# Западня

Анна Малышева

Денег не хватает всем.
Даже призракам, обитающим на сцене самодеятельного театра для подростков.
Мистическая японская пьеса начала века обернулась кровавым абсурдом в нашей жизни: сестра убитой девушки согласилась стать приманкой для ее убийц, журналист исполнил роль сыщика, а скромный комендант общежития – талантливого режиссера-постановщика.
А что же зритель?
Ему досталась главная роль – беседа с собственной совестью.
А денег на всех все равно не хватит никогда…

## Глава 1

Утром рябил медленный дождь, но после полудня вышло солнце, и асфальтовые дорожки сразу просохли. На них уже появились молодые мамаши с колясками, промчалась на роликах стайка ярко одетых девчонок – явно прогуливают последние уроки в школе. А к вечеру в Измайловском парке будет не протолкнуться. Если, конечно, не испортится капризная майская погода.

Он шел своим обычным маршрутом. От станции метро «Измайловская», через сырую рощицу – любимое прибежище алкоголиков, и дальше – по широким асфальтовым дорожкам, через луг, мимо первого пруда, второго, третьего… Третий пруд он обычно обходил по песчаному берегу и той же дорогой возвращался. Волейбольная площадка, сломанные турники, следы от многочисленных костров на берегу озера – все это было ему так знакомо, что он перестал замечать дорогу. На обратном пути он обычно останавливался на мостике через ручей и выкуривал сигарету. Это тоже было настолько привычно, что он все делал машинально. Потом затаптывал в пыли окурок, крошил в воду большой кусок булки и смотрел, как там суетятся утки. Потом шел домой.

И в этот раз он тоже остановился на мосту. Полез в карман за сигаретами и вытащил пустую пачку. Чертыхнулся, достал пакетик с хлебом и заглянул под мост в поисках уток. Их тоже не было – сегодня все почему-то шло наперекосяк. Зато Михаил увидел в воде наполовину затонувший велосипед.

Потом его спрашивали – почему он сразу опознал машину? Он что-то придумывал. Называл какие-то приметы – цвет, модель, игрушку, прикрученную к рулю… На самом же деле он ничего этого с моста не разглядел. Но почему-то сразу подумал о той девушке и, как оказалось, не ошибся.

Михаил часто встречал ее во время своих прогулок, особенно если выходил попозже, после шести вечера. Она почему-то никогда не ехала ему навстречу, всегда только обгоняла. Сперва за его спиной нарастал сухой шелестящий звук, потом трещал звонок. Он невольно оборачивался и видел ее – белокурую, растрепанную, на блестящем красном велосипеде. Она медленно проезжала мимо, будто давала ему возможность полюбоваться своими голыми коленками, узкими бедрами, обтянутыми велосипедными шортами. Один белый носок почему-то всегда был спущен на кроссовку. На тонкой бледной руке, почти у самого локтя – широкий браслет из цветного бисера. На шее – аляповатое бисерное колье. Улыбка – если она улыбалась – какая-то напряженная. Какого цвета у нее глаза – он не знал, никогда не успевал заметить, не разглядел даже в тот раз, когда они разговорились. На вид ей было лет восемнадцать, впрочем, могло быть и меньше, и намного больше – он ведь ничего, совсем ничего о ней не знал.

Он сунул хлеб в карман и спустился под мост. Чтобы вытащить велосипед, потребовалось немало усилий – машина упорно цеплялась за подводную корягу. В конце концов Михаил весь вымок и перемазался, но все-таки одолел машину. Тогда-то он и разглядел игрушку на руле – розовый поросеночек в красной кепке. Но он и без того был уверен, чей это велосипед.

На берегу уже собрались зрители – пара мальчишек, мужчина со спаниелем на цепочке. Спаниель рвался в воду, явно желая помочь, но его не пускали. Михаил понимал, что выглядит нелепо – штаны промокли почти доверху, на ботинки смотреть страшно… Да еще эта глупая игрушка на руле – поросенок в кепке. Любой сообразит, что велосипед – не его, ведь модель дамская. А тут еще эта игрушка… Мужчины после тридцати холодно относятся к таким поросятам.

Зрители явно ждали объяснений. Особенно мальчишки – те смотрели на него очень подозрительно. Ему стало жарко: «Можно подумать, что я украл велик…» Он уже страшно жалел, что ввязался в это дело. Но бросить велосипед на берегу? Немедленно украдут. Вот эти мальчишки и украдут. Они явно завидуют ему.

Сопровождаемый яростным лаем спаниеля, Михаил выкатил велосипед на дорожку. Оглянулся по сторонам, будто ожидал увидеть его хозяйку. Руль вилял в его руках, он никак не мог справиться с машиной. Просто какой-то кошмарный сон – на черта он полез за велосипедом! Если бросить на виду – украдут, а он будет виноват. «Но эта дурочка могла и получше спрятать свое сокровище», – почти зло подумал он. Покрепче перехватил руль, случайно придавил пальцем резинового поросенка. Оказалось, что у игрушки внизу дырочка – оттуда брызнула вода. Напоследок поросенок жалобно пискнул.

И тут он почему-то очень ясно понял, что девушка не прятала под мостом свой велосипед. Во всяком случае, не бросала в ручей ухоженную и явно любимую машину марки «Пантера». Не говоря уже о поросенке. Велосипед не прятали под мост – его просто выбросили с глаз подальше. И это сделала не хозяйка, а кто-то другой.

Самым простым и разумным было догадаться на месте наряда конной милиции, вручить им велик и все рассказать. Но Михаил знал, что милиция появляется в парке ближе к вечеру. Дневное время, наверное, считалось менее криминальным. Значит, он должен сидеть здесь еще часа три как минимум. Конечно, у него будет время обсохнуть. Но как он выдержит без сигарет? Михаил усмехнулся – до него дошло, что сигареты бы обязательно промокли в кармане брюк – туда тоже просочилась вода. А значит, он может радоваться, что пачка оказалась пустой. Он вывернул карманы и выбросил в кусты размокший хлеб, какие-то старые бумажки, отряхнул брюки… И покатил велосипед к выходу из парка. Машина то и дело норовила лягнуть его – то колесом, то педалью, будто отбивалась от чужака. Самым комичным в этой истории было то, что он совершенно не умел ездить на велосипеде. В детстве его больше интересовали шахматы, а потом… Потом он решил, что поздно учиться кататься. Да и не очень-то хотелось, если честно.

Он шел, внимательно вглядываясь в лица гуляющих. Народу в парке становилось все больше, но той белокурой девушки нигде не было видно. Михаил оглянулся и заметил, что мальчишки, которых он видел у ручья, идут за ним. «Явно ждут, что велик мне надоест, я его брошу, и тогда…» Он поудобнее перехватил руль и вздохнул. «Ну, ничего, до первого милиционера как-нибудь дотащусь…»

Однако его остановили куда раньше – еще до выхода из парка. Ему наперерез бросилась бледная женщина в джинсовом костюме и неожиданно грубо схватила за мокрый рукав. Он замер, и тут же к велосипеду прицепилась девчонка лет четырнадцати. Михаил растерялся, но не настолько, чтобы не заметить – девчонка очень похожа на хозяйку велосипеда. Только лицо круглее и попроще, губы не накрашены, и светлые волосы пострижены по-другому. Девчонка и заговорила первой – женщина только хватала губами воздух, явно лишившись дара речи.

– Где Оля? – крикнула девчонка и рванула велосипед к себе. Педаль больно ударила его по голени, по самой кости. Он выпустил руль, и машина с грохотом упала на асфальт. Теперь на них начинали оглядываться прохожие.

– Не знаю, – ответил он. Ответ был не самый удачный, зато честный.

Тут вступила женщина. Она все еще держала его за рукав, но, как ему показалось, уже не так агрессивно.

– Милена, помолчи, – сказала она, обращаясь к дочери. Это были мать и дочь – теперь он ясно это видел. – Послушайте, где вы взяли велосипед? Это велосипед моей дочери! Милена, я кому сказала – не лезь!

Девчонка все время пыталась вмешаться в разговор, но теперь замолчала. Михаил все подробно рассказал. Махнул рукой в сторону речки, объясняя, где нашел велосипед, и увидел, что женщина закусила нижнюю губу. Глаза у нее были измученные, под ними пролегли серые тени.

– Так вы с ней не знакомы? – спросила она уже без всякой агрессии в голосе. Михаил подтвердил. И добавил, что только однажды перекинулся с ее дочерью парой слов, но они относились к велосипеду, больше ни к чему. Он даже имени ее не знал.

– Боже мой, – тихо и уже без всякого выражения сказала женщина. – Что же мне теперь делать?

Милена смотрела на него с ненавистью. Как видно, она продолжала его в чем-то подозревать.

– Мам, ты только его не отпускай, – процедила она. – Может, он все врет.

Мать одернула ее:

– Как ты разговариваешь со взрослыми?! Помолчи! Боже, до меня все еще не доходит… Где же она, в конце концов?!

Из ее сбивчивых объяснений Михаил понял, что Ольга – ее старшая дочь – уже несколько дней не появляется дома. Она сказала, что будет жить у подружки, но координат не дала… Собрала маленький рюкзачок, уехала на велосипеде, и вот они видят чужого человека с этой машиной, а Ольги нет. Женщина вдруг расплакалась. Михаил окончательно растерялся. Наверное, надо было извиниться, уйти, не вмешиваться. Ведь он давно дал себе зарок – не можешь помочь – отойди в сторону, сделаешь только хуже. Но женщина плакала на виду у любопытствующих прохожих. Мокрый велосипед лежал на дорожке. А Милена смотрела на него так злобно, что он понимал – без скандала ему уйти не удастся. И он поднял велосипед.

– Давайте поищем патрульную машину, – сказал он как можно спокойнее. – Они всегда стоят возле метро.

И первым пошел вперед.

* * *

Он оказался прав – неподалеку от станции метро они заметили милицейскую машину. Михаил остановился, не доходя до нее нескольких шагов. Ему очень не хотелось вмешиваться, но отступать было поздно. Велосипед по-прежнему был на его попечении. А сам он, как видно, оказался на попечении Милены – девочка не отходила от него ни на секунду, пока ее мать объяснялась с патрульными. У Михаила было чувство, что его уже взяли под арест.

– Что я тебе сделал? – тихо спросил он у девочки. Ответ окончательно выбил у него почву из-под ног. Не поворачивая головы, даже не взглянув в его сторону, этот подросток отчеканил:

– Все вы, мужики, сволочи.

Михаил охнул и машинально полез в карман за сигаретами. Вспомнил, что они кончились. Он все больше раздражался – на себя, на Милену, на этот чертов велосипед… Наконец, женщина вернулась к ним. Она уже не плакала, лицо у нее было застывшее.

– Еще не прошло трех дней с тех пор, как она пропала, – тихо сказала женщина, ни на кого не глядя. – Позавчера она еще звонила домой, а вот вчера и сегодня – нет… Они даже не слушали меня как следует. Спросили, сколько ей лет. Девятнадцать? Сказала, что поживет у подружки? И ухмыляются. Я рассказала им про велосипед, а они говорят – что вы переживаете, ведь он нашелся?

Тут она как будто вспомнила о Михаиле и подняла глаза:

– Спасибо, что проводили. Милена, садись и поезжай домой.

Девочка вытерла отсыревшее седло ладонью и косо посмотрела на мать:

– А ты?

– Пойду пешком. Никуда не сворачивай, езжай прямо домой.

Милена ловко вскочила в седло, поймала ногой ускользающую педаль, что-то скрипнуло, брякнуло, откуда-то полилась вода… И все же машина поехала. Через минуту девочка исчезла за углом. Женщина повернулась к Михаилу:

– Вы не могли бы оставить свой телефон? На всякий случай. Вдруг нужно будет в милиции…

Он достал из куртки бумажник, порылся во всех отделениях и наконец выудил визитную карточку. Женщина взяла ее и, не читая, сунула в сумочку. Это его немного уязвило – неужели ее не интересует даже его имя? Впрочем, она и сама не представилась. Щелкнула замком сумки, неожиданно сухо попрощалась и пошла прочь, в ту сторону, куда уехала Милена. А Михаил в который раз порадовался, что живет рядом с метро, сразу за продуктовой ярмаркой. Да, грязно, да, шумно, да, половина квартир в доме заселена торговцами с Кавказа… Зато не придется демонстрировать всему Измайлово свои мокрые штаны и облепленные глиной ботинки. И он свернул во двор под пристальным взглядом патрульного милиционера.

Дома он переоделся, прослушал сообщения на автоответчике. Звонила бывшая жена – напоминала о просроченных алиментах. Он не успел их уплатить до майских праздников, а потом не работала сберкасса. Встречаться с ним для передачи денег лично жена отказывалась, предпочитала почтовые переводы. Почему? Он считал, что она так поступает из принципа. Выражает тем самым свое безразличие к нему, отсутствие всяких чувств. Ну и конечно, из-за дочери. «Ты ее не увидишь!» – сказала она после судебного заседания. И он уже три месяца не видел Дашу.

Где-то рядом звякнул велосипедный звонок, и Михаил вздрогнул. Звук донесся из открытого окна. Он выглянул и увидел мальчишку, удалявшегося в сторону рынка на побитом старом велосипеде, и сразу вспомнил ту белокурую девушку на красной «Пантере». «Вернется, никуда не денется», – неуверенно сказал он себе. Ему было тридцать два года, в дочери она ему никак не годилась, и все же он поймал себя на том, что почти по-отечески волнуется за нее. Может, потому, что Даша как раз незадолго до развода увлеклась бисероплетением и обвешалась самодельными украшениями. Бисерное колье у нее было еще поярче, чем у Ольги. Даше было одиннадцать лет, девочка всегда казалась ему слишком простодушной и доверчивой… Ведь она тоже могла куда-то пропасть… Впрочем, для него она уже пропала. Наверное, надолго. Не дай бог, навсегда…

Чтобы отвлечься от этих мыслей, он сел за компьютер и начал править статью. Последнее время он работал в газете, которая бесплатно распространялась в этом округе Москвы. До этого Михаил находился в вольном полете, и его социологические статьи появлялись во многих изданиях. Но после августовского кризиса большинство журналов и газет перестало сотрудничать с внештатниками, чтобы не лишать заработка своих штатных авторов. Тогда и ему пришлось где-то осесть. Зарплата у него была небольшая, но и потребности невысокие. Квартиру после развода делить не пришлось. Машины у него не было, а значит, не было и связанных с ней расходов. К одежде и дорогостоящим развлечениям он всегда относился равнодушно. Почти не пил. Курил умеренно. И поскольку другой женщины в его жизни пока не было, Михаилу даже на цветы тратиться не приходилось…

Он целиком ушел в работу и не замечал, как идет время. Опомнился, только когда экран компьютера стал слепить глаза – он отрегулировал яркость еще при солнечном освещении, а теперь в комнате стало темновато. Михаил выключил компьютер, встал, потянулся и отправился на кухню к холодильнику. Ну, конечно! Пусто. Он-то собирался зайти на ярмарку после прогулки, а из-за чертова велосипеда все забыл. И сигарет – ни одной штучки.

К вечеру похолодало. Он накинул плащ, сунул в карман деньги и отправился в магазин. Теперь он невольно обращал внимание на всех велосипедистов, которые попадались ему на пути. И даже просто на велосипеды. Наверное, потому он так быстро заметил Милену.

Девочка стояла на улице, напротив его дома, у обувной мастерской. Красная «Пантера» лежала на вытоптанном газоне, у ног хозяйки. Михаил замедлил шаг, и девочка съежилась, будто это могло сделать ее незаметной. Но прятаться было поздно.

– Ты что – следишь за мной? – спросил он, подходя поближе. Она ничего не ответила, но по ее загнанному взгляду он понял, что прав.

– Ну, что, нашлась твоя сестра? – поинтересовался Михаил.

– Нет, и вы сами это знаете! – С этими словами Милена наклонилась и принялась поднимать с земли велосипед. Мужчина остолбенел:

– Как это – сам знаю? В чем ты меня подозреваешь, в конце концов?! Я даже не был с ней знаком!

Милена исподлобья взглянула на него, сдунула упавшие на глаза волосы и уселась в седло. Велосипед был ей немного великоват. Она, вероятно, так бы и уехала, если бы Михаил не удержал руль:

– Ты что – думаешь, будто я где-то прячу твою сестрицу?

– Отстаньте, – пробормотала девочка. На него она больше не смотрела, но особого испуга тоже не проявляла.

– Нет, это ты от меня отстань! – потребовал Михаил. – И в конце концов, как ты нашла мой дом?

– По карточке, – бросила та. – Мне мама показала вашу карточку, а я запомнила адрес. Мама считает, что вы ни при чем, а я думаю, что вы врете.

Он с трудом перевел дух.

– Хочешь убедиться, что я не прячу твою сестру? – спросил он. – Пойдем, осмотришь квартиру.

Милена ехидно улыбнулась:

– Ну да, сейчас! Вы меня за дурочку принимаете?

– В таком случае, чего тебе надо?! – уже всерьез рассердился он. Михаил никак не мог уговорить себя, что перед ним всего-навсего подросток, что нужно быть снисходительней к этим глупостям… Милена держалась слишком независимо и уж никак не была похожа на запуганного ребенка. Он отвернулся от нее и пошел к магазину. Сделал покупки, уложил их в пакет, вышел на улицу…

Милена стояла со своим велосипедом неподалеку от запертого газетного киоска. И снова не собиралась прятаться. Михаил покрутил пальцем у виска, но девочка и бровью не повела, только поставила ногу на педаль, готовясь двинуться за ним. «Ненормальная, – раздраженно думал он по пути домой, стараясь держаться подальше от тротуара. – Такая ведь и переехать может своим чертовым велосипедом. Мне синяков наставит и сама покалечится. Надо позвонить ее матери, сказать, чтобы присматривала за дочкой… А, черт, телефона ведь у меня нет!»

Он оглянулся. Милена упорно ехала за ним на самой малой скорости. Она ничуть не смущалась тем, что Михаил ее видит. Девочка вела себя так, будто он пустое место. «Ну и пиявка!» – подумал он, быстрее обычного заходя в свой двор. Это преследование мало-помалу доводило его до белого каления. «Чего она хочет добиться? Неужели думает, что Ольга живет у меня?» Михаил мстительно хлопнул тяжелой дверью подъезда. На железной двери стояли кодовый замок и домофон, и уж номер кода Милена на визитной карточке прочитать не могла. Но девочка и не собиралась продолжать преследование в подъезде. Когда Михаил выглянул с балкона на улицу, он увидел ее на прежнем месте – у обувной мастерской. Ее майка ярко белела в сумерках, на плечи она набросила голубой свитер, прежде нелепо завязанный вокруг бедер. Велосипеда Михаил не различил, но, наверное, машина опять валялась где-то в кустах. Он начал беспокоиться – не за себя, разумеется, а за эту дурочку. «Время позднее, а она шляется одна… Ну а вдруг и эта пропадет?! Тогда уж точно притянут меня – нас сегодня вечером могли видеть вместе».

Он стоял на балконе и курил, вглядываясь в сумерки тихой улицы. После закрытия рынка окрестности будто вымирали. Из парка доносилась залихватская гармошка – там вечерами собирались на гулянья пенсионеры. Откуда-то, вероятно тоже из парка, тянуло дымом костра, и вообще, ощущения были самые деревенские. Михаил поставил чайник, налил себе чаю, вышел с чашкой на балкон. Милена была на месте – белое пятно ее майки по-прежнему выделялось на другой стороне улицы. «Неужели она есть не хочет?» – удивился он и махнул девочке рукой:

– Смена караула! Езжай домой, я сам за собой прослежу!

Он вовсе не ожидал, что она его послушается. Но Милена тут же подняла с земли велосипед и двинулась прочь. Он было вздохнул с облегчением, но через несколько минут услышал в прихожей сигнал домофона. Сняв трубку, он узнал голос девочки.

– Впустите меня, – отрывисто сказала она.

Секунду поколебавшись, он нажал кнопку и приоткрыл дверь квартиры. Михаил слышал, как она взбирается на его второй этаж с велосипедом, и даже подумал, что мог бы выйти помочь… Но не стал этого делать. Очень уж вредная была девчонка.

Милена вкатила велосипед в прихожую и прислонила его к стене. Михаил не решался запереть дверь. Что у нее на уме, у этой решительной девицы? Одно он знает точно – Милена его, мягко говоря, недолюбливает. Зачем же она добровольно явилась в гости? Ведь на этот раз он ее не звал.

Девочка сама ответила на этот вопрос. Настороженно оглядевшись по сторонам, она попросила разрешения осмотреть квартиру. Он только плечами пожал:

– Как знаешь. Ты ведь к этому рвалась?

Милена дернула плечом и поочередно заглянула в обе комнаты, обследовала даже ванную с туалетом, сунула нос на кухню… Михаил не следил за ней. Он искал свою записную книжку и, найдя, потребовал:

– Дай телефон своей матери. Я позвоню ей и скажу, что ты у меня.

Милена, стоявшая на пороге кухни, повернулась к нему всем корпусом, как боксер, готовый встретить удар:

– Не ваше дело ей звонить!

– Ты понимаешь, что уже начало одиннадцатого? – как можно спокойней спросил Михаил. «Только не кричи на нее, – уговаривал он себя. – Ей так хочется тебя разозлить!»

– Мне можно гулять до одиннадцати, – отрезала Милена.

– Сомневаюсь. Сколько тебе лет?

Этот вопрос остался незамеченным. Милена вошла на кухню, и ему пришлось последовать за ней. Эта девчонка злила и смешила его одновременно. Ему хотелось дать ей подзатыльник и выставить вон. И в то же время забавно было наблюдать, как она хорохорится перед ним, изображая отважную десантнипу в тылу врага. И при этом боится его. Иначе почему Милена так упорно отводит глаза, чтобы не встречаться с ним взглядом?

Ее внимание привлекла балконная дверь. Она выглянула наружу и, поколебавшись, вышла на балкон. Михаил взял сигареты и вышел следом за девочкой.

– Теперь убедилась, что я не прячу твою Ольгу под кроватью? – спросил он, чиркая зажигалкой.

Она опять не ответила. Наверное, у нее была дурная привычка – кое-что пропускать мимо ушей. Милена оглядела балкон и наконец произнесла:

– Ничего себе… А у нас знаете какой балкон?! Наверное, в пять раз меньше!

«Ну вот и заговорила как человек, – вздохнул он про себя. – Так я и знал, что здесь она сломается». Балкон действительно был самым примечательным местом в его квартире. Этот дом, где родители Михаила когда-то получили квартиру, был выстроен почти вплотную к соседнему, более старому зданию. Почти – но все-таки не совсем. Между домами остался промежуток метра три с лишним. Торцевая сторона соседнего дома была глухая, без окон. В новом доме на торец выходили кухонные окна. Балконов сперва вообще не предполагалось, да их и не было нигде, кроме трех квартир – на втором этаже у Михаила, а также на третьем и четвертом этажах. Эти балконы представляли собой широкие бетонные мосты с перилами, перекинутые от одной стены к другой. При желании здесь можно было танцевать, что иногда и делалось на зависть остальным жителям дома, которые вообще балконов не имели.

– Прямо как у Кая и Герды, – неожиданно сказала Милена, бросив взгляд на длинные ящики с землей и сухими стеблями. – Даже розы имелись.

– Представь, что в детстве я и воображал себя Каем, – подхватил разговор Михаил. – Только вот играл здесь в одиночестве, без Герды. На этот балкон выходит только одна дверь. Зато слышала бы ты, как здесь воет ветер, особенно зимой! Будто в трубу дудит! В самом деле, поверишь, что сейчас явится Снежная Королева и выбьет стекло в окне!

– А кто живет за стеной? – поинтересовалась Милена, подходя к стене другого дома и кладя на нее ладонь.

– Кажется, там коммуналка. – Михаил решил, что пора ковать железо, пока горячо. – Милена, прошу тебя, дай телефон твоей мамы. Половина одиннадцатого. Кончится тем, что мне придется тебя провожать, а у меня статья не доделана.

– Вы правда журналист? – перебила Милена. Она и в самом деле умела слышать только то, что ее интересовало. Остального просто не замечала. Встретив его усталый взгляд, девочка вдруг заговорила мягко и вежливо – оказывается, ее и этому научили. Милена попросила за нее не беспокоиться. Она прекрасно доберется до дома, тем более что живет рядом. К удивлению Михаила, она даже извинилась, что следила за ним.

– Я теперь вижу, что ее у вас нет и не было. Но я хотела проверить… – Милена вздохнула и тихо добавила: – Мама места себе не находит, сидит на кухне и плачет. Папа тоже волнуется, но ничего не говорит. Знаете, у нас сегодня не так уж весело. Вот я и решила вернуться попозже.

– Чтобы родители совсем с ума сошли, – подхватил Михаил. – Ну вот что, собирайся. Я тебя провожу до дома.

Она повернулась к нему спиной, как будто заметила на глухой стене что-то, заслуживающее внимания. Михаил увидел, как ее плечи вздрогнули. Один раз, другой… Нет, это не от вечерней прохлады. Он подошел, тронул ее за плечо, и она повернула к нему искаженное, мокрое от слез лицо.

– Ну что ты, – беспомощно сказал он. – Вернется твоя сестра. Вот увидишь – вернется.

– Хоть бы она никогда не вернулась! – неожиданно выкрикнула девочка и сбросила его руку со своего плеча. – Ей наплевать на нас, ей всегда было на всех плевать!

Он увел ее на кухню, налил чаю, в который раз потребовал телефон родителей. Милена сообщила ему номер. К чаю она не притронулась. Сидела, спрятав лицо в ладонях, и время от времени коротко всхлипывала. Михаил набрал номер и услышал тревожный женский голос. Он напомнил женщине о себе, сообщил, что Милена сидит у него, и попросил забрать девочку. Он ожидал расспросов, упреков – чего угодно. В этот миг он пытался представить, как бы отреагировала его бывшая жена, если бы ей позвонил малознакомый мужчина и сказал, что Даша находится в его холостяцкой квартире.

– Да-да, мы сейчас заберем ее, – торопливо и как-то затравленно ответила женщина. – Извините, ради бога. Я просто не знаю, что с ней делать… Не надо было показывать ей вашу визитку. Я подозревала, что она неспроста вами интересовалась.

Когда Михаил вернулся на кухню, Милена уже не плакала. Она умылась и теперь тщательно вытирала лицо носовым платком. Враждебный взгляд исчез, будто она выплакала его вместе со слезами. Она взглянула на Михаила и сделала попытку улыбнуться:

– Вот мне теперь влетит! Я так не хотела, чтобы мама узнала, где я была. Хотя мама-то ладно. Вот отец…

– Я могу сказать, что случайно встретил тебя и сам пригласил, – предложил Михаил.

Милена изумленно подняла свои золотистые широкие брови:

– Тогда влетит вам! Лучше уж не надо.

Она предложила спуститься к подъезду и дождаться ее родителей там. «Нечего им сюда заходить, раз вы ни при чем», – заявила девочка. Михаил помог ей спустить по лестнице велосипед и обратил внимание, что с его руля исчезла игрушка – поросенок в кепке. Милена как будто прочла его мысли:

– Это я сняла.

– Зачем?

– По-моему, весьма пошлое украшение, – ошеломила его девочка.

Михаил был вполне с ней согласен, и все же… Его удивляло, что эта девочка, которой никак не может быть больше четырнадцати лет, кажется такой взрослой, умудренной и даже разочарованной жизнью. Это было как-то нелепо. И он снова вспомнил ее сестру – как она улыбалась, как ветер отбрасывал в сторону ее белокурые волосы, как блестел на руке бисерный браслет. Видение было настолько ярким и реальным, что ему стало не по себе. Неужели с ней и впрямь что-то случилось?

– Это было бы ужасно, – вслух произнес Михаил. Эта привычка проговаривать свои мысли появилась у него в последнее время, когда он стал жить один. Ведь собеседников у него дома больше не было, а поговорить все-таки хотелось.

– Что ужасно? – спросила Милена, натягивая свитер. Они стояли у подъезда, под фонарем, и на них со всех сторон нападали комары. С противоположной стороны во двор медленно въезжала белая машина. Милена застыла, вглядываясь в сумерки, и повернулась к Михаилу:

– Это мои.

Ее отец – крупный мужчина в спортивном костюме – сразу взялся укладывать велосипед на крышу машины, в багажник. Он не представился, и Михаил даже не разглядел его толком. Зато мать Милены еще раз извинилась перед ним.

– Если в милиции понадобится ваше участие, мы можем на вас рассчитывать? Мы тут посчитали, что можем подать в розыск только послезавтра, – сказала она. И, покусав губу, добавила: – Если, конечно, она сама не вернется.

Михаил сказал, что нужно надеяться на лучшее. Что девушка, скорее всего, загостилась у подруги. Что в девятнадцать лет можно и забыть о том, что родители волнуются… Он говорил это и сам себе не верил. Женщина нервно обняла Милену за плечи:

– Иди в машину.

А когда девочка отошла, тихо сказала, что ей очень трудно надеяться на лучшее. Что еще ни разу не бывало, чтобы Ольга где-то задержалась. Что она всегда ночевала дома. На дискотеки не ходила, парнями не интересовалась. В прошлом году она закончила школу, в институт поступить не смогла и теперь усиленно готовилась ко второй попытке, сидела над книгами. Единственное, что ее увлекало, – это самодеятельный театр. Когда Ольга начала там заниматься, она просто преобразилась. Стала такой подтянутой, серьезной, пунктуальной. Других увлечений у нее не было. Если не считать велосипеда…

– Если бы вы знали, как она любила этот проклятый велосипед! Вы бы не говорили, что с ней ничего не случилось! Она бы ни за что его не бросила!

– Но велосипед могли просто украсть, – возразил Михаил. – Мальчишки взяли, накатались и выбросили от греха подальше. Может, ваша дочь потому и не звонит, что боится – вы ее будете ругать за пропажу…

Женщина слабо отмахнулась от его утешений. Сказала, что им пора ехать, Милена наверняка умирает с голоду. Напоследок она представилась. Сообщила, что ее зовут Алла. Алла Владимировна Бог.

– Бог, на конце – «гэ», – повторила она. – Еще раз извините.

Женщина уселась на заднее сиденье, рядом с дочерью, и хлопнула дверцей. Машина тронулась с места, бледный свет фар пересек двор, на миг ослепил Михаила и пропал за углом.

Он еще немного постоял у подъезда, докурил сигарету. Ему не хотелось подниматься наверх, в свою пустую квартиру. Сегодня вечером он почему-то особенно остро ощущал эту пустоту. Может, потому, что там побывала Милена. Нет, она была совершенно непохожа на его дочь. И все-таки… Ведь она сама припомнила сказку Андерсена о Снежной Королеве, увидев его необычный балкон. А сколько раз он читал эту сказку Дашке! Летом она целыми днями сидела на балконе, копалась в ящиках с цветами, пропалывала их, пересаживала, поливала, подвязывала стебли чайных роз. Воображала себя Гердой. Что-то шептала себе под нос. Вспоминать об этом было просто мучительно. Он заставил себя думать о чем-то другом и вдруг во всех деталях припомнил одну свою встречу с Ольгой. Ту самую, когда они вдруг разговорились.

Инициатором была она. Михаилу и в голову бы не пришло навязываться с разговорами к случайно встреченной девушке. В тот вечер он, как обычно, шел своим маршрутом и остановился на мостике выкурить сигарету и покормить уток. Внезапно у него за спиной брякнул велосипедный звонок и послышался хруст камушков под колесом. Он обернулся и увидел ее.

Девушка стояла у него за спиной – одна нога на земле, другая на педали, руки сжимают руль, лицо раскраснелось. В тот день, в самом начале мая, было почти жарко. Девушка, слегка задыхаясь, попросила его посмотреть ей цепь.

– Кажется, ослабла, а я не умею подтягивать, – мило улыбаясь, сказала она. – А ключ у меня есть.

Михаил признался, что ничего не понимает в этих цепях и вообще в велосипедах. Она, казалось, была немного разочарована, но все же не сдавалась:

– Но посмотреть-то можно?

Деваться было некуда, и он осмотрел цепь. Вместе с цепью пришлось осматривать также ее ноги – она и не подумала слезть с велосипеда. У него мелькнула мысль, что девушка с ним заигрывает, но он в это не поверил. Конечно, он не урод. Но и не во вкусе старшеклассниц, а эта наверняка еще ходит в школу.

Ноги у нее были стройные, гладкие, молочно-белые. Один носок спустился на теннисную туфлю. Пониже колена розовела припухшая царапина, и Михаил почему-то не сразу смог отвести от нее взгляд. Он выпрямился и почувствовал, что к щекам приливает кровь. Девушка улыбалась, глядя ему в лицо. Может быть, если бы не эта улыбка, он бы решился продолжить знакомство. А улыбка ему почему-то не понравилась. Она была очень искусственная, и вот что странно – за этой улыбкой он почувствовал страх. Ее темные, довольно близко посаженные глаза смотрели напряженно. Уж они точно не улыбались.

– Извините, я в этом не разбираюсь, – неожиданно сухо сказал он.

Девушка склонила голову. Несколько раз тренькнула звонком, прислушалась к этому звуку.

– Вы не дадите сигарету? – спросила она, уже не гладя на Михаила. Он протянул ей пачку. Она вытащила две штучки, заложила их за ухо, вежливо поблагодарила и неторопливо поехала прочь. Михаил смотрел ей вслед, и насколько он видел – велосипед шел нормально, ничуть не хуже, чем всегда. Теперь он был уверен, что цепь была в полном порядке, девушка просто искала предлог для знакомства.

«Ну, если она любительница таких развлечений, то действительно могла попасть в нехорошую историю, – подумал он, отпирая дверь подъезда и поднимаясь по лестнице. – Все-таки удивительно – насколько родители ничего не знают о своих детях! Ее мать уверена, что дочка не интересовалась парнями. А дочка использовала велосипедные прогулки для случайных знакомств».

Он оборвал себя, заметив, что нечего клеветать на девушку, о которой ничего не знает. Может, это был единичный случай. Может, у нее в самом деле возникли неполадки с цепью. Но эту искусственную улыбку, которой одарила его Ольга, он забыть не мог. Ведь он к ней не приставал, день был ясный, солнечный, вокруг – толпы народу. Так чего же она боялась?

## Глава 2

На другой день с утра у него было назначено интервью. Потом он заехал в редакцию и провел несколько часов, читая корректуру своей большой статьи о службе спасения. У одной из редакторш был день рождения, его угостили конфетами, позвали пить водку. Михаил редко просиживал в редакции до конца рабочего дня, чаще работал дома или разъезжал по заданиям. Но сегодня он просидел там до пяти часов. Погода резко менялась, в окна с силой бил северный ветер, на улице резко темнело – надвигалась гроза. У него разболелась голова, и он отправился домой. Пока он добирался до дому, у него была одна мечта – принять горячую ванну и завалиться спать. Этой ночью он спал мало – ему никак не удавалось отключиться от впечатлений дня. Но когда Михаил вошел в квартиру и прослушал сообщения на автоответчике, сонливость как рукой сняло. Сообщение было только одно, и это звонила Милена. Девочка с запинкой объяснила, что сестра все еще не вернулась, зато у нее появилась мысль, где ее можно поискать. Она не хочет впутывать в это родителей, но без посторонней помощи вряд ли справится. Может, Михаил согласится помочь? Если да – она ждет его в шесть часов перед входом в кинотеатр… Этот кинотеатр Михаил хорошо знал. Здание находилось на Измайловском бульваре, в двадцати минутах ходьбы от его дома. Он взглянул на часы и понял, что к шести туда уже не успеть. Оставалось всего десять минут. «Хотя можно поймать машину», – подумал он и сам удивился. Зачем такая срочность? И почему он – взрослый, занятой человек, у которого страшно болит голова, должен мчаться в такую погоду на зов этой сумасбродной девчонки? «Ну, насчет сумасбродства ты брось, – сказал он себе и натянул кожаную куртку. – Этого в ней ни капли нет». Он взял зонт и отправился ловить машину.

К тому времени, как он оказался перед кинотеатром, уже вовсю лил дождь. Милена не обманула – она ждала его под козырьком у входа, нахохлившись от холода и спрятав кисти рук в растянутые рукава свитера. Велосипеда поблизости не было.

– Как хорошо, что вы пришли. – Она толкнула стеклянную дверь и поманила его за собой. – Я сейчас все вам расскажу.

Оказывается, именно в этом здании занималась самодеятельная театральная студия, которую посещала Ольга. Студия называлась «Жест», и три дня назад, пятнадцатого мая, у них был в этом здании первый спектакль. Все это Милена рассказывала, утащив Михаила в закуток между гардеробом и туалетом. В вестибюле было пусто – только старуха-вахтерша скучала вдали за большим желтым столом.

– А я тебе зачем понадобился? – поинтересовался Михаил.

Милена дунула в ладони, чтобы согреться, и пояснила – с ней никто разговаривать не будет, ее, может, и не пропустят туда. У Ольги был пропуск для посещения студии. А вот Михаил – журналист, его точно пропустят. А вместе с ним и ее. Он слушал и уже ничего не понимал.

– Ты думаешь, твоя сестра здесь? – переспросил он. – Зачем ты туда рвешься?

Милена раздраженно дернула плечом:

– Вы что – за дуру меня принимаете? – Она опять заговорила знакомым ему грубым голосом. – Конечно, ее здесь нет. А может, и не было.

И, увидев его растерянное лицо, уже спокойнее пояснила:

– Хотя вы же не знаете, как она пропала.

И она вкратце рассказала, как все произошло. Всю эту весну Ольга посещала репетиции, готовилась к спектаклю. Студия была только что создана, актеры были новичками, и Ольге, как самой талантливой, по ее собственным словам, досталась одна из главных ролей. Она уезжала из дома на своем велосипеде часов в шесть, возвращалась в девять вечера. Иногда репетиции происходили через день, иногда – реже, но обязательно пару раз в неделю. Четырнадцатого мая должна была состояться генеральная репетиция. Ольга предупредила родителей, что прогон может затянуться до поздней ночи и она переночует у подруги, которая тоже занимается в этой студии и живет совсем рядом. Они согласились на это условие, впрочем, возражений Ольга не принимала.

– Уж если ей что-то западет в голову – конец, спорить бесполезно. А папа даже обрадовался, что не нужно за ней заезжать, – мрачно сказала Милена. – Я думаю, что она и велик брала для того, чтобы он не забирал ее после репетиций. Знаете, как он не любит грузить велосипед на машину?! Мне вчера за это досталось…

Поздней ночью, в сущности уже ночью пятнадцатого мая, Ольга позвонила и устало сообщила матери, что прогон прошел прекрасно. Она сказала, что завтра пойдет на спектакль прямо от подруги. Ей нужно сосредоточиться, а домашняя обстановка этому никак не способствует.

– Папа дает уроки немецкого на дому, – пояснила Милена. – К нам постоянно ходят какие-то ученики, а комнат у нас всего две.

Пятнадцатого вечером был еще один звонок. Ольга коротко сообщила, что спектакль прошел очень успешно. Что она сейчас ложится спать и вернется домой завтра. Затем повесила трубку. Больше от нее никаких известий не было.

– Неужели нельзя было позвонить этой подруге? – удивился Михаил.

– Она не дала ее телефона, – отрезала Милена. – Ни адреса, ни телефона. Только сказала, что подругу зовут Наташа. Родители даже названия этой студии не могли припомнить. Это я сама вспомнила, оно было напечатано на ее пропуске. Ольга мне его как-то показала.

– А почему твои родители не пошли на спектакль? – продолжал недоумевать Михаил. – Неужели неинтересно посмотреть на дочь в главной роли? Я бы уж как-нибудь нашел на это время…

И тут Милена поставила точку, заявив, что Ольга категорически запретила родителям являться в студию. Она выдвинула условие: если увидит их в зале – не выйдет на сцену.

– Вы пойдете со мной в зал или нет? – спросила Милена. – Как, по-вашему, должны мы их спросить, с кем она дружила?!

– Конечно. – Он взял ее ледяную руку и слегка пожал. – Не волнуйся так, ты начинаешь кричать.

Он показал свое удостоверение вахтерше, и та охотно его пропустила вместе с Миленой. Они вошли в небольшой зрительный зал. Низкая сцена, деревянные кресла. На передних рядах и на сцене было оживленно – там шумела и смеялась молодежь, мелькали цветастые театральные тряпки. Михаил посмотрел туда и увидел среди молодых людей диковинную фигуру – крохотную жирную женщину с очень заметным горбом на спине.

– Это их руководительница, – шепнула ему Милена. – Оля говорила, что она горбатая.

На них уже начинали посматривать – как видно, посторонние сюда не допускались. Наконец их заметила и руководительница. Она направилась к ним, и Михаил удивился, с каким достоинством шествовала по проходу эта крошечная женщина – сущий гном из сказки. Однако, когда она подошла ближе, обнаружилось, что лицо у нее молодое, приятное, даже привлекательное. Голос у нее тоже оказался красивый – низкий, мягкий, немного хрипловатый.

– Здесь идут занятия, – сказала женщина, переводя взгляд с Михаила на Милену. – Пожалуйста, покиньте зал.

Тут снова пригодилось его удостоверение. Женщина прочла название газеты и улыбнулась:

– Что же вы на премьеру не пришли? Сегодня у нас уже второй показ. Начало через час.

– Вот и хорошо, – подхватил Михаил. – Заодно познакомлюсь с актерами. Не возражаете, если мы поприсутствуем?

Та снова бросила косой взгляд на Милену – как видно, не понимала, при чем тут девочка. Однако согласилась.

– У меня сейчас нет времени, я дам вам интервью после спектакля, – сказала она. – Меня зовут Ирина.

Ни фамилии, ни отчества она не сообщила. Улыбнулась смущенной Милене и отправилась на сцену. Михаил сел в первом ряду, с краю. Он то и дело ловил на себе любопытствующие взгляды артистов. «А что, можно заодно и написать об этом театре, – подумалось ему. – Совмещу приятное с полезным. Интересно, что у них за пьеса такая? Что-то из восточной жизни, кажется…» Это он установил по костюмам. Костюмы были самодельные, бутафорию тоже явно набирали с бору по сосенке, но в общем колорит был то ли китайский, то ли японский.

К нему приблизилась Милена – она все это время крутилась среди артистов:

– Тут несколько Наташ, я уже разузнала. Только вот не знаю – какая нам нужна. Вы будете мне помогать или пришли посидеть?

Михаил и в самом деле охотно бы передохнул – головная боль так и не прошла. Но делать было нечего, и он взялся за работу. Прежде всего он попросил представить ему ведущих актеров. Они уже успели одеться и теперь гримировали друг друга. Он все больше убеждался, что на сцене будут действовать гейши и самураи – что-то в этом роде. Главных актеров оказалось пятеро – три девушки и двое парней. Все примерно одного возраста – от семнадцати до девятнадцати лет. Они приятно смутились, узнав, что с ними желает побеседовать журналист. Как видно, ребят еще не избаловали вниманием. Михаил заговорил с ними о спектакле и узнал, что Ирина, их руководительница, поставила японскую пьесу неизвестного автора начала двадцатого века. Пьеса называлась «Пионовый фонарь». Ему вручили программку, отпечатанную на цветном принтере.

– Эта пьеса о любви умершей девушки к живому юноше, – бойко рассказывала самая хорошенькая из трех актрис. – Я играю эту самую девушку, пока она еще жива. В первом действии.

– А я во втором действии играю гейшу, – перебила ее другая актриса. – Но, в сущности, я и есть эта девушка. Та давно умерла, а у меня ее лицо, и вот я хочу соблазнить юного самурая.

– А я играю призрак мертвой девушки, – еле дождалась своей очереди третья девушка, очень маленького роста, похожая на куколку в своих ярких одеждах и массивном черном парике. – У меня самая большая роль. Я-то и прихожу к этому несчастному юноше.

И она ткнула в спину парня с густо набеленным лицом. Тот поежился. Актеры наперебой рассказывали о своих ролях, а Михаил удивлялся. Странная идея пришла в голову этой маленькой горбунье! И добро бы, такая пьеса ставилась где-нибудь в центре города, в расчете на публику с утонченными вкусами… Но здесь, в Измайлово, в здании запущенного кинотеатра… Кто сюда придет? Разве что случайно? А случайному зрителю, больше привыкшему к популярной ныне мелодраме, трудно будет разобраться в классической японской пьесе.

Михаил выяснил у актеров их имена и записал их в книжку. Милена делала ему большие глаза, будто умоляла действовать. И он решился.

– Знаете, дочка моих знакомых тоже как будто занимается в вашей студии, – сказал он. – Знаете такую? Ее зовут Ольга, Ольга Бог.

– Нет-нет, Ольга Ватутина, – испуганно перебила его Милена. И тихо, себе под нос уточнила: – У нее другая фамилия, она от первого маминого брака.

Актрисы переглянулись. «Призрак» удивленно поднял подрисованные брови:

– Одна Ольга у нас есть, но фамилию я не знаю. Вон она!

На краю сцены поспешно гримировалась высокая худощавая брюнетка. Михаил покачал головой:

– Нет, мне нужна другая Ольга. Она блондинка, глаза у нее…

– Карие, – снова выручила его Милена. – Неужели не знаете?! Она играет одну из самых главных ролей!

Среди актеров возникло замешательство. Они переглядывались, слегка пожимали плечами. Двое извинились и отошли – им нужно было повторить роли. Девушка, которая играла гейшу, вежливо сообщила:

– Главные женские роли играем мы. Мы – трое. Я играю гейшу, Лена – О-Цую, Оксана – призрак… Да, есть еще одна большая роль, но служанку играет Наташа – она вон там сидит, видите? Причесывается… И еще у нас довольно большая массовка. Но второй Ольги больше нет. Есть только одна, та что на сцене. Она играет парикмахершу.

– И в спектакле пятнадцатого мая она тоже не играла? – глуповато уточнил Михаил. Он уже понял, что попал в неприятную ситуацию. Милена была красная, как помидор, и старалась не смотреть ему в глаза.

– Да нет же! – нетерпеливо воскликнула «гейша». – В программке указаны имена всех актеров. Вы почитайте, а нам нужно гримироваться.

Михаил пересел с первого ряда на третий. Милена робко примостилась рядом и заглянула в программку.

– На, посмотри, есть здесь твоя сестра? – грубовато спросил Михаил.

Она прочитала длинный список имен – всего около двадцати – и молча вернула программку.

– Нет? – уточнил он.

– Нет, – прошептала Милена.

– Что же это значит? Она вообще здесь не занималась?

– Я сама видела пропуск в этот театр, – сдавленно ответила девочка. – Не может быть, она была здесь! Ну, а горбунья? Ольга мне описала ее! Не могла же она такое придумать! А пьеса?! Она мне рассказала, что это что-то про любовь, японское. Нет, нет, она тут занималась!

Михаил наконец принял решение.

– Ну, вот что, – сказал он. – Иди и побеседуй со всеми здешними Наташами. Сама говоришь, так звали ее подругу. Может, и правда, была у нее такая подружка. Может, кто-то и вспомнит твою Ольгу. А вообще, мне это уже сильно не нравится. Получается, она твоим родителям все время врала.

Он пожалел о последних словах – Милена сжалась, будто упрек относился к ней, а не к сестре. Встала и отправилась общаться с актрисами. Михаил тем временем читал программку. Его заинтересовал текст на обороте, кратко излагающий содержание пьесы. Молодой самурай засыпает во время прогулки, во сне встречает дочь знатного безумного господина и влюбляется в нее. Однако сумасшедший вельможа на его глазах убивает девушку, и в этот момент самурай просыпается. Наяву он встречает гейшу с лицом погибшей девушки, а та из честолюбия дает своим дружкам слово соблазнить молодого самурая. Они встречаются по ночам, и девушка всякий раз приходит к нему с шелковым фонарем в руке. После каждой такой встречи юноша все больше чахнет, он уже близок к смерти. Выясняется, что его посещает вовсе не гейша, а дух из загробного мира. Чтобы выжить, ему нужно отказаться от любви мертвой девушки, но он предпочитает умереть в ее объятьях.

В самом конце программки излагалось предание, связанное с самой пьесой. Оказывается, в японском театральном мире она считалась проклятой, подобно «Макбету» в английском театре. Эта легенда возникла в 1919 году, когда молодые японские актеры, игравшие девушку и ее служанку, умерли от загадочной болезни через неделю после премьеры.

– Этого еще не хватало, – пробормотал он. – Ненавижу всякую чертовщину.

А ведь именно чертовщиной и следовало назвать то, во что он ввязался. Благовоспитанная девица из хорошей семьи, которая знакомится в парке с мужчинами. А родителям врет, что играет главную роль в театре, где даже имени ее никто не знает. И куда она, черт возьми, пропала?

Вернулась Милена. За ней шла девушка, одна из немногих, кто еще не успел переодеться. Она была в джинсах и простой черной блузке.

– Это Наташа, она знает Ольгу, – сообщила Милена и уселась рядом с Михаилом. Наташа села в крайнее кресло и вздохнула:

– Да, мы с Олей сначала подружились…

– Сначала? – удивился Михаил. – А потом что же?

Наташа сообщила, что они с Ольгой пришли в театр вместе. Можно сказать – стояли у его истоков. Тогда даже репетиций еще не было. Они просто учились ходить и говорить на сцене. Пили чай – Ирина любила устраивать такие чаепития. Рассказывала ребятам о поэзии, о драматургии. Выясняла их вкусы и склонности.

– Она ведь очень образованная, – с уважением сообщила Наташа. – Она столько всего знает! И совсем одинокая, ну, понятно почему. У нее есть только театр, она всю душу в него вкладывает. Жаль, что вы не видели нашу премьеру! Потрясающе получилось! И народу было очень много!

То, что Наташа далее сообщила об Ольге, окончательно сразило Милену. Михаил видел, что девочка близка к истерике. Из слов актрисы выяснилось, что Ольга никакой роли не получила. Даже самой маленькой, не говоря уже о главной.

– А она хотела играть главную роль, – пояснила Наташа. – Только главную – больше никакую. В сущности, в этом спектакле у нас три актрисы на одну главную роль. Это Ирина так придумала, чтобы не было одной примадонны, чтобы девчонки меньше завидовали друг другу. То есть это мое мнение. А вообще-то, так просто легче учить текст. Сама-то роль большая… Одна актриса у нас играет аристократку – в самом первом действии. Другая – гейшу. А третья – призрак аристократки. Оля так хотела играть призрак! Такая трогательная роль – в конце зрители чуть не плачут, честное слово… Но ей предложили участвовать в массовке, и тогда она сказала, что вообще играть не будет. И не стала.

– Когда она отказалась? – напряженно спросила Милена.

– Где-то в начале апреля. Тогда как раз распределяли роли.

– А на репетиции она ходила?

Наташа призадумалась и в конце концов сообщила, что за прошедшие два месяца Оля появлялась здесь несколько раз. Садилась на задних рядах. Молча смотрела на то, как остальные репетируют. Никогда ни с кем не заговаривала по своей инициативе, и ее тоже никто не трогал. Постепенно она стала совсем чужой, некоторые даже забыли, что она в театре со дня его основания. Даже самой Наташе редко приходилось с ней общаться – ведь Оля, как правило, очень быстро уходила.

– Здесь все считали ее надменной, а может, так и было. – Наташа пожала плечами. – Мне тоже показалось, что она уж очень много о себе воображает.

– Все или ничего? – уточнил Михаил.

Девушка кивнула. Также она сообщила, что давно не видела Ольгу. Во всяком случае, ни на прогоне, ни на премьере ее точно не было. Она с возмущением опровергла, что Ольга у нее ночевала.

– Она у меня ни разу не бывала! – ответила она на вопрос Михаила. – И даже не знала моего адреса, только телефон. А живу я вовсе не рядом, а на «Щелковской». Извините, мне пора одеваться.

Все актеры мало-помалу исчезли из зала. Перед сценой пробежала Ирина, дробно пощелкивая каблучками. Она была взволнованна, ее миловидное лицо раскраснелось. Увидев Михаила, она приветственно махнула ему рукой:

– Скоро начнем!

В зал уже заходили зрители. У входа стоял парень и раздавал всем программки – такие же, как у Михаила. Михаил повернулся к Милене:

– Ты будешь смотреть спектакль?

Она покачала головой.

– Езжай домой, – приказал он. – И скажи своим родителям, чтобы они немедленно подали в розыск. Ты теперь сама видишь, что твоя сестра исчезла четыре дня назад, а не два.

Девочка встала. Она казалась такой жалкой и некрасивой в своем растянутом голубом свитере. Михаил удержал ее за рукав:

– Не переживай. Ольгу найдут. Я все-таки думаю, что ничего страшного не случилось.

Но на самом деле он вовсе так не думал.

Зрителей было немного – чуть больше половины зала. Уже в начале спектакля некоторые начали уходить. Михаил не удивлялся этому. Его удивляло другое – как живо и вполне профессионально играли ребята. Он никогда не видел настоящего театра Кабуки, но понял, что постановщица умудрилась обучить артистов стилизованной походке и жестам японских актеров. И за такой короткий срок, с такими ничтожными средствами создать такое красочное увлекательное зрелище! Он восхищался этой женщиной, и постановка ему понравилась. После спектакля он взял у нее интервью.

Он вовсе не собирался говорить с ней об Ольге – ему было достаточно того, что рассказала Наташа. Однако маленькая горбунья сама заговорила о девушке.

– Мои ребята рассказали, что вы интересовались Олей Ватутиной? – осведомилась она, когда Михаил уже прятал диктофон с записанной кассетой. Разговор происходил в опустевшем после представления зале. Двое парней на сцене сворачивали дешевые бумажные декорации, остальные актеры уже переоделись, стерли свой немыслимый грим и разошлись.

– Оля пришла сюда одной из первых, – сообщила женщина, с интересом глядя на журналиста. – Жаль, что она не нашла своего места. А может, и не хотела найти. Ей нужна была главная роль, а данных у нее было маловато. Наружность – это еще далеко не все. Она считала себя готовой актрисой, а ведь это было не так. Девочка где-то усвоила кривлянье, взрослые замашки, любила, чтобы ею восхищались. Анаши ребята действительно заглядывались на нее, ведь девочка очень симпатичная. Но переломить себя, начать работать она не желала. Я видела, что к добру это не приведет, и как-то раз поговорила с ней. Поверьте мне, что это было сделано тактично, я старалась внушить ей, что нужно заниматься… Но ничего не добилась. Оля меня почти не слушала, мне так кажется. Подавайте ей главную роль – вот и все. А почему вы ею интересуетесь?

Михаил решился и открыл женщине правду. Рассказал про загадочное поведение девушки, про ее ложь, про ее исчезновение. Ирина слушала его напряженно и больше не улыбалась. Когда он замолчал, женщина сняла очки и энергично потерла покрасневшую переносицу. Глаза у нее были близорукие и покрасневшие от усталости.

– Ужасно, – тихо сказала она. – С Олей могло случиться что угодно при таком-то независимом характере… Я видела, что она живет какой-то своей жизнью, совсем не безоблачной. Странно, что родители этого не видели, как вы говорите. Хотя родители вообще редко замечают перемены в своих детях. Придумывают себе образ идеального ребенка и носятся с ним. Так хлопот меньше! А ребенок-то совсем другой, а значит – помощи от родителей не дождется – они ведь его не понимают…

Ирина встала. На сцене было пусто, в зале темно, горел только один светильник на боковой стене – под ним они и сидели. Здесь уже ничто не напоминало о спектакле.

– Вы будете держать меня в курсе дела? – спросила она, направляясь к выходу. – Мне бы хотелось узнать, что произошло с Олей.

– И мне тоже хотелось бы это знать, – ответил Михаил. – Причем все сильнее и сильнее.

Они обменялись телефонами и попрощались на пороге кинотеатра. Ирина предложила довезти его до дома, а когда он отказался, села в побитый красный «Москвич», лихо стартовала, и машина исчезла за перекрестком.

* * *

На другой день у него было много работы, два интервью в разных концах города. Но он все-таки выбрал время и ближе к вечеру позвонил родителям Милены. От ее матери он узнал, что они уже ходили в отделение милиции по месту жительства и подали в розыск. Женщина говорила глухо, отрывисто, и Михаил упрекнул себя – зачем он навязывается, бередит ей раны? Но Алла все-таки справилась с собой и даже поблагодарила его за участие:

– Спасибо, что потратили столько времени на Милену… Она все мне рассказала про этот проклятый театр… Я с самого начала как-то не верила в это Ольгино увлечение…

«А мне говорила совсем другое. Если не верила – почему не поинтересовалась, чем занимается дочь?» – подумал Михаил, но высказывать этого вслух, конечно, не стал. Он только предложил посильную помощь. Дело было в том, что в их бесплатной газете не так давно стали публиковать фотографии пропавших людей. В основном материалы поступали из пресс-службы ГУВД. Места для этих публикаций не хватало, и уже успела образоваться очередь.

– Но я бы мог втиснуть в рубрику снимок вашей дочери в обход очереди, – предложил он. – Это может дать результаты, ведь газета распространяется в нашем округе, попадает практически в каждый почтовый ящик. Это даже эффективней, чем показ снимка по телевидению, ведь снимок в газете можно подробнее рассмотреть.

Алла некоторое время молчала, потом ответила, что должна посоветоваться с мужем. Дело в том, что они все еще никого не известили о пропаже дочки. Она имеет в виду родственников.

– Это будет удар, особенно для моей мамы, – прошептала она так тихо, что Михаил едва разобрал слова. – Пока мы не говорим ей, что Оля пропала, но у меня такое чувство, что она начинает что-то подозревать. Ведь они часто перезванивались, а теперь я не могу позвать дочь к телефону, когда бабушка звонит.

Михаил попросил все-таки помнить о его предложении и, в случае чего, звонить ему домой или на работу – он всегда готов помочь. Сам он принял решение больше не звонить родителям Ольги и Милены. Его могли счесть навязчивым – он уже понял, что эти люди не очень-то стремятся к его услугам и предпочитают замкнуться в своем горе. «Но вряд ли им удастся скрыть исчезновение девушки от родни, – подумал он. – Ведь розыскное дело заведено, а родню в таких случаях опрашивают в первую очередь».

Перед концом рабочего дня он заехал в редакцию и рассказал редактору отдела культуры о посещении театра.

– Не хотелось бы ограничиваться информацией в пять строчек, статья получится интересная, – настойчиво говорил Михаил. – Тем более в театре занимается «группа риска» – ребятам лет семнадцать – девятнадцать. Куда им податься, кроме дискотек и ночных клубов? С детьми как-то больше возятся, чем с ними.

В конце концов он выторговал под статью половину полосы, а вернувшись домой, немедленно включил диктофон и начал обрабатывать материал. Ирина вовсе не просила его показывать ей статью перед тем, как печатать. Конечно, руководительница молодого театра была бы рада даже мимолетному упоминанию в прессе о первом спектакле. Но Михаил все-таки решил еще раз встретиться с ней. Поздно вечером они созвонились и уговорились встретиться завтра перед очередным спектаклем. На этот раз он должен был проходить в одном из престижных лицеев округа. Когда Михаил уточнил номер лицея, у него перехватило дыхание. Именно в этот лицей жена перевела Дашу после развода и переезда к новому мужу. «Может показаться, что я нарочно туда отправился, чтобы увидеть дочь. Люба так и решит, если узнает, что я там побывал… – подумал он, кладя трубку. И тут же вспылил: – Какого черта! Почему я должен слушаться этой истеричной бабы и не видеться с дочерью! Родительских прав меня не лишали, да и кому бы это удалось! Все, хватит, так я совсем потеряю Дашку!»

Он снова вернулся к компьютеру, и к двум часам ночи статья была готова и выведена на принтер.

Спектакль начинался в три часа пополудни, после окончания занятий у всех классов. Михаил приехал в лицей немного раньше. Пропуск на его имя оставили у охраны. Школьников в коридорах еще не было – шел последний урок. Проходя по этим коридорам, Михаил чувствовал себя как преступник, забравшийся в чужой дом, и удивлялся – все-таки удалось жене его запугать! Не видеться с дочерью… А почему, собственно? Потому, что жена внушала Даше, что ее отец – неудачник, посредственность, даже на машину заработать не смог? Потому, что он мог возразить дочери, опровергнуть эти обвинения? А может, жена боялась, что он расскажет дочке что-то неприглядное о ней самой? Но уж такого бы он не допустил… Какова бы ни была Люба – она все равно мать, и неплохая мать… Он вспомнил тот вечер, когда жена поставила его перед фактом готовящегося развода. Как она тогда кричала, плакала, нарочно доводила себя до истерики, чтобы потом упрекнуть мужа, что это он довел ее! Обвинения – и надуманные, и реальные – лились сплошным потоком. Жена как будто боялась, что ему удастся вставить словечко. А он молчал. Михаил был так ошеломлен, что даже не принял эту истерику всерьез. А Даша… Даша наверняка решила, что во всем виноват отец. Ведь о разводе с ней говорила только мать, а значит – могла наговорить все, что угодно. Михаил избегал этой темы.

«Я сам выбрал изоляцию от дочери, – обвинял он теперь себя. – Не хотел тяжелых объяснений, слез, не хотел наговаривать на ее мать… И вот теперь неизвестно, что обо мне думает Дашка. Может, считает меня чудовищем?»

Он поднялся в актовый зал и застал актеров за лихорадочными приготовлениями. Ирина выглядела совершенно замороченной, щеки у нее пылали. Увидев Михаила, она всплеснула руками:

– Прошу вас, не сейчас! У меня нет времени, после спектакля поговорим!

И унеслась за сцену. Из обрывков разговоров Михаил понял, что внезапно заболела девушка, которая должна была играть гейшу. Это выяснилось только теперь – она не приехала на спектакль, ей звонили домой и обнаружили, что она лежит с температурой. Теперь актриса, играющая дочь аристократа, срочно повторяла роль гейши – она должна была взять ее на себя.

– На самом деле поверишь, что пьеса проклятая, – растерянно сказала высокая актриса, уже одетая и загримированная. Она стояла рядом с Михаилом и глядела, как на сцене готовят декорации. Он присмотрелся к девушке и вспомнил, что ее зовут Ольга.

– Вы играете парикмахершу? – спросил он.

Та обернулась:

– Да… А я вас видела на втором спектакле. Вы журналист?

Михаил подтвердил, и девушка с любопытством спросила:

– Тут у нас говорят, что Оля Ватутина пропала. Это вы ее ищете?

– Уже не я, а милиция. – Он присел и предложил девушке сесть рядом. Она поколебалась, потом осторожно расправила полосатое бумажное кимоно и села. Девушка постоянно сжимала и разжимала руки, было видно, что она очень волнуется.

– Роль у меня маленькая, но вдруг что-то забуду, – пробормотала она, смущенно поглядывая на Михаила. – Вот будет позор! А я ужасно боюсь публики. На репетициях все помню, а вот на премьере чуть не влезла не вовремя… Поговорите со мной о чем-нибудь, ладно? Я, может, хоть немного отвлекусь.

– Пожалуйста, – согласился он. – Например, можем поговорить про вашу тезку, Олю Ватутину.

Она передернула узкими плечиками, отчего ворот слишком просторного кимоно поднялся до самых ушей. Девушка раздраженно его поправила и бросила:

– Да ну. Не хочется о ней говорить.

– Почему же? Вы ее так не любили?

– А за что ее любить? – возмутилась девушка. – Ради бога, не думайте, что ее тут затравили. Это она всех презирала. Даже узнавать не хотела вне театра.

Она оживилась, забыла про свое волнение и ударилась в воспоминания. Оказалось, что однажды она случайно столкнулась с Олей Ватутиной, а та не пожелала даже кивнуть ей. Отсюда и пошла обида.

– Мир тесен, вот мы и встретились случайно… – рассказывала девушка. – Я готовлюсь поступать в институт, в школе учила немецкий. Но недостаточно знаю язык, вот и решила позаниматься частным образом. Мне говорили, что лучше идти не на курсы – там ко всем стандартный подход, а найти частного преподавателя. Позвонила по объявлению в бесплатной газете, договорилась… А это оказался Олин отец, представьте себе! Только я этого сперва не знала.

Она рассказала, что преподаватель немецкого со странной фамилией Бог жил неподалеку от театра, и это было очень удобно – она сразу после урока шла на репетицию. Они прозанимались уже около двух недель, как вдруг девушка столкнулась с Олей.

– Мы занимались, и тут я услышала, что кто-то отпирает дверь квартиры своими ключами. Виктор Эдуардович громко спросил, кто пришел, и ответила девушка. Она заглянула в комнату, и я узнала Олю. Поздоровалась с ней… А она, будто меня не расслышала, хлопнула дверью и больше не появлялась. Виктор Эдуардович даже извинился за ее поведение. Он интересовался, на самом ли деле мы знакомы. Я ответила, что мы встречались в театре. Он спросил, как она там занимается, и я сказала все как есть.

– А что именно? – напряженно поинтересовался Михаил.

– Ну, что способностей у нее особых нет, роли ей никакой не дали, а в массовке она играть отказалась… И что на репетиции ходит очень редко. Я сказала правду, потому что… – Девушка на миг запнулась, поправила прическу, хотя в том не было никакой нужды, и несколько смущенно закончила: – Ну, потому что разозлилась на нее. И вообще – зачем мне было врать?

На вопрос, когда произошла эта встреча, «парикмахерша» ответила, что это случилось в конце апреля. Тогда Оля Ватутина совсем перестала появляться в театре, ребята даже имя ее стали забывать. Девушка все еще смущенно заметила, что вовсе не хотела отомстить Ольге, просто так получилось. Да, кроме того, Виктор Эдуардович вовсе не расстроился. Так ей показалось.

– Он сразу предложил продолжить занятие, и это очень порядочно с его стороны, – сказала она. – Ведь оплата почасовая, так что отвлекаться на посторонние предметы мне совсем невыгодно. Кстати, который час?

Михаил показал ей циферблат своих часов. «Парикмахерша» ойкнула и вспорхнула с кресла:

– Начинаем через десять минут! Извините, мне пора!

Он не удерживал ее – было ясно, что девушка чистосердечно рассказала все, что смогла. «Но каков этот господин Бог! – изумленно думал Михаил. – Значит, он почти месяц знал, что дочь не ходит на занятия студии, и все же… Ну, пусть она ему не дочь, а падчерица, но все равно не чужая! А он держался так, будто ему безразлично, где она пропадает… Мать не знала, что Ольга не посещает студию. И Милена не знала. Отчим молчал… Почему? Уж он-то должен был понять, что никакой премьеры у Ольги нет – ни премьеры, ни генеральной репетиции накануне… И все-таки отпустил дочь надвое суток – неизвестно куда… Хотя почему неизвестно? Возможно, он-то знал, куда она собралась?!»

Михаил вскочил и направился к выходу, совершенно забыв о статье и об Ирине. Но ему преградил путь поток лицеистов. Они уже давно скапливались у входа в зал, и теперь прорваться сквозь их шумную толпу не было никакой возможности. Михаил встал у стены, чтобы не мешать ребятам войти в зал. Он так ушел в мысли об Ольге и ее загадочном отчиме, что совсем забыл о своих страхах – увидеть дочь, столкнуться с ней лицом к лицу. И когда он все-таки увидел Дашку – толпа бросила девочку прямо к нему, – Михаил остолбенел.

Рыжая челка до бровей, испуганные светлые глаза, голубой джинсовый костюм, бисерное колье на тонкой шее – все такое знакомое и уже непривычное. Она увидела отца и приоткрыла рот. С ее плеча свалился рюкзачок и повис у нее на локте, потом большой зеленой жабой шлепнулся на пол. В следующий миг его кто-то пнул, Дашка очнулась, побежала поднимать рюкзак, толкнула кого-то локтем, огрызнулась и, не глядя больше не отца, прошла дальше в зал и уселась в одном из последних рядов. Он больше не видел ее от двери сквозь толпу школьников. Михаил почувствовал, как его обдает горячей волной. Какова! Ни словечка! А сам-то он?! Мог бы хоть поздороваться!

Он с трудом вырвался из зала и сбежал – иначе, как побегом, это трудно было назвать. Опомнился только за оградой лицея, достал сигарету, уставился на бумажную афишку, извещавшую о спектакле… «Она расскажет матери…» – вертелось у него в голове. И эта мысль мучила его, как будто он и впрямь боялся бывшей жены. А собственно, почему?

Он женился по любви – безрассудно, не имея ни образования, ни собственной квартиры, сразу после армии… Тогда все казалось проще. Не было квартиры – работай, и тебе ее дадут. Образование – бесплатно, почти любое. И Люба тогда тоже была проще. Может, у нее и были уже какие-то повышенные запросы… Но скорее всего, она просто не знала толком, чего ей желать. В основном она хотела, чтобы было «не хуже, чем у людей», а уж этот уровень он ей с грехом пополам обеспечивал… И ему казалось, что все идет хорошо. Они были красивой парой и познакомились тоже красиво – на шахматном турнире, во время поединка. Михаил тогда разбил ее наголову, и она заглядывала ему в рот. Да, как ни странно, она любила, чтобы ее побеждали. А он-то считал, что самое главное – равенство. Его радовало все, что подчеркивало это равенство и сходство между ними. Вкусы и привычки у них во многом сходились, даже дни рождения они отмечали в одном месяце – июле. Только она в самом конце, а он – в самом начале. Уже в последние годы, перед тем как развестись, жена стала донимать его гороскопами. В частности, почти серьезно сообщила, что он – Рак, она – Лев и друг другу они не подходят. Ей, видите ли, был нужен муж-лидер, которого бы она слушалась. А он – рохля, тихоня… Михаил не принимал этих заявлений всерьез. Когда они поженились, про гороскопы никто и не слышал, а мало ли счастливых пар создавалось? И в конце концов, разве они были несчастливы?

– Да, – заявила она как-то этой зимой, когда он задал ей этот вопрос. – Я никогда не была с тобой счастлива. Ну, может, в самом начале, – добавила она, увидев его недоверчивый взгляд.

Она могла выдумывать что угодно, искать себе оправдания в гороскопах, вспоминать давно забытые размолвки, все его мелкие и крупные провинности… Но в сущности, уходила она только по одной причине – он ей надоел. Сознавать это было настолько унизительно, что Михаил долго в это не верил. Она-то ему не надоела! В конце концов, жена почти убедила его в том, что он серый, скучный, неинтересный… Михаил видел, кого она сочла ярким, интересным и увлекательным. Видел из окна своей квартиры, как Люба садилась к нему в машину. Такие сцены стали обыденными и продолжались всю зиму, пока она окончательно не ушла… Ничего особенного ни в этом человеке, ни в его машине не было. И он далеко не супермен, и машина – не иномарка. Михаил даже разглядел у Любиного поклонника намечающуюся лысину – со второго этажа это было хорошо видно. Он возненавидел наглого соперника лютой ненавистью, даже хотел убить. Несколько недель он ходил с этой мыслью, и она мало-помалу становилась все реальнее. Он убьет его, подкараулит где-нибудь в глухом переулке, все ему выскажет и убьет. Михаил даже всерьез поверил, что способен на убийство, и в его снах появился новый кошмарный мотив – его хватают, заламывают ему руки и волокут в тюрьму. А он счастлив – ведь соперник убит и Любе некуда идти.

Когда жена ушла окончательно, Михаил разом оставил мысли о мести. И в этот миг испытал огромное облегчение, будто избежал опасности. В самом деле, теперь не имело смысла убивать соперника – он больше не приезжал под окна, не сигналил, Михаилу не приходилось, сжав зубы, смотреть на то, как жена пересекает улицу и садится в эту проклятую «Волгу»… Кончились эти унизительные сцены, это бесконечное ожидание развязки. Реальность оказалась не такой ужасной, как он воображал. Все это можно было вытерпеть. И как ни удивительно, ревности он тоже не испытывал. У него остался только страх за дочь. Как она там? Быть может, ей там плохо, ее обижают?

– Иннокентий заботится о Даше, как о родной, – отрезала Люба во время последнего телефонного разговора. – Между прочим, на лето отправляет ее со мной на Кипр. На двадцать дней! И это несмотря на кризис! Ты хотя бы можешь понять, что у девочки впервые все, как у людей?! Конечно, по-твоему, без этого можно было обойтись! Но если уж на то пошло, можно обойтись и без холодильника, и без телефона…

И пошла, и пошла… Кладя трубку, он даже почувствовал что-то похожее на радость. Освободился, больше ему не слушать этих нотаций! И тут же навалилась тоска – в конце концов, он мог бы заработать и на Кипр… Неужели из-за такой дряни надо было все ломать?!

…Он бросил сигарету. «Ну и пусть расскажет матери, что я тут был, – злорадно подумал Михаил. – Пусть Люба забеспокоится, она ведь так боится, что мы начнем общаться! Не все же мне мучиться в одиночку, пусть она тоже понервничает!»

Михаил зашел в телефонную будку, достал карточку. Она была почти полностью использована, но на короткий разговор должно было хватить.

К телефону на этот раз подошел мужчина. Михаил напористо поздоровался, сказал, что его дочери нужны частные уроки немецкого. Тот замялся, ответил, что сейчас у него достаточно учеников… Михаил настаивал – хотя бы раз в неделю! В удобное для вас время! Когда на карточке оставалась всего пара единиц, Виктор Эдуардович сдался и назвал свой адрес. Михаил договорился, что подъедет к нему прямо сейчас и они побеседуют об условиях.

* * *

Яркий спортивный костюм и кроссовки – преподаватель немецкого будто на пробежку собрался. Только оказавшись с ним лицом к лицу, Михаил понял, до чего же тот высокий – не меньше ста девяноста сантиметров. Виктор Эдуардович открыл дверь сам. По-видимому, больше никого дома не было, и Михаил обрадовался – ему хотелось поговорить без свидетелей. На то, что хозяин его узнает, он не рассчитывал – они виделись мельком, в темном дворе и почти не разглядели друг друга.

– Подождите пять минут, – сказал ему хозяин, проводя гостя в большую комнату, со всех сторон уставленную книжными стеллажами. – Я сейчас освобожусь.

Михаил сел в предложенное скрипучее кресло, бросил взгляд на мальчишку лет шестнадцати, по-видимому ученика. Тот сидел за письменным столом с видом усталого идиотизма на лице. Виктор Эдуардович подсел к нему и приказал продолжать разбор предложения. Мальчишка посмотрел на часы, поерзал и принялся тянуть слово за словом. Ему явно не терпелось вырваться из этой мрачноватой комнаты с низкими потолками – за окном сиял майский день… Этого ученика явно привели сюда беспокойные родители, ему самому язык был до лампочки. Наконец положенное время истекло. Мальчишка бойко попрощался, причем выражение идиотизма разом исчезло. Теперь это был вполне симпатичный паренек с живым взглядом. Проводив его, Виктор Эдуардович обратился к посетителю:

– У вас дочка в каком классе?

– Ну, она уже школу закончила. – Михаил тщательно обдумал свою легенду по пути сюда. – Готовится поступать, а язык учила спустя рукава.

– В общем, как все, – пробормотал Виктор Эдуардович. Его явно утомил нерадивый ученик.

Михаил легко согласился, что в обыкновенных школах без языкового уклона никто особо не учит иностранные языки. Да там часто и преподавателей не хватает. До первого провала при поступлении в институт этим предметом не интересуются.