а был захвачен в плен, а следовательно, автоматически терял предоставленные хиви преимущества.

– А чего мне оставалось делать? – прошептал он. – Не помирать ведь! Пришлось соврать, что ушел добровольно. Ладно, что особенно не копали. Вот что я тебе скажу: будь немцы поумнее да погибче, они бы выстроили свою политику по отношению к нам куда правильнее. Вот, скажем, взять хотя бы меня. Я у них в хиви был, но прежде чем до руля меня допустили, пришлось не один сортир вычистить. А моего согласия они спросили? Может, я не привык к тому, чтобы за кем-то дерьмо убирать! За быдло они нас держат! – вновь закашлялся Варфоломеев. Кашель был сухой, явно с легкими у него было не все в порядке.

– Так ты против немцев, что ли? – удивился Комаров.

Посмотрев по сторонам, Варфоломеев скривился:

– Не то чтобы против. Здесь тебе никто не скажет, что у него на душе. Никому верить здесь нельзя. Но политика немцев мне не нравится. Взять хотя бы Советский Союз. Что они хотят с ним сделать? Развалить его на части! Создают какие-то национальные формирования, которые только тем и занимаются, что режут русский народ. Я тут разговаривал с одним нацменом, – скрипнул он зубами. – Говорю ему, зачем ты мирных женщин-то убивал? И знаешь, что он мне ответил? Мол, чем больше мы убьем русских женщин, тем меньше они нарожают детей. Немцы обещают им независимость, так они тут же формируют свои правительства, а только они до этого еще не доросли! Сначала цивилизованными нужно стать.

По ходу разговора следовало бы поддакнуть, но Комаров воздержался, неопределенно хмыкнув. Разговор становился трудным. Гаврилу опасно было даже слушать, и по уставу лагеря о содержании разговора он обязан был немедленно доложить начальству.

– Вот скажи мне, для чего они хотят развалить Советский Союз? – Комаров только неопределенно пожал плечами. – А чтобы легче было прикарманить огромные территории России с ее немалыми ресурсами. А остальные и рады, думают, что независимость получат. А вот хрен им в дышло! – несколько громче сказал Варфоломеев и показал кукиш. Хохол, лежавший на соседних нарах, примолк. Поворочался малость, да и опять засопел. – Никакой независимости им не достанется. Немцы на них такое ярмо повесят, что им останется только ассенизаторами служить у чистокровных арийцев. – Варфоломеев говорил зло, нервно, трудно было поверить, что так может рассуждать обыкновенный хиви. – При Сталине, конечно, это не жизнь. – Он вдруг умолк, было видно, что ему есть чего вспомнить. – Насмотрелся я на них, – зло процедил он сквозь зубы. – Вот что тебе хочу сказать: нам с Гитлером по пути до тех самых пор, пока Сталина не свалим. А потом мы по другой дороге пойдем. С тех земель, которые он себе прибрал, мы обязательно его вытурим! Устроим свое государство без коммунистов. А то ведь они дышать не дают!

Петр слушал Варфоломеева затаив дыхание – за одни только эти слова им могла бы всерьез заинтересоваться разведка СД.

А уж она умеет выкручивать руки.

– Ты обрати внимание, что немцы делают? – откашлялся Гаврила в кулак. – Создают национальные формирования. Возьми хотя бы батальон «Бергман». Кто в нем служит? Грузины, азербайджанцы, выходцы с Северного Кавказа. Немцы составляют только командный состав. И куда потом отправляют это формирование? В Россию! С которой их ничего не связывает. Позверствовали на чужой территории и возвращаются на базу отдыхать. – Варфоломеев закашлялся. В какой-то момент Комарову показалось, что кашель его задушит, но ничего, откашлялся – и вновь с жаром заговорил: – А легион крымских татар! А эстонская дивизия! А легионы украинских националистов! Немцы даже не своими руками хотят задушить Россию, а руками вот этих самых отщепенцев!

– Мне кажется, что ты о себе чего-то недоговариваешь. Непростой ты мужик.

– А может, я и в самом деле непростой, – вздохнул Гаврила неопределенно.

– А ты не боишься, что я тебя сдам? – спросил Комаров. – Здесь ведь агентов через одного. Каждый хочет жить, а потому выслуживаются. Это не Россия, тебя здесь могут сдать с потрохами только за одно «доброе» слово от старосты барака.

– Ты не сдашь! – уверенно ответил Варфоломеев. – Или тогда я в людях совершенно ничего не понимаю.

– Для обычного шофера ты необыкновенно здраво рассуждаешь, – усомнился Комаров. – Давай я тебе кипятка принесу, что-то кашель у тебя какой-то нехороший.

– Вот за это спасибо, а то меня всего колотит.

Комаров налил из бака кипятку и принес его Варфоломееву. Тот пил крохотными глотками, наслаждаясь теплом.

– Ладно, давай спать, – отставил он кружку. – Уверен, что утром несколько человек доложат старосте, что мы с тобой шушукались до полуночи.


Следующий день начался, как и обычно, с подъема в шесть часов утра. После Комарова вызвал к себе начальник лагеря штурмбаннфюрер Хофмайер.

Черная эсэсовская форма необыкновенно шла к его долговязой фигуре. Он был молод (не более тридцати лет), хорош собой и наверняка нравился женщинам. По тому, как он разговаривал, было понятно, что он получил хорошее образование. В его кабинете стоял старинный рояль, конечно же, не для мебели, – Комаров не однажды слышал, как из корпуса раздаются чарующие звуки вальса. Поговаривали, что родом начальник лагеря был из Австрии, родился в семье иммигрантов, выехавших из России еще до революции. Вот отсюда и безупречное знание русского языка.

Оказавшись в кабинете начальника лагеря, Комаров вытянул руки по швам, как и требовал устав, приподнял голову. Позади, с дубинкой в руках, застыл рыжий конопатый эстонец из лагерной полиции.

– О чем с вами говорил Варфоломеев? – спросил штурмбаннфюрер.

Лагерь был сборный, подавляющее большинство содержащихся здесь пленных согласились служить немцам добровольно, но отчего-то полицейские расхаживали по территории лагеря с дубинами и немилосердно охаживали каждого, кто, на их взгляд, не поприветствовал их должным образом.

Пожав плечами, Комаров сказал:

– О пустяках… Говорил про родителей, которые остались в Москве. Очень жалел, что не успел обзавестись детьми, а теперь уже не до этого.

– Он выражал свои политические взгляды? – допытывался Хофмайер.

– Говорил, что Сталин ведет Россию в тупик. Что Советскому Союзу конец. Что Советы не продержатся и года. – Пожав плечами, Петр добавил: – Об этом все у нас говорят.

Штурмбаннфюрер очень любил свою форму. Сидя за столом, он то и дело посматривал на безукоризненно черные рукава. У канта оказалась какая-то крохотная соринка. Взяв ее двумя пальцами, он сдунул ее, после чего спросил:

– О чем вы еще разговаривали?

– Варфоломеев очень хотел бы вернуться в свою часть, чтобы помочь вермахту в победе над Сталиным.

Сухощавый, высокий, с густыми волосами, начальник лагеря напоминал мифологического арийца, какими их изображали художники рейха. Но держался он просто, вежливо обращаясь к военнопленному на «вы».

– Велись ли разговоры о евреях?

– Никак нет, господин штурмбаннфюрер.

По тому, как сузились глаза Хофмайера, Комаров догадался, что их разговором тот не удовлетворен.

– Почему же вы тогда так поздно уснули?

– Варфоломеев заболел, кашлял сильно, я ему кипятка приносил. Вы бы посмотрели, что с человеком, а то ведь загнуться может.

– Не беспокойтесь, мы уже давно за ним присматриваем. Кажется, вы добровольно сдались в плен?

– Точно так, господин штурмбаннфюрер.

– И чем же вас не устраивала Советская власть? – Тонкие красивые губы Хофмайера брезгливо дернулись. – Она ведь вас воспитала, растила, кормила, поила. А вы решили ее бросить. Некрасиво!

– Лучше бы меня воспитывал кто-нибудь другой, – хмуро заметил Комаров. – Я пострадал от Советской власти. Мой отец – царский полковник, вот поэтому я всю жизнь терплю несправедливость.

– Вы ведь учились в школе? – неожиданно спросил начальник лагеря.

Настоящая фамилия Хофмайера была Смысловский, – но он, как и многие неарийцы, предпочел иметь немецкие имя и фамилию.

– Приходилось, – чуть смешавшись, ответил Комаров.

– А разве вас советская школа не учила тому, что мать бросать нехорошо? – с укором спросил Хофмайер.

– О чем это вы? – нервно сглотнув, спросил Петр.

Он услышал за спиной легкое поскрипывание половицы. Ему даже показалось, что в этот самый момент полицейский, стоящий за его спиной, примеривается к нему дубинкой. Но удара не последовало.

– А вот о чем. На допросе в полевой полиции вы утверждали, что вы сын полковника царской армии. Однако мы навели о вас справки. – Он поднял шифрограмму, переданную ему Томасом Максом, и продолжил: – Так вот, вы не сын полковника царской армии. У вас самое обычное происхождение, так сказать, рабоче-крестьянское. Настоящая ваша фамилия – Таврин. Что вы на это скажете?

Вот она, фильтрация. Началось! После двух месяцев вынужденного безделья и ежедневного промывания мозгов немецкой пропагандой невольно возникает ощущение, что ты никому не нужен, что о тебе позабыли, но в действительности это не так, и каждый твой шаг четко контролируется и фиксируется десятками агентов-лагерников. А слова, пусть даже произнесенные невпопад, тщательно фиксируются и подшиваются в личное дело.

Несколько дней назад, вот после такой милой беседы с начальником лагеря, во двор вывели двух военнопленных и расстреляли перед строем, предварительно объявив, что они являются агентами русской разведки.

Смущенно улыбнувшись, Комаров сказал:

– Верно, я не сын полковника… Боялся, что со мной разбираться не будут и сразу же расстреляют. О тайной полиции я тоже наслышан. А царских офицеров немцы уважают.

– А может, здесь совсем другое? Сын царского полковника – это определенная гарантия благонадежности, так сказать, почти готовый материал для вербовки. На него даже не нужно тратить время пропагандистам, остается только загрузить полезными знаниями и навыками и отправить в тыл к русским осуществлять диверсии. Весьма неплохая легенда для русского шпиона!

– Господин штурмбаннфюрер, неужели вы думаете, что я русский шпион! – подался вперед Комаров и тут же получил ощутимый удар дубинкой по плечу. Как же он мог забыть об эстонце, стоящем за спиной!

– Ладно, об этом мы еще поговорим… Сколько времени вы находились на фронте?

– С полгода будет, – доложил Комаров.

– Это срок. Почему же вы не перешли на нашу сторону раньше, если так не любите Советскую власть?

– Даже не знаю, как начать…

– Как есть.

– Поверите ли… – заметно волнуясь, замялся Комаров.

– Мы должны не только верить, но еще и проверять сказанное. Работа у нас такая. Итак, о чем пойдет речь? – поторопил Хофмайер. – Слушаю!

– Мне пришлось трижды сидеть при Советах. Я испытывал гонения.

– За что же вас сажали? Обычная уголовщина?

– Не совсем… Я работал бухгалтером, была кое-какая растрата на производстве.

– И каждый раз вы сидели за растрату?

– Точно так. У меня это лучше всего получается.

– А может, у вас просто любовь к деньгам, господин Комаров? Кхм… И это вы называете гонениями? В каком городе, на каком предприятии вы работали в последний раз? – сухо поинтересовался штурмбаннфюрер и, махнув рукой, велел выйти стоящему в дверях эстонцу. Серьезный разговор свидетелей не терпит.

Эстонец молча вышел.

– Последний раз в Ростове, на заводе «Электроприбор».

Штурмбаннфюрер ничего не записывал, очевидно, где-то рядышком бобины наматывали магнитную пленку, фиксируя каждое слово.

– В каком году это было?

– В тридцать восьмом.

– Когда вас посадили в первый раз?

– Первый раз меня посадили в тридцать четвертом. Просидел недолго – сбежал!

– Похвально. Для разведчика это подходящее качество. Что было дальше?

– Потом посадили в тридцать седьмом, но попал под амнистию. Затем посадили уже перед самой войной. Дали пятнадцать лет. Когда мы пошли в баню, то я разобрал часть стены и опять сбежал. Потом раздобыл документы на имя Петра Ивановича Комарова. Так и жил по ним, пока меня не призвали в армию. Признаюсь, может быть, и дальше бы служил, но встретил на позиции своего соседа по дому. Он меня знал еще под настоящей фамилией… Когда мне сказали, что я должен явиться в особый отдел, то я сбежал к вам. Чего же так просто подыхать-то!

Хофмайер выглядел задумчивым.

– Тоже верно… Какая же в таком случае ваша настоящая фамилия?

– Таврин.

– Мы проверим все, что вы нам сказали. Вы готовы помочь рейху в победе?

– Разве у меня есть выбор?

– Тоже верно. А теперь садитесь за стол. – Комаров сел. – Вот вам чистый лист бумаги. Ручка. Пишите.

– Что писать? – удивленно посмотрел Комаров на начальника лагеря.

– А писать, друг вы мой любезный, нужно исключительно только правду. Я, Петр Иванович Таврин, добровольно сдался в плен воинскому немецкому соединению номер триста восемнадцать. Успеваете? – заботливо поинтересовался Хофмайер.

– Так точно, господин штурмбаннфюрер! – с готовностью отозвался Петр.

– Для того чтобы воевать рука об руку… – улыбнувшись, Хофмайер добавил: – Наше руководство любит всякие образы… с немецкими солдатами против Советов и Сталина. Хотел бы продолжить свою учебу в одной из диверсионных школ на территории Германии. В конце этой фразы желательно поставить восклицательный знак. А слова «диверсионная школа» не помешает подчеркнуть двумя жирными линиями. Для вас это ровным счетом ничего не значит, а наше руководство всегда подмечает подобные мелочи. Так что, когда мы с вами встретимся после победы, вы мне еще спасибо скажете. Написали?

– Да.

– Можно добавить что-нибудь от себя. Сделать какое-нибудь заявление. Будет считаться, что это порыв вашей души. Ну, например, готов давить советскую гадину всюду, где бы я ее ни встретил.

Подняв глаза, Комаров напоролся на острый взгляд начальника лагеря.

– Так и напишу, господин штурмбаннфюрер! – Петр склонился над листком бумаги.

– Распишитесь и поставьте дату.

Комаров размашисто расписался.

Вытянув у него листок бумаги, Хофмайер удовлетворенно кивнул:

– Вот теперь полный порядок. У вас блестящие перспективы, господин Комаров, – широко улыбаясь, сказал он.

– А что будет дальше?

– А дальше, если вы действительно тот, за кого вы себя выдаете… Принесете присягу на верность фюреру и вермахту, и вас ожидает сытая жизнь немецкого солдата! – Хофмайер вложил листок бумаги в довольно пухлую пупку. – Это ваше досье. – Комаров едва удержался от возгласа удивления: «Интересно, что они там понаписали про меня!» – В какой бы лагерь вы ни направлялись, оно всегда будет следовать за вами.

– Так, значит, меня скоро переведут в другой лагерь?

– Некоторое время вам придется еще побыть здесь. А вот дальше действительно последует перевод. Но вот куда – это военная тайна, – хитро сощурился Хофмайер. – Можете идти.

Когда за Комаровым закрылась дверь, штурмбаннфюрер быстро написал на листке бумаги: «В отдел 1Ц майору Томасу Максу. Прошу проверить, действительно ли Петр Комаров (Таврин) работал бухгалтером в 1938 г. на заводе „Электроприбор“ в Ростове. Штурмбаннфюрер Хофмайер».

### Глава 8. СЕПАРАТНЫЙ ДОГОВОР

Несмотря на прохладу, начальник управления стратегических служб генерал-майор Донован вышел из Капитолия в одном легком сером пиджаке. Весьма легкомысленный поступок для марта. Даллес, дожидавшийся его на выходе, был одет по сезону – длинное пальто из толстого драпа, на голове фетровая шляпа, а чтобы грудь не остудил сильный промозглый ветер – теплый меховой шарф.

Поначалу Даллес подумал, что Донован решил пригласить его в Капитолий, чтобы продолжить беседу в теплом кабинете, но тот неожиданно повел его в сторону парка, не замечая порывистого ветра, размашисто хлеставшего по лицу.

Заложив руки за спину, некоторое время они шли молча, совершенно не замечая непогоды. Неожиданно Донован резко развернулся:

– Вы, кажется, встречались с Гитлером?

Весьма неожиданное начало. Кому же об этом знать, как не самому начальнику стратегических служб?

В 1926 году Аллен Даллес уволился с государственной службы и перешел в преуспевающую контору на Уолл-стрит. Но это совершенно не означало, что он находился вне государства, все это время он выполнял поручения правительственных кругов США, которые использовали его обширные связи в европейских банках и в инвестиционных компаниях. А с Гитлером он встречался в апреле 1933 года, опять же по просьбе Министерства иностранных дел. Ведь дипломатам весьма важно знать, с кем в ближайшие годы им придется вести переговоры. Именно для этих целей на основании наблюдений многих людей составляется психологический портрет политического лидера. В дальнейшем это очень помогает дипломатам выработать подобающую линию поведения.

Аллен Даллес составил тогда первую докладную записку о встрече с Гитлером, щедро поделившись своими личными впечатлениями, которые впоследствии были прочитаны первыми лицами государства, тщательно проанализированы, после чего материалы были подшиты в папку «Адольф Гитлер» и сданы на хранение в секретный отдел Капитолия.


– Да, это было одиннадцать лет назад.

– И как вам показался Гитлер?

– Хм… Я уже писал об этом в своей докладной.

– С докладной я знаком, меня интересуют, как бы это выразиться поточнее, ваши интонации.

– Ну, если так… Вопрос непростой. Но что именно вас интересует: Гитлер как человек или как государственный деятель? – уточнил Даллес, посмотрев в строгое лицо начальника управления.

– О том, какой он политик, в последнее время сказано довольно много. Меня больше интересуют его человеческие качества. Скажем так… какой он в быту?

– Ну-у, – замялся Даллес, – боюсь, что мой ответ вас может шокировать.

Донован улыбнулся:

– Ничего, я привычный.

– Ну, хорошо. Гитлер-политик и Гитлер-человек – это совершенно два разных типа. Я бы даже сказал, что они в некотором смысле – антиподы. Гитлер-политик, бескомпромиссный, недоверчивый, безжалостный, для которого целые народы служат всего лишь гумусом для его целей. Он верит в свое провидение и предназначение. У него невероятно сильная харизма, даже самые волевые люди в его присутствии теряются и попадают под влияние его личности. Гитлер обладает невероятным даром убеждения, умеет воздействовать на толпу, и даже самый скептический ум не способен противостоять его напору и аргументам. Он считает себя гением, такого же мнения о нем все те, кто ежедневно находится с ним в контакте. Как человек… это уже сложнее. К своему ближайшему окружению он необычайно внимателен и добр. Окружающие платят ему тем же самым. Гитлер не переносит одиночества и предпочитает, чтобы рядом с ним постоянно кто-то находился. Даже обедает он в большой компании. За столом предпочитает непринужденные, ни к чему не обязывающие беседы. Любит над кем-нибудь подтрунивать и шутить. Но всегда это делает безобидно и по-доброму. Обожает животных, особенно собак, проводит с ними массу времени, а со щенками может возиться часами. Очень любит лично дрессировать собак, и это у него очень хорошо получается. Весьма внимателен и нежен к женщинам. Обожает свою Еву Браун…

– Вы нарисовали портрет милейшего человека, вот только это впечатление портят газовые камеры, в которых он сжигает бедных евреев. Вы ведь участвовали в переговорах в Стокгольме? – чуть понизив голос, спросил Донован.

Не было ничего удивительного в том, что разведки враждующих армий всегда пребывают в некоем контакте – находятся вопросы, которые легче решить через профессиональных разведчиков, нежели через военных и политиков.

Встреча в Стокгольме была как раз из числа тех, когда слово дают разведке.

Операция была секретная, о ней знал только самый узкий круг лиц, но Донован входил в число посвященных. На немецкую разведку вышла МИ-6 с предложением от английского правительства заключить с немцами перемирие, но главным условием соглашения являлась отставка Гитлера. Узнав об этом, Адольф Гитлер пришел в ярость и немедленно отозвал свою делегацию, запретив Риббентропу любые контакты с англичанами.

Даллес на секунду задумался, после чего ответил с милой улыбкой (кому надо, тот поймет):

– Я об этом ничего не знаю.

– Все правильно, другого ответа я от вас и не ожидал. Вы поступаете, как настоящий разведчик. Возможно, что последующего разговора не случилось бы, ответь вы по-другому. Что вы можете сказать о русской армии?

Донован всегда умел удивлять. Даллес старался не выглядеть обескураженным. На подобный вопрос сподручнее отвечать главам государств, руководителям дипломатических миссий или хотя бы командующим армиями. То есть всем тем, кто владеет полной информацией. А что может сказать он, рядовой разведчик и бывший дипломат?

В разговоре с высоким начальством важно не теряться от неожиданного вопроса и уметь быстро подобрать подходящий ответ:

– Я думаю, что русские сильны как никогда. Может быть, сейчас это самая лучшая армия в мире.

– Вы правильно считаете, – неожиданно легко согласился Донован. – И если их не остановить в ближайшее время, то они пройдут через всю Европу, как раскаленный нож сквозь масло. А нам это может очень неприятно аукнуться в будущем.

– Вы рассуждаете, как стратег.

– Такова историческая реальность.

Даллес чувствовал, что начинает мерзнуть, а Донован даже не пытался застегнуть пиджак, полы которого немилосердно трепал ветер. Скрестив руки на груди, он хитровато улыбался.

– Наша главная задача состоит в том, чтобы помешать дальнейшему усилению нашего потенциального врага. Война не будет продолжаться бесконечно, скоро она закончится. Русские, не считаясь с потерями, продолжают идти вперед. Возможно, вам мои слова могут показаться кощунственными или, по крайней мере, странными, но хочу заметить, что Америка и Британия заинтересованы в сильной Германии. Во всяком случае, в Европе она будет хорошим сдерживающим фактором для русских солдат. На наш взгляд, было бы правильным не доводить войну до полного разгрома немцев, а остановить продвижение русских войск где-нибудь на границах с Германией.

– Но весь вопрос заключается в том, захотят ли этого русские? Насколько мне известно, они хотят «загнать зверя в его собственное логово». Во всяком случае, они так изъясняются.

– Я вас понимаю… Но ведь, кроме интересов Сталина, существуют еще интересы и планы других стран, и Россия с ними должна считаться. Вы согласны с этим?

– Безусловно.

– Так вот, мы должны помешать натиску русских. И вот теперь я хочу спросить у вас, на кого вы могли бы выйти из правительства Гитлера, с кем можно было бы вести серьезные переговоры?

– Я неплохо знаком с Риббентропом. Долгое время он проживал в Канаде. Имеет даже канадское гражданство, а в свое время даже играл в хоккей за сборную этой страны.

– Вот как? – удивился Донован. – Я об этом ничего не знал.

– Так что если оставить некоторые условности, то можно сказать, что он наш.

– А вот здесь вы ошибаетесь, – Донован покачал головой. – Риббентроп фанатично предан Гитлеру, совершенно не случайно, что он занимает пост министра иностранных дел Германии. Вы слышали о том, что на коронации английского короля в Лондоне Риббентроп приветствовал его «Хайль Гитлер»?

– Слышал, – сдержанно отозвался Даллес.

– Вот видите, а это о многом говорит. Нужно будет воспользоваться его фанатичностью и попробовать убедить его в том, что нужно устранить Сталина. Не будет Сталина, не будет войны. В России после его смерти будет сформировано новое правительство, с которым можно будет заключить мирное соглашение на выгодных для Германии условиях. А потом, весь советский режим держится только на одном человеке, на Дядюшке Джо! Не будет Сталина, не будет и Советского Союза. Риббентроп должен будет убедить свое руководство, что надо немедленно ликвидировать Сталина. Любой ценой.

– Они могут потребовать от нас каких-то уступок.

– Мы можем пообещать Риббентропу, что, как только Сталина не станет, Германия получит от нас безоговорочную политическую и финансовую поддержку, – кивнул он в сторону Белого дома. – Вы сумеете найти такого человека, который переговорил бы с Риббентропом?

– Думаю, что такой человек у меня есть, – уверенно кивнул Даллес. – А почему бы нам самим…

– И вот еще что, – перебил его Донован, – только не надо спрашивать у меня, почему нам самим не устранить бы Сталина. – Даллес едва заметно улыбнулся. – Это должны сделать немцы, чтобы как-то обелить себя перед историей. Это во-первых. А во-вторых, информацию такого рода невозможно долго держать в секрете, русские довольно быстро узнают о наших действиях, направленных против Сталина. Мне бы не хотелось детально вдаваться в эту тему, здесь слишком много подводных камней.

– Я вас понял…

– Но это только первая половина дела. Вторая заключается в том, чтобы устранить Гитлера. Не секрет, что в самой Германии уже давно зреет недовольство его политикой, найдутся и люди, которые будут способны его устранить. Важно только внушить им, что если Адольф Гитлер останется у власти, то никакого соглашения ни с американцами, ни тем более с англичанами у них не получится. После ликвидации Гитлера немцы немедленно должны будут создать правительство, с которым мы и будем впоследствии вести все переговоры, невзирая на протесты русских. Как вы думаете, с кем лучше вести переговоры по поводу устранения Гитлера?

А ведь Донован изрядно продрог: его лицо приобрело синюшный оттенок, а на шее проступила «гусиная кожа». Теперь Даллес понимал, почему тот не пригласил его к себе в рабочий кабинет, да и просто не пожелал обсуждать щекотливую тему в самом здании – опасался элементарного прослушивания. А здесь, на лужайке, вряд ли могут быть установлены микрофоны. Даже если предположить немыслимое, что они вмонтированы куда-нибудь в дорожки, то сильный ветер не позволит услышать содержание разговора. Так что ветер был их невольным союзником, да и в непогоду они вышли неспроста. Вот только непонятно, почему он не накинул на плечи пальтишко.

– Лучше всего на эту роль подходит Канарис, – уверенно ответил Даллес. – Я лично знаком с ним. И смею надеяться, что у нас установились добрые отношения.

– Что он за человек?

– Фридрих-Вильгельм Канарис прирожденный разведчик, но при первой встрече не производит подобного впечатления. Канарис очень маленького роста, метр шестьдесят, щуплого телосложения, сухощав, с густой седой шевелюрой. Имеет скверную привычку отвечать вопросом на вопрос. Некоторых это просто бесит! Я бы даже сказал, что он патриот Германии и что совершенно точно противник нацистского режима. В абвере таких, как он, много. Кроме профессиональных качеств, он подбирал людей со взглядами, схожими с его взглядом.