Заклятие сатаны (сборник)

Эдвард Бенсон
Гусеницы

Пару месяцев назад я прочел в итальянской газете, что «Вилла Каскана», где я однажды гостил, снесена и на ее месте возводится какая-то фабрика. Значит, больше нет причин молчать о том, что я видел (или мне мерещилось) там в одной из комнат и на лестничной площадке, и о тех последствиях, которые, возможно, с этим связаны. Впрочем, пусть читатель решает сам, сон это был или явь.

«Вилла Каскана» была во всех отношениях превосходным строением. Однако, если бы она уцелела, никакая сила в мире – я употребляю это выражение в буквальном смысле слова – не заставила бы меня вновь там поселиться, потому что, на мой взгляд, она была просто-напросто заколдована.

Если судить по свидетельствам очевидцев, привидения, как правило, не причиняют людям особого вреда. Конечно, они могут напугать, но тот, кто с ними сталкивается, обычно остается в живых. Более того, порой фантомы бывают даже дружелюбны и доброжелательны. Однако существа, которые я видел в «Вилле Каскана» доброжелательными не назовешь, и сложись обстоятельства немного иначе, боюсь, что мне вряд ли удалось бы пережить Артура Инглиса.

Дом, обращенный к переливающемуся всеми оттенками синевы чарующему морю, стоял на Итальянской Ривьере недалеко от Сестри-Леванте на поросшем остролистом холме. Позади него поднималась по склону целая рощица бледно-зеленых каштанов, которые у самой вершины уступали место темным, почти черным по сравнению с ними соснам. В разгар весны природа вокруг цвела и благоухала, и соленая свежесть моря, приносимая ветрами, гулявшими по сумрачным сводчатым комнатам, смешивалась с ароматом магнолий и роз.

Три стороны цокольного этажа занимала обширная, стоящая на колоннах лоджия, крыша которой служила балконом для трех комнат первого этажа – двух просторных гостиных и спальни с ванной и туалетом. Из холла к лестничной площадке перед этими комнатами вела широкая мраморная лестница. Спальня пустовала, гостиные же использовались по назначению. Главная лестница уходила отсюда на второй этаж, где тоже располагались спальные комнаты, одну из которых занимал я. С другой же стороны площадки первого этажа полдюжины ступенек вели к еще одним апартаментам, где в то время, о котором речь, устроил себе спальню и студию художник Артур Инглис. Таким образом, лестничная площадка у моей спальни, находившейся на самом верху здания, нависала как над площадкой первого этажа, так и над ступенями, которые вели к комнатам Инглиса. Джим Стэнли и его жена, которые и пригласили меня в гости, занимали комнаты в другом крыле дома, где размещалась еще и прислуга.

Я приехал в середине мая, в ослепительный знойный полдень, как раз к ленчу. В саду царило буйство красок и запахов, и шагая по солнцепеку с морского берега, я жаждал окунуться в мраморную прохладу виллы. Однако, едва вступив под ее своды (читателю придется поверить мне на слово), я тут же почувствовал, что мне здесь не по себе. Должен признаться, что это ощущение было хотя и сильным, но каким-то неопределенным. Помнится, увидев на столе какие-то письма, я решил, что меня, наверно, ждут дурные вести. Но ничего плохого там не обнаружилось, напротив, все мои корреспонденты, можно сказать, купались в благополучии. И все-таки мое необъяснимое беспокойство так и не развеялось. С этим прохладным, очаровательным домом что-то было неладно.

Может, не стоило бы этого упоминать, чтобы не подсказывать читателю самое простое объяснение, но обычно я сплю очень крепко и, устроившись в постели и выключив свет, практически тут же открываю глаза, чтобы встретить новое утро. Тем не менее, в первую ночь на «Вилле Каскана» сон ко мне не шел. Возможно, поэтому, когда я все же уснул (если я действительно спал), меня посетили чрезвычайно живые и очень необычные видения. Да, именно необычные – в том смысле, что раньше ничего подобного мне не снилось.

Надо добавить, что мои недобрые предчувствия к концу первого дня только усилились. После ленча мы с миссис Стэнли прогулялись вокруг дома, и она упомянула о никем не занятой спальне на первом этаже, располагавшейся по соседству с комнатой, где проходил наш ленч.

– Мы не стали ее занимать, – пояснила она. – Видите ли, у нас с Джимом прекрасная спальня с гардеробной в другом крыле, а здесь пришлось бы превратить столовую в гардеробную, а столовую устроить внизу. Так что наша квартира находится там, а Артур Инглис устроился в другом коридоре. И о вас я позаботилась. Вы ведь как-то обмолвились – мол, чем выше в доме живете, тем лучше себя чувствуете. Вот я и поместила вас не в той комнате, а на самом верху дома. Не правда ли, я верх совершенства?..

Ее слова зародили у меня какое-то сомнение, такое же неопределенное, как и прежнее предчувствие. Я не мог понять, зачем миссис Стэнли без каких-то особых причин решила объяснить мне все это.

Мой сон (если это все же был сон) мог быть навеян и еще одной мелочью. Во время обеда вдруг зашел разговор о привидениях. Но Инглис безапелляционно заявил, что только осел способен поверить в существование сверхъестественных сил. И тему тут же закрыли. Насколько могу припомнить, больше ничего примечательного не случилось.

Спать мы все отправились довольно рано. Я зевал, когда поднимался к себе наверх, глаза у меня буквально слипались. В комнате было жарковато, я широко распахнул все окна, и внутрь вместе с бледным светом луны хлынули любовные песни множества соловьев. Я быстро разделся и лег в постель, однако мою недавнюю сонливость как рукой сняло. Впрочем, мне это даже понравилось: я не ворочался, не метался и чувствовал себя совершенно счастливым, слушая птичьи напевы и глядя на лунный свет.

Однако потом я, вероятно, все же уснул, так что все последовавшее могло оказаться и сном. Так или иначе, но чуть погодя мне показалось, что соловьи умолкли и луна зашла. И подумалось, что раз уж мне не спится, то неплохо бы что-нибудь почитать. Я вспомнил, что в столовой на первом этаже оставил интересную книгу, встал с постели, зажег свечу и спустился вниз. Свою книгу я увидел на столике у стены, но одновременно обратил внимание, что дверь в пустующую спальню открыта. Оттуда струился какой-то странный сумеречный свет, не похожий ни на зарю, ни на сияние луны.

Я заглянул туда. Прямо напротив двери стояла кровать – огромная, под балдахином, с повешенным в головах гобеленом. Сумеречный свет исходил от кровати, точнее от того, что на ней находилось. Вся она была сплошь покрыта ползавшими по покрывалу огромными, слабо светящимися гусеницами длиной в фут или даже больше. Обычные для гусениц ножки им заменяли ряды клешней, похожих на крабьи. Передвигались они, цепляясь клешнями и подтягивая затем туловище, сплошь покрытое какими-то шишками и припухлостями. Сотни этих уродливых желтовато-серых существ образовали на кровати шевелящуюся пирамиду.

Ненароком одна из гусениц с глухим мясистым шлепком шмякнулась на пол, однако ее клешни легко, как в пластилин, вонзились в твердый бетон, и она снова взгромоздилась на кровать, присоединившись к своим чудовищным подружкам. Чего-то похожего на, так сказать, лицо у гусениц я не заметил, но на одном конце у них помещался рот, открытый, видимо, для дыхания.

Пока я стоял и смотрел, гусеницы, кажется, ощутили мое присутствие. Все рты, как по команде, повернулись в мою сторону, отвратительные существа с теми же глухими мясистыми шлепками вдруг начали падать с кровати на пол и, извиваясь, поползли ко мне. На долю секунды я застыл, как во сне, но в следующий миг уже мчался наверх, в свою комнату. Мне хорошо запомнилось, как мраморные ступени холодили мои босые ноги. Я влетел в спальню, захлопнул за собою дверь, а потом… Потом вдруг осознал, что не сплю и стою у своей постели, обливаясь потом от ужаса.

Стук захлопнувшейся двери все еще звучал у меня в ушах. Как это обычно и бывает при пробуждении от кошмара, страх, который я испытал, увидев ползающие по кровати и падающие на пол отвратительные существа, не исчез. К тому же мне вовсе не казалось, что я видел их во сне. До самого рассвета, не решаясь лечь, я сидел или стоял, прислушиваясь к любому шороху. И боялся, что для клешней, разгрызавших бетон, деревянные или даже стальные двери стали бы детской игрушкой.

Только с приходом долгожданного дня мой ужас растаял. Шепот ветра снова стал ласковым, кошмарные видения поблекли. Робкий и бледный рассвет, набирая силу, постепенно заиграл всеми красками и, наконец, охватил весь небосвод своим праздничным сиянием…

На вилле существовал замечательный порядок: каждый завтракал тогда и там, когда и где ему нравилось. Я перекусил у себя на балконе, потом написал письма и сделал другие дела, так что до ленча ни с кем из нашей компании не встречался. Вниз я спустился с опозданием, когда остальные трое уже приступили к еде. Между ножом и вилкой у меня лежала маленькая коробочка, и когда я усаживался, Инглис сказал:

– Вы ведь интересуетесь естественной историей? Тогда посмотрите, пожалуйста, вот это. Я заметил, как что-то ползает у меня по одеялу, а что это, не пойму.

Еще не открыв коробочку, я уже знал, что там найду. И действительно, внутри оказалась маленькая гусеница, серовато-желтая, с необычными шишками и наростами на туловище. Она была очень активна и стремительно металась по коробочке. Таких ножек, как у нее, у других гусениц я никогда не видел: они были точь-в-точь как клешни у краба. Я взглянул на нее и тут же захлопнул крышку.

– Нет, я тоже не знаю, что это, – сказал я. – Но выглядит омерзительно. Что вы собираетесь с нею сделать?

– Ну, хочу сохранить ее, – ответил Инглис. – Она уже начала окукливаться, интересно посмотреть, в какую бабочку она превратится.

Я снова открыл коробочку и убедился, что стремительные движения действительно означают плетение паутины для кокона.

– У нее очень странные ножки, – снова заговорил Инглис. – Похожи на клешни краба. Как краб по-латыни? Ах, да – cancer. Что ж, если это какой-то неизвестный вид, давайте назовем ее «Cancer Inglisensis».

И тут что-то щелкнуло у меня в голове, и обрывки кошмарного сна или не менее кошмарной яви соединились. Под влиянием снова нахлынувшего ужаса я неожиданно даже для самого себя взял да и вышвырнул коробочку в окно, прямо в лежавший за усыпанной гравием дорожкой бассейн с играющим струями фонтаном.

Инглис рассмеялся.

– Любителям мистики не нужны конкретные факты, – констатировал он. – Бедная моя гусеница!

И перевел разговор на темы, не имевшие отношения к оккультизму или гусеницам.

Должен признаться, коробочку я швырнул в фонтан, потому что попросту потерял голову. Меня извиняет лишь одно: внутри находился миниатюрный сородич тех, кто ползал по кровати в необитаемой комнате. Это значило, что кошмарные фантомы все же состояли из плоти и крови, а может, и из чего-то еще. Наверно, это должно было рассеять страхи минувшей ночи. Но на деле вышло иначе. Шевелящаяся пирамида на покрывале только стала для меня еще более реальной и ужасающей.

После ленча час или два все отдыхали, гуляя по саду или посиживая в лоджии, а часа в четыре вдвоем со Стэнли мы отправились купаться по дорожке мимо фонтана. Бассейн был мелкий, вода прозрачная, и я хорошо разглядел на дне белеющие остатки коробочки. Картон в воде расслоился, и от нее остались только клочья размокшей бумаги.

В центре фонтана стоял мраморный итальянский купидон, державший в руке бурдюк для вина, из которого струилась вода. А по его ноге ползла гусеница. Как бы странно и невероятно это ни казалось, но она не погибла вместе со своей тюрьмой, а добралась-таки до безопасного пристанища и теперь там, в недосягаемости, извивалась и раскачивалась, плетя себе кокон.

И пока я стоял и смотрел на нее, мне вновь показалось, что, как и прошлой ночью, она меня заметила. Высвободившись из уже опутавших ее нитей, гусеница соскользнула по ноге купидона и, бросившись в воду, как змея, поплыла в мою сторону. Меня удивил уже сам факт того, что гусеница умеет плавать. А она к тому же двигалась с невероятной скоростью и вскоре уже ползла по мраморному бортику бассейна. В это время к нам присоединился Инглис.

– Ух ты! – произнес он, заметив знакомую тварь. – Да ведь это наш старый добрый Cancer Inglisensis! Ишь ты, какой он шустрый!

Мы стояли рядом на дорожке, и когда гусенице оставалось проползти до нас примерно с ярд, она приостановилась, мотаясь из стороны в сторону, словно бы в сомнении, куда двигаться дальше. Потом, видимо, приняв решение, заползла на ногу Инглиса.

– Я ей нравлюсь больше, – отметил он. – А вот я не уверен, что она мне по душе. И раз уж утопить ее не удалось, лучше, наверно, сделать так…

Он стряхнул ее на гравий и раздавил…

Из-за сирокко, пришедшего с юга, после обеда дышать стало тяжелее, так что этой ночью я снова поднялся к себе, засыпая на ходу. Но усилилось и ощущение того, что в доме что-то неладно и где-то вблизи таится опасность. Тем не менее, уснул я мгновенно. Сколько мне удалось проспать, не знаю, но проснулся я (или мне приснилось, что я проснулся), чувствуя, что должен немедленно встать, иначе будет поздно. Я попытался (во сне или бодрствуя) перебороть страх, убеждая себя, что стал жертвой нервного расстройства из-за сирокко или чего-то еще. Однако другая, так сказать, часть рассудка предостерегала, что с каждой секундой промедления опасность только растет. В конце концов, второе ощущение стало невыносимым, и, надев рубашку и брюки, я вышел из комнаты на лестницу. И сразу же понял, что опоздал.

Площадку первого этажа сплошь покрывали ползавшие там гусеницы. Дверь в комнату, где я видел их прошлой ночью, была закрыта, но они протискивались сквозь щели в ней и даже, вытягиваясь буквально в струнку, одна за другой выпадали из замочной скважины, снова становясь на выходе пухлыми и массивными. Некоторые из них словно обнюхивали ступени на пути к комнате Инглиса, другие ползали по нижним ступенькам лестницы, ведущей ко мне. Путь к бегству для меня был отрезан. Нет слов, чтобы передать тот леденящий ужас, который охватил меня в этот миг.

Наконец вся масса гусениц пришла в движение, одолевая ступеньки к комнате Инглиса. Омерзительным мясистым потоком они хлынули по коридору, и вот уже первые ряды, видимые благодаря исходящему от них бледно-серому свечению, достигли двери. Панически боясь, что, услышав мой голос, они повернут ко мне, я все же попытался крикнуть, чтобы предупредить его. Однако, несмотря на все усилия, из груди у меня не вышло ни звука. Гусеницы ползали вдоль щели между дверью и косяком, проникая сквозь нее, как уже делали это раньше, а я все стоял и смотрел, не в силах ему помочь.

Наконец коридор опустел. И только теперь я почувствовал босыми ногами леденящий холод мрамора, на котором стоял. А на востоке уже начала заниматься заря…

Полгода спустя я встретился с миссис Стэнли в Англии, в одном загородном доме. Мы потолковали о том о сем, а потом она сказала:

– Прошел уже месяц с того дня, как мне сообщили ужасную новость об Артуре Инглисе.

– Я ничего не слышал, – произнес я.

– Не слышали? У него рак. Ему даже не предлагают операцию, потому что надежды никакой: врачи говорят, что у него буквально места живого не осталось.

За все прошедшие полгода не было и дня, когда я не вспоминал свои кошмарные сны или видения (называйте их как хотите) в «Вилле Каскана».

– Ужасно, не правда ли? – продолжала миссис Стэнли. – И я не могу отделаться от мысли, что он…

– …Подхватил болезнь в вилле, – закончил я.

Она озадаченно взглянула на меня.

– Почему вы так решили?.. Откуда вы узнали?..

И вот что она мне рассказала. В пустовавшей спальне за год до этого один их знакомый умер от рака. Ей посоветовали принять самые строгие меры предосторожности, и она никому не позволяла спать в той комнате. Там провели дезинфекцию, все тщательно вымыли, вычистили, заново покрасили. И тем не менее…

Эдвард Бенсон
Сеанс мистера Тилли

Когда мистер Тилли, резвой трусцой пересекавший площадь Гайд-парк-корнер, поскользнулся и упал на скользкой торцовой мостовой, то увидел над собой массивные рифленые колеса огромного парового трактора. Времени на раздумья у него не оставалось, он только и успел раздраженно воскликнуть:

– О Господи! Эта махина наверняка раздавит меня в лепешку, и я не сумею попасть на сеанс к миссис Камбербатч! Какая досада! А-а-у-у!..

Едва эти слова слетели у него с языка, как его ужасные опасения, похоже, оправдались. Грузные колеса прокатились по нему от головы до ног и буквально размазали по мостовой. После этого водитель, с большим опозданием включив задний ход, проехался по нему еще раз и только потом, совершенно потеряв голову, подал громкий сигнал и остановил трактор. Стоявший на перекрестке постовой при виде катастрофы чуть не упал в обморок, но быстро взял себя в руки, перекрыл движение и бросился посмотреть, что еще можно сделать. Однако с мистером Тилли было покончено так радикально, что полицейскому оставалось только хотя бы немного привести в чувство водителя.

Вскоре прибыл вызванный из больницы санитарный автомобиль, и останки мистера Тилли с величайшим трудом отскребли от дороги, куда трактор их практически впечатал, и с подобающим уважением доставили в морг.

А что же сам мистер Тилли? Вначале, когда ему на голову наехало колесо, он почувствовал нестерпимую боль, как при невралгии. Однако боль тут же ушла, и он, все еще ошеломленный, понял, что то ли парит, то ли стоит (он не сумел толком разобраться) прямо посреди дороги. Он ни на секунду не терял сознания, прекрасно помнил, как поскользнулся, и очень удивился, что остался цел и невредим. Наблюдая за тем, как полицейский с белым как мел лицом останавливает транспортный поток и делает внушение бормочущему что-то несвязное водителю, он вдруг испытал забавное ощущение полного единства с двигателем трактора. Он спокойно воспринимал раскаленные угли, кипящую воду и железные стенки с заклепками, и никакого неудобства ни жар, ни пламя, ни теснота и скованность ему не доставляли. Напротив, он никогда еще не был таким довольным, жизнерадостным и свободным.

Потом двигатель запыхтел, колеса сдвинулись с места, и мистер Тилли, к своему величайшему изумлению, разглядел собственные сплющенные останки, лежащие на мостовой. Он распознал их со всей определенностью по новому костюму, который надел впервые сегодня утром, и одной уцелевшей лакированной туфле.

– Черт побери, что же все-таки приключилось? – произнес он. – Вот он я, а вон там – жалкие, похожие на раздавленный цветок, мои руки-ноги… И это тоже я. А как ужасно расстроен водитель! Что ж, придется поверить, что меня переехали… Сперва было очень плохо, но сейчас я могу все это обдумать… Послушайте, любезный, куда вы прете? Вы что, не видите меня?

Эти вопросы он задал полицейскому, который, похоже, намеревался пройти прямо сквозь него. Но тот никак не отреагировал и уверенно проследовал на другую сторону площади. Было совершенно очевидно, что страж порядка не видит его или, по крайней мере, не обращает на него внимания.

Мистер Тилли все еще чувствовал растерянность в этих необычных обстоятельствах, но в его голове постепенно зарождалось понимание того, что было уже вполне очевидно для любопытной, но не навязчивой толпы, сгрудившейся вокруг его тела. Мужчины обнажили головы, женщины плакали и отводили глаза, однако вновь и вновь принимались разглядывать его останки.

– Похоже, я и в самом деле умер, – сказал мистер Тилли. – Все факты свидетельствуют в пользу такой гипотезы… Но все же, прежде чем что-то предпринять, я должен в этом убедиться наверняка. Ага! Вот и санитарная машина подъехала. Они меня разглядывают… Должно быть, я ужасно перемолот, хотя никаких неприятных ощущений не испытываю. А ведь, если я пострадал, то должен это чувствовать… Нет, все-таки я умер…

Действительно, ничего другого с ним не могло произойти, но все равно это пока что не помещалось у него в голове. В толпе образовался проход для носильщиков, и он почувствовал, что его охватила дрожь, когда они начали соскребать его с дороги.

– Поосторожнее! – простонал он. – Это что там торчит? Седалищный нерв, что ли? А-а-о-у!.. А впрочем, совсем не больно. Вот только мой новый костюм! Я ведь сегодня надел его впервые. Вот невезение! Да они еще и ногу мне задрали. Теперь наверняка все деньги разлетятся из кармана… А это мой билет на сеанс. Мне он нужен, я все же хотел бы туда попасть…

Он выдернул листок из пальцев поднявшего его человека, к изумлению которого билет внезапно исчез. Выражение его лица позабавило мистера Тилли. Кроме того, это дало ему новую пищу для размышлений, и он попытался связать воедино полученные факты. «Вот он, билет, у меня, – подумал он. – Значит, едва я прикоснулся к листку, он стал невидимым. Я сам невидим (разумеется, для обычных органов чувств), и все, что я беру, тоже становится невидимым. Как интересно! Так вот откуда во время сеанса появляются разные мелкие предметы! Их держит дух, и пока он их держит, они невидимы. Потом он выпускает их – и вот вам, пожалуйста, цветок или фотография на столе! Точно так же мелкие предметы могут и пропадать. Их забирает дух, хотя зубоскалы и утверждают, что медиум прячет их где-то на себе. Правда, при осмотре иногда так и оказывается, но вполне возможно, что дух просто так шутит… Ну и что мне теперь делать? Посмотрим-ка на часы. Ровно половина одиннадцатого. Все произошло за несколько минут, потому что из дому я вышел в четверть одиннадцатого… Итак, сейчас пол-одиннадцатого. А если разобраться, что это означает? Когда-то я это знал, но сейчас мне это кажется чепухой. Одиннадцать – чего? Часов, не так ли? А что такое час?..»

Это его озадачило. Он чувствовал, что когда-то ему было понятно значение часа и минуты, но теперь, когда он так неожиданно сменил время и пространство на вечность, это понимание исчезло. Концепция времени, как что-то забытое, таилась у него в каких-то дальних закоулках мозга и отказывалась вынырнуть из подсознания, только посмеиваясь над тщетными попытками хозяина выковырять ее оттуда. Пока он занимался ее поисками в своей голове, оказалось, что пространство, как и время, тоже осталось для него в прошлом. Он вдруг обнаружил, что его приятельница мисс Ида Соулсби, которая, как ему было известно, тоже должна присутствовать на том сеансе, куда он направлялся, торопливыми птичьими шажками двигается по тротуару напротив. На мгновение забыв, что он теперь бесплотный дух, мистер Тилли загорелся сильным желанием догнать ее. В прошлом, когда он еще был человеком, ему пришлось бы проделать это с помощью ног. Теперь же он обнаружил, что одного только желания хватило, чтобы оказаться рядом с ней.

– Дорогая мисс Соулсби, – произнес он, – я как раз направлялся к дому миссис Камбербатч, когда меня сбили с ног и прикончили. И ничего особо неприятного я не почувствовал, кроме быстро прошедшей головной боли…

Произнося все эти вполне естественные слова, он вспомнил, что для всех пока еще облаченных в грязную, стареющую плоть остается невидимым и неслышимым, и оборвал свой монолог на полуслове. Конечно, его речь не достигла довольно больших, интеллигентных на вид ушей мисс Соулсби, однако, похоже, каким-то шестым чувством она все же ощутила его присутствие, потому что внезапно вздрогнула, покрылась легким румянцем и еле слышно прошептала:

– Как странно! Почему-то мне так живо вспомнился дорогой Тедди…

Это приятно поразило мистера Тилли. Он уже довольно долго обожал эту леди, и вот теперь она в своем кажущемся одиночестве называла его «дорогим Тедди». На мгновение он даже пожалел, что его убили. Как было бы хорошо узнать это раньше и, наслаждаясь благоухающими цветами флирта, последовать туда, куда это, по-видимому, и должно было привести. Намерения у него, разумеется, как и всегда, были исключительно благородные: путь наслаждения должен был, с ее согласия, привести их обоих к алтарю, а аромат цветов смениться вкусом райского яблока. Но сожаление быстро ушло; конечно, алтарь теперь казался нереальным, но путь наслаждений по-прежнему оставался открытым, поскольку многие из спиритов, в кругу которых он вращался, сохраняли нежные отношения с теми своими наставниками и друзьями, кто, как и он сам, покинул этот мир. Когда он был еще человеком, такие невинные и возвышенные романы представлялись ему пресными. Но теперь, глядя на них с другой стороны, он понимал, что они поистине очаровательны, потому что позволяют ощущать свою причастность к тому миру, которого он лишился.

Он сжал руку мисс Иды (или, скорее, представил, что это делает) и, как ему показалось, даже почувствовал в какой-то степени тепло и упругость ее ладони. Это было радостно, потому что давало надежду на то, что он, хоть и лишился материальной оболочки, все еще способен соприкасаться с материей. Еще более приятно было увидеть, что, когда он таким образом дал знать о своем присутствии, по очаровательному личику мисс Иды скользнула едва приметная довольная улыбка. Возможно, она просто улыбнулась своим собственным мыслям, но все-таки причиной этих мыслей стал именно он.

Поощренный этим, он решился на чуть более интимный знак выражения своих чувств и позволил себе почтительный поцелуй, но тут же увидел, что зашел слишком далеко. Мисс Ида сказала себе: «Успокойся!» и ускорила шаг, как бы стараясь поскорее оставить позади соблазнительные мысли.

Мистер Тилли понял, что понемногу приспосабливается к тем новым обстоятельствам, в которых ему приходится теперь существовать, или, по крайней мере, получает о них какое-то представление. Время, как и пространство, перестали для него существовать, но, пожелав приблизиться к мисс Иде, он тут же очутился рядом с нею. Решив проверить эти новые возможности, он пожелал оказаться в своей квартире. Окружающая обстановка стремительно, как в кино, переменилась, и он обнаружил себя дома, где убедился, что известие о его смерти уже дошло до прислуги и взволнованные повариха и горничная возбужденно обсуждают это событие.

– Бедняжка, – говорила повариха. – Какое несчастье! Он был настоящий джентльмен, мухи не обидел, а тут на тебе – эта громадина попросту давит его. Надеюсь, из больницы его отправят сразу на кладбище, я не вынесу, если в доме появится покойник.

Рослая и крепкая горничная погладила ее по голове.

– Ну, не знаю, – заметила она. – Может, для него так даже лучше. Он же все время с духами водился, всякие там стуки да грюки, аж порой страх меня брал, когда я в столовой подавала ужин. А теперь он там, наверно, как у себя дома и встречается с другими малахольными. Но мне его, бедняжку, все равно жалко. Такого безобидного джентльмена я еще никогда не встречала. Всегда такой любезный, да и жалованье платил день в день.

Эти жалостливые причитания и славословия как громом поразили мистера Тилли. Он-то воображал, что его вышколенная прислуга относится к нему с должным почтением, как к некоему полубогу, и роль бедняжки-джентльмена его совсем не устраивала. Так что это открытие, хотя оно, казалось бы, уже не имело ни малейшего значения, уязвило его до глубины души.

– Таких оскорблений я еще никогда не слышал, – еще не совсем отринув земные узы, во всеуслышание произнес (или подумал?) он. И с изумлением понял, что они совершенно не замечают его присутствия. Он возвысил голос и, прибавив как можно больше сарказма, обратился к поварихе:

– Вы бы лучше покритиковали не меня, а свои кастрюли! Они бы наверняка отнеслись к вашим словам с пониманием. Что же касается организации моих похорон, то я уже позаботился об этом в своем завещании и не желаю выслушивать ваши предложения. А сейчас…

– О Господи! – воскликнула миссис Инглис. – Клянусь, я только что слышала, как он, бедняжка, что-то сказал. Голос такой хриплый, как будто у него кашель. Пойду-ка нацеплю на шляпку черный бант, а то скоро сюда набегут его стряпчие и всякий прочий люд.

Мистеру Тилли это не понравилось. Ему все еще казалось, что он жив-здоров, и отношение к нему прислуги как к мертвому, да еще после того, что они о нем наговорили, показалось ему очень обидным. Желая недвусмысленно дать знать о своем присутствии и способности действовать, он раздраженно ударил ладонью по обеденному столу, с которого еще не убрали посуду после завтрака. Он трижды хватил по столешнице изо всех сил, и с великой радостью увидел, как испуганно вздрогнула горничная. Зато миссис Инглис даже бровью не повела.

– Слышь, вроде кто-то постучался… – сказала мисс Тэлтон. – Откуда бы это?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.