Евгений Сухов
ГОСПОЖА ТРЕХ ГАРЕМОВ

Часть первая
ВОЗВРАЩЕНИЕ САФА-ГИРЕЯ

Джигит и Бике

Нескладным подростком рос Кучак. Тощие плечи выпирали из-под казакина[1] острыми углами, а руки, подобно плетям, висели вдоль долговязого тела. Однако в нем сразу угадывался характер настоящего джигита: юноша был таким же горячим, как июльское солнце, он не терпел насмешек и частенько наказывал обидчика плетью.

Прошло время. Кучак возмужал. Не узнать теперь в этом ладном джигите прежнего мальчонку. Аллах наделил его недюжинной силой и выносливостью. Юноша мог не сходить с коня сутками, забывая о пище и воде.

Кучаку шел восемнадцатый год. Самое время присмотреть невесту. Девушки поглядывали в его сторону, а эмиры[2] из старейших родов Крымского ханства видели в молодом Кучаке подходящего жениха для своих дочерей: и знатен, и лицом пригож, и статью не обделен.

Именно в это время отец доверил Кучаку настоящее дело – поставил его во главе отряда уланов[3] сопровождать караван верблюдов с шелком и золотом, который шел из Бахчэ-Сарая ко дворцу мурзы [4] Юсуфа, самого влиятельного вельможи Ногайской Орды.

Здесь, во дворце Юсуфа, Кучак впервые повстречал Сююн-Бике. Юная дочь мурзы в окружении нянек порхала между цветущих яблонь, и он решил, что само провидение послало его сюда. Джигит старался быть всюду, где появлялась прекрасная бике[5] во дворце ногайского мурзы, на веселых степных праздниках, многошумном базаре. Кучак стал ее тенью, но красавица совсем не замечала юношу, как всадник не замечает травы, которую топчет его конь.

Есаул Мамед, один из приближенных вельмож мурзы Юсуфа, заметив восторженный взгляд крымчанина, попытался предостеречь его:

– Такого юношу, как ты, трудно не заметить, Кучак. И юная бике спасает тебя. Всего лишь один ласковый взгляд Сююн-Бике в твою сторону может стоить тебе головы.

Кучак не догадывался о том, что девушка сама искала встречи с юным джигитом. Не однажды она порывалась отправить за ним одну из своих нянек, но всякий раз гордость оказывалась сильнее.

Как звезды встречаются с луной, так неизбежно должно было состояться свидание двух любящих сердец.

Встреча произошла в степи, когда Сююн-Бике в окружении стражников скакала на белом жеребце. Кучак возвращался из караван-сарая[6] и мысленно поблагодарил судьбу, что в этот миг оказался в степи. Сейчас Сююн-Бике показалась ему особенно красивой: длинные волосы, собранные во множество косичек, трепал ветер, а на смуглых щеках проступал румянец.

Неожиданно девушка резко осадила коня и, указав на Кучака плетью, повелела:

– Приведите его ко мне!

Дюжина стражников, подгоняя жгучими нагайками низкорослых степных лошадок, бросилась наперегонки выполнять каприз дочери мурзы Юсуфа. Кучак уже было повернул коня, но потом передумал – не подобает сыну уважаемого эмира походить на трусливого джейрана[7]. Джигиты действовали дерзко: одна пара рук ухватила под уздцы его коня, а другие уже стягивали юношу с седла.

Кучак яростно отбивался, и плетеная нагайка рассекала лица, полосовала спины, рвала одежду на стражниках мурзы Юсуфа. Казаки[8], утирая кровь с разбитых щек, все более свирепели, наконец они заломили Кучаку руки и поволокли его к Сююн-Бике.

Степная царевна сверху вниз смотрела на поверженного юношу.

– Колени преклони перед госпожой. Безумец, покажи свою покорность, – оробев, подсказывала стража.

– Развязать его! – коротко приказала юная бике.

Казаки освободили Кучака от пут и подтолкнули его к госпоже.

– А ты красив, я уже начинаю жалеть о своей предстоящей свадьбе с казанским ханом, – рассмеялась девушка, а потом, хлестнув коня, поскакала в степь, увлекая за собой покорную стражу.

Кучак рукавом казакина вытер с губы кровь. Теперь он начинал понимать, что поменял бы свободу на плен у красавицы. Вороной конь пухлыми губами уткнулся в лицо хозяина, поторапливая его домой. Когда Сююн-Бике скрыл окоем, юноша вдел ногу в стремя и легко вскочил в седло.

На следующий день у караван-сарая Кучака остановила престарелая женщина:

– Ты – Кучак?

– Да, – удивленно ответил юноша.

– Моя госпожа Сююн-Бике велела передать, что хочет встретиться с тобой и ждет тебя, юноша, после захода солнца во дворце ее отца.

– Скажи госпоже, что я буду непременно, – с трудом поверил в свое счастье юный Кучак.

Он едва дождался вечера, а когда наконец уставшее солнце отправилось за край степи на ночлег, крымчанин посмел явиться во дворец мурзы Юсуфа.

Сююн-Бике предстала перед Кучаком такой же таинственной, как наступившая ночь, и в легкой летней беседке дворца он сумел вырвать у нее тайный и оттого еще более сладостный поцелуй.

– Ты смел, – одобрила девушка.

– Твоя красота способна вдохновлять на подвиги!

– О! Ты еще и речист!

– Ты прекрасна, словно майский тюльпан, – с жаром уверял Кучак.

– Говори дальше, юноша, – прижималась Сююн-Бике к груди возлюбленного, – я хочу тебя слушать.

Кучак остался во дворце до утра…

– Поклянись, что никогда не забудешь меня, – прошептала девушка.

– Клянусь, моя госпожа, – поцеловал Кучак обнаженную ступню Сююн-Бике. – Клянусь явиться по первому твоему зову.

– Я буду помнить эти слова, а теперь ступай.

Сююн-Бике готовилась к свадьбе.

Впереди была долгая дорога.

Кучака включили в число сопровождающих. Не придумать худшей пытки для влюбленного юноши, но желание быть рядом с обожаемой женщиной заставило его следовать за повозкой, в которой ехала будущая казанская госпожа.

Кучак весь длинный путь ехал рядом с кибиткой Сююн-Бике в надежде увидеть любимую. Но он сумел разглядеть девушку только однажды, когда она приподняла занавеску, чтобы полюбоваться закатом.

– Сююн-Бике встречает сам казанский хан, – тревожно и весело пробежало по каравану.

Джан-Али узнать было нетрудно: среди окружения он выделялся богатой одеждой и красивым оружием.

– Как ты жалок, хан, – прошептал оглан[9] Кучак, разглядывая его невысокую фигуру.

Сююн-Бике, поддерживаемая под руки мурзами, сошла на траву и по ковровой дорожке пошла навстречу будущему мужу и господину. Девушка обернулась только однажды, и ее глаза, разглядев среди многих всадников статную фигуру Кучака, увлажнились.

Первейшая жена

Сююн-Бике поразило богатство города. Перед его достатком меркла Ногайская Орда, а столица ее, Сарайчик, казалась девушке теперь всего лишь небольшим улусом[10].

Джан-Али жил в каменном просторном дворце. Казанские эмиры и мурзы одевались в дорогие шелковые и парчовые одежды, щедро украшенные жемчугом и золотом. Женщины ходили в длинных платьях, усеянных бисером и золотыми монетами.

Сююн-Бике жила ныне в высоких палатах, роскошь и убранство которых уступали разве что дворцу самого султана Сулеймана. Юной бике прислуживали десятки служанок, ее желания немедленно исполнялись, как распоряжения самого хана. Она ни в чем не знала отказа: будь то красивый, расшитый золотыми нитями казакин или породистый арабский скакун.

Но сама Сююн-Бике не изменилась. Она оставалась прежней озорной девушкой и, подобно бесшабашному мальчишке, могла скакать по песчаному берегу Итили[11] на резвом аргамаке. Эти проказы красавицы вызывали улыбки простых казанцев и недоумение эмиров и мурз.

Неделю город гулял на свадьбе хана. Самый последний бедняк считал себя сопричастным к радости молодых. Потчевали даже узников, томившихся в зиндане[12]. И во всем ханстве на время свадьбы были прекращены раздоры между эмирами.

На следующий день после праздника из Московского государства прибыл гонец и привез грамоту от великого князя Ивана Васильевича. В этот раз она отличалась немногословностью: «Рад за тебя, брат мой, царь казанский Джан-Али. Слыхал, что супруга досталась славная. Надеюсь, что ничто не сможет омрачить нашей дружбы. Правь на земле Казанской вольно, как некогда правил в городе Касимове. А еще, брат мой, хочу тебе посоветовать держаться подалее от Крыма. Ибо эти ироды земли наши разоряют и много люда русского в полон берут, а потом торгуют им в городах своих, словно скотом бессловесным. А наша дружба не будет тленной и укрепит камень. Кланяюсь на том».

Джан-Али ответил на грамоту в тот же вечер:

«Здравым будь, брат мой, великий князь и государь всея Руси Иван Васильевич. Ласку твою, когда сидел на столе в Касимове, я не позабыл и землей Казанской управлять намерен так, как ты мне наказывал. Жену, по совету твоему, взял из Ногайской Орды. И пусть наше братство станет на том еще крепче. Еще тебе хочу сказать, что повезло мне с женой: телом прекрасна и умна. А на том кланяюсь тебе, брат мой. Хвала Аллаху!»

Отряд Сафа-Гирея находился в ста верстах от Казани.

Выгнанный отовсюду и преследуемый братьями, Сафа-Гирей решил искать спасения в Казанском ханстве, которым когда-то правил.

Не задалось тогда его ханствование, он был изгнан, и, казалось, обратная дорога заросла сорной травой, но казанцы, позабыв былую немилость, восторженно встретили его у стен кремля.

Молодой Джан-Али встретил Сафа-Гирея, как доброго гостя. Парной бараниной было накормлено все его немногочисленное воинство. Лошади в конюшне стояли напоены и сыты. Сам же Сафа-Гирей, утомленный от перепалок со старшими братьями и усталый после долгого перехода, нашел приют на огромных подушках в опочивальне самого хана.

– Наложницу для почтенного гостя, – раздался в женской половине голос черного евнуха, и в покои Сафа-Гирея слуги ввели юную прелестницу.

А уже утром, усталый от любви, разнеженный мягкими пуховыми подушками, гость завел нехитрый разговор с семнадцатилетним казанским ханом:

– Спасибо тебе, брат мой Джан-Али. Уже две недели мои люди не знают покоя, а кони отвыкли от сытного корма. Я должник твой и призываю Аллаха в свидетели.

Джан-Али, как и подобает радушному хозяину, из кувшина налил гостю густого пенящегося кумыса.

– Мы с тобой друзья и должны помогать друг другу.

Сафа-Гирей сделал несколько глотков и почувствовал, как острый кумыс вскружил голову.

– Ты мне ближе, чем друг, ты мне брат! Я вынужден был покинуть Крым, чтобы спасти свою жизнь от сородичей. Каждый из них желает увидеть мою кровь!

– Здесь ты в полной безопасности, и мои слуги будут выполнять твою волю, как мою собственную, – пообещал Джан-Али.

В тот день казанский хан был по-особенному весел: шутил, смеялся; музыкой и красотой наложниц старался развеселить гостя, отвлечь от невеселых мыслей. Но Сафа-Гирей все более мрачнел, все чаще отмалчивался, и невозможно было догадаться, что пряталось в его душе. Джан-Али более не мучил гостя расспросами и отнес его настроение на счет неудач, которые щедро сыпались на него в последний год.

А Сафа-Гирей решал трудную задачу – как отблагодарить хана за радушие и гостеприимство. И только однажды он улыбнулся, не пряча красивых белых зубов, – когда дверь бесшумно приоткрылась и в комнату вошла Сююн-Бике. Она подняла руку, прикрыв лицо от жадного взгляда постороннего мужчины, и спросила у мужа:

– Ты звал меня, господин?

– Звал, – и, повернувшись к Сафа-Гирею, хан произнес: – Это моя жена. А теперь ступай, Сююн-Бике.

Женщина низко поклонилась и, пятясь, вышла за дверь.

– Она твоя первейшая жена? – спросил Сафа-Гирей, когда ханум ушла на женскую половину.

– Да, – безразличным тоном ответил Джан-Али.

Он уже не чувствовал былого любовного трепета, а на место прежних сладких переживаний пришли раздражение и досада. Брак с дочерью влиятельного мурзы закреплял союз с Ногайской Ордой. И только.

– У тебя красивая бике, – не сумел скрыть своего восхищения Сафа-Гирей.

Джан-Али только пожал плечами:

– Ты говоришь это всерьез, мой уважаемый гость?

Весь оставшийся вечер Сафа-Гирей с нетерпением дожидался утра. Изгнанник без конца вспоминал красивую женщину с тонкими изогнутыми бровями и с темными, словно глубокое лесное озеро, глазами. Первейшая жена Джан-Али…

Сафа вспоминает

Сафа-Гирей помнил эти покои с детства. Разве не он, будучи тринадцатилетним ханом, властвовал в этом самом дворце?! Разве не по его хлопку вбегала в комнату стража, чтобы исполнить любой из его капризов?

Но сегодня он здесь гость.

Сафа-Гирей осторожно взял со стола золоченый подсвечник в виде змея, извергающего пламя, и осветил комнату. Стены были выложены черным мрамором, на котором тоненькими ручейками разбегались прожилки кальцита; на колонне замысловатые арабские вензеля. Это была любимая комната первого казанского хана Улу-Мухаммеда. Здесь ничто не изменилось со времени его правления, разве только убранство стало побогаче – всюду персидские ковры и золотые сосуды. Видно, любит Джан-Али окружать себя роскошью. И жена хороша!

Сафа-Гирей вспомнил свой первый приезд в Казань. Никогда не думал связывать свою судьбу с этим городом – он был рожден в Бахчэ-Сарае и видел себя только крымским ханом, однако Аллах распорядился по-иному.

Сафа-Гирей будто снова услышал протяжные звуки фанфар, пение труб, когда их кибитка, раскачиваясь из стороны в сторону, подъезжала к стенам Казани.

Сидевший рядом Сагиб-Гирей уныло усмехнулся:

– Они думают, что приветствуют меня… будущего казанского хана… Как они ошибаются. Это казанцы встречают тебя, Сафа, – повернулся он к племяннику. – Я возвращаюсь обратно в Крым. Вчера я получил послание… Аллаху угодно, чтобы я возвратился в Бахчэ-Сарай ханом. Ты же останешься здесь ханом казанским!

– Но мне только тринадцать лет, – несмело возражал юноша.

– Самое время, чтобы начинать большие дела. Мне уже не успеть. Я слишком стар.

Так Сафа-Гирей стал казанским ханом.

Быстро взрослел – вместе с невзгодами, которые тотчас обрушились на него, едва примерил он ханскую шапку…

К стенам города, преодолев весеннюю распутицу, подступило воинство великого Московского князя Василия Ивановича. Полк левой руки в нем возглавлял претендент на казанский престол Шах-Али.

Ночь была тревожной. Каменные снаряды ухали, разбивая в щепы дубовые стены кремля. В ту ночь юный хан решил сам возглавить воинство.

– Пусть к крыльцу подведут моего скакуна. Я сам поеду встречать гяуров![13]

Бой был коротким, яростным и победным. Крики «Алла!» будоражили лесную тишь. Над деревьями, недовольно крича, разлетались разбуженные птицы. Сафа-Гирей возвращался в Казань победителем. Но как же случилось, что он потерял власть? Неужели эта ноша оказалась не для его плеч? Нет! Видно, здесь нечто другое. Тогда он был молод и доверял льстивым словам окружавших его эмиров и мурз, которые только и ждали, чтобы на казанский престол взошел его заклятый враг Шах-Али. А этот урусский посол Федор Карпов, что назвался его другом? Он занимался тем, что переманивал в лагерь князя Василия виднейших вельмож!.. Предавшие его эмиры заручились помощью могущественной Ковгоршад, которая люто ненавидела всю династию Гиреев. Вот тогда юный хан по-настоящему осознал, что кольцо ненависти вокруг него сжимается, подобно упругой пружине.

Преданный Сафа-Гирею черный евнух пришел в его покои. Он упал на колени и, ухватившись цепкими пальцами за полы ханского кафтана, горячо зашептал:

– Хан! Против тебя зреет заговор! Я знаю их планы, они считают меня своим человеком! Нечестивцы хотят согнать тебя с престола, а на твое место посадить Шах-Али. Их много! А во главе заговора Ковгоршад. Только прикажи – и я вырежу всех твоих врагов. Всех до единого! Они умрут этой же ночью. Первым умрет урусский посол.

– Нет! – возражал Сафа. – Я казню их сам. Но сначала я объявлю о своем решении народу!

– Хан мой, ты поступаешь неблагоразумно! Неужели ты не видишь, что вокруг тебя враги?!

Сафа-Гирей оставался непреклонен:

– Прежде чем я казню предателей эмиров, народ должен узнать волю самого хана!

Черный евнух развел руками:

– Завтра может быть поздно.

Ровно в полдень была объявлена воля хана. «Эмиры Булат, Чапкун Девлет, Мухаммед, мурзы Эмин, Али, Мелик, Тагир… по велению казанского хана приговариваются к смерти за измену верховной власти, за преступления против Аллаха и веры…»

Вестник ханской воли читал торжественно, только иногда отрывал глаза от бумаги, чтобы посмотреть на перепуганные лица горожан. «Даже Улу-Мухаммед не смел пойти против своих эмиров, – читал он в их глазах. – А этот мальчишка? Не много ли он себе позволяет?!»

А когда наконец воля хана была объявлена и стража с площади разбрелась по улицам, чтобы наказать непокорных карачей[14], ко дворцу, беспрепятственно минуя охрану, подошел Булат Ширин. Его род принадлежал к высшей знати Казанского ханства.

– Где этот мальчишка?! Пусть выйдет сюда, я выстегаю его розгами, если больше уже некому проучить его! Появись передо мной, если ты не трус!

Ворота дворца распахнулись, и в сопровождении евнуха во двор спустился казанский хан. И вот они встретились – доверчивая молодость и закаленная в дворцовых интригах зрелость.

Зрелость улыбнулась:

– Ты не трус… Что ж, я сохраню тебе за это жизнь! Не хочу проливать даже каплю чингизидовой крови! А ты, – ткнул он пальцем в грудь евнуха, – умри!

И тотчас к черному евнуху подбежала дворцовая стража, и через секунду его курчавая с сединой голова покатилась по желтому песку.

Воспоминания не прибавили радости: слишком много хану пришлось пережить в юности. И вот теперь Сафа-Гирей вернулся в Казань.

День отпущения грехов

Под утро, когда город еще пребывал в грезах, дворец был разбужен коротким воплем. Воздух резанула тонкая упругая сталь, и в полутемных длинных коридорах ханского дворца вновь установилась тишина. Никому и в голову не пришло, что это умирал десятник дворцовой стражи.

– Кто смеет беспокоить хана и моего гостя?! – раздался грозный оклик Джан-Али.

– Успокойся, любезный, это я, – произнес Сафа-Гирей как можно мягче. – Лучше отведай вот этого кумыса, – предложил он Джан-Али глубокую пиалу.

Хан посмотрел на своего гостя. Почему он боится Сафа-Гирея? Ведь тот всего лишь изгой.

Джан-Али улыбнулся и, взяв пиалу, небольшими глотками стал пить терпкий напиток. Кумыс теплой волной расходился по всему телу. Джан-Али прикрыл глаза, в тот же миг тонко просвистела булатная сталь и обезглавленное тело казанского хана рухнуло на пол, обильно заливая кровью дорогие персидские ковры – подарок турецкого султана.

– Приказ султана Сулеймана исполнен, – сказал Сафа-Гирей вошедшим янычарам, – и пускай посланники ханской воли объявят народу, что в Казани новый господин – Сафа-Гирей. Надеюсь, что народ еще не позабыл меня.

Стража поклонилась и, пятясь, вышла.

Хан посмотрел на голову Джан-Али и широкой пятерней сгреб волосы бывшего правителя. Голова полетела в угол. Раздался глухой стук.

Проснулся он с легкой совестью. Наступил праздник Рамазан, в этот день отпускаются грехи. А стало быть, Всевышний простил ему убиенного Джан-Али.

Сафа-Гирей вышел в город после утренней молитвы. О новом хане уже знала вся Казань. Первыми свое почтение Сафа-Гирею выразили эмиры, дружной толпой они подошли к нему и поприветствовали:

– Во имя Аллаха, милостивого, милосердного, будь же ханом на земле Казанской и правь щедро и счастливо!

– Я принимаю вашу волю, народ казанский, – милостиво согласился новый властелин.

Со своим утверждением на ханство Сафа-Гирей тянуть не стал. В тот же вечер по древней традиции казанских ханов его пронесли на большом ковре по кругу в соборной мечети, после чего сеид[15] произнес молитву, и Сафа-Гирей стал править.

– Да одобрит Аллах старания наши во имя его! – поздравляли правоверные друг друга с новым ханом и с великим Рамазаном.

Переписка высоких господ

Мурза Юсуф не находил себе покоя. Все его мысли были о Сююн-Бике, которая посылала отцу из Казани письма, полные жалоб.

– Она много плачет, – говорил его посол в Казанском ханстве. – А еще она закрывается в своих покоях и никуда не желает выходить. Джан-Али, зять твой, все больше балует и ласкает новых жен и молодых наложниц. Из Кафы ему с каждым караваном привозят юных девственниц. Он совсем забыл нашу Сююн-Бике, его уже не прельщают ее красота и молодость.

Юсуф все больше хмурился, выслушивая посла. Разве такой участи желал он для своей любимицы?

– Он не любит мою дочь, – объявил наконец мурза. – А значит, не уважает и меня. А вместе со мной и всю Ногайскую Орду! Я соберу войско и пойду на этого мальчишку войной! Он навсегда запомнит, кто такой ногайский мурза Юсуф.

Но, подумав и поостыв, Юсуф отправил осторожное письмо мужу своей дочери: «Брат мой и зять Джан-Али, казанский хан, слышал я от людей своих, что дочь мою ты не чтишь, не ласкаешь и относишься к ней хуже, чем к остальным женам. Она все больше одна, сидит в тоске, запершись в своих покоях. Прошу тебя: люби ее крепко, и тогда будет всегда мир между нашими народами. Слава Всевышнему!»

А в Москву хитрый мурза Юсуф отослал другое письмо: «Брат мой Иван Васильевич! Джан-Али – враг Руси. Темное дело против твоих земель затевает. Известно мне от моих верных людей, что коварен он и душой нечист. Держался бы ты с ним построже. Ты бы с Казанского ханства призвал его к себе и отправил в Касимов».

Письмо мурзы Юсуфа застало Ивана Федоровича Овчину в Боярской думе. Думный дьяк[16] с почтением протянул ему послание и молча ждал распоряжений.

– Пшел отсюда, дурак! – коротко распорядился Овчина и, сверкнув глазами на притихших бояр, сорвал огромную печать с бегущим волком и углубился в чтение. «Темнит татарин. Видно, дело какое надумал. Никогда не знаешь, чего и ждать от него».

Иван Федорович после смерти великого князя Василия Ивановича сделался полноправным хозяином во дворце. Уже и не любимец государя, а сам государь! Даже Шуйские до земли ломали перед ним шапку из боязни нажить опасного врага. Но Овчине оказалось этого мало.

– Был бы познатнее, может, и на великокняжеское место бы сподобился, – часто сокрушался он. – А так что? Хахаль государыни! Баба-то она ничего, крепка! И влюбчива шибко! Вот ежели бы дите получилось, быть может, тогда и церковь на брак благословила! А так?..

Думал ли Иван Федорович, что так близко подле трона сидеть доведется? Полагал ли, что грамоты иноземных государей читать будет? А сама великая княгиня с него сапоги стаскивать станет?

Бояре молча ждали, когда Овчина оторвется от письма. А он, оглядев думское собрание и едва задержав взгляд на государыне, сидевшей подле малолетнего сына, заговорил:

– Пиши, дьяк, грамоту ногайскому мурзе Юсуфу… «Брат мой… Джан-Али нами любим, я ему доверяю, а людям своим не верь, ибо язык их поганый лжет!»

Иван Васильевич, трехлетний великий князь и государь всея Руси, на высоком престоле восседал в Боярской думе. В палатах было душно, и самодержец заскучал и запросился к матери на колени. Устыдил его дядя, князь Андрей:

– Не положено великому государю дела важные бросать, ты бы уж досидел с нами, Иван Васильевич. Письмо мы татарам в Ногаи пишем.

Государь перестал хныкать и, набравшись терпения, добросовестно отсидел в жаркой палате еще часа два.

Мурза Юсуф на том не успокоился, постарался чем мог облегчить участь дочери: через верных ему людей подстрекал казанцев избавиться от нежелательного хана, а Сююн-Бике предлагал вернуться в Ногаи. Бике отвечала отцу отказом, письма ее всегда были коротки: «Моя судьба – судьба мужа! Если мне плохо, значит, так угодно Всевышнему!»

И вдруг из Казани пришла весть – ставленник великого князя Василия, Джан-Али, убит, тамошние русские купцы – кто погублен, кто ограблен.

Иван Овчина, обратив взор на непокорного восточного соседа, слал в Казань сердитые письма: «Пишет тебе великий князь и государь всея Руси Иван Четвертый Васильевич. Ты почто убил брата моего царя казанского Джан-Али?! Почто побил до смерти купцов русских, торгующих рыбой, сукном да мехами?! А посла нашего боярина Морозова в темнице держишь?! И почему без дозволения моего на казанский престол сел и миру нашему урон наносишь?! Сказано тебе было, что Казань есть земля Русская!»

Рассерженный Сафа-Гирей топтал грамоту ногами, гонцов отправлял в зиндан и тут же слал московскому государю ответ: «Никогда не была Казань улусом урусским. Сами казанцы своей землей правили и далее править будут! А первым казанским ханом был Улу-Мухаммед. А купцов твоих я по делу наказал – пусть не ступают на земли казанские без соизволения нашего!»

Ночью обезглавили русского посла Морозова. Голова была насажена на кол, а курчавую, некогда ухоженную бороду во все стороны лохматил ветер.

Оставив на время ливонские дела, Иван Овчина стал спешно собирать полки для похода на непокорные татаровы земли.

А Сафа-Гирей уже пересек границы русских владений, с немногим воинством дошел до Нижнего Новгорода. Полон оказался богатый – в Казань уводили красивых девушек, которые скоро должны были пополнить гаремы эмиров. Понукаемые нагайками, оставляли свои села крепкие отроки, за которых в Кафе давали хорошие деньги.

После побега Сафа-Гирей на время затаился, спрятав свое воинство за дубовыми стенами Казани. Под угрозой ответного выпада со стороны московского государя хан слал послов в Крым и Ногаи. Он призывал к объединению, чтобы пройтись по урусским землям новым, всепожирающим пламенем. Крымский хан Сагиб-Гирей ответил согласием на призыв племянника и поспешил отправить гонцов в Порту, чтобы заручиться поддержкой самого султана. Ногайский мурза Юсуф помалкивал. Старик не мог простить самозваному хану убийства своего зятя. Да и не те времена, чтобы ссориться с сильным северным соседом.

Тогда Сафа-Гирей отправил к Юсуфу Булата Ширина.

– Скажи ему, – наказывал хан своему эмиру, – что целу́ю ступню его и прошу прощения за убитого зятя. А дочь его Сююн-Бике стала моей старшей женой.

Виднейший ногайский мурза развлекал себя соколиной охотой. Он наблюдал, как сокол взмыл вверх и, едва качая крыльями, совершил круг, высматривая дичь. А потом, сложив крылья, пернатый хищник рухнул с высоты в бездну. И когда до земли оставался только миг, чтобы разбиться о каменную твердь, он расправил крылья и вонзил когти в серую шею рябчика.

Юсуф остался доволен. Любимый сокол порадовал его сполна. Эту птицу он назвал ханом Иваном.

«Вот так приручить бы и настоящего хана Ивана, чтобы сидел он у меня на руке и по малейшему движению пальца кидался на врагов».

– О, могущественнейший из смертных, – оторвал его от мыслей государственной важности вкрадчивый голос эмира Булата, – казанский хан повелел поклониться тебе до земли и передать вот это послание.

Эмир задержал поклон и передал мурзе письмо.

– Читай! – коротко распорядился Юсуф.

– «…Урусский государь слаб, он ведет войну с Ливонией и давно забыл о своих восточных границах. Настало время, чтобы нам объединиться и дойти до самой Москвы! И пускай урусы платят нам дань, как это было при славном Улу-Мухаммеде!»

Юсуф слушал внимательно. Письмо выдержано в уважительных тонах, и если бы не знать, что оно от человека, который убил его зятя, то можно было бы подумать, что послание написано другом.

– Значит, ты говоришь, что Сафа сделал Сююн-Бике старшей женой? – размяк малость мурза.

– Да, великий. Он обожает твою дочь.

Никогда и никого Юсуф не любил так нежно, как свою младшую, Сююн-Бике.

– Хорошо… письмо в ответ я писать не стану. Передай ему на словах, что вижу в нем брата. Все!

– А как же помощь, могущественнейший из смертных? – осмелился спросить Булат.

– Помощь? Аллах поможет!

В Москву мурза послал гонцов с заверениями в вечной дружбе и в готовности оказать разумную помощь против самозваного казанского хана.

– Хитер Юсуф, ой как хитер, – рассуждал Сафа-Гирей. – Пусть будет так! Лучше худой мир, чем добрая ссора!

В это же время в Казань из Турции прибыли послы. Сулейман Законодатель предлагал свою помощь в борьбе с неверными. «Но Казань должна быть включена в состав Османской империи!» – потребовал он.

– Лучше далекая Турция, чем близкая Москва, – решил Сафа-Гирей и принял турецких послов не как господин, а как подданный. – Видно, так угодно Аллаху, чтобы Казань стала улусом Турции.

Турецкий посол, бывший янычар, а теперь доверенное лицо султана, согласно закивал головой:

– Разве московскому царю тягаться в могуществе с самим Сулейманом Кануни?!

А в пятницу, во время хутбы[17], муллы поминали в своих проповедях нового господина Казанского ханства.

Месяцем позже из Османской империи прибыл большой отряд янычар и под победные звуки фанфар вошел через Ханские ворота в город. Далекие волжские земли были присоединены к владениям турецкого султана.

Сулейман Великолепный отписал в Москву сердитое письмо самодержцу Ивану Четвертому Васильевичу, в котором требовал оставить земли татарские. «Ибо, – гласило послание, – Казань есть улус Османской империи, и если ты надумаешь на него войной пойти, станешь и нашим врагом!»

Князь Овчина еще раз перечитал письмецо и, посмотрев на дьяка, правившего гусиное перо, твердым голосом произнес:

– «Сулейману Великолепному, брату моему…» – Подумав, Иван Федорович сказал: – Нет, брата вычеркни…

Дьяк макнул остро отточенное гусиное перо в чернильницу и густо замазал слово «брат».

– «…Никогда Казань не была улусом турецким, – продолжал Овчина, – и не будет им и впредь! А была всегда Казань улусом Русского государства. Тому и быть! Ханы казанские у великого князя и самодержца всея Руси всегда соизволения спрашивали, прежде чем на царствие сесть, а потому не думай о казанских землях и помышлять…» Передай это послу турецкому… Видеть не хочу его рожу! И пускай едет в свою Османию, а то ненароком и передумать могу. Давно у нас палачи без работы стынут.

Думный дьяк вручил послание турецкому послу. А тот, спрятав грамоту за пазуху, не знал, что увозит из Москвы незавидную судьбу.

Разговоры начистоту

Сафа-Гирей пожелал увидеть Сююн-Бике только через месяц после смерти Джан-Али. Первейшая жена вошла в покои хана в дорогих шелках, украшенных золотом и жемчугом.

– Садись рядом, – ласково попросил хан.

Женщина покорно опустилась на край широкого ложа. Она не смела поднять глаза на своего повелителя, и длинные ресницы закрывали половину лица.

– Любила ли ты Джан-Али? – попытался вызвать Сафа-Гирей первейшую жену на откровенный разговор. – Этот вопрос важен для меня как для мужчины… Лишь только потом я твой господин.

Сююн-Бике посмотрела на хана: глаза слегка раскосые, волосы густые и черные, только у левого виска осторожно вкралась небольшая прядь седых волос. Сююн-Бике вдруг почувствовала в себе что-то новое, ей захотелось коснуться этой белой отметины. Она даже подняла руку, но вовремя остановилась. «Как он красив! Счастливы женщины, которых он любит… Хан меня сделал старшей женой, а я еще ни разу не принадлежала ему».

Сафа-Гирей скинул с себя халат и лег поверх мягких покрывал. Широкая грудь хана была обнажена, на ней, у самого сердца, на золотой цепочке застыл огромный изумруд. Сафа поймал взгляд Сююн-Бике и понял его по-своему. Он снял с себя изящную вещицу и протянул женщине:

– Это мой подарок тебе. Так где же твой ответ?

– Я не любила Джан-Али, – просто произнесла Сююн-Бике. – Он был моим мужем только первую неделю, потом охладел к моему телу и женился еще два раза.

– Говорят, он просто боялся твоей красоты. Слишком ничтожен был Джан-Али в сравнении с тобой!

Сафа-Гирей коснулся пальцами плеча Сююн-Бике. Она потянулась к нему всем телом. Сафа гладил ее волосы, ласкал губами лицо, плечи, грудь… Женщина отвечала такой же обжигающей лаской, а потом их тела слились воедино…

До Сююн-Бике первейшей женой Сафа-Гирея была Манум – из знатного и влиятельного рода Ширии. Она гордилась тем, что вела свою родословную от Батыя: голову носила высоко и держалась высокомерно даже с сестрами – младшими женами Сафа-Гирея. Все знали, что в случае смерти нынешнего хана старший ее сын Булюк должен унаследовать казанский престол. Но теперь для мурз и эмиров Манум перестала существовать, все их внимание было перенесено на любимую жену хана. А Сююн-Бике уже распоряжалась во дворце по праву бывшей и настоящей хозяйки. Остальные жены завистливо смотрели ей вслед и зло переговаривались на женской половине:

– Она завладела сердцем нашего повелителя. Видно, Сююн-Бике поит его каким-то зельем, а иначе почему он забыл других жен?! Сафа-Гирей охладел к наложницам, не желает смотреть их танцы, а все свое время проводит в обществе Сююн-Бике.

– Она хочет родить сына и сделать его наследником казанского хана? О Аллах, покарай эту бесстыжую! – молилась Манум. – Аллах, сделай так, чтобы я увидела своего сына Булюка казанским повелителем.

Казань волнуется

Шло время. Казань укрепляла свои западные границы. Осторожнее к восточному соседу стала относиться великокняжеская Русь. А в Казань, в услужение к Сафа-Гирею, из Крыма потянулись его близкие и дальние родственники.

Казанцы теперь не без печали вспоминали Джан-Али. Он был молод, доверчив и неопытен, но из него мог бы получиться хороший хан. О нем сожалели, печалились и тайком поминали в молитвах. Сафа-Гирей приблизил к себе выходцев из Крыма, которые оттеснили здешних эмиров и мурз. Даже казанские карачи не пользовались таким влиянием, какое имели вновь прибывшие из Крыма худородные огланы.

Крымчане держались особняком, сторонились казанских карачей и недальновидно пренебрегали их дружбой. Казанцы платили им тем же и вели с ними скрытую борьбу, стараясь заполучить расположение Сафа-Гирея. Крымские эмиры нашептывали казанскому хану о предательстве карачей. Жалобы падали на благодатную почву. Сафа-Гирей не мог забыть пережитого позора, когда он был изгнан из Казанского ханства. И вот сейчас, утвердившись на престоле, Сафа пестовал старую обиду.

– Они предали меня один раз, предадут и второй… – сказал как-то хан и стал долго перечислять своих недругов, стараясь не пропустить никого. Среди этого множества имен были знатные эмиры, карачи, уланы[18], муллы. Иногда он замолкал, потом вспоминал кого-нибудь еще, и список его пополнялся новыми именами. – Все они на рассвете должны умереть. И созвать весь народ, пускай он посмотрит на казнь вероотступников!

Стоявший рядом с ханом мурза Фараби попытался возразить:

– А не слишком ли велик список?

Хан посмотрел на него и объявил:

– Запишите еще в этот список и мурзу Фараби.

Тот приложил руки к груди и изрек:

– Я умру за тебя с радостью, великий хан!

В ту же ночь все «неверные» были схвачены и брошены в зинданы. А Сафа-Гирей вышел к подданным на площадь и заговорил, подогревая толпу словами из Вечной книги:

– Все, что я делаю, идет от воли Аллаха! Хвала Аллаху, господу миров, милостивому, милосердному, властелину в Судный день! Тебе мы поклоняемся и просим помочь! Веди нас по дороге прямой, по дороге тех, кого ты облагодетельствовал. На тех, которые находятся под гневом, и на заблудших!..

Рассерженная толпа с криками «Аллах акбар!» растеклась по узким улочкам города. И полилась кровь.

Ковгоршад закрылась в своих покоях и, воздавая хвалу Всевышнему, просила, чтобы беда обошла стороной. Сафа-Гирей так и не отважился предать смерти старейшую бике.

Утром следующего дня Ковгоршад отписала в Москву послание «брату своему и господину» Ивану Четвертому Васильевичу. «Казанский хан Сафа-Гирей все более свирепствует, – писала бике, – правоверных и неверных хватает без разбору и много! Мурз знатных и людей простых. Среди прочего народа много и твоих верных слуг».

А во дворе ханского дворца шли приготовления к казни. Ковгоршад прильнула лицом к окну. Внизу толпился народ. Казнь затягивалась. Солнце стояло высоко и палило нещадно. Палачи о длинные кожаные ремни правили узкие сабли. Среди обреченных бике рассмотрела и Махмуда. Он держался спокойно и, казалось, не страшился близкой смерти.

Ковгоршад застонала от боли:

– Они хотят расправиться со мной, казнив Махмуда.

Он рос при дворце Ковгоршад, находился в услужении у хана и был одним из немногих доверенных лиц бике. Но прошел не один год, прежде чем немолодая уже госпожа обратила внимание на робкого подростка. Он опускал свои большие карие глаза, когда Ковгоршад останавливала его посреди двора, и отвечал застенчиво:

– Слушаю, бике.

Только много позже она поняла, что за внешней робостью прятался далеко не юноша. А любовь его к Ковгоршад была так же горяча, как пар из кипящего казана.

Через час, по ленивому движению руки Сафа-Гирея, палачи рубили головы казанским эмирам, которые тут же насаживали на колья и показывали собравшейся толпе.

Махмуда казнили последним. Палач, словно раздумывая, закрыл глаза и помолился Аллаху. Вороненая сталь заиграла на солнце тонкими бликами. А потом палач с размаху опустил клинок…

Ковгоршад закрыла ладонями глаза.

– Не прощу! – Из ее груди вырвался стон. – Не прощу!

В одну из глухих ночей сторонники Ковгоршад собрались в ее дворце. Первой решила высказаться сама бике.

– Сафа-Гирей не простил своего прежнего изгнания и мстит за это казанцам. Из Крыма он призвал родственников, которых возвысил над нами. Они бесчинствуют и грабят наш народ. Он считает Казань своим улусом. Его действия не угодны Аллаху. Он должен заплатить за смерть казанцев!

Мурзы одобрительно кивали. Бике права во всем. Слишком часто в Казани льется кровь безвинных. Хан чересчур дерзок. Он не признает над собой суда и вольно распоряжается судьбами и даже жизнями эмиров. А земли убитых сановников хан забирает себе в казну и раздает мурзам из Крыма. Младшие сыновья эмиров по его воле делаются нищими. Нет уверенности в том, что завтра кто-нибудь из присутствующих не отправится вслед за казненными…

– Эти Гиреи ведут себя на земле Казанской так, словно они являются истинными хозяевами ханства! Сегодня они уничтожили наших друзей, завтра уничтожат нас! – страстно продолжала Ковгоршад. – Мы не можем и не должны смириться с засильем Гиреев. Нужно скинуть с себя это ярмо, только тогда мы сможем вздохнуть свободно, только тогда наш народ почувствует облегчение.

– Но что ты предлагаешь, дорогая бике? – спросил эмир Чура Нарыков.

– Я предлагаю обратиться за помощью к западным соседям, к московскому властелину Ивану.

– Из одной кабалы в другую, уважаемая бике? – произнес Булат Ширин. Потом, подумав, добавил: – Впрочем, у нас просто нет другого выхода, надо просить помощи у урусского хана.

– Я уже написала ему и получила ответ, – сказала Ковгоршад. – В послании он назвал меня своей сестрой и ответил, что сможет помочь и оружием, и войском, если мы сами начнем сгонять Сафа-Гирея с ханства.

– Твоей мудрости, бике, нет предела, – вздохнул Чура Нарыков, – но кто станет на ханство после Сафа-Гирея? Не стало бы еще хуже!

– Пусть же будет на казанском престоле с разрешения московского государя наш бывший хан Шах-Али. А там Аллах подскажет нам, как быть дальше.

Казни действительно продолжались. «Вероотступникам» рубили головы еще целую неделю. Казанцы, устав от крови и страшного зрелища, уже не желали идти к ханскому дворцу, где на кольях, в назидание другим, торчали головы казненных.

Крымский отряд – личное воинство Сафа-Гирея – обходил дома горожан и силой вытаскивал их на площадь. Глашатай забирался на высокий дощатый помост, еще не успевший просохнуть от крови, и выкрикивал волю всемогущего хана:

– Так будет с каждым, кто посмеет пойти против Сафа-Гирея. Казанцы, правоверные, посмотрите вокруг! Нет ли среди вас того, кто возводит крамолу и хулу на великого хана?! Скажите нам, и тем вы поможете делу пророка!

Собравшиеся помалкивали и желали одного – быстрейшего завершения казни, чтобы разойтись по домам и задобрить Аллаха долгой молитвой. А оставшиеся в живых эмиры давали себе клятву, что покинут жестокую Казань.

Под покровом ночи карачи оставляли земли предков и, полагаясь на помощь Всевышнего и расположение великого князя и самодержца всея Руси Ивана Васильевича, ехали в Русское государство.

Великий князь Московский

В последний год своего правления великая московская княгиня Елена Глинская сильно хворала. Часто ездила на богомолье в монастыри, но болезнь не отступала.

– За грехи, видно, Бог меня карает, – вздыхала великая княгиня, – видно, теперь уже не замолить их. Мало мне этой жизни осталось…

Скоро Елена Васильевна и вправду тихо почила, оставив на попечение боярам малолетнего сына. По Москве упорно ходил слух, что государыня была отравлена.

– Вот и мучилась она все это время, бедняжка, – жалел ее простой люд.

По сердцу приходился людям ее незлобивый нрав, да и щедра была милостыня, раздаваемая ею на Пасху. Бояре же, наоборот, встретили смерть великой княгини как избавление, говорили о ней худые слова, не стесняясь даже присутствия малолетнего государя.

Умер в заточении и прежний всесильный правитель Руси князь Иван Овчина, и приблизились к трону другие бояре.

– Ты Шуйских держись, – поучал самодержца старший из братьев Шуйских Василий. – Мы тебя в обиду не дадим.

Иван Васильевич помалкивал, но все более тяготился боярской дружбой, а когда его ненароком обидел младший из братьев Шуйских – Андрей, он натравил на боярина псарей, которые лихо метелили его ногами, пока из горла у князя не пошла кровь.

– Убили? – в страхе отшатнулись псари и с надеждой поглядели на малолетнего самодержца: государь-то с ними? Не оставит своих холопов в беде?

Иван Васильевич и сам поначалу оробел. Где это видано, чтобы боярина насмерть забивать? Да на людях! А потом махнул рукой:

– Пусть так и будет…

Великий князь Иван рос непослушным да озороватым. Все ему сходило с рук. То и понятно – кто же посмеет государя наказывать. Да и памятен был случай с боярином Андреем. И государь все более своевольничал: в праздники вместе с детьми знатнейших бояр давил на базарах конями зазевавшийся люд.

Любил Иван Васильевич и кулачные бои. Немногие могли устоять супротив подростка-самодержца. Хоть летами молод, а кулаком разил наповал.

Наконец строгую опеку над Иваном установил митрополит Макарий, который научил его проводить долгое время в молениях и слушать песнопения. А как только государю исполнилось пятнадцать лет, дал благословение на брак.

– Авось с женитьбой дурь-то и пройдет, – говорил митрополит, – да и сам ты хозяином на Руси будешь. Без оглядки на бояр править начнешь.

Иван Васильевич так и сделал, скоро женившись на скромной девице Анастасии Романовне Захарьиной. Но дела государевы его по-прежнему интересовали мало.

А митрополит Макарий все вздыхал:

– Видать, женитьба государю впрок не пошла, – и уже с надеждой: – Ничего, подрастет, благоразумнее станет!

«На татар Идти надобно!»

На татаровом подворье[19], близ дворца, все чаще останавливались мурзы. Приезжали просить защиту и опеку от казанского хана Сафа-Гирея. Митрополит Макарий раздоры между казанцами счел признаком хорошим.

– Только для начала города надо ставить около земель татарских, – поучал Макарий молодого государя, – как при отце твоем Василии было и при матушке Елене, царствие им небесное… А в них монастыри должны стоять, дабы служили они оплотом веры Христовой и были стражами для земли Русской от басурман и язычников. А пришедших татар ты не томи, сажай на земли богатые и деревни давай в кормление. Они же пускай тебе за хлеб твой служат верой и правдой.

Иван, молча, послушным отроком, внимал речам духовника. «Что ж, может быть, так оно и нужно, коли об том сам Макарий речь заводит».

– И бояре, сын мой, тебе об том же самом скажут. На татар идти надобно! Из полона народ русский освободить, который, словно скот бессловесный, в рабстве томится. А Христос тебе за это воздаст и своим покровительством не оставит, – продолжал напутствовать Макарий. – На вот… целуй святой крест, что в этот же год на Казань пойдешь.

Иван Васильевич размашисто перекрестился и тронул губами золотое распятие.

– Вот так оно, сын мой. Все к добру это делается. За веру православную стоять надо. А я молиться за тебя буду Деве Марии – заступнице земли Русской.

В тот же год, по весне, великий князь и государь всея Руси Иван Васильевич затеял поход на Казань. Провожал его до ворот Спасских сам митрополит Макарий.

– Дети мои, – говорил святейший, – благословляю вас на подвиг великий, на бой с супостатами. Не посрамите клинков своих славных и дела нашего православного. Благословляю вас на битву достойную, как когда-то Сергий Радонежский благословлял пращура нашего Дмитрия Донского на битву с Мамаем, где добыта была слава для земли Русской, а нам спасение. Будьте же достойны этой чести!

Войско слушало митрополита, преклонив колени. Стоял на коленях и Иван Васильевич. Наконец он поднялся, отряхнул налипшую глину.

– Спасибо тебе, Макарий, за слово напутственное. Пойдем мы… С Богом! – перекрестил великий князь спрятанную в железную броню грудь.

Огромное Иваново войско, позванивая железом, покидало Москву, и было в этом звуке что-то щемящее, прощальное. Макарий смахнул с глаз скупую слезу и трижды перекрестил удаляющуюся рать.

– Убереги, Матерь Божия, детей своих от погибели. Дай-то Бог вернуться с честью, – просил старец.

Ханум Ковгоршад

О продвижении войска Ивана Васильевича Сафа-Гирей уже знал. Многочисленные дервиши[20] стучали кривыми палками в дворцовые врата и требовали свидания с самим ханом.

Сафа-Гирей спокойно выслушивал дервишей и отправлял отряды к границам ханства.

В это время в городе началась смута. Казанцы, недовольные ханом, открыто выступали против него на площадях города.

– Сафа-Гирей не любит казанский народ! – раздавалось из толпы. – Он приблизил к себе крымских эмиров, раздал им все земли! До каких пор мы будем терпеть в Казани засилье Гиреев?

– Дайте высказаться мне, служителю Аллаха! – попросил невысокий мулла.

Вокруг сразу же примолкли, все взгляды были устремлены на слегка сутулую фигуру в темном долгополом одеянии.

– Мы слушаем тебя, учитель, – раздались почтительные голоса.

Когда стало тихо совсем, мулла заговорил:

– У нас единый Бог, что в Крымском ханстве, что в Казани. Имя ему вечное… Аллах! Но Сафа-Гирей не знает и не любит народ, которым правит, не знает его обычаев и не имеет сострадания к единоверцам! Крымские эмиры и мурзы наполнили Казанское ханство и ведут себя здесь так, будто они истинные хозяева! А кто же мы?! Гореть же Сафа-Гирею за прегрешения перед единоверцами и Аллахом в аду и корчиться в страшных муках, а вместо кумыса пить ему расплавленное железо! Не должно быть ему места и на земле Казанской!

Толпа взорвалась проклятиями. Из окон своего дворца ханум Ковгоршад видела все, что происходит на площади. Обезумевшую толпу теперь не остановить. Люди выкрикивали проклятия, угрозы в адрес хана, размахивали руками. Потом живой людской поток распался на многие рукава и потянулся по кривым улочкам в сторону дворца казанского правителя.

– Пусть же теперь Сафа-Гирей поймет, что на нашей земле он только гость. Все, что окружает его, принадлежит нам и Аллаху, – заговорила мудрая бике. – Теперь ему только одна дорога – в Крым!

Стоявший рядом Чура Нарыков прильнул к окну и мягко возразил ей:

– Но Сафа-Гирей еще очень силен! Он может выявить всех наших людей и казнить их! А восстание просто раздавить!

Разгневанная толпа все ближе подступала к высоким каменным стенам, за которыми прятался ханский дворец.

На стенах появились посланники ханской воли.

– Хан требует, чтобы вы все разошлись по своим домам! Неповиновение – смерть! – громко крикнул один из них. Но голос его утонул в бранных выкриках.

Из толпы тонко дзинькнула стрела и, сковырнув щепу, врезалась в свежий тес.

– Что они делают, безумцы?! – вскричал сеид Кулшериф. – Сафа-Гирей выпустит на них свое войско!

Кулшериф попробовал образумить разбушевавшуюся толпу. По крутой долгой лестнице поднялся он на высокий минарет. Внизу колыхалось и шумело людское море. Сеид прижмурил подслеповатые глаза, посмотрел вниз и заговорил:

– Братья мои, единоверцы! Выслушайте меня.

Кулшерифа заметили, и скоро вокруг величественной мечети воцарилась тишина. Сеид старался говорить громко, его должны услышать все.

– Это я вам говорю, один из потомков Мухаммеда! Опомнитесь, братья мои! Что же вы делаете?! Вы поступаете неразумно и на радость проклятым гяурам! Вот кто будет ликовать над нашим несчастьем! Вспомните слова из Великой книги, имя которой Коран! Самой правдивой и самой главной книги на земле! Коран говорит о верующих, которые выполняют завет Аллаха и не нарушают обещания, о людях, которые терпели, стремясь к лику своего господина и простаивая молитву. Только для них сады вечности! И ангелы войдут к ним через дверь и скажут: «Мир вам за то, что вы терпели!» Так говорит Коран, так будьте же, люди, терпеливы до конца и снисходительны к ошибкам чужим, и вы дойдете и до своих ошибок. Заклинаю вас Аллахом, ибо нет ни на земле, ни на небе другого Бога, кроме него! Отступите же от стен дома господина вашего хана Сафа-Гирея! Дайте же мир его дому!

На некоторое время внизу сделалось тихо. Все замерло.

Впалые щеки сеида омочили слезы. Он плакал и не стеснялся своей слабости. На площади чувствовалось замешательство. Ведь словами сеида говорит сам Аллах.

– Сафа-Гирея! Сафа-Гирея! – закричали вдруг внизу.

Сеид еще некоторое время оставался на минарете, а потом, забытый всеми, стал спускаться вниз. Казанцам был нужен только хан.

Отряд крымских уланов уже собрался во дворце, и холеные чуткие кони беспокойно переступали с ноги на ногу. Всадники легким похлопыванием по холке пытались успокоить животных. Не время еще, не время… А ханский дворец уже был взят в плен, и людское море, колыхающееся внизу, требовало немедленной расправы.

Сотник, стоявший рядом с ханом, видел, как Сафа-Гирей все более менялся в лице. Разве может он простить такое унижение, это не в его характере! Эмиры расставались с головами и за меньшие прегрешения.

– Народ хочет меня видеть?.. Что ж, я выйду к нему, – наконец произнес Сафа-Гирей.

– Ты должен себя беречь, великий хан, – попробовал удержать его сотник.

– Я выйду к ним! – повысил голос правитель Казани. – Иначе меня могут счесть за труса.

Сафа-Гирей поднялся на стену, быстро пошел по длинным деревянным галереям. Через узкие бойницы он рассмотрел на площади неспокойный казанский народ.

«Быть изгнанным из Казани дважды… Нет! Во имя Аллаха милостивого, милосердного!»

Он распрямился во весь рост, и вся Казань увидела хана, как и прежде, всемогущего, не знающего сомнений. Толпа вновь затихла. И в этом затишье Сафа-Гирей уловил уважение к своему ханскому титулу и к крови чингизидов, которая бурлила в его жилах.

– Казанцы! Народ мой! – заговорил Сафа. – Ответьте мне, чем я обидел вас?! Я ли не был вам братом и отцом?! Я ли не был вам справедливым судьей и слугой?! – Хан возвел руки к небу. Он чувствовал, что его слова достигают цели. Нужно еще одно усилие, и народ поймет его. – Я был вам опорой от проклятых гяуров, которые тянут свои нечестивые руки к нашим землям! Так что же случилось? Я вас спрашиваю?!

Собравшийся на площади народ взволнованно загудел. Ведь прав хан, добра он им желает, веру в Аллаха от посягательств неверных хранит.

– Грешны мы перед тобой, Сафа-Гирей! – раздался с площади одинокий голос.

Еще мгновение – и народ разразится воплями раскаяния.

Но тут по площади пробежал ропот: «Сама Ковгоршад говорит!» Единственная оставшаяся в живых из славного рода Улу-Мухаммеда.

– Братья мои! Враг Сафа-Гирей вам и всему ханству нашему! Вспомните, не по его ли приказу были убиты отцы и братья наши! Не он ли обложил вас непомерными налогами, не при нем ли казанец стал чувствовать себя чужим в собственном дворе?! А земли ваши разве не он отдал на откуп крымским мурзам?! А кому достаются лучшие пастбища?!

Вокруг Ковгоршад почтительно расступались. Грязные халаты дервишей не должны касаться святого одеяния самой Ковгоршад.

– Уходи прочь, Сафа-Гирей, с нашей земли! Казанцы, разве хан любит нашу землю так, как любим ее мы? – простирала она руки к собравшимся. – Лучшие наши сыновья и братья погибли не на поле брани, а под саблями палачей!

Народ слушал ее взволнованную речь молча. Грех прерывать бике криком, пусть даже он рвется из самой груди.

Сафа-Гирей улыбнулся, и стоявшие рядом мурзы переглянулись, зная, чего стоит эта улыбка хана.

– Складно говоришь, бике! Ой как складно! Личины наконец сброшены, теперь мы с тобой по разные стороны, Ковгоршад!

Сафа-Гирей спрятался за стенами и, чуть пригибая голову, пошел ко дворцу, минуя низкие дощатые галереи.

– Разогнать толпу на площади! – бросил он на ходу есаулу. – И никого не жалеть! – Потом он приостановился, немного подумал и добавил: – Сделать так, чтобы Ковгоршад больше не было.

Улан посмотрел вслед ссутулившейся фигуре хана. Сафа-Гирей должен оглянуться и отменить свой приказ. Но хан уже входил в дверь. «Остановился!» – с надеждой подумал есаул. Хан действительно слегка замешкался у дверей, а потом скрылся за высокими резными воротами.

Удивление на лице улана сменилось решимостью действовать. Разве кто из смертных осмелится нарушить приказ хана?

– Разогнать толпу и никого не жалеть… – Есаул помедлил, еще есть время, чтобы не допустить непоправимое. – Убить Ковгоршад! Это приказ самого хана!

Ворота заскрипели, выпуская из дворца конницу. Всадники без устали заработали саблями, засвистели нагайки. Крики ужаса захлебывались в предсмертных стонах. Ханум Ковгоршад осталась стоять в центре площади. К женщине подъехал сотник, его лицо ничего не выражало. Но глаза! В них бике прочитала свой приговор.

– Ты не посмеешь ударить меня! – произнесла Ковгоршад.

Всадник помедлил, а потом сабля описала над его головой дугу и с силой упала вниз.

Скоро все было кончено: на площади лежали убитые и стонали раненые. Вечером, когда стемнеет, родственники заберут погибших.

Среди остальных лежала и бике. Она еще дышала, когда ее подняли сильные руки Чуры Нарыкова и понесли.

– Не запачкайся в крови, – тихо прошептала женщина и потеряла сознание.

Бережно отнес Чура ее в дом. Глядя на бездыханную бике, он повторял слова мести:

– Хан заплатит за это!

Второе изгнание

Этой ночью город уснуть не смог. Повсюду раздавались приглушенные крики и проклятия. Не спали в эту ночь и в ханском дворце. Невозмутимым оставался только Сафа-Гирей.

– Зажечь огонь в моих покоях! – приказал он. – Пригласить моего гостя Ядигера.

Сафа-Гирей опустился на шелковые подушки и стал ждать. Скоро на пороге покоев появился Ядигер. Отпрыск астраханского хана держался с достоинством. Он всегда помнил, что Сафа принадлежит к ненавистному ему роду Гиреев, непримиримым врагам Астраханского ханства. Однако это не мешало им наносить друг другу визиты вежливости, а в последний год они сблизились особенно.

Сафа-Гирей внимательным взглядом смерил Ядигера.

– Неспокоен народ, – заговорил хан после того, как гость опустился на подложенные слугами мягкие подушки.

Ядигер не перебивал, ждал, что будет дальше, только согласно кивал головой.

– В Казани бунт.

И снова астраханец согласился, прикрыв глаза.

– Завтра я раздавлю их всех! – гневно выкрикнул Сафа-Гирей.

– У тебя не хватит сил, – неожиданно возразил Ядигер. – Тебя не любят в Казани и желают твоей смерти.

Сафа-Гирей сверкнул глазами. Меняются, видно, времена, если астраханский выкормыш смеет возражать казанскому хану! Но Ядигер не боялся Сафа-Гирея, он уже понимал, чего хочет от него хан.

– Ты разоряешь свои улусы непомерными поборами, города твои стоят в запустении, сборщики налогов бесчинствуют и грабят, правды у судей не найти. Во всем же винят тебя, потому что все это происходит от твоего имени. Твои ставленники в улусах не любят казанцев и обкладывают их все новыми налогами. Карачи открыто враждуют между собой, а у тебя нет даже сил наказать виноватого!

– О Аллах, ты сказал только правду! – выдавил из себя Сафа-Гирей. – Но где же выход?!

– У тебя есть выход… Нужно бежать! И бежать сейчас же. Иначе на рассвете будет поздно, толпы казанцев ворвутся во дворец и растерзают тебя вместе с женами. Слава Всевышнему, ночи сейчас темны!

– Но у меня есть стража и отряд крымских улан!

– Но что может сделать один отряд против целого города? И уверен ли ты в том, что стража верна тебе?

Сафа-Гирей задумался. Его узкий, слегка впалый лоб прорезали глубокие морщины. На скулах нервно забегали желваки. «Вернуться на ханство, чтобы так позорно бежать! А может, Ядигер добивается моего отъезда из Казани, для того чтобы самому занять место хана?..»

– Ты должен поехать к нам, в Хаджи-Тархан, я напишу отцу, чтобы он тебя встретил, как и подобает встречать казанского хана. Там у тебя будет время, чтобы собрать войско, а уже затем вернуться в Казань!

– Хорошо. Я еду! – решился все-таки Сафа-Гирей.

Глубокой ночью небольшой отряд хана тайно покинул своевольную Казань. Некоторое время в темноте были видны неясные силуэты всадников, а потом и они растворились на астраханской дороге.

– Я еще вернусь! – всю дорогу повторял Сафа-Гирей, пришпоривая задыхающегося от быстрого бега жеребца. – Я еще вернусь!

Долгих три месяца пробыл изгнанный Сафа-Гирей в Астрахани. «Был ханом, – думал Сафа-Гирей, – нужен был всем, а сейчас – никому!» На его почти заискивающую просьбу дать небольшое войско – проучить непокорную Казань – астраханский хан неожиданно ответил резким отказом:

– Не с руки сейчас ссориться с Москвой! Урусские войска как никогда сильны и находятся на подступах к Казани. А ведь они могут свернуть и в мою сторону, окажи я тебе добрую услугу!

Сафа-Гирей понял, что рассчитывать здесь больше не на что. «Лучше быть незваным гостем у своего тестя, чем изгнанником в Хаджи-Тархане», – рассудил беглец и вместе с женами и небольшим отрядом отправился в Ногайскую Орду, к отцу своей старшей жены Сююн-Бике.

За спиной оставались мечети Астраханского ханства.

Ногайский господин не пожелал встретить зятя.

– Отведите меня к мурзе Юсуфу, – властно обронил Сафа-Гирей дворцовой страже.

Неласково встречали Ногаи – охрана равнодушно созерцала опального хана.

– Отвести меня к моему тестю! – повысил он голос, и рука невольно потянулась к красивой чеканной рукояти.

Дворцовый страж скользнул глазами по сильной руке казанского господина, кривой красивой сабле, потом, после краткого раздумья, произнес:

– Отвести Сафа-Гирея к мурзе Юсуфу.

– Дерзкий! Ты забыл добавить слово «хан» и поклониться!

Голос Сафа-Гирея звучал по-прежнему строго. Рука все так же покоилась на красивой рукояти, и страж рассмотрел, как тонкую чеканку обнимает красивая пятнистая змея. «Кобра! А ведь она способна ужалить насмерть! Лучше умереть на поле брани, чем от руки изгнанника-хана. Тогда хоть сразу попадешь в рай!»

– Проводить казанского хана Сафа-Гирея к мурзе Юсуфу.

Старый воин как можно почтительнее согнул спину. Ему не однажды приходилось кланяться султанам, ханам, мурзам и эмирам, но изгнанному и всеми презираемому беглецу – впервые!

Хан прошел мимо, не удостоив больше стражу даже мимолетным взглядом.

Сафа-Гирей медленно поднялся по широким мраморным ступеням дворца. Следом, обнажив сабли, ступали два стражника.

Юсуф ждал Сафа-Гирея. «Что ж, пускай войдет! Помнится, он был тщеславен и горд, но время меняет людей».

Однако годы, казалось, не коснулись Сафа-Гирея. Он был по-прежнему статен и молод, все тот же надменный взгляд, только губы приобрели еще большую твердость. «Красив, – подумал Юсуф и удобно расположился на мягких подушках. – Что же он будет делать дальше? Хватит ли у него решимости пройти в комнату? Вот как, не хватило… Сафа-Гирей стал скромным. Все-таки изменился хан, не забывает, что гость!»

Юсуф сделал небрежный знак рукой, и стража немедленно скрылась, оставив его наедине с Сафа-Гиреем. Тот прошел дальше в глубь комнаты, и его легкие шаги утонули в мягких коврах.

Комната была просторной и богато убранной. Юсуф окружил себя красотой не меньшей, чем султан Сулейман: на полу персидские ковры, сосуды – из чистого золота.

Сафа-Гирей вдруг понял, что от этого дряхлого старика зависит не только его дальнейшая судьба, но, быть может, и жизнь.

– Отец, прости, – переламывая в себе гордыню, изгнанник склонил колени перед Юсуфом. – Виноват я перед всеми: перед Аллахом в первую очередь, но все, что я делал, шло от любви к моему ханству и к твоей дочери Сююн-Бике!

Лицо старика при упоминании о его любимице сделалось мягче, и голос стал вдруг совершенно другим:

– Встань, Сафа. С каких это пор ханы стоят на коленях перед мурзами? Чего ты желаешь от меня? Ждешь помощи?..

– Позволь мне в твоем юрте[21] переждать тяжелое для меня время. А потом я вернусь!.. Я очень рассчитываю на твою помощь.

Юсуф долго не отвечал. Тяжко поднялся с мягких больших подушек и заходил по комнате. Глубокий ворс ковра заглушал его тяжелый шаг.

Сафа-Гирей молчал, сейчас решалась его судьба. Наконец Юсуф заговорил:

– Ты смеешь просить моей помощи! Неужели ты думаешь, что я пожелаю помочь человеку, который убил моего зятя Джан-Али, данного мне Аллахом! Ты обесчестил мою дочь браком, который не угоден Всевышнему!

– Но Сююн-Бике любит меня! – пробовал возражать Сафа-Гирей. – Джан-Али был равнодушен к твоей дочери.

– Иди. Я подумаю, – тихо произнес Юсуф, остывая. – И пусть ко мне явится Сююн-Бике.

Сююн-Бике не была на родине несколько лет. Волнение не оставляло ее, как только отряд пересек границу Орды. Из окон кибитки она с волнением смотрела на знакомую с детства бескрайнюю степь.

– Остановись! – крикнула бике.

Сколько раз ей вспоминалось именно это место. Здесь впервые произошла ее встреча с огланом Кучаком. О Аллах, как давно все это было…

Кибитка въехала одним колесом в яму и, качнувшись, остановилась. Сююн-Бике спрыгнула с подножки, встала на колени, запачкав темной тиной шелковые шаровары, и коснулась губами влажной земли.

Вот и свиделась Сююн-Бике с домом. Никто не торопил ее, а она не спешила. Уланы молча наблюдали за ней.

– Поехали! – Она села в кибитку, и та медленно тронулась, а затем, набирая разбег, поспешила в сторону высоких городских стен.

Сарайчик почти не изменился, только в центре площади выросла каменная мечеть. С высоких минаретов муэдзины созывали правоверных на вечернюю молитву. Город был так же красив, как Казань.

Юсуф встретил дочь ласково:

– Как ты похорошела, милая Сююн-Бике. Твоя красота может соперничать с луной.

– Ты преувеличиваешь мои достоинства, отец. Я – только женщина и жена изгнанного хана.

Юсуф помрачнел, черты его лица сделались резче, потемнели морщины. И Сююн-Бике увидела, как он постарел.

– Ты была женой Джан-Али. Я выдавал тебя именно за него, – нахмурился мурза. – А Сафа-Гирей убил твоего мужа и тем самым нанес оскорбление мне!

– Мой муж – Сафа-Гирей, – твердо сказала Сююн-Бике. – Джан-Али никогда не любил меня.

Мурза не сумел спрятать усмешку.

– Ты достойна лучшей участи, чем быть женой хана-изгнанника. Кому сейчас нужен этот шелудивый пес, который шастает по степи в поисках пристанища?! Достаточно мне пошевелить пальцем, как его просто не станет. Даже Гиреи, его крымские родственники, не вступятся за него.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Казакин – короткий кафтан.

Вернуться

2

Эмир – правитель, военачальник.

Вернуться

3

Уланы – здесь: конные воины с пиками.

Вернуться

4

Мурза – глава рода, орды.

Вернуться

5

Бике – госпожа.

Вернуться

6

Караван-сарай – постоялый и торговый двор.

Вернуться

7

Джейран – род газелей.

Вернуться

8

Казак – здесь: наемный воин.

Вернуться

9

Оглан – юноша, молодец.

Вернуться

10

Улус – родоплеменное объединение, подвластное хану, мурзе.

Вернуться

11

Итиль – Волга.

Вернуться

12

Зиндан – тюрьма.

Вернуться

13

Гяур – у исповедующих ислам название всех немусульман.

Вернуться

14

Карачи – сановники.

Вернуться

15

Сеид – почетный титул мусульман, возводящих свою родословную к пророку Мухаммеду; здесь – глава местного духовенства.

Вернуться

16

Думный дьяк – 4-й (низший) чин Боярской думы.

Вернуться

17

Хутба – пятничная проповедь.

Вернуться

18

Уланы – здесь: татарская знать.

Вернуться

19

Подворье – здесь: постоялый двор.

Вернуться

20

Дервиши – члены мусульманских братств; нищие.

Вернуться

21

Юрт – совокупность владений ханства.

Вернуться