Юрий Гаврилович Тупицын
Дальняя дорога

Часть первая
ПЕРЕД ДАЛЬНЕЙ ДОРОГОЙ

Глава 1

Моря отсюда не было видно, но береговая линия прослеживалась по гигантским иглам жилых зданий трехкилометровой высоты, которые как часовые стояли возле моря. Они уходили ввысь, становясь все тоньше, нежнее, бестелеснее, пока наконец не таяли совершенно в туманной голубизне жаркого осеннего дня. И каждая такая игла – город со своими коммуникациями, снабжением, очагами культуры и отдыха.

Лорка окинул взглядом туманный горизонт, где море незаметно сливалось с чуть заоблаченным небом. Города! Сколько домыслов, фантазий и прогнозов существовало на этот счёт в прошлом. Города и отрицали и прославляли; делали из них и мрачные трущобы – каменные джунгли, изолированные от окружающего мира, и роскошные города-дворцы, уставленные тяжкими приземистыми зданиями прошлого, и города-парки, право же, мало чем отличавшиеся от тогдашних сел и деревень. Действительность, как и всегда, оказалась многограннее, неисчерпаемее и в то же время утилитарнее домыслов. Всему нашлось место. Вереницы городов-игл вдоль благодатных морских побережий, которые давали человеку максимум удобств для пользования дарами своего отца-прародителя – океана. Города-чаши на севере с круглыми террасами постепенно снижающихся улиц и озером посредине; такие города при необходимости было легко прикрыть прозрачным куполом и избавить от бурь, пурги и лютых морозов. Города-пирамиды в тропиках, которые своими верхними жилыми поясами уходили от душного зноя низин в свежую, здоровую небесную прохладу. Города-музеи, законсервировавшие лучшие творения гениальных зодчих прошлого. И многочисленные городки-дачи вокруг этих гигантов и сверхгигантов.

Федор достал большой белый платок, вытер лицо, шею и неторопливо начал спускаться вниз, к зелёным садам и разноцветным домикам. Собственно, не к садам, а к саду, который был ему нужен и который выделялся среди других, – за ним не просто ухаживали, его, это было видно с первого взгляда, холили и лелеяли.

Сад. Настоящий, щедрый, бесшабашный южный сад. Виноград, персиковые и сливовые деревья, яблони, смоковницы, айва. И всюду среди зелени тяжёлые, ароматные, вот-вот готовые сорваться с ветки на землю и брызнуть спелым соком кисти и плоды. Но почему-то Лорку куда больше поразило красочное, мягкое, задумчивое многообразие роз.

Каких только роз не было в этом знойном, пряном саду! Розы-гиганты, тяжко клонившиеся к земле в гордом и грустном одиночестве, и мини-розочки, сплошным покровом, похожим на сказочный пёстрый снег, одевавшие кусты. Пышные корзины, терявшие лепестки при малейшем дуновении ветерка; тугие початки, лишь слегка развернувшиеся на самом кончике; кудрявые головки, будто прошедшие через ловкие руки опытного парикмахера; немудрящие простенькие цветочки, доверчиво глядящие на мир жёлтыми глазами, опушёнными веером розовых ресниц-лепестков; и розы, просто розы, которые и не хотелось сравнивать ни с чем другим. И бездна оттенков! Розы белые, чайные, лазоревые, алые, лиловые, огненно-красные, пурпурные и даже чёрные. Глаза и тянулись к этому многоцветью, и уставали от него, а все эти оттенки подсознательно и прочно связывались со свежим тонким ароматом, который ощутимо холодил неподвижный жаркий воздух.

Среди этого розового великолепия Лорка и увидел того, кто был ему нужен, – дочерна загорелого, атлетически сложенного человека. То был Ревский, в прошлом один из самых известных космонавтов-гиперсветовиков, а ныне член Верховного Совета Земли. Лорка не заметил его сразу потому, что Ревский сидел на корточках, а его белая курчавая голова терялась среди цветов, сливаясь с ними. Разогнувшись, Ревский медленно двинулся вдоль линии кустов. Он то и дело наклонялся, что-то ощипывал, подрезал, обирал руками сонные увядающие лепестки. Движения его рук были плавны, замедленны, будто он гипнотизировал своих красочных подопечных. Лорка подождал, не заметит ли его Ревский, но для того, видно, сейчас никого и ничего не существовало, кроме роз. Тогда Федор негромко сказал:

– Здравствуй, Теодорыч.

Ревский поднял голову, поискал глазами, кто его зовёт, и наконец с улыбкой распрямился.

– Здравствуй! Пожаловал все-таки?

– Да нет, – серьёзно возразил Лорка, – так и сижу у себя в Норде.

Ревский засмеялся, но глаза у него были невесёлыми, и Лорка машинально отметил это.

Вытираясь полотенцем, висевшим у него на поясе, Ревский предложил:

– Фруктов принести? Прямо с дерева, с куста. С солнцем, с воздухом!

– С пылью и микробами?

– Какие там микробы! Я ем, и ничего. Но для тебя простерилизую, хотя это уже явно не то, – хмуро сказал Ревский, окидывая взором сад. – Выбирай, что тебе по вкусу.

– Неси винограда!

Лорка засмеялся – так не вязалась хмурость Ревского с этим солнечным садом.

– Одного винограда?

– А ты разве не знаешь, что я однолюб?

Ревский внимательно взглянул на него, повернулся и пошёл к винограднику, а Лорка присел в тени. Под деревом стоял столик, врытый прямо в землю, три табурета, сделанные нарочито грубо из полированного дерева, и качалка, которую Ревский считал удобнейшей в мире, видимо, потому, что, как и всю остальную садовую мебель, смастерил своими руками. По столику ползали крупные муравьи. Лорка брезгливо поморщился, отодвинулся со своим табуретом подальше и посмотрел вверх. Дерево было таким густым, что совсем не пропускало солнечных лучей. По его нижним ветвям вилось несколько виноградных лоз. Черно-сизая, плотно сбитая кисть винограда висела прямо над головой Лорки. Приподнимись, рви и ешь, захлёбываясь сладким терпковатым соком. Может быть, приподняться? Но в этот момент откуда-то, может быть, прямо с этой кисти, на колени Лорки упал жук. Лорка стряхнул его мгновенным инстинктивным движением руки, покосился вверх и вздохнул.

Ревский явился свежеумытый, в лёгкой белой рубашке с открытым воротом, в руках он нёс большое блюдо, прикрытое скатертью.

– У тебя тут настоящий энтомологический заповедник, – сказал Лорка ворчливо, глядя не на Ревского, а на какое-то существо, летевшее бесшумно и плавно.

– Это божья коровка, Федор, – сказал Ревский, проследив за его взглядом, – полезнейший хищник. Уничтожает тлей, с которыми даже мы, люди двадцать третьего века, ничего не можем поделать. Держи.

Лорка покорно взял из его рук тяжёлое блюдо. Ревский ловко накрыл стол скатертью («Вместе с муравьями», – отметил Лорка), поставил на неё блюдо, полное винограда всех цветов и оттенков, и непонятно откуда, будто фокусник, достал графин с тёмным напитком.

– Все, значит, возвращается на круги своя, – пробормотал Лорка, – назад, к природе, голый счастливый человек на голой земле.

Ревский, ловко расставлявший на столе бокалы, тарелки, ножи, спросил ворчливо:

– А тебе что, не нравится?

– Нравится. Особенно розы.

– Проняло все-таки, – вздохнул Ревский.

– Проняло. Главное – знаю, что даже такой чревоугодник, как ты, есть их не будет.

– Почему же? Из некоторых сортов роз получается отличное варенье. Могу угостить.

– Нет уж, спасибо. По-моему, это что-то вроде каннибализма.

– А баранина не каннибализм?

– Нет, это шашлык. – Лорка огляделся вокруг. – Хорошо здесь. Только уж очень много всякого зверья.

Ревский усмехнулся:

– Хочешь, угощу раками? Ну-ну, не буду. Иди мой руки вон там, в фонтанчике.

– Просто в воде? – с интересом спросил Лорка, поднимаясь на ноги.

– И это говорит командир патрульного корабля! Исследователь иных миров.

Лорка мыл руки с тщательностью врача, готовящегося к хирургической операции. Не оборачиваясь и не поднимая головы, он сказал:

– В иных мирах я на работе, а здесь на отдыхе. На отдыхе мне нужен комфорт, стерильная чистота, кондиционированный воздух, безмолвные всепонимающие киберы, людская толпа, высотные здания, воздушные мосты и случайные знакомства. А не дурацкая природа со зноем, вонью, мухами и тараканами.

– Где это ты видел мух и тараканов? – возмутился Ревский. – Они только в заповедниках сохранились!

– Ну божьи коровки, какая разница. – Лорка распрямился, стряхивая влагу с рук. – Сушилка у тебя есть или ты вытираешь руки об траву?

– Об штаны. Смотри лучше, командир.

– И правда. – Лорка был откровенно рад, обнаружив рядом с фонтаном стандартный сухой дезодорантно-стерилизующий душ. – Оказывается, ты вовсе не чураешься достижений цивилизации. Может быть, этот сад – просто декорация, а насекомые – киберы?

Лорка с наслаждением подставил под свежую распылённую струю воздуха руки, голову, лицо и открытую шею. Все это он делал с ленивой грацией сытой кошки, занимающейся своим туалетом.

– Пантера, – завистливо и грустно пробормотал Ревский, – большая рыжая пантера. Тигр! – И громко добавил: – Хватит нежиться. Иди пробовать продукты моей декорации.

Лорка перекрыл воздушную струю и направился к столу. Ревский с удовольствием смотрел, как он идёт, мягко, непринуждённо, не идёт, а танцует.

– Почему не ликвидируешь хромоту?

– Альта говорит, что хромота мне ужасно к лицу, а я ей верю. – Лорка уселся за стол и погладил, скользнул пальцами по бокалу. – А это что, вино?

– Угадал. Натуральное, виноградное, выдержанное. С тонким букетом.

Легонько покачивая бокал, Лорка скептически разглядывал его содержимое.

– Ты посмотри на свет, – поддразнил Ревский.

Лорка поднял бокал на уровень глаз. Тёмный тяжёлый напиток играл, светился насыщенным рубиновым огнём.

– Красиво, – тихо сказал Лорка, – красиво и страшно. Как огонь. Пленённый, замученный огонь.

– И правда огонь, адский огонь – жжёт.

Все ещё разглядывая на свет вино, Лорка тихо, совсем без эмоций продекламировал:

– «Сэр Грейвс взглянул назад и увидал в ночи звезды, замученной в аду, кровавые лучи».

– Кто это написал? – после паузы спросил Ревский.

– Так, один империалист.

– Какой империалист?

– Это было давно, Теодорыч, – успокоил его Лорка. – Киплинг, который Ричард, а также Рихард и Редьярд. Поэт, писатель, журналист, глашатай империализма. Не слыхал?

– Не слыхал. Здорово написал этот глашатай.

– Здорово, – согласился Лорка и, не поднимая на него глаз, спросил: – Что ты на меня так смотришь, Теодорыч?

– Так, – и попросил: – Да пей же ты, Федор!

Лорка отпил маленький глоточек, сморщился, одним глотком ополовинил бокал и сморщился ещё больше.

– Ни кисло, ни сладко, ни горько. Во рту вяжет, в горле жжёт, и в общем гадость. Что-то вроде сока с хреном.

– Ты хоть и сноб, а человек беспробудно тёмный, – с сожалением констатировал Ревский. Он отпил из своего бокала и старательно изобразил на лице наслаждение.

– Это называется неповторимым букетом. Вино это получило Гран-При на конкурсе любителей-виноделов!

– Честно? Тогда допью. – Лорка лихо опрокинул бокал и сморщился. – Ты прав, Теодорыч, я человек тёмный. Люблю виноград и не люблю вино. Может быть, с годами исправлюсь?

Он сунул в рот большущую сизую виноградину с грецкий орех величиной. Ревский, с улыбкой глядя на него, подумал: «Ни черта ты не исправишься, таким и помрёшь. И боюсь, скорее это будет рано, чем поздно».

Лорка, с любопытством мальчишки пробовавший то один сорт винограда, то другой, спросил:

– А белый что – недозрелый?

– Дозрелый, – успокоил Ревский. Он сидел, опершись локтями на стол, и внимательно смотрел на Лорку. – Просто сорт такой. У него букет хорош.

– И тут букет? – засмеялся Лорка, переключаясь на белый виноград.

– Ну как, Федор? – вдруг спросил Ревский. – Принимаешь командование кикианской экспедицией?

Лорка мельком взглянул на старого космонавта.

– Так ты для этого пригласил меня в гости? А я – то думал – на виноград!

– Принимаешь? – Ревский словно не слышал его шутливой реплики.

– А почему отказался Ким?

– Барма отказался. А Ким не пожелал браться за дело без своего напарника.

Лорка бросил в рот крупную виноградину, раздавил её языком и не совсем внятно проговорил:

– Вот и мне надо посоветоваться со своим напарником, с Тимом. Если он согласится, тогда можно серьёзно обсудить предложение совета.

Ревский помрачнел и угрюмо буркнул:

– Тим не согласится.

Лорка удивлённо взглянул на него.

– Ты так уверен? Почему?

– Твой друг и напарник Тим погиб, – бесцветным голосом сказал Ревский, не поднимая глаз от стола.

Лорка уронил виноградину.

– Что? Что ты сказал?

– Погиб Тимур Корсаков, твой друг и напарник до космосу, – теперь уже жёстко повторил Ревский.

Лорка расстался с Тимом всего два дня назад, он проводил своего друга до трапа баллистической ракеты, которая шла вокруг света с посадкой на Гавайях и Бермудских островах. И вдруг такая весть!

– Теодорыч, – с остатками надежды тихо попросил Лорка, – не надо так шутить, Бога ради.

– Какие, к черту, шутки! – окрысился Ревский, не совладав с собой.

Лорка хотел что-то сказать, но спазма вдруг перехватила горло и скривила губы. Разумом он уже понял и поверил, что Тима – одного из самых близких ему людей во всем мире – больше нет, но сердце бунтовало и верить отказывалось. Это противоборство чувств и мыслей корёжило, ломало психику безжалостнее и горше физической боли.

– Как? – спросил наконец Лорка. – Как он погиб?

– Утонул, – с досадой бросил Ревский, – на Гавайях.

Лорка изумлённо поднял голову.

– Тим? Он же плавал как рыба!

– Такие, как ты и Тим, так вот и гибнут, по-глупому, – угрюмо буркнул Ревский.

– Да, – невыразительно согласился Лорка, – да.

Ревский медленно, словно нехотя, рассказывал подробности гибели Тима.

– Вздумалось выкупаться в шестибалльный шторм. Его пытались отговорить, но Тим все-таки нырнул под набегавшую волну. Тело Тима так и не найдено до сих пор, но спасательный пояс, узкий поясок, обнимающий талию каждого пловца, выбросило на берег. Видимо, Тим перепутал кнопки и, вместо того чтобы включить его, расстегнул.

Ревский говорил, но Лорка почти не слушал его. Что значили эти подробности, когда Тима нет в живых?

Да, Ревский был прав. Люди опасных профессий нередко гибнут не в настоящей, боевой схватке, а вот так, по-пустому. Их трудовая жизнь проходит в особом мире постоянного нервного напряжения, где приходится рассчитывать каждый шаг. И вот такой человек отправляется отдыхать и попадает в совершенно иной мир – отрегулированный, спокойный, размеренный. Разве не естественно сбросить напряжение, расслабиться? А у этого спокойного мира есть свои маленькие, но ядовитые коготки: любовные неурядицы, непрошеная зависть и шестибалльные штормы. Да потом людям героических профессий просто скучно среди зарегулированной, размеренной жизни. Им хочется прежних ярких ощущений: острого чувства риска и опасности, незабываемых ощущений удачи, победы, пойманного счастья – тех редких звёздных часов бытия, когда краски ослепительны, звуки нежны, а каждый глоток воздуха – наслаждение. Александр Македонский, Юрий Гагарин, Магеллан, Панчо Вилья, Котовский, Камо – разве все они не погибли после великих свершений случайно, глупо и обидно до слез!

Ревский давно закончил свой рассказ, а Лорка все сидел, уронив голову, невидяще глядя куда-то мимо старшего товарища.

– Да, – безнадёжно повторил он и своей большой ладонью неловко, с ненужной силой провёл по лицу.

Ревский шумно вздохнул и потянулся к бутыли с вином.

– Давай выпьем, Федор, – предложил он.

Густая тёмная струя с лёгким звоном наполнила один бокал, затем другой. Лорка посмотрел на бутыль, перевёл свой отсутствующий взгляд на Ревского.

– Так в старину поминали погибших, – пояснил тот, поднимая бокал.

– Что ж, – вяло согласился Лорка.

Он медленно, глоток за глотком, как воду, выпил вино, поставил опустевший бокал на стол и опять ушёл в себя.

– Ну что ты раскис? Встряхнись, командир! – с досадой сказал Ревский.

– Я не раскис, – бесцветно возразил Лорка.

– А если не раскис, – в голосе Ревского снова появились жёсткие ноты, – берись за экспедицию. Это лучшее, что ты можешь сделать в память о Тиме.

Только теперь Лорка обратил внимание, каким усталым было лицо Ревского. Ему вдруг пришло в голову, что Ревский стар, очень стар, хотя у него ещё ловкое, сильное тело и он изо всех сил упрямо рвётся туда, куда никому нет дороги, – обратно, к молодости. А надо ли рваться? Старость по-своему хороша. Все уже понято и понятно, все стоит на точно отведённых местах. Не надо решать целые кучи дурацких проблем, которые человечество на разные лады решает на протяжении многих тысячелетий. Решает, решает и никак не может решить.

– В экспедицию без Тима? – вслух спросил Лорка.

– Подберём другого напарника.

– Без Тима, – уже не спросил, а просто повторил Лорка и отрицательно покачал головой.

– А как же тайна Кики, доброе имя Петра Лагуты? – как-то безнадёжно спросил Ревский. – Я был так рад, когда совет выбрал тебя, Лорка.

Лорка даже не понял, а просто почувствовал, почему так чётко проступили следы увядания, даже дряхлости на лице его друга-наставника. Теодорычу до слез, до боли, до зла на все сущее было жалко не только Тима, но и Петра Лагуту, погибшего тоже обидно и глупо. Многие, вот уже и он, Лорка, забыли о Лагуте, а Теодорыч помнил. У Лорки была Альта, а у Ревского никогда не было ни жены, ни детей. Он все отдал любимому и ненавистному космосу. Назваными детьми для него были его ученики и воспитанники: Ришар Дирий, Игорь Дюк, Тимур Корсаков, Федор Лорка.

– Ты уж не горюй так сильно, Теодорыч, – неожиданно для самого себя вслух сказал Лорка то, о чем собирался просто подумать.

– Что ты пристал со своим горем? – вскинулся Ревский. – Говори – берёшься за экспедицию?

Как Лорка сразу не догадался! Речь шла о добром имени не только Лагуты, но и самого Теодорыча, который считал долгом чести отвечать в большом и малом за своих названых детей. Но разве Ревский когда-нибудь позволит себе вслух сказать об этом?!

Лорка улыбнулся первый раз после того, как услышал о гибели Тима, трудно улыбнулся – почти одними глазами.

– Берусь.

Теодорыч знал, что слово Лорки свято, а поэтому без особых эмоций благодарно сказал:

– Вот и умница.

Глава 2

Неслышно и мягко ступая по плотному пружинящему ковру, Лорка подошёл к окну, секунду вглядывался в тусклый мир, открывавшийся за ним, а затем указательным пальцем тронул клавишу. Двухметровое, прозрачное до невидимости стекло бесшумно убралось в стену. Пахнуло тёплой сырой прохладой. Частый осенний дождь барабанил по листьям – бормотал, шуршал, шептал. Плакали оголяющиеся ветви деревьев, никла и прела робко желтеющая трава.

Боковым зрением Лорка уловил лёгкое движение, повернул голову и только теперь заметил человека, стоявшего сбоку от окна. Человек был невысок, плотен, у него была круглая голова, гладкое розовое лицо и маленькие улыбчивые глазки. Он был похож на полного радости жизни, чисто вымытого поросёночка и на первый взгляд казался совсем молодым, почти юношей. Но лёгкие, однако ж уловимые детали – посадка головы, округлость и сутулость плеч – выдавали его зрелый возраст.

– Где же ваша гитара? – очень серьёзно спросил Лорка.

Мужчина засмеялся, отчего его умные глазки почти совсем спрятались среди округлых щёк, и Лорка окончательно убедился, что перед ним далеко не юноша.

– Почему вы решили, что я собираюсь петь серенады?

Теперь улыбнулся Лорка. Было в фигуре и облике круглоголового мужчины нечто, сразу располагавшее к себе.

– Серенады поют вечерами, а не по утрам, – сказал Лорка. – Правда, глупо? Специальные вечерние песни существуют столетия, а утренней песни нет. Птицы – так те предпочитают петь по утрам. А чем мы хуже птиц?

Круглоголовый с улыбкой выслушал его и спросил:

– Вы, разумеется, Федор Лорка?

– Он самый. А вы?

– Меня обычно величают Александром Сергеевичем. Несколько старомодно, но я привык именно к такому обращению. Соколов Александр Сергеевич.

Лорка с симпатией разглядывал визитёра.

– Да, несколько старомодно, зато здорово – Александр Сергеевич! Так и хочется встать, снять шляпу и продекламировать что-нибудь вроде: «Я помню чудное мгновенье – передо мной явилась ты».

– Вы любите поэзию?

– А кто её не любит в наше время? – Лорка внимательно разглядывал Соколова. – Вам, наверное, за сорок?

– За пятьдесят, – мягко поправил тот.

– Что же это мы беседуем, так сказать, на разных уровнях? Лезьте в окно. – Заметив недоумение в глазах Соколова, Лорка пояснил: – Жена не ждала меня сегодня, захлопнула дверь, а ключ по рассеянности унесла с собой.

Соколов легко, как мячик, перепрыгнул полутораметровый кустарник и подошёл к окну. Лорка, не ожидавший от него такой прыти, посмотрел на него с новым интересом.

– Подать вам руку?

– Перебьюсь.

Соколов положил короткие сильные руки на подоконник, помедлил и одним рывком перекинул своё плотное, литое тело в комнату.

– Занимались борьбой? – спросил Лорка, отступивший в комнату.

– И борьбой.

– Но не шпагой?

– Нет, шпагой – нет. – Соколов, улыбаясь – глазки его при этом прятались в розовых щеках, и разобрать их выражение было очень трудно, – терпеливо переминался с ноги на ногу. Он ждал, пока ожившие, сыплющие крохотными голубыми искорками ворсинки ковра не уничтожат окончательно следы влаги и грязи на его туфлях, и разглагольствовал: – Вспоминаю кампанию тридцатилетней давности. Забавная была кампания – долой замки-запоры, эти реликты тёмных веков. И массу комичных, но не всегда приятных недоразумений, которые последовали за этим.

– Резюме: эпохи приходят и уходят, а замки-запоры остаются. Давайте-ка свой плащ и, если нетрудно, закройте окно. – Лорка на лету поймал плащ и сразу же перебросил в прихожую, где его ловко подцепила механическая рука и отправила в шкаф, чтобы он там прошёл обычную сушку, чистку и дезодорацию. – Хватит вам топтаться, вы давно уже чисты, как вакуум между двумя галактиками. Проходите, садитесь.

Соколов опустился в кресло, Лорка подтянул второе, легко скользнувшее по ковру, и сел напротив, по другую сторону столика.

– Чай, кофе? По такой погоде не мудрено продрогнуть.

– Если не возражаете, кофе. – Наблюдая, как Лорка на кнопочном пульте набирает заказ, Соколов признался: – Я и правда продрог, пока бродил вокруг вашего дома. Знал, что вы вернулись, а дверь заперта и сигнализация не работает.

Лорка внимательно взглянул на гостя.

– Вот как, знали?

– Знал, – спокойно подтвердил Соколов.

Он хотел что-то добавить, но его прервал лёгкий музыкальный аккорд, повисший в воздухе.

– Ага, – удовлетворённо проговорил Лорка, – вот и кофе готов.

Центральная часть столика опустилась вниз, открывая тёмный провал цилиндрической шахты, и через секунду поднялась уже вместе с кофейником, чашками, молочником, сахарницей и всем остальным, что нужно. Соколов смотрел на все это с удовольствием и некоторой плотоядностью во взоре. Лорка налил себе чашку из сердитого, плюющегося перегретым паром кофейника, потянулся к чашке гостя, но тот мягко, почти нежно остановил его руку.

– Уж позвольте, я сам.

Лорка с улыбкой поставил кофейник на место. Соколов пододвинул к себе высокий стакан, налил в него сливок, добавил ледяной воды и сахару. Помешивая этот импровизированный коктейль, Соколов проникновенно сказал, обращаясь не столько к Лорке, сколько к накрытому столику:

– Люблю вкусно поесть и попить. Знаю, что это слабость, – он вздохнул, – чревоугодие, но ничего не могу с собой поделать.

Наполнив чашку кофе, он сказал почти благоговейно:

– Глоточек кофе и глоток коктейля – божественно! Моё собственное изобретение.

Несколько раз совершив эту процедуру, Соколов поднял глаза на Лорку, который уже справился со своим кофе и теперь со снисходительной улыбкой смотрел на странного гостя.

– А вы все-таки варвар, Федор, – сочувственно и грустно проговорил Соколов, наливая себе вторую чашечку. – Облагороженный воспитанием, скованный традициями, отшлифованный тренингом, но все-таки варвар. Вы не понимаете прелести и тонкости застолья.

Лорка усмехнулся.

– Вот тут вы ошибаетесь. По происхождению я типичный аристократ. Моё прошлое своими корнями уходит в целое созвездие именитых родов – графы, пираты и поэты. Но надеюсь, вы пришли ко мне не для обсуждения проблем наследственности?

– Нет, – серьёзно ответил гость, отодвигая опустевший стакан и чашку.

Лорка сдвинул детали сервировки ближе к центру столика, нажатием кнопки отправил все это в шахту. Через секунду крышка столика поднялась, неся небольшой букет осенних, увядающих, горько пахнущих астр. Лорка переставил букет так, чтобы он не загораживал лицо собеседника.

– Слушаю вас.

– Видите ли, Федор… – Соколов примолк и прямо взглянул на Лорку маленькими умными глазками. – Я эксперт, профессиональный эксперт-социолог.

– Вот оно что, – пробормотал Лорка, в его голосе слышалось и уважение, и разочарование, и удивление – все вместе.

Быть экспертом почётно в любой сфере человеческой деятельности, но быть экспертом-социологом почётно десятикратно.

Нет-нет да и случались на Земле и во внеземных поселениях происшествия, которые выглядели дико и необъяснимо: тихая травля неугодных, замаскированный протекционизм, физическое насилие и даже убийства. Люди, виновные в таких поступках, были редчайшим исключением, но все-таки время от времени в силу чисто случайного стечения обстоятельств такие натуры формировались и ухитрялись проскользнуть сквозь тончайшее сито общественного воспитания и профессиональной селекции. Каждый такой социально-патологический случай скрупулёзно расследовался узким кругом лиц, удостоенных особого высокого доверия общества, – экспертами-социологами. Чаще всего эксперты не были профессионалами, а вели свою почётную и тяжёлую работу от случая к случаю. Привлекали к экспертизе и Федора Лорку, когда случались несчастья на космических кораблях и во внеземных поселениях.

– Я хочу дать вам поручение, – все так же прямо глядя на Лорку, сказал Соколов.

– Нет, не выйдет.

– Случай особый, Федор, – мягко настаивал Соколов.

Лорка покачал головой.

– Нет. Я в отпуске, параллельно готовлюсь к экспедиции. И вообще мне не до экспертизы, понимаете?

– Понимаю, но я же говорю, что случай особый. – Соколов помолчал и хмуро закончил: – Речь идёт о расследовании смерти вашего друга Тимура Корсакова.

Переход от покоя и грустного равнодушия к полнокровной жизни был у Лорки молниеносным. Неуловимо подобралось могучее тело, зеленые глаза остро взглянули на Соколова. В эти холодные, будто застывшие глаза трудно и жутковато было смотреть. «Ну глазищи! Глядит как тигр из клетки!» – невольно поёжившись, подумал Соколов.

– Странно выглядит эта смерть, – вслух сказал он, – и события, которые ей предшествовали, выглядят, мягко говоря, необычно.

– Вы кого-то подозреваете? – в упор спросил Лорка.

Соколов отвёл взгляд, достал платок и вытер своё гладкое розовое лицо.

– Я сомневаюсь, – голос его прозвучал ворчливо, почти сердито, – но сомнения мои основательны. Однако ж, прежде чем делиться своими сомнениями, я хотел бы задать вам несколько вопросов.

– Спрашивайте.

– Вы знаете, что тело Тимура так и не найдено?

– Знаю.

Соколов хмыкнул, поджал губы и спросил вкрадчиво, глядя в сторону:

– А не мог ли Тимур просто пошутить? Он ведь был весёлый парень, Тим Корсаков, любил шутки и розыгрыши. Вместо того чтобы утонуть, запрятался куда-нибудь и отдыхает в одиночку. Или с кем-нибудь вдвоём, а?

Сердце Лорки колыхнулось от радости.

– Черт! – сказал он ожесточённо. – Как это раньше не пришло мне в голову?

Стремительно поднявшись из кресла, Лорка подошёл к видеофону, выключил изображение и, пробежавшись пальцами по клавишам, набрал нужный номер.

– Валентина?

– Да, – ответил женский голос несколько удивлённо, видимо потому, что изображение было выключено.

– Скажите, Тим сейчас дома?

– Нет, – ответила женщина. – Обещал вернуться ещё позавчера, но его до сих пор нет. Вы не знаете, где он?

– Тим в командировке, – уверенно ответил Лорка. – Я думал, что он уже вернулся. Впрочем, командировка ответственная.

– Почему он ни разу не поговорил со мной?

Лорка механически рассмеялся, лицо его болезненно сморщилось.

– Видите ли, Валя, он сейчас в таком месте, где нет видеофонов.

– Кто вы такой? Почему выключили изображение? Вы ведь Федор Лорка, правда?

– Правда, – глухо сказал Лорка, но тут же взял себя в руки. – Не тревожьтесь, Валя. Завтра я к вам приеду и обо всем расскажу подробно. Всего доброго.

С каменным лицом Лорка вернулся к столику и занял своё место в кресле. С уважением глядя на него, Соколов негромко сказал:

– Любящее сердце – вещее сердце.

– Да. – Лорка взглянул на Соколова почти с ненавистью.

– С кем вы говорили, Федор?

– С его женой!

– Разве у Тимура была жена?

– Была.

– Но у меня другие сведения.

Лорка взглянул на него теперь уже спокойно.

– Они полюбили друг друга. И он назвал её своей женой. Вот и все. Он, собственно, и на Гавайи полетел для того, чтобы подыскать местечко для семейного отдыха. – Лорка помолчал, крепко сцепляя пальцы рук. – Конечно, Тим был весёлый парень. Но шутить любовью? Так что ни о каком розыгрыше и речи быть не может.

– Скажите, – спросил Соколов после паузы, – как выглядит Валентина?

Лорка слабо улыбнулся.

– А я и не видел её ни разу. Только перед самым отдыхом Тим признался, что уже женат, и на всякий случай дал номер её видеофона. – Он шумно вздохнул. – Ладно, вы говорили мне о сомнениях. Рассказывайте. – Это прозвучало жёстко, почти как приказ, и Лорка, почувствовав это, добавил: – Прошу вас, рассказывайте.

Соколов говорил неторопливо, сухо, с профессиональным умением упоминая лишь о том, о чем и следовало упомянуть. Эта будничная, деловая манера делала рассказ странным и надуманным. Лорка знал, что не он был назначен первым командиром экспедиции на Кику, но о том, что у него была столь длинная цепочка предшественников, услышал впервые.

Первым командиром кикианской экспедиции был назначен Бекпо Галиев. Но уже через день он свалился в постель с высокой температурой. Начался бред, судороги. Не без труда удалось выяснить, что Галиев заболел энцефалитом – редчайшей болезнью, которая почти полностью исчезла на Земле. Естественно, что кандидатура Галиева отпала сама собой: энцефалит поражает центральную нервную систему, и даже полное выздоровление не гарантирует от возникновения психомоторных нарушений через несколько месяцев или даже лет.

Второй командир, Игнат Сомов, как и Лорка, отдыхал на Земле после очередного патрульного рейса. Только больше всего на свете он любил не море, как Тим и Федор, а горы. Ответив согласием, Игнат на радостях, как мальчишка, решил выкинуть нечто необыкновенное – в одиночку, без подстраховки, отправился брать голец Подлунный. Сомов был отличным скалолазом, ему просто не повезло: разрушился выступ, служивший ему единственной опорой, он сорвался, сломал два ребра, бедро и от участия в экспедиции был отстранён.

Третий кандидат, Игорь Дюк, один из воспитанников Ревского, с откровенной радостью ухватился за предложение стать во главе кикианской экспедиции. Он был бродягой по натуре и, пожалуй, после достижения совершеннолетия не провёл на Земле больше трех месяцев кряду. Но медицинская комиссия, которую в обязательном порядке проходили все участники экспедиции, неожиданно обнаружила у него существенные отклонения от оптимального психостереотипа. Выяснилось, что Игорь всего месяц как расстался с женой. Их семейная жизнь, будучи довольно счастливой, никогда не была безоблачной, тем не менее полный разрыв оказался для Игоря совершенно неожиданным. Человек незаурядной воли, Игорь Дюк стойко перенёс личную драму. Однако ж оказалось, что подсознательная рана в сфере интуитивных чувств и непрошеных мыслей глубока, а это не могло не сказаться на его психическом облике в целом. Игорю осторожно дали понять, что произошло, и он скрепя сердце снял свою кандидатуру.

Четвёртым выдвинули Владимира Кима – космонавта со стажем, неоднократного участника дальних космических экспедиций. После суточного раздумья Ким ответил согласием, оговорив, что его помощником по руководству должен быть постоянный напарник Барма. Кандидатура Бармы не вызывала ни у кого ни малейших сомнений, но Барма неожиданно и наотрез отказался от участия в экспедиции, заявив, что собирается заканчивать свои работы в области биохимии. Между Кимом и Бармой состоялся долгий разговор, о чем они говорили, оставалось неизвестным, но после этого Ким тоже отказался участвовать в экспедиции. И тогда возглавить экспедицию предложили Лорке, который к этому времени вернулся на Землю в очередной отпуск.

– Слишком длинная цепочка случайностей и несчастий для простого совпадения, – хмуро закончил Соколов. – На это обстоятельство и обратил моё внимание совет экспертов.

– Если это не случайность, – задумчиво проговорил Лорка, – то это тщательно продуманная цепочка преступлений, завершившаяся убийством. А я не верю, что на Земле есть хоть один человек, способный на убийство. Мы слишком горды и самолюбивы для этого.

– А может быть, убийства и не хотели? Может быть, оно получилось нечаянно? Ведь гибель Тима – первая смерть в этой цепочке несчастий.

– Но для преступления должна быть побудительная причина. А я её не вижу! В чем она?

Соколов достал платок, вытер розовые щеки и блестящий выпуклый лоб.

– Вот этого я не знаю. – Он иронично сощурил свои маленькие глазки. – Хотя есть у меня одна сумасшедшая идейка.

На круглом румяном лице Соколова отобразилось сложное чувство, похожее сразу и на гордость, и на смущение.

– Мне удалось получить время для консультации с ГКЗ – главным компьютером Земли. Экспертам неохотно дают эту исполинскую машину. Ответ ГКЗ был тривиальным, но довольно любопытным: случайность цепочки несчастий с командирами экспедиций маловероятна, но не исключена, если же это не случайность, то вполне определённо действует не единичный человек, а некая тайная организация, противопоставляющая свои интересы интересам всего человечества.

– Тайная оппозиционная организация? – Зеленые кошачьи глаза Лорки смотрели насмешливо. – В наше время? Откуда бы ей взяться?. Пожалуйста, говорите любую правду.

Соколов засмеялся.

– Правду, всю правду и только правду, – вполголоса проговорил он.

– Что? – не понял Лорка.

– Была такая юридическая формула. А ведь неплохо? Никаких лазеек для двусмысленности! У наших предков неплохо варили мозги.

– Только не всегда в нужном направлении.

– Это верно. – Соколов вздохнул. – В наше время тайных организаций быть не может. Но это не вся правда. Таких организаций не существует среди взрослых людей.

– Понятно, – сказал Лорка, осмысливая услышанное. – Я знаю, дети любят играть в тайны и загадки. Но как понять оппозицию и преступления?

Соколов сидел очень довольный, хитро поглядывая на собеседника.

– Понимаю, понимаю. Дети – цветы жизни, дети – наша радость, дети – наше счастье, дети – наше будущее. Наше умиление естественно и понятно. Но, – Соколов многозначительно поднял палец, – розовые очки отцовства и материнства мешают нам видеть всю правду. Да, дети добрее, наивнее, милее нас, взрослых. Но в то же самое время они более злы, жестоки, нетерпимы и прямолинейны.

– Вы не увлекаетесь?

– Я слишком сдержан. Дети – более животные и менее люди, чем мы с вами. Они ещё не прошли сурового социального тренинга. Что поделаешь, человек родится животным, беспомощным примитивным зверьком, из которого мы с превеликим трудом выращиваем хомо сапиенса нашего времени.

Лорка смотрел теперь на эксперта с любопытством.

– Это, пожалуй, верно, хотя и утрировано. Однако, – в голосе Федора появились настойчивые нотки, – при чем здесь экспедиция на Кику?

– Я, собственно, имел в виду не маленьких детей, а подростков – полуюношей и почти девушек. Подростков в тот золотой и страшный период, когда они прощаются с детством и начинают особенно остро чувствовать оковы социальной морали. От детей они уже отошли, а к взрослым ещё не пришли. Своеобразная подростковая автономная республика со своими законами, тайнами, проблемами и специфической моралью. Тут и безграничное благородство, и озорство, и довольно мерзкие пакости. Не столько со зла, сколько от избытка энергии и в пику взрослым – нате, мол, мы тоже не лыком шиты!

Лорка смотрел на Соколова по-прежнему одобрительно, но в его зелёных глазах теперь появилась ироничность.

– И вот тайная подростковая организация задалась целью извести ведущих космонавтов-гиперсветовиков?

– Тут тонкости, Федор, тонкости. – Голубые глазки Соколова смотрели хитренько. – У подростков всегда бывают кумиры – взрослые, в которых они влюблены, на которых молятся, которым подражают. И если дружному коллективу подростков покажется, что с их кумиром поступают несправедливо, а тем более его обижают, они могут натворить черт знает каких глупостей.

– В том числе и такие, которые ГКЗ может оценить как оппозицию всему человечеству?

– Вот именно! – Соколов или не замечал, или не желал замечать иронию Лорки. – Мы не должны закрывать глаза ни на скрытое потенциальное могущество современной обиходной техники, ни на природный, ещё не замутнённый специальным образованием подростковый интеллект. Не забывайте, в этой среде незримо растворены будущие гении. – Соколов вздохнул – весело и недоуменно. – Знали бы вы, Федор, с какими только чудесами этой подростковой среды мне приходилось встречаться! Подводный манипулятор тайно и успешно переделывается в вездеход, в котором предусмотрено все, кроме надёжности. Разумеется, в ходе испытаний эта самодеятельная машина выходит из строя. А один юнец с прямо-таки чудовищными гипнотическими способностями после удачных экспериментов по отсроченным внушениям в своей среде расширил поле деятельности и принялся за воспитателей и педагогов. Без всякой корысти! Просто для проверки своих возможностей и для тренировки. Но вы бы послушали, сколько трагикомических происшествий случилось в школе, пока удалось узнать, в чем дело!

– Я понимаю, – серьёзно и мягко вклинился в монолог эксперта Лорка, – ваша «идейка» насчёт подростковой автономии интересна. Но как все это связано с экспедицией на Кику?

Секунду Соколов смотрел на Лорку, потом достал из кармана большой платок, вытер слегка увлажнившееся лицо и уже спокойно сказал:

– Очень просто. Есть такая школа-пансионат для детей космонавтов-гиперсветовиков.

– Знаю.

– Ещё бы не знать! Все вы там бываете на официальных и неофициальных встречах, ведёте кружки, факультативы, специальные занятия. Общение с этими ребятами у вас совершенно свободное. Частыми гостями были в этой школе и все пострадавшие кандидаты кикианской экспедиции. Я проверял. А у них, видите, какое совпадение, детей в этой школе нет: у некоторых дети выросли и закончили школу, у других вообще нет детей, у третьих дети живут с дедушками и бабушками. В общем, своих детей у кандидатов там не было, а с массой других они обращались свободно и в самой непринуждённой обстановке. Улавливаете ситуацию?

Лорка улавливал.

– Есть у подростков этой школы и свой кумир, он шефствует у них над спортом. Умница, красавец, талантлив и честолюбив – некий Виктор Хельг. Может, знаете?

– Знаю, – рассеянно подтвердил Лорка, – знакомы по спорту. Самобытный, одарённый парень.

Соколов на секунду оживился.

– Знаете? Очень хорошо. Так вот, этот кумир в глазах школьников относится к несправедливо обиженным и оскорблённым. Я проверял – мальчишки, да и девушки, просто озлоблены, даже написали петицию в совет космонавтики. Хельга, оказывается, уже трижды выдвигали кандидатом в командиры корабля, и трижды он не набирал нужных трех четвертей голосов. Совет приходил к выводу, что он ещё не дозрел до командира – слишком дерзок и самоуверен.

– Похоже, – проговорил Лорка.

– Хельга выдвигали и в кикианскую экспедицию. И опять завалили! Я и подумал, – в голубых глазах Соколова замерцали азартные хитроватые искорки, – а что, если подростки этой школы-пансионата пронюхали о несостоявшемся назначении? Представляете их реакцию?

– Как они могли пронюхать? – устало спросил Лорка. – Даже я, нынешний кандидат в командиры, ничего толком не знаю.

– А если Виктор Хельг сам сказал об этом?

– Ну! – возмутился Федор.

– Вот вам и «ну», – сердито отозвался Соколов. – Конечно, такое случается редко, чтобы взрослый сознательно эксплуатировал детей, но случается. Последний раз, если не ошибаюсь, такое зафиксировано лет семьдесят назад.

– И вы полагаете, что ученики школы-интерната решили помочь своему кумиру? Так сказать, расчистить ему дорогу?

– А почему бы и нет? С их точки зрения, это благородная борьба за справедливость.

– И ради этого они пошли на убийство человека? На убийство Тима Корсакова?

Соколов несколько смутился и досадливо поморщился.

– Зачем утрировать? Они хотели просто вывести его из строя, как вывели из строя других кандидатов. Убийство – несчастный случай, не более.

– А они знают о гибели Тима?

– Нет, – в голосе Соколова появились заговорщицкие нотки, – но я установил, они уже не раз пытались выяснить, где Корсаков. Разными способами: через родителей, знакомых и воспитателей.

– Да, – тяжело проговорил Лорка.

Неужели судьба так несправедлива, так жестоко несправедлива к Тиму? Смерть, глупая случайная смерть. Соколов осторожно прикоснулся к руке Лорки.

– Я понимаю, вам тяжело. Но наш долг, нелёгкий долг экспертов, – беспристрастно разобраться в том, что случилось.

Лорка молчал. Истолковав это молчание как согласие, Соколов уже живее продолжал:

– Вы говорите, что знакомы с Хельгом по спорту. Какому?

– Шпага, – коротко бросил Лорка.

– Вам непременно и в самое ближайшее время нужно встретиться с Хельгом на дорожке. – В голосе Соколова теперь звучали наставительные нотки, а голубые глазки смотрели доверительно. – Посмотрите, каков Хельг сейчас в деле. Знаете, человек может говорить разные вещи: правду, неправду, полуправду, он может и ничего не говорить – молчать, и все. В поступках человек более открыт, особенно если у него не совсем чистая совесть. А после боя вы с ним поговорите по душам. Нервная и физическая разрядка, знаете ли, располагает к откровенности.

Лорка не мог сдержать иронической усмешки. Соколов мгновенно уловил её и погрустнел.

– Понимаю, вас коробят мои деловые наставления. – Эксперт вздохнул, хмуря свои белесые брови. – Но что поделаешь? Такова уж наша экспертная доля.

Он помолчал и снова перешёл на деловой тон:

– И одно условие напоследок. О нашем разговоре, особенно о подозрениях относительно Хельга, никто знать не должен. О гибели Тимура Корсакова тоже пока умолчите.

– Но ведь меня будут о нем спрашивать. – Лорка взглянул на Соколова с удивлением.

– Ну и что? Мало ли о чем спрашивают любопытные люди. Отмолчитесь, придумайте что-нибудь.

Удивление Лорки сменилось лёгким любопытством.

– Значит, я должен врать?

Соколов спокойно встретил его пристальный, тяжёлый взгляд и твёрдо сказал:

– Иногда ложь – благо.

– Хорошо, – после раздумья согласился Лорка, – но одному человеку я, разумеется, расскажу обо всем – своей жене.

Соколов нахмурился.

– Институт юридических жён, – в его голосе звучали назидательные нотки и некоторое раздражение, – отменён комитетом общественных отношений полвека тому назад. Вашей женой Альтайра станет тогда, когда подарит вам дочь или сына. А пока она для вас любимая, подруга, возлюбленная, но не жена.

– Альта – моя жена, – спокойно повторил Лорка, и его зеленые глаза прищурились холодно и насмешливо. А членов этого комитета общественных отношений я бы оставил без сладкого за обедом за торопливость… Если бы они ходили в космос, а не просиживали штаны в кабинетах с видом на море, они смотрели бы на звание жены иначе. И не торопились бы его отменять.

Соколов хмыкнул, с интересом разглядывая нового, сердитого Лорку, и с некоторой снисходительностью пояснил:

– Традиции всегда умирают долго и мучительно.

– Скажите, Александр Сергеевич, – вдруг серьёзно и доброжелательно спросил Лорка, – как вы стали профессиональным экспертом?

– Должен ведь кто-то быть им!

– А семья у вас есть?

Соколов добродушно улыбнулся, его маленькие глазки совсем спрятались в полных щеках.

– А как же без семьи? Жена и трое детей – два сына и одна дочь.

– И вы храните свои дела от жены в тайне?

– От жены? – Соколов потёр себе щеку, засмеялся и с некоторым смущением сказал: – Разве от неё скроешь? Все равно догадается, а о чем не догадается – выспросит.

– Так почему же я должен что-то там скрывать от Альты?

– То есть как это почему? – Голубые глаза Соколова смотрели на Лорку простодушно. – У вас же нет детей, значит, нет ни настоящей семьи, ни настоящей жены. Незаконная она у вас, если пользоваться старой терминологией.

Лорка от души рассмеялся, а потом негромко и очень серьёзно сказал:

– Так вот, Александр Сергеевич, сразу предупреждаю вас. Конечно, не обязательно входить в детали, но кое-что мне непременно придётся рассказать. И не только жене Альте, но и некоторым друзьям. Это потребуется в интересах самого расследования. Вы уж даруйте мне право самостоятельно решать эту проблему.

Соколов ненадолго задумался, поглядывая на Лорку из-под редких белесых бровей, и без особого энтузиазма согласился:

– Ну хорошо. Будь по-вашему. И вот ещё что. – Он опять задумался, формулируя мысль. – Мне бы хотелось подробнее познакомиться с Кикой – планетой, которую вы намереваетесь посетить. Получить сведения, так сказать, из самых первых рук. Официальная информация – это, знаете ли, одно, а личное мнение человека, который собирается туда лететь, – нечто совсем другое.

– Я понимаю, – согласился Лорка. – Кику, а точнее Кикимору, открыл и обследовал Пётр Лагута.

– Кикимору? – переспросил Соколов.

– Именно. Так нарёк её Пётр Лагута. Кика – просто сокращение.

– Он что же, японец по происхождению?

– Нет, не японец. И слово это не японское.

– Ки-ки-мо-ра, – недоуменно по слогам повторил Соколов, – по-моему, типично японское слово.

– Это слово русское, сказочное. Хорошие гиперсветовики с большим стажем всегда увлекаются чем-нибудь лёгким, с художественно-гуманитарным уклоном: времени свободного достаточно, а обстановка стрессовая, там не до математического анализа и не до углублённых философских размышлений. Вот и у Лагуты было своё хобби – русские былины и сказки. А на той планете и в самом деле сказочно красиво, жутковато и с загадками. Вот Лагута и стал раздавать направо и налево фольклорные имена и названия.

Соколов слушал, глядя мимо Лорки в серое окно, вроде бы рассеянно, а на самом деле как губка впитывал все услышанное.

– Знатный он развёл там зверинец, – с доброй и грустной улыбкой рассказывал Лорка. – В лесах – шишиги, сирины; в степях – бой-туры и нетопыри.

– А Кикимора?

– Сказочная обитательница леса, гибрид сучкастого дерева и женщины-озорницы. Что-то вроде огромного богомола с головой лемура.

– И такие есть?

– Чего там только нет? Есть поющее дерево, Лагута назвал его лукомором, а есть плачущий кустарник, имя ему дадено – ракита. – Лорка вздохнул. – Помните? «В чистом поле, под ракитой богатырь лежит убитый». Лагута будто чувствовал свою судьбу, под ракитой его и нашли.

– А как он погиб?

– Глупо погиб, поторопился себя реабилитировать. По результатам обследования Лагуты высший совет дал добро на организацию первого кикианского поселения. Полтора года оно благоденствовало и процветало. А через полтора года погиб первый поселянин, когда лесом возвращался на базу с дальней точки. Обследование показало – паралич сердца. Через неделю погиб второй, потом третий. Никаких телесных повреждений, паралич сердца и выражение ужаса на лице.

Соколов поёжился, хмыкнул.

– И что же?

– Поселение ликвидировали. Лагута – человек честный и принципиальный. Он чувствовал себя виновным в гибели трех человек и попросил разрешения на повторное обследование планеты. Кто бы посмел ему отказать? Сразу же после прибытия на Кику он в одиночку отправился в тот лес, где погибали люди.

– Почему в одиночку?

– Несчастья происходили только с одиночками. Лагута решил разом покончить с тайной Кики. И был найден мёртвым под ракитой. Тоже паралич сердца, только на лице не ужас, а улыбка.

В маленьких глазках Соколова заискрился интерес.

– Видимо, он разгадал тайну!

Лорка мрачно улыбнулся.

– Разгадал.

Соколов оглядел Лорку, оглядел неторопливо, с ног до головы.

– А теперь вы туда? – спросил он с любопытством.

– Теперь мы.

– Н-да, – Соколов проговорил это весьма многозначительно, вытирая платком лоб и щеки, – хочется вам позавидовать, да, может быть, лучше посочувствовать?

– Что ж, спасибо и за то и за другое, Александр Сергеевич.

Глава 3

Заканчивая свой утренний туалет, Лорка надел светлую тёплую куртку из мягкой кожистой ткани, похожей на замшу. Легко и непринуждённо, как первоклассный танцор, он прошагал в прихожую и возле вешалки-гардероба прочитал рекомендации по верхней одежде, которые выдавались автоматикой в соответствии с погодой. Коррективов он вводить не стал. Механическая рука подала ему из открывшейся в стене ниши сначала плащ, а затем и шляпу, по широким полям которой надлежало стекать возможному дождю. Засветив зеркало, Лорка, скептически щуря свои зеленые кошачьи глаза, вгляделся в своё отражение. Повёл могучими плечами и усмехнулся.

– Может быть, ты просто трусишь, командир? – спросил он вполголоса у зеркала. – Признавайся, тут нет никого постороннего.

Он протянул руку, чтобы ущипнуть своего зеркального двойника за нос, но тот, конечно, тоже протянул свою руку. Лорка прищёлкнул пальцами и засмеялся.

Шляпа ему определённо не нравилась. Он надевал её и так и эдак, и по-всякому было плохо. В конце концов он снял её, нахлобучил на механическую руку, которая не замедлила переправить её в нишу, и, обернувшись, спросил, повысив голос:

– Альта, ты скоро?

– Скоро, – ответил чистый грудной голос.

– Я подожду тебя на воздухе.

– Хорошо.

Щёлкнув запором, Лорка вышел из дома и остановился на площадке широкого полукруглого крыльца.

Мир спал. Неподвижный влажный воздух казался густым, как кисель: сделай шаг – и увязнешь, запутаешься в зыбкой полупрозрачной трясине. Но это лишь казалось; несмотря на свою влажность, воздух был лёгким и тёплым, как дыхание.

Сбежав по ступеням крыльца, Лорка миновал голый кустарник, вышел на шероховатую пружинистую дорожку, очень ловко имитированную под песчаную аллейку. И остановился, поджидая жену.

Деревья тоже спали, плавая в тумане, похожем на молоко, разбавленное водой. Поблизости это были ещё настоящие деревья со стволами и ветвями, можно даже было угадать осеннюю пестроту тяжёлых листьев. А дальше деревья быстро теряли реальные очертания, превращаясь в ажурные абстрактные орнаменты. Спали и птицы. И только звонкая, чистая, как детский голос, капель оживляла этот влажный мир, погруженный в светлую дрёму.

– Лорка! – послышался голос Альты – две глубокие ноты, первая повыше, а вторая пониже.

Лорка огляделся, ему почудилось, что голос её прозвучал над самым его ухом, и тихонько откликнулся:

– Ау!

Он отчётливо слышал звуки шагов Альты, хотя её совсем не было видно за туманом и кустарником. Можно было угадать, как она сбежала по ступеням, сделала несколько замедленных шагов по земле, а потом деловито зашагала по дорожке. Этот чудной воздух-студень, воздух-дыхание был удивительно звукопроницаем. Теперь Федору стала ясна загадка чеканного звона капели, хотя всего-то с ветки кустарника срывались и падали в лужицу серые бусинки воды. Лужица недовольно морщилась, а сухой лист-кораблик приветливо кланялся на игрушечных волнах.

Альта пришла лёгкая, оживлённая, весёлая. На тонком тёмном лице, будто вырезанном из морёного дуба, – неожиданно светлые глаза. Лорка знал, что они голубые, почти синие, но под стать этому туманному утру казались сейчас серыми. Капюшон плаща откинут, тяжёлые волны волос припущены седой пылью влаги.

– Ты здесь?

– Нет, – засмеялся Федор. – Но иногда я здесь бываю.

Засмеялась и Альта. Голоса звучали как колокола, словно Лорка и Альта находились не под открытым небом, а под гулкими сводами. Альта даже подняла голову и посмотрела вверх, рот её чуть приоткрылся, за вишнёвыми губами проглянула сахарная полоска зубов. И Лорка посмотрел наверх, а там ничего, серое рыхлое небо, и не поймёшь, высоко оно или низко. Прислонясь к Федору плечом, Альта тихонько сказала:

– Как в храме!

– В соборе Святого Петра, – серьёзно подтвердил Лорка. – Сейчас из тумана выйдет белобородый епископ в золочёной тиаре. И тайным словом навеки свяжет наши души.

Альта посмотрела в туман, поёжилась от влажного воздуха и подняла на Федора серьёзные светлые глаза.

– Зачем нам с тобой епископы, Лорка? Мы и так связаны навеки. Правда?

– Наверно, правда.

Её глаза сразу потемнели.

– Почему «наверно»?

– Значит, просто правда.

Она на улыбку не ответила, показала, что сердится на неуместную реплику, прошла по дорожке вперёд и лишь потом обернулась через плечо.

– Пойдём.

Лорка нарочно не сразу догнал её, ему нравилось смотреть, как она идёт. Альта двигалась неслышно, почти невесомо, точно плыла в тумане.

Черно-серый куст, большим глупым веником выплывавший из тумана, вдруг шарахнулся, из него кто-то выскочил и удрал. Альта замерла, вытянувшись стрункой, подоспевший Федор легонько обнял её за плечи.

– Птица. А может быть, заяц, – успокоил он.

Альта огляделась вокруг, зябко повела плечами:

– Как-то не так сегодня. Тревожно. Правда, Лорка?

Федор огляделся и грустно подтвердил:

– Правда.

– Это потому, что Тим погиб, – тихо сказала Альта.

Лорка помрачнел и ничего не ответил. Некоторое время они шли молча. Альта время от времени взглядывала на Федора, но он не замечал, или делал вид, что не замечает, её взглядов.

– Каково сейчас Валентине, – вдруг вырвалось у Альты.

Лорка удивлённо взглянул на неё и нахмурился.

– Она ничего ещё не знает.

Альта остановилась на полушаге.

– Как?

– Да так, – недовольно проговорил Лорка, – меня просили пока ничего не говорить ей.

Тёмный румянец выступил на щеках Альты.

– Почему? – сурово спросила она.

– Не знаю. Просто попросили, – с тенью раздражения ответил Лорка.

– Каждый имеет право на свою радость и на своё горе, – сказала Альта, и голос её дрогнул, – и никто не имеет права на ложь и обман.

– Мы не лжём, Альта, – примирительно сказал Лорка, – мы молчим.

– Молчание хуже, трусливее лжи.

Лорка отвёл взгляд.

– Ты права. Я обещал молчать.

– Иногда обещание можно нарушить. – Альта снова пошла вперёд и сказала тихо и убеждённо: – Бедная Валентина! Она и ко знает ничего. Это вдвойне жестоко.

Лорка одобрительно взглянул на неё. Есть вещи, подумалось ему, которые до конца способна понять только женщина. Ведь и правда, беспечность незнания – разве она не оборачивается потом изощрённой жестокостью?

– Ты права, Альта, – вслух повторил он, – я сегодня же расскажу ей обо всем.

Она молча взяла его за руку. Дорожка вилась между кустами, почтительно обходила большие деревья, прыгала через канавы. Возле одного деревца Альта остановилась и прислушалась, склонив голову набок.

– Слышишь? – вполголоса спросила она Лорку.

Федор прислушался и кивнул головой. Дремлющая роща сонно шептала тысячами дробных шелестящих голосов. Это капли и капельки воды падали с ветвей на влажную землю, на ковёр увядших разноцветных листьев. Лорка покосился на грустное отрешённое лицо Альты, вздохнул, а потом чуть улыбнулся, положил свою большую ладонь на тонкий ствол, поднял лицо вверх и крепко встряхнул деревце. Оно дрогнуло и обрушило на них заряд крупного свежего дождя. Альта гибко метнулась в сторону, а Федор так и остался стоять, потряхивая мокрой головой, только глаза зажмурил.

– Сумасшедший! – преувеличенно сердито ворчала Альта, вытирая лицо платком.

По-настоящему сердиться она не могла, знала, что как раз что-нибудь вроде такого душа и нужно было, чтобы сбросить напряжение и прийти в себя.

– Тим не любил грустить, – сказал Лорка, подходя к ней. – Даже когда речь шла о погибших друзьях.

Тим любил жизнь, свою работу, шутки и розыгрыши. Дети, даже незнакомые, сразу чувствовали эту особенность его характера. Они липли, льнули к нему, охотно принимали его, такого большого и сильного, в свои детские игры, не давая ему послаблений и не прося уступок. А Тим с удивительным тактом соразмерял свою силу и ловкость с их грациозными, милыми, но такими несобранными движениями.

Роща оборвалась разом, выставив вперёд надёжную стражу – старые раскидистые деревья. Склон холма, покрытый желтеющей травой, круто падал вниз и растворялся в плотной массе тумана. Казалось, обрыв уходил в серую бездну, в клубящееся, безликое, бесцветное ничто.

– Преисподняя, – шёпотом сказал Лорка. – Это неправда, что преисподняя – чёрное с красным. Она серая.

Лицо Альты было сосредоточенным, она прислушивалась к тому, что происходило внизу, в серой бездне. Прислушивался и Лорка. Внизу кто-то жил. Он был длинный – во весь овраг. Он вздыхал, ворочался и бормотал недовольно и непонятно.

– Змей Горыныч, – заговорщицки шепнул Лорка. – Они всегда водятся в таких местах.

– Это ручей, – улыбнулась Альта. Она огляделась, зябко повела плечами. – Как-то не так сегодня, Лорка. Как будто мы не на Земле, а в другом мире.

– Нет, мы дома. – Лорка глубоко, полной грудью вдохнул влажный воздух. – Все тут родное: запахи, звуки и трава.

Он тронул носком туфли увядающий стебель.

– Видишь? Не пищат и не царапаются. А на Весталке сошёл я с трапа на землю, на густую пружинящую траву, сделал по ней несколько шагов, и почудилось мне, что кто-то стонет, вздыхает. Прислушался, посмотрел – а это трава неуклюже, неловко отпихивает мои ноги стеблями и стонет.

Лорка замолчал, глядя вдаль мимо Альты, мимо серых в тумане деревьев, мимо всего-всего земного. Смотря на него снизу вверх, Альта вдруг попросила:

– Лорка, возьми меня с собой на Кику.

Лорка не сразу оторвался от своих мыслей и перевёл взгляд на жену.

– Правда, Лорка, возьми. Я больше не хочу оставаться одна. Я твоя жена, а жены имеют не только обязанности, но и права.

Лорка легонько, снизу вверх погладил ей затылок, пропуская тяжёлые волнистые пряди волос между пальцами.

– Мне вчера напомнили, что комитет общественных отношений отменил институт юридических жён ещё полвека назад.

– Ты всегда говорил, что комитет поторопился. Что он дал нам взамен брачных уз?

– Свободу, Альта, – тихо ответил Лорка, – никакими узами, никакими цепями не омрачённую свободу отношений двух людей, любящих друг друга.

– Свобода имеет свои оборотные стороны, – голубые глаза Альты смотрели на Лорку точно из глубины ночи, – ещё не все научились ею распоряжаться. Некоторым нужны цепи, с ними проще.

– Цепи всегда цепи, – голос Лорки звучал мягко, – любой вид рабства порочен в своей основе. Даже рабство любви.

– Что бы там ни говорил комитет, я твоя жена, и ты это знаешь, – упрямо повторила Альта, – Я люблю тебя, но я человек, всего-навсего человек. Возьми меня с собой, а то я наделаю глупостей.

Глаза Лорки разом похолодели. Теперь они смотрели отчуждённо и даже не на Альту, а сквозь неё. Альта поспешно прикрыла рот Лорки своей тёмной сильной ладошкой.

– Молчи! – Она перевела дыхание. – Молчи, Лорка. Это я со зла.

Она улыбнулась ему сначала робко, а потом, видя, как тает холод в его глазах, уже и озорно.

– Я со зла, – повторила Альта. – Ты мужчина, муж и не должен сердиться.

Лорка наконец улыбнулся.

– Я не сержусь. А насчёт Кики подумаем.

– Не шути, Лорка, – попросила Альта.

– Я не шучу. Ты думаешь, я не скучаю по тебе в космосе? Думаешь, мне не надоело расставаться с тобой на многие месяцы?

Альта все смотрела и смотрела на Федора, глаза её наполнялись слезами.

– Лорка!

Она порывисто прижалась к его груди и притихла. Лорка мягко обнял её за плечи и с оттенком лукавства сказал на ухо:

– А потом я к тебе присмотрелся. Честное слово, у тебя неплохие задатки космонавта-разведчика.

– Ты правда не шутишь?

Отстранившись, Альта смотрела на него все ещё недоверчивыми, но уже счастливыми глазами.

– Нет. Хотя хорошо понимаю, что вдвоём в космосе нам будет не легче, а может, и тяжелее.

– Почему?

– Потому что, когда придётся трудно, мы будем болеть душой не только за дело, но и друг за друга.

Брови Альты сдвинулись.

– Почему, – вздохнула она, – ну почему жизнь так плохо устроена?

– Чтобы жилось веселее. – Лорка засмеялся и взлохматил ей волосы. – Почему, отчего. А если просто так? Сейчас вот я хочу разобраться, кто это ворочается и вздыхает в овраге – ручей или Змей Горыныч?

Он отступил назад, разбежался, сделал мощный прыжок и исчез в серой бездне.

– Лорка! – импульсивно вскрикнула Альта.

Снизу послышался звук падения тяжёлого тела, зашуршали ветви. Вся обратившись в слух и ожидание, Альта смотрела вниз. Прошло несколько мгновений, и она заметила, как в клубящемся тумане поднимается, всплывает что-то тёмное. С захолонувшим от ужаса сердцем Альта смотрела, как обозначаются, прописываются два широких крыла, ушастая голова. Ещё миг, и на Альту сурово взглянули огромные мудрые глаза.

– Угу! – дружелюбно сказал филин и бесшумно, неторопливо поплыл в глубину рощи.

Очнувшись от столбняка, скользя и спотыкаясь, Альта побежала вниз. Туман тут был плотнее, гуще, казалось, его можно было черпать горстями. Мир растворился в этом густом невесомом молоке; даже земли почти не было видно.

– Федор!

Альта чуть не упала, ободрала руку о какую-то колючку и пошла медленнее, благо склон оврага кончился.

– Федор! – отчаянно крикнула она.

– Что? – послышался сзади спокойный голос.

Альта ахнула, испуганно обернулась и совсем рядом увидела зеленые глаза Лорки и растрёпанные рыжие волосы, украшенные увядшими листьями.

– Лорка, – вздохнула она с облегчением, уткнулась лицом в его грудь и притихла, успокаиваясь. Лорка, обняв жену за плечи, осторожно гладил её волосы. Но лицо его не выражало ни нежности, ни озорства, оно было суровым и тревожным. Увидев его таким, Альта не на шутку бы перепугалась.

Поглаживая пышные влажные волосы жены, Лорка напряжённо размышлял. Почему он так глупо, неосторожно, рискуя сломать себе шею, прыгнул в овраг? Наверное, потому, что часто проделывал такие фокусы мальчишкой и до сих пор любил поозоровать, оставаясь наедине с близкими людьми. И ещё потому, что этот овраг он знал как свои пять пальцев – мягкие песчаные склоны и плакучие ивы с пружинящими ветвями, о которые невозможно ушибиться. Но ведь туман, ни зги не видно!

Врезавшись в упругую крону ивы, Лорка инстинктивно ухватился руками за гибкий ствол. Он сработал как великолепный амортизатор, сначала опустил Лорку почти до земли, потом подбросил в воздух и не (фазу успокоился. Раскачиваясь, Лорка огляделся, выбирая место посвободнее, чтобы спрыгнуть. Посмотрел под ноги и вдруг похолодел. Прямо под собой он увидел полутораметровый сломанный ствол молодой ивы, грозно, как рогатина, направленный расщеплённым остриём вверх. Если бы он не ухватился за ствол, то скорее всего накололся бы на эту рогатину. Мгновенный испуг Федора и был вызван тем, что он зримо, ощутимо представил себе, как острый кол с хрустом вонзается в его тело, кроша кости и разрывая внутренние органы. Маловероятно, что Лорка после этого бы погиб. Альта рядом, а современная медицина во всем, что не касается чудовищно сложного и тонкого мозга, практически всесильна. Но добрый месяц жёсткого постельного режима был бы гарантирован: сначала реанимация с биомеханической заменой жизненно важных органов, а потом долгая и мучительная регенерация.

Сильно качнувшись, Лорка отпустил руки и приземлился метрах в трех от зловещего природного орудия убийства. Только природного ли? Вот об этом и размышлял Федор, машинально поглаживая влажные волосы жены.

– Когда ты станешь по-настоящему взрослым, Лорка? – с грустью проговорила Альта, все ещё не отрывая лица от его груди.

Федор с трудом отвёл взгляд от ствола-рогатины, который иногда смутно прорисовывался сквозь клубящийся туман, ещё раз, теперь уже сознательно и нежно, провёл большой ладонью по волосам жены. Лицо его помягчело, оттаял тяжёлый взгляд. Почти касаясь губами уха Альты, он тихонько спросил:

– А зачем это нужно – быть по-настоящему взрослым?

Глава 4

Валентина стояла под липой, опираясь о ствол отведёнными за спину руками. У неё было округлое лицо, широкие, ровными дугами брови, ласковые серые глаза, мягкий подбородок и полные губы, созданные для улыбок, поцелуев и весёлой болтовни.

– Я Валентина, – представилась она, – это вы хотели меня видеть?

– Я.

– По делу или просто так?

– Да как вам сказать. – Лорка заколебался, плутовато сощурил в улыбке свои зеленые глаза и вкрадчиво спросил: – А если мне хочется просто поухаживать за вами?

Она негромко засмеялась, показывая крупные жемчужные зубы.

– Любовь с первого взгляда?

– Почему же? – Лорка состроил серьёзное лицо. – Может быть, я уже годы хожу за вами, оставаясь невидимым и неслышимым?

Она опять засмеялась, сразу догадавшись, что это шутка, только шутка, и ничего больше. Видимо, Валентина была очень чуткой от природы, только, видно, не всегда считала нужным пользоваться этой чуткостью. Для постоянной чуткости нужна нервность, отзывчивость, а Валентина выглядела благодушной, может быть, даже снисходительно-равнодушной к окружающему.

– Вы не торопитесь? – спросила она.

– Я? Как можно торопиться, увидев вас?

Она улыбнулась уже устало, показывая, что её начинает утомлять эта игра. Они разглядывали друг друга с интересом, даже с известной бесцеремонностью, но за этим интересом проглядывала насторожённость.

– Вы ведь Федор Лорка? – вдруг спросила она. – Вы чуть прихрамываете, волосы у вас рыжие, глаза зеленые, и вы очень-очень сильный. – Валентина говорила уверенно, спокойно, но насторожённость не исчезала из её глаз.

Лорка засмеялся.

– Вот уж не думал, что вы такая ясновидящая.

– Что с Тимом? – быстро спросила она.

– Все в порядке, – безмятежно ответил Лорка, – надеюсь, вам сообщили, что он срочно вылетел на базу?

– Сообщили. – Она внимательно смотрела на него.

– Ну а Тим просил меня, если он задержится, навестить вас. И вот я здесь, у ваших ног, – улыбнулся Федор.

Валентину удовлетворил этот ответ, и она вздохнула, успокаиваясь.

– Знаете, Федор, я ведь тороплюсь. Если у вас есть свободное время, проводите меня.

– Именно это я и хотел вам предложить. Валентина очень непринуждённо взяла его под руку.

Фигура у неё была тяжеловатой – фигура зрелой женщины, хотя лицо было совсем молодым. Эта подчёркнутая женственность не воспринималась как недостаток – в линиях её тела была своя законченность, своя стать, правда, совсем иного толка, чем у Альты или Эллы. Впрочем, кому дано право судить об эталонах?

Рука Валентины была тяжёлой, мягкой и тёплой, она лежала на предплечье Федора без всякого кокетства и тревоги. Откуда он взял, что Валентина насторожена? Чепуха, для этого она слишком ленива и благодушна. Самое обычное беспокойство о возлюбленном, вот и все.

Они медленно пересекли площадь. Когда их взгляды встречались, Валентина неизменно улыбалась. И однако ж улыбка её не выглядела ни стандартной, ни искусственной. Люди со стандартными улыбками всегда хоть немного, но эгоисты, думающие о себе больше, чем о других. Не было в её улыбке и того показного обаяния, которое свойственно женщинам, желающим, может быть бессознательно, очаровывать всех и каждого. Улыбка Валентины была её естественным состоянием, она жила сложной, тонкой жизнью, отражая явные и даже тайные движения её души. Зато глаза при этом оставались ясны, спокойны и благожелательны. С площади они перешли на центральную скоростную магистраль. Видимо, ехать было не близко, потому что Валентина предложила сесть на диван. Мини-солнце, стоявшее в зените, светило совсем по-настоящему. Лорка так и не знал, как, с чего начать тот страшный разговор, ради которого он встретился с ней. А Валентина, хотя и любила поговорить, об этом сразу можно было догадаться, ничуть не тяготилась молчанием. Она не искала первой попавшейся темы разговора и совсем не сгорала от любопытства, а предоставив событиям развиваться своим чередом, ждала, поглядывая вокруг.

Когда они проносились мимо павильона-столовой, Лорка проводил его взглядом. Валентина спросила:

– Проголодались?

– А вы? – сейчас же спросил Лорка. – Может быть, зайдём, перекусим?

Она с улыбкой покачала головой.

– Некогда. Да и не люблю я эти закусывания на бегу. Еда – дело серьёзное.

– Любите готовить сами?

– Ой, ужасно! – оживилась она. – У меня дома куча всякой всячины: соки, крюшоны, квасы, мясо и дичь – все это натуральное, рыба и специи. Прямо настоящий склад! Я сама знаю, что это нехорошо – тащить все к себе домой, как будто сейчас какой-нибудь двадцатый век. Да никак не могу удержаться!

Лорка бегло, но внимательно взглянул на неё.

– У вас, наверное, и одежды целая куча?

– А на что мне куча одежды? – равнодушно спросила она и засмеялась. – Думаете, я жадная? Совсем нет! Просто ужасно люблю все делать своими руками, как мне хочется и как нравится.

Лорка слушал с интересом. Валентина заметила это и ещё больше оживилась.

– Вот это платье. – Она встала, повернулась несколько раз перед Лоркой и села снова. – Я тоже сама его шила. Правда, неплохо получилось?

– Хорошо, – не кривя душой, одобрил Лорка.

– Тиму тоже очень понравилось, – с удовольствием сообщила она. И, чутко заметив напряжение, появившееся на лице Лорки, вдруг спросила: – С ним что-нибудь случилось?

Лорка с трудом заставил себя иронично усмехнуться.

– С Тимом? Что с ним может случиться? – И поспешил вернуться к прежней теме разговора. – А как это вам пришло в голову – самой сшить себе платье?

– Знаю, знаю, знаю, – закивала она головой, – есть готовое платье с подгонкой, есть швейные автоматы с проблемно-эстетическими приставками, да все равно это не то! Как вы, мужчины, не понимаете, что если сделаешь сама, так это совсем другое дело. Даже обидеться не на кого!

Это случайно промелькнувшее слово «мужчины» открывало Валентину с новой стороны. Она между тем продолжала все так же оживлённо-доверительно:

– Знаете, я, наверное, родилась слишком поздно. Мне вот не совсем нравится этот принцип – каждому по потребности. – Она взглянула на Лорку с улыбкой, в которой были и смущение и вызов. – Ну что это такое? Пришёл и взял – скучно!

– Так ведь за это надо и отдать по способности.

– Кто их мерил, наши способности, – равнодушно, даже с оттенком пренебрежения ответила Валентина. – Это гениям легко отдавать свои способности. Он отдаёт, а все вокруг ахают – ух как здорово получается! А если ты самый обыкновенный человек, если тебе и отдать-то нечего? Тогда что?

Она спрашивала о серьёзных, наверное, тревожащих её вещах, но глаза её по-прежнему были ясны и покойны, только где-то в самой их глубине прятался вопрос.

– У вас нет законченной специальности? – предположил Лорка.

– Как это нет? – удивилась Валентина и с некоторым достоинством представилась: – Я дипломированный фильмограф. – И тут же заулыбалась, в этой улыбке была и лёгкая насмешка над собой, и лёгкая грусть. – Только разве в такой работе выразишь себя по-настоящему? Чтобы почувствовать радость от этого, а не просто удовлетворение.

– В экспедицию вам надо, – неожиданно даже для самого себя посоветовал Лорка, – в космос, на неосвоенную планету. Уж там для вас найдётся возможность и шить, и готовить, и собирать всякую всячину.

Она согласно и очень уверенно кивнула головой.

– Знаю, Тим все время твердит мне об этом, – её лицо осветилось какой-то особенной скрытой лаской, – только сейчас нельзя мне в космос.

Лорка секунду непонимающе смотрел на неё и вдруг догадался.

– У вас ребёнок?

Он не сумел скрыть своего удивления; она услышала эту нотку, повернулась к нему и ответила с лёгким недоумением:

– Да.

– Девочка?

– Девочка, – засмеялась она, – а как вы догадались?

Лорка готов был услышать все, что угодно, но только не это. У Валентины ребёнок!

– Вы думали, мальчик? – спросила она, не понимая его растерянности.

– Нет, я сразу догадался, что это девочка, – ответил Федор машинально.

– Как?

Она смотрела на него с насторожённым, но весёлым любопытством, как смотрят на фокусника, пообещавшего показать интересный трюк.

Что мог сказать ей Лорка про интуитивное угадывание, похожее на озарение? Угадал, и все тут, угадал и остался жив, угадал, а потом и сам удивился, что угадал, если, конечно, все это происходит в спокойной обстановке и есть время и охота, чтобы размышлять об этом да удивляться. Но в любопытстве Валентины было столько бесхитростного интереса, что Лорка постарался, как мог, ответить ей.

– Вид у вас такой, – он оглядел её с головы до ног, – мягкий, женственный. Вы ведь любите детей?

– Ой, ужасно! Вот еду сейчас с вами, я ведь к своей девочке еду, и все думаю, как она там? – Валентина сцепила руки, она постаралась сделать испуганное лицо, но из этого ничего не вышло – лицо жило, дышало ожиданием желанной встречи. – И знаю ведь, что ничего случиться с ней не может, а все равно беспокоюсь. Вот говорю с вами, а сама потихоньку представляю, как возьму её на руки, как она будет дышать вот тут, рядом, говорить, тянуть меня за волосы. Как я её купать буду.

В глазах Валентины мелькнули слезы, она тут же засмеялась, смущённо поглядывая на Федора, и все так же увлечённо продолжала:

– Я всегда сама её купаю. Там уж знают и не спорят со мной. Я слышала, они говорят – доисторическая мамаша.

– А почему бы вам не стать воспитательницей? Из вас бы, по-моему, получилась очень хорошая няня.

Валентина с ясной улыбкой покачала головой.

– Я знаю, что получилась бы, но Тим говорит – очень глупо, когда муж уходит в космос, а жена месяцами и годами ждёт его на Земле. Надо ходить вместе. Вот только как я оставлю дочурку – ну просто не представляю!

Лорка сидел, уронив на колени тяжёлые руки. Он не мог, не хотел решиться на такой безжалостный удар. Каждый имеет право на свою радость и на своё горе. Альта говорила верно. Но как разны эти права!

Идя на встречу с Валентиной, Лорка молил судьбу о пустяке, о том, чтобы в её характере найти достоинства или недостатки, позволяющие человеку выстоять в беде; все равно – окаменеть или расклеиться, лишь бы выстоять. Легкомыслие, непостоянство, сильный интеллект, расчётливость, крепкие цепи других интересов – все это смягчает тяжкий удар истины, приглушает эмоции. Он искал что-нибудь и не нашёл ничего. Право! Да, у Валентины было право на своё горе, но было ли право у него, Лорки, бросить это горе в открытую, беззащитную душу? Он задумался тяжело и надолго, поэтому вопрос Валентины хлестнул его кнутом.

– С Тимом что-нибудь случилось?

Любящее сердце – вещее сердце. Уже второй раз она спрашивала об этом. Лорка сумел заставить себя непринуждённо улыбнуться.

– У меня сердце щемит, Федор. – Она сказала это совсем просто, без эмоций, но тревога так и лилась из её глаз.

– Глупости, женские глупости, – резко, почти грубо сказал Лорка. – Если уж вы стали женой космонавта, надо привыкать к тому, что иногда щемит сердце.

Она закивала головой, успокаиваясь.

– Да-да, Тим говорил мне об этом. Рассеянно оглянувшись, Валентина вдруг спохватилась:

– А ясли?

– Неужели проехали? – комично ужаснулся Лорка.

– Проехали, – она смущённо улыбнулась, – это все из-за вас. Напугали вы меня.

– Вот уж не думал, что вы такая пугливая. – Лорка положил на её тёплую мягкую руку свою большую ладонь. – Рад был познакомиться с вами.

– Я тоже. Когда ждать Тима?

– Через неделю, – уверенно ответил Лорка и заискивающе добавил: – Вы не рассердитесь, если я покину вас? Мне нужно забежать к жене, она работает вот в этом здании.

– Пожалуйста, – Валентина засмеялась, – только здесь перехода нет.

– А зачем мне переход? Кто я – покоритель космоса или тюфяк?

Лорка засмеялся, подмигнул и прыгнул со скоростной магистрали через оградительный барьер.

– Упадёте! – крикнула Валентина, вскакивая с дивана. Но Лорка ещё в воздухе сгруппировался и наклонил тело градусов под сорок пять к направлению движения. Шестидесятикилометровая скорость качнула его сильное тело, Федор спружинил ногами и стал прямо, приветственно подняв руку. Валентина была уже далеко и не могла видеть его лица, поэтому улыбаться теперь было совсем не обязательно. Но он все ещё улыбался. Какой-то прохожий с седой головой, свернувший к Лорке, видимо, для того чтобы сделать ему выговор за глупое лихачество, увидел эту улыбку и испуганно отшатнулся.

– Ничего, – успокоительно сказал ему Лорка, вытирая лицо платком, – ничего. Все в полном порядке.

Глава 5

Здесь, в спортзале фехтования, была своя особая и неповторимая атмосфера. Свежесть воздуха, напоённого запахами моря и соснового бора, заставляла поёживаться неподготовленных зрителей: комфортная спортивная температура была ниже бытовой. По тренировочным дорожкам, будто связанные невидимыми нитями, двигались, шагали, танцевали и вдруг взрывались молниеносными флешь-атаками стройные фигуры бойцов, затянутых в эластичное трико-броню самых разных расцветок. На прозрачных, почти невидимых шлемах, защищавших лицо, шею и голову, мерцали тусклые блики рассеянного света. Плавали в воздухе, летали, со звоном перехватывая друг друга, жалили и кусались шпаги-молнии. И если укол был хорош, если «вес» его по древней традиции был не менее 750 граммов, срабатывал фиксатор, посылая незримый радиосигнал. Руководствуясь этими сигналами и общим рисунком боя, поединок оценивал контрольный автомат; на его табло, то зависая, то меняясь с почти калейдоскопической быстротой, высвечивались суммы уколов с вспомогательной оценкой их точности и силы. Когда одна из этих сумм набегала до установленной, раздавался лёгкий звуковой сигнал; на гарде победителя вспыхивал зелёный огонёк, побеждённого – красный. Фехтовальщики бережно ставили своё оружие в пирамиду гардами вниз, пуандарами вверх, садились возле автомата в кресла бок о бок и просматривали видеозапись боя, обмениваясь оживлёнными репликами. На боевой дорожке бои разыгрывались особенно неторопливо и хитроумно. Пуандары шпаг тут украшали пурпурные болевые разрядники. Если разрядник устанавливали на полную мощность, на все сто процентов, на «сотку», как говорили фехтовальщики, чистый укол в грудь своей неистовой раскалённой болью валил с ног ничуть не менее верно, чем укол настоящей шпагой в самое сердце. Правда, на «сотке» работали очень редко, ограничиваясь полусоткой, которая называлась также коброй, или четвертью – шершнем. «Укус» кобры, как правило, бросал фехтовальщика на колени, ну а шершня, чтобы не потерять лицо настоящего бойца, полагалось терпеть на ногах. Возле боевой дорожки всегда были зрители – и посторонние, и из числа отдыхающих фехтовальщиков, – с удобством располагавшиеся в мягких креслах на антресолях, где, кстати, и воздух был заметно теплее. За боем на этой дорожке следил не автомат, а судья-тренер. Перед началом боя он задавал древний, как сама спортивная шпагат вопрос: «Мсье прэ?» – и после того, как бойцы отвечали согласием, открывал бой жестом руки и короткой командой: «Алле!»

В общем, спортзал фехтования был спортзалом фехтования, спутать его с чем-нибудь другим было никак невозможно. Равно как невозможно было не любить его тому, кто по-настоящему держал в руке шпагу – благородное Древнее оружие, которое за историю человечества, как феникс, несколько раз умирало и вновь возрождалось из пепла забвения обновлённым и ещё более прекрасным.

Вслушиваясь и вглядываясь в этот особый фехтовальный мир, Лорка, не снимая тренировочного защитного трико, с удовольствием отдыхал в низком кресле. Его зеленые глаза довольно щурились, как у кота на солнышке, поза была расслаблена, правая рука тяжело свисала до самого пола, левая с зажатым в ней мягким платком лениво вытирала вспотевшие в боях лицо и шею. Потерявший свою упругость защитный шлем прозрачным капюшоном висел за спиной, а шпага отдыхала рядом на стоечке, которая специально для этой цели была и приделана к креслу. Шпага, как и сам Лорка, казалась ленивой, усталой и беззащитной – не верилось, что это именно она, подвижная, как ртуть, сияющая и вдохновенно-злобная, какую-нибудь минуту назад исполняла в воздухе свой затейливый и логичный танец угрозы, атаки и защиты.

Иван Франкетти, добрый, импульсивный и стремительный, как само фехтование, сидел рядом, сердито смотрел на Лорку и нехотя ругался, машинально следя за контрольным боем до первого «смертельного» укола, который участники разыгрывали неторопливо, осмотрительно, с теми неожиданными, похожими на каприз переходами от нарочито ленивых, вяло-грациозных движений к каскаду летящих шагов, запутанных финтов и молниеносных уколов.

– Это же не самбо, рыжий ты дикарь, где многое решает сила! Фехтование – прежде всего искусство. Тренинг, тренинг и ещё раз тренинг, если ты хочешь побеждать.

– А если я не хочу побеждать? – лениво, с еле уловимым лукавством спросил Лорка.

– Тогда катись отсюда и занимайся штангой, – скороговоркой ответил Франкетти и хлопнул себя по колену. – Нет, что он делает, а? Ты видел? Осторожничает в позиции, когда мог свободно достать его стрелой! Хочет играть только наверняка и проиграет, вот увидишь.

– А зачем мне штанга, Иван? Ты же все время твердишь, что мышцы у меня и так перетяжелены.

Франкетти, уловивший лишь конец последней фразы, быстро повернулся к нему.

– Перетяжелены! Я готов повторять это хоть до второго пришествия. Посмотри на себя, – Иван окинул его быстрым взглядом сначала скептически, потом почти любовно, – как ты с таким весом порхаешь по дорожке – великая тайна есть! Если хочешь знать, я всегда ставлю тебя в пример индивидуумам подобной комплекции. А ты? Подавай тебе Виктора, эту осу с каучуковой рукой и оленьими ногами!

– Так я же все-таки выиграл у него.

– Видал? – снова хлопнул себя по колену Франкетти. – Что я говорил? Переосторожничал и получил чистый укол. Был бы настоящий бой, лежать бы ему сейчас на матери сырой земле. Выиграл, – это скептическое замечание относилось уже к Лорке, – один раз из восьми. Стыдно и срамно такое для Фе дора Лорки.

– Но вспомни, каким уколом я выиграл, – не без самодовольства напомнил Лорка.

Франкетти закрыл глаза и мечтательно потряс головой.

– Да, это был царь-укол! – Он сделал молниеносное движение кистью и прищёлкнул языком. – Я думал, шпага сломается как тростинка.

Лицо Франкетти вытянулось и стало свирепеть.

– Нет, ты посмотри, что делает этот столб, эта мачта, этот неотёсанный небоскрёб! Не фехтовальщик, а вентилятор! Мне бы такие рычаги. Нет, такое видеть просто невозможно!

И Франкетти поспешил к третьей дорожке, где неуклюже работал высоченный новичок с прекрасными для фехтовальщика природными данными. Лорка, с улыбкой наблюдавший, как Франкетти, прекратив бой, взял в руки шпагу и стал в позицию, услышал голос:

– Надеюсь, ты не в обиде?

Это был Виктор Хельг.

– Это на что же? – откровенно удивился Лорка.

По губам Виктора скользнула и пропала лёгкая улыбка. Он пожал плечами – мол, тебе виднее – и сел в кресло напротив Лорки. Сел в подобранной, хотя и непринуждённой позе. Он совсем не выглядел усталым и был так свеж, точно явился сюда не с фехтовальной дорожки, а с бездумной прогулки. Поглядывая на Виктора с явным одобрением, Лорка ещё раз прошёлся платком по разгорячённой коже. Великолепный образчик человеческой породы! Умен, дерзок, в меру насмешлив, но это от молодости, прекрасно сложен – истинно оса! И по-настоящему красив ещё не вполне созревшей, но яркой мужской красотой: тёмные вьющиеся волосы, высокий лоб, бархатные умные глаза, чётко выписанные строгие черты лица и смуглый румянец на щеках. Хочешь рисуй, хочешь лепи – будет одинаково хорошо.

Виктор поймал взгляд Федора, и снова мимолётная улыбка, какая – разобрать не успеешь, скользнула по его губам.

– Можно с тобой откровенно, Федор? Я ведь не привык к дипломатическим тонкостям.

– Конечно, можно, – разрешил Лорка, продолжая разглядывать собеседника, словно по рассеянности, чтобы тот не обиделся ненароком. Ведь, верно, и впрямь привык идти напролом и думает совершенно искренне, что ничего лучшего и быть не может.

Среди красивых удачливых парней такой психологический комплекс встречается нередко. Это не всегда осознанное отражение своего обаяния. И виноваты в этом женщины, которые, несмотря на свою рассудочную деловитость и расчётливость, не могут их не баловать и не опекать. Впрочем, виноваты – это слишком крепко сказано. В разумных дозах самоуверенность и прямолинейность для космоса только полезны.

– Я слышал, тебе нужен напарник, – почти утверждающе сказал Виктор, прямо глядя на Лорку своими бархатными глазами. Федор же взглянул на него лишь мельком и ответил не сразу.

– Мне нужен не только напарник. Я комплектую целый отряд.

– А для этой роли я не гожусь?

Нотка настойчивости в голосе Виктора не исчезала. Лорка снова мельком взглянул на него и ответил, словно извиняясь:

– Пока я этого не знаю.

Хельг засмеялся. Он сидел, опираясь локтями на колени, и с откровенным интересом разглядывал Лорку.

– Но Ревский обещал специально поговорить о моей кандидатуре.

– А он и говорил, – спокойно ответил Лорка, – только это сразу не делается. Путь от Земли до Кики длинный. Да и на Кике не сразу заварится каша. Напарник, содруг командира, выделится в коллективе сам собой.

Виктор внимательно смотрел на Лорку, который не то не замечал, не то делал вид, что не замечает, его взгляда.

– Федор, – вдруг спросил он, – у тебя же был напарник, отличный напарник – Тимур. Почему ты с ним расстался?

Лицо Лорки посуровело, лучше сказать, потяжелело; разгладились мелкие морщинки, и в то же время резче прописались основные черты.

– Мы не сошлись характерами, – медленно проговорил он.

– Но, кажется, вы были друзьями? – настойчиво допытывался Хельг.

Лорка провёл рукой по колену, точно разглаживая некие невидимые складки на защитном трико.

– Были, – подтвердил Лорка и впервые за время этого разговора прямо и очень спокойно взглянул в глаза собеседника. – Разве нельзя не сойтись характерами с человеком, который когда-то был твоим другом?

– Почему же нельзя? Можно. – Виктор отвёл взгляд, шлёпнул себя по ноге и засмеялся. – Как бы то ни было, ты командир экспедиции изначально, а вот твой напарник должен выделиться сам собой. Почему такая разница?

– В любом коллективе должна быть основа для компоновки, – сказал Лорка почти добродушно, – иначе коллектив просто не состоится, развалится.

– Стало быть, ты основа?

– В некотором роде.

– Значит, ты считаешь себя лучше других? – настойчиво допытывался Хельг.

– Опытнее.

– Ну, это вопрос терминологии.

– Не совсем. Чтобы ты понял это, скажу – за моими плечами незримо, но очень весомо стоят удачи прежних экспедиций, которыми я командовал.

Тёмные густые брови Виктора сдвинулись к переносью.

– Это верно, – в раздумье согласился он, непринуждённо возвращаясь к прежней лёгкой манере разговора: – А если это удача, именно удача, и ничего больше?

– Раз удача, два удача, – в голосе Лорки зазвучала лёгкая ирония, – помилуй Бог, когда-нибудь надобно и умение.

– Знаю, – Виктор не удержался от нотки снисходительности, – ты любишь цитаты из старинных романов. Но стоит ли за них прятаться?

Лорка усмехнулся.

– Не стоит. Могу сказать тебе, что и командир экспедиции не наследует свой пост навечно, как император. В работе иногда выдвигается другой лидер, он и становится командиром. Такое случалось, хотя нечасто.

Виктор насмешливо поглядывал на Лорку своими бархатными глазами.

– Ты не боишься, что такое случится на Кике?

Лорка непонимающе взглянул на него. Виктор кивнул головой за спину и пояснил:

– Я победил тебя на фехтовальной дорожке. Разве то же самое не может случиться в космосе?

Лорка со сдержанным любопытством разглядывал своего фехтовального противника. Хельг открыто улыбался, но Лорка остался серьёзным.

– Разве мы летим на Кику драться?

Тень смущения пробежала по лицу Виктора и пропала.

– Нет, не драться. Но соперничество возможно не только на фехтовальной дорожке.

Лорка кивнул, соглашаясь, и поинтересовался:

– Ты считаешь своё участие в разведке Кики решённым делом?

– А почему бы и нет?

Лорка усмехнулся. Виктор помолчал, ожидая его реплики, но так как Федор и не думал открывать рта, заговорил сам, постепенно накаляясь:

– Что мне может помешать? Если откажешь ты, я обращусь прямо в Совет космонавтики. Я годен для разведки по всем статьям. Только ты мне можешь помешать. Но как? Расскажешь, как проиграл мне на дорожке?

– Далась тебе эта дорожка, – сказал Лорка спокойно, даже добродушно, – разве это настоящая схватка? Игра, театральное представление.

Виктор, закусивший удила, холодно сказал:

– Если хочешь, мы можем сделать этот бой настоящим. – И, расстегнув «молнию» защитного трико, достал из внутреннего кармашка пурпурный боевой разрядник.

Лорка, не торопясь, достал точно такой же.

– И это, конечно, не настоящий бой, но уже ближе к истине.

Он повернул застрекотавшее регулировочное кольцо до упора, пока на основании разрядника не засветилась оранжевая кайма. Потом все так же неторопливо снял со стойки свою шпагу и аккуратно надел на её пуандару наконечник. Только после этого он перевёл взгляд на Хельга, который пристально и несколько недоуменно смотрел на него.

– За чем задержка? – весело спросил Лорка, поднимаясь из кресла.

Виктор встал вслед за ним и вместо ответа спросил:

– Ты хочешь работать на «сотке»?

– Конечно! Бой так бой.

– У тебя же нет никаких шансов, Федор, – задумчиво сказал Виктор.

Лорка засмеялся.

– Вот это меня и вдохновляет!

– У тебя нет никаких шансов, – настойчиво повторил Хельг, – и ты это знаешь. Почему же «сотка»?

– Для остроты блюда. – Лорка мазнул взглядом по собеседнику. – Уж не испугался ли ты?

Виктор насмешливо передёрнул плечами, вывел свой разрядник на «сотку», надел его на пуандару и этаким рыцарски-галантным жестом пригласил соперника на боевую дорожку. Она очень кстати оказалась свободной; судья-тренер вместо своей основной работы просматривал видеозапись контрольного автомата.

Иван Франкетти, заметив колоритную пару Лорка – Хельг, разом оживился, но чуть позже обратил внимание на ярко-оранжевую кайму на болевых разрядниках, и лицо его вытянулось. Бормоча: «Проклятый рыжий упрямец!», Франкетти поспешил было к фехтовальной дорожке, чтобы помешать этому нелепому неравному бою на «сотке», который, он в этом ни секунды не сомневался, спровоцировал Лорка – страшный любитель такого рода экспериментов. Но, вдруг приостановившись, он пожал плечами и, с удовольствием мысленно констатировав: «Не тому, так другому это будет очень полезно», заторопился на антресоли посмотреть это увлекательное представление глазами специалиста и по-зрительски «поболеть» за Лорку, которому он уже давно отдал своё яростное спортивное сердце.

Когда он занял кресло, бой уже начался. Стремясь разом закончить бой, Виктор без подготовки молниеносно флешировал, Лорка перехватил, но встретить не успел – Виктор легко, без усилия разорвал дистанцию. Теперь соперники лениво, будто нехотя двигались по дорожке: тяжеловато, но с мягкой кошачьей грацией – Лорка и легко, словно танцуя, – Виктор. Они были совсем разными: один смуглый и чёрный, другой рыжий, зеленоглазый; один сухой – ни грамма лишнего веса, другой массивный, отягощённый развитыми мышцами; один озорной, с улыбкой на губах, другой спокойный, даже флегматичный. И в то же время они были странно похожи, похожи уверенной, сдержанной силой, непринуждённостью своих таких разных движений, всем своим обликом хомо сапиенсов двадцать третьего века.

– Тигр и пантера, – вполголоса сказал сзади Франкетти.

– И пантера выиграет. Лорка явно тяжеловат, – ответили ему.

Иван, не оборачиваясь, скороговоркой бросил:

– Вес шпажисту не помеха, носили бы ноги.

– Но есть и в классе разница, – возразил тот, первый, говоривший вполголоса.

– Есть, когда этих боев десять, а когда один бой – Лорка не хуже самого…

Кого самого, Иван договорить не успел: Виктор снова провёл неотразимую атаку стрелой. Казалось, все кончено, лишь в самое последнее мгновение Лорка каким-то чудом успел взять четвёртую защиту. И снова движение по дорожке, похожее на замысловатый танец, составленный из самых разных, казалось бы, не вяжущихся между собой па: стремительные атаки Виктора и несколько тяжеловатая, но уверенная защита Лорки.

Теперь в спортзале вела бой только эта пара – Хельг и Лорка, остальные шпажисты превратились в зрителей. Тот и другой были хорошо известны, к тому же мало того, что они работали в болевом варианте, так ещё и на «сотке». А здесь, в спортивной среде, знали, а если и не знали, то отлично представляли, что такое болевой укол полной мощности. Сторонников Виктора и Лорки было примерно поровну. За Лорку «болели» преимущественно «старики», которые знали его с той поры, когда Виктор ещё и не появлялся на дорожке, и которым теперь порядком доставалось от этой восходящей звезды фехтования. Ну а Виктор был признанным кумиром молодёжи.

Картина боя между тем прояснилась: Хельг нападал, Лорка защищался.

– Правильно, Федор, – бормотал Франкетти, захваченный боем, – умница. Контратака – твой единственный шанс. Но надо потоньше, потоньше!

Лорка ясно показывал, что на всякую попытку уколоть он будет делать спасительный «круг шесть». Показал это раз, другой, третий, но не было в его показе непосредственности, и Виктор не шёл на эту ловушку. Так долго продолжаться не могло. Виктор вёл бой легко, с запасом, а Федор – к сожалению, это было видно очень хорошо – работал на пределе, выкладываясь полностью. Несколько раз от укола его отделяла тончайшая, едва уловимая грань; тогда нешумно, но темпераментно «болевший» зал дружно ахал. Однажды показалось, что шпага-молния Хельга, встретив вместо груди Лорки пустоту, на излёте все-таки коснулась его руки. Во всяком случае, рука эта бессильно упала, а Лорка приостановился, даже не попытавшись достать Виктора, разрывавшего дистанцию. Видимо, Хельг мог в этот миг решить бой в свою пользу, но он промедлил. Может быть, решил, что бой уже закончен, может быть, попросту пожалел Лорку, а может быть, поопасался, что Лорка блефует – удар был скользящим. Виктор вовсе не был уверен, сработал ли болевой разрядник, зато хорошо знал, что если и сработал, то далеко не на все сто процентов. Лицо Лорки не отражало ничего, кроме угрюмой решимости и усталости, а «сотка», Виктор знал это наверняка, заставит дёрнуться человека, будь хоть у него стальные канаты вместо нервов. Как бы то ни было, бой продолжался.

– Молодец все-таки, рыжий черт, – бормотал Франкетти, делая в такт бою непроизвольные движения рукой, ногой, а то и корпусом, – держится! На пределе, на ниточке, но держится! И хитрит, проклятый!

Несмотря на страшное напряжение и растущее утомление, Лорка и в самом деле нашёл в себе силы поиграть. Сквозь основной, в общем-то прямолинейный рисунок защиты опытный взгляд Ивана разглядел и другой, почти неуловимый, прописанный легчайшими, но чёткими штрихами. Лорка теперь показывал, что его спасительный «круг шесть» блеф, обман, вызов, что на самом деле он ждёт перевода в «четвёртую защиту». И что все это стало прорисовываться потому, что он, Федор Лорка, устал и у него уже нет сил вести бой с прежним вдохновением. И Виктор решил эффектно закончить бой. Двойной перевод – первый обман – и вот он, Лорка, беззащитен! Но в самый-самый последний миг, почти в столкновении, вломившись в это движение целиком, без остатка, Лорка успел-таки взять свою спасительную «шестую». Укол!

Переломившись пополам от нестерпимой боли, Виктор с глухим стоном упал на колени. Зал дружно ахнул и взорвался хором нестройных выкриков, реплик и споров.

– Молодец! – крикнул Иван, размахивая над головой руками.

– Выиграл. А жаль, – задумчиво проговорили сзади.

– Молодец! – снова крикнул Франкетти и, только теперь осознав услышанную фразу, возмущённо обернулся: – Жаль! Это ещё почему?

Но рядом никого уже не было.

Выпрямившись, Лорка устало, всей грудью вздохнул, взял шпагу под мышку, смахнул с головы защитный шлем и помог подняться на ноги Хельгу.

– Пусти. Я сам, – сквозь стиснутые зубы выдавил Виктор, но ноги ещё не держали его.

– Не дури, – устало сказал Лорка, закинул руку Виктора себе на плечо и отвёл его в кресло. Хельг глубоко дышал, понемногу приходя в себя, взгляд его обретал осмысленное выражение.

– Перехитрил, – выдохнул он, мельком взглядывая на Лорку.

– Перехитрил, – согласился тот, – переиграл. Но ещё полминуты – и я бы не выстоял.

– Я чувствовал, что ты почти готов. – Виктор перевёл дыхание и закончил с сожалением: – Вот и заторопился.

– Это был мой единственный шанс, чтобы ты заторопился, – мягко сказал Лорка.

Виктор, уже пришедший в себя, рассеянно улыбнулся. Улыбка получилась напряжённой. И это не потому, что у него все ещё ныли мышцы и гудели кости после болевого удара. Его тревожило что-то другое, несравненно более глубокое, чем простая физическая боль. Это можно было понять по его пытливому, может быть, даже тревожному взгляду, который то и дело задерживался на Лорке.

– Скажи, Федор, – спросил он вдруг, – а почему все-таки «сотка»?

Лорка усмехнулся.

– Маленькая хитрость. В ситуации, когда обстановка накаляется на все сто процентов, я чувствую себя как рыба в воде. Может быть, – он пожал плечами, – отчасти в этом секрет моих удач?

– Ты решил меня запугать?

Лорка досадливо поморщился.

– Я знал, что тебя не запугаешь. Да и не в моих привычках запугивать. Но ожидание боли сковывает. – Он мельком взглянул на Хельга и добавил: – Почти всех.

– И меня? – быстро спросил Хельг.

– И тебя. Хотя, в общем-то, держался ты молодцом.

– А тебя?

Лорка промолчал и плутовато улыбнулся, щуря свои зеленые кошачьи глаза.

В продолжение этого разговора взгляд Виктора сохранял непонятную непривычную сосредоточенность. Лорка догадывался, что Виктор хочет спросить его о чем-то, скорее всего об экспедиции в космос, о разведке, но ошибся. Хельг спросил его совсем о другом.

– Скажи, Федор, – медленно проговорил он, – это не из-за Альты? Бой на «сотке»?

– Что?

Лорка удивился так откровенно, что Виктор сразу все понял и закусил губу.

– Она тебе ничего не говорила?

– Нет.

– Я тут ухаживал за ней, когда тебя не было. Мы с ней одногодки. Я знаю её раньше тебя, ещё по школе. Это давало мне право.

– Право на ухаживание есть у каждого, – перебил Лорка, успевший взять себя в руки. Заметив, что Виктор собирается сказать что-то, он быстро попросил: – Давай не будем говорить об этом. Ухаживал так ухаживал. Это твоё дело. Твоё и Альты.

Упрямо хмуря брови, Виктор все-таки хотел сказать что-то, но Лорка повторил решительно и даже угрожающе:

– Прошу тебя, не будем.

Виктор заглянул в его зеленые холодные глаза и понял, что говорить действительно не стоит.

– Да, – заключил он после долгой паузы, – теперь ты меня определённо не возьмёшь в напарники.

Лорка ответил не сразу. Видно было, что он не вдруг осознал фразу собеседника, хотя его память хранила её звучание.

– Верно, Виктор, – проговорил он наконец, – не возьму.

Хельг, как это и было в его характере, вспыхнул мгновенно.

– Почему? – спросил он очень воинственно.

– Рано тебе в космос командиром.

– Это мы ещё посмотрим – рано или не рано.

– Понимаю, ты можешь обратиться прямо в совет. Но, – лицо Лорки посуровело, – я сделаю все, чтобы завалить твою кандидатуру. И завалю, будь уверен.

Щеки Виктора стали совсем пунцовыми.

– И ты имеешь на это право?

– Имею, – голос Лорки прозвучал теперь по-дружески, – не сердись, ты ещё просто зелен для командира.

– А ты не был зелен, когда пошёл первый раз командиром? Ты был моложе меня на три года.

– Верно, – с некоторым удивлением подтвердил Лорка, прикидывая в уме возраст Виктора, – даже на три с половиной.

Он вздохнул, точно сожалея об этом.

– Но, видишь ли, разные овощи хороши в разное время.

– Какие овощи?

– Разные, – с ноткой таинственности пояснил Лорка, – огурчик хорош совсем зелёненький, дыня бесподобна в стадии полной зрелости, а помидоры я обожаю, когда они уже красные, но ещё с прозеленью.

Виктор, накал которого постепенно спадал, не выдержал и засмеялся.

– Стало быть, ты огурчик?

– Был.

– А я дыня?

– Скорее всего помидор.

Хельг потянулся, разминая затёкшие мышцы, и, с сомнением глядя на Лорку, протянул:

– Не очень-то меня убеждает эта кулинарная классификация.

– Можно и без кулинарии. – Лорка помолчал и вдруг, не глядя на Виктора, спросил: – Зачем ты собираешься в космос?

Хельг, явно не ожидавший такого вопроса, с детской непосредственностью спросил:

– А ты? Зачем ты летаешь в космос?

Лорка усмехнулся.

– Это у меня в крови – страсть к странствиям и приключениям – от моих дальних и ближних предков: пиратов, мореходов и капитанов космических кораблей.

Хельг упрямо сдвинул тёмные брови.

– Среди моих предков я не знаю ни пиратов, ни капитанов космических кораблей. Но страсть, о которой ты говоришь, есть и в моей крови.

– Пожалуй, есть. Но что её подогревает?

– Разве это так уж важно? Она может гореть и сама по себе.

– Может, – охотно согласился Лорка. – Во всяком случае, со мной так и было. Был я дурак дураком. Отправился в космос только потому, что надо было перебеситься.

– Почему же мне нельзя перебеситься?

– Потому что ты уже перебесился, – спокойно ответил Лорка.

Хельг взглянул на него удивлённо и несколько растерянно.

– Да-да, – уверенно подтвердил Лорка, – ты собираешься в космос не просто так, не от одного избытка сил. Ты хочешь славы и бессмертия своего имени в грядущем. – Виктор молча смотрел на Лорку. – Разве это не правда?

– А если правда, – Виктор проговорил это с видимым трудом, – разве это плохо – слава и бессмертие?

– Если за этим не стоит ничего другого – плохо.

– А что должно стоять? – быстро спросил Хельг.

– Добро, – просто ответил Лорка. – И не только абстрактное добро для человечества в целом. Добро для тех, кто рядом с тобой, кто слабее тебя душой и телом. В космосе иногда только от воли командира зависит, пойдут другие на смерть или нет. И если добро не стоит за его спиной, он может натворить страшных дел. Вот и скажи честно – готов ты быть командиром?

Хельг на секунду поднял глаза на Лорку и угрюмо ответил:

– Не знаю.

– Вот видишь. Командиром быть тебе рано. А вторые роли ты играть не захочешь, да и не сможешь.

– Можно попробовать.

– Попробуй это на земле, – мягко посоветовал Лорка, поднимаясь на ноги.

Виктор придержал его за руку и настойчиво, страстно заговорил:

– А ты? Ты служишь только добру? Оберегаешь слабых и презираешь личную славу?

– Во всяком случае, я стараюсь так делать, – Он наклонился, взял свою шпагу на руку, придерживая за гарду. – И потом тут есть одна тайна. Я могу открыть её тебе, если это останется между нами.

– Ну? – жадно спросил Хельг.

– Впрочем, если и не останется, тебе все равно никто не поверит. – Лорка улыбнулся. – Мне не так уж и хочется идти в космос – я ведь уже перебесился. Но надо. Понимаешь? Надо!

Глава 6

Игорь Дюк встретил Лорку шумно, со свойственной ему чуть нарочитой непринуждённостью, к которой Лорка, впрочем, быстро привыкал и переставал её замечать. Игорь ничуть не изменился, как и прежде, был строен, гибок, изящен и похож на д’Артаньяна, каким этот славный мушкетёр рисовался в воображении Лорки. Но в его умных ироничных глазах Лорка разглядел лёгкую грустинку, которой не замечалось раньше. Игорь был чутким человеком и, видимо, догадался, что Лорка обнаружил в нем некие перемены, потому что спросил чуть насмешливо:

– Ну, каков я в новом амплуа – свободного от супружеских обязанностей мужчины?

Лорка легонько тронул его за плечо.

– Хорош! Таким и полагается быть преуспевающему служителю науки.

Лорка хорошо знал, что в свободное время Игорь Дюк увлекался математикой и философией, отличаясь этим от большинства космонавтов-гиперсветовиков, предпочитавших хобби гуманитарного уклона. К тому же он успел заметить и портативный компьютер, и большой шкаф с микрофильмами, и электронную пишущую машинку – эти непременные атрибуты обстановки в квартире человека, занятого научной работой.

– Преуспевающему или нет – сказать пока трудно, но работаю я усердно. А главное – с увлечением!

Когда Лорка убирал с плеча Игоря руку, Дюк неожиданно молниеносным движением перехватил её и попытался заломить Лорке за спину. Точным рывком, скорее машинально, чем сознательно, Федор высвободился.

– Не балуйся.

– Ах ты, рыжий черт! – с откровенной досадой сказал Игорь.

– Ангел, уважаемый Дюк, ангел. Рыжий ангел – скромно и оригинально, – поправил его Лорка и посочувствовал: – Вес у тебя маловат, милый.

– Маловат, – вздохнул Игорь, завистливо оглядывая могучий торс Федора, и добавил с досадой: – Ты бы хоть расслабился, что ли. Из уважения к хозяину.

– А ты предупреждай заранее.

Усаживая Лорку на диван и устраиваясь напротив него в кресло, Дюк ворчал:

– А все толкуем о равенстве. Я вот два месяца не выходил из спортивного зала, заработал кучу похвал за превосходную координацию движений и ловкость. Умудрился положить чемпиона нашего города. И вдруг является неотёсанный дикарь из космических дебрей, который и понятия не имеет о тонкостях самбо, и стряхивает меня, как надоедливую муху.

– Каждому своё, – машинально ответил Лорка.

– Это верно, – охотно поддержал Игорь. – Пить-есть будешь?

Лорка замотал головой.

– Не время.

– Как знаешь. А насчёт того, что каждому своё, согласен, думал об этом. Если хочешь, Федор, это главная проблема нашего времени – раскусить, что тебе дано. Понимаешь, раньше человек хватался за что угодно, лишь бы утолить голод, отхватить кусок удовольствий, разбогатеть, добиться власти и славы. Что осталось сейчас от этих стимулов? – Игорь иронично усмехнулся. – Разве что слава?

– Это ради славы ты шелестишь на машинке?

– А что? Если эта капризная особа обратит на меня свой благосклонный взор…

– А если не обратит?

– Ну и черт с ней! Перетерплю как-нибудь.

Они уже несколько раз обменивались пытливыми взглядами. Чуткий Дюк догадался, что Лорка зашёл к нему неспроста, и ждал, а Федор все медлил, не решаясь начать.

– Наверное, уже виделся с Эллой? – довольно равнодушно спросил Игорь.

– Пока ещё нет.

– Ты знаешь, – открыто глядя на Лорку, Игорь с некоторым недоумением пожал плечами, – я ведь доволен тем, что мы расстались с Эллой. Хотя это её инициатива.

– Доволен? – не поверил Лорка.

– Не пойми меня ложно. Конечно, это меня огорчило, к тому же отчислили из состава экспедиции. Но прошло время, и я понял, что разрыв был не только неизбежен, но и нужен.

– Почему?

Дюк внимательно взглянул на него.

– Экий ты сегодня настырный, все-то тебе нужно знать. Любовь бывает разная, Федор. Одна помогает жить и трудиться, другая мешает. Хотя и та и другая любовь – настоящая, искренняя. – Он помолчал, пожал плечами. – У нас с Эллой была типично та самая любовь, которая мешает. Ты можешь не поверить, но всего за два месяца я сделал, – Дюк кивнул в сторону пишущей машинки, – раза в три больше, чем за предшествующие десять лет, проведённые рядом с Эллой. До работы ли, когда рядом такая женщина? То райское блаженство, то нестерпимый ад, то нежность, то озлобление, то ссора, то примирение, да такое, что весь мир готов бросить к её ногам.

У Лорки постепенно складывалось мнение, что Игорь говорил не столько для собеседника, сколько для самого себя.

– В космосе я был многогранным человеком с широким кругозором, на Земле Элла заслоняла собой добрые полмира. Меня это не тяготило, мне это было любо, но не хватало времени оглянуться назад, подумать и выбрать дальнейший путь.

Лорка сдержал улыбку. Игорь Дюк играл без нажима, почти незаметно, но играл. Небрежная поза, изящные, чуть расслабленные движения, лёгкая грусть во взоре, ироническая усмешка на губах – прямо-таки сноб, явившийся сюда из далёкого прошлого. Игорь всегда принимался играть какую-нибудь роль, когда начинал откровенничать. Игра служила ему своеобразным щитом против психологических царапин.

– А теперь я осмотрелся, – продолжал Игорь. – Черт побери! Как слабо мы продвинулись вперёд в овладении личным счастьем, хотя ради человечества в целом перевернули вверх дном кучу чужих миров.

– Может быть, это хорошо, что не для себя, а для человечества? – поддразнил Лорка.

– А не пора ли всерьёз, на самом высшем научном уровне, заняться каждым отдельным человеком?

Он покосился на Лорку.

– Мне иногда кажется, Федор, что счастливым сейчас стать труднее, чем в каменном веке. Как тогда все было просто! Огонь в очаге, много жирного прожаренного мяса, безопасная пещера и женщина на звериных шкурах, жаждущая твоей ласки. Вот и счастье! А теперь? – Игорь скептически поморщился и махнул рукой.

– Кто спорит с тем, что счастливым сейчас стать труднее, чем в каменном веке, – тихо заметил Лорка.

– Тогда зачем все это? – сурово спросил Дюк, кивая головой на окно, за которым редкими иглами вздымались в небо многокилометровые здания.

И Лорка посмотрел в широкое окно.

– Счастье стало недоступнее, это правда, но оно и выше. Как эти дома выше средневековых хижин и даже небоскрёбов двадцатого века.

– Выше ещё не значит лучше, – буркнул Игорь.

Лорка, приглядываясь к нему, засмеялся:

– Тебя бы на недельку в каменоломни, в Древний Рим или Египет.

– Ну а если без каменоломен и без рабов?

– Можно и без каменоломен. Любимая работа, хороший отдых, истинная свобода – разве это не полноценный фундамент для счастья?

– То-то и оно, что фундамент.

– А ты думал, счастье принесут тебе на блюдечке? Кому оно нужно такое, дарёное? Настоящее счастье надо выстрадать, милый Дюк.

Игорь вдруг засмеялся.

– Вот уж куда-куда, а в страдальцы я не гожусь. – И с неожиданной проницательностью добавил: – Ну его к черту, это личное счастье. Скажи мне, рыжий ангел, почему ты смотришь на меня так испытующе? И о чем хочешь спросить, да никак на решаешься?

– Все боюсь потревожить твой душевный покой.

– А ты не бойся.

Лорка внимательно взглянул на него и деловито спросил:

– Перед тем как произошёл окончательный разрыв с Эллой, – Федор сделал неопределённый жест рукой в воздухе, – с вами ничего необычного не происходило?

Дюк, присматриваясь к Лорке, усмехнулся.

– Не видели ли мы вещих снов и небесных знамений? Не сходила ли на нас Божья благодать или, наоборот, не являлся ли к нам Вельзевул с предложением пожертвовать наши грешные души в фонд безработных, голодающих бесов?

Лорка, любовно смотревший на Игоря, мягко попросил:

– Не дури. Необычное запоминается само собой.

– Да нет, ничего необычного, – Игорь пожал плечами, – разве что были накануне в гостях у Теодо-рыча и пробовали его самодельное вино.

– И как, понравилось? – с любопытством спросил Лорка.

– Так себе. А вот Элке понравилось, она ведь страшная любительница всякой экзотики.

– Это верно, так себе, – проговорил про себя Лорка и поднял глаза на товарища. – Ты меня прости, но ещё один вопрос на ту же тему. Как у вас все-таки произошёл с Эллой разрыв? Ведь обычно бывают не только причины, но и поводы.

Игорь с некоторым удивлением взглянул на Лорку: Федору вовсе не было свойственно копаться в интимной жизни своих друзей и товарищей. Да и вообще такое не было приятно!

– Появился у неё близкий друг, – неохотно сказал он вслух. – Уж есть у них любовь или нет – не знаю, но влияние он на неё имеет большое.

– Любопытно, – пробормотал Лорка.

Игорь Дюк смотрел на него с недоумением.

– Федор, – сказал он просительно, – ну зачем тебе копаться во всем этом?

Лорка мельком взглянул на него.

– Тим погиб, Игорь.

– Что? – шёпотом спросил Дюк.

Лорка не удостоил его ответом, так и остался сидеть с опущенной головой.

– Тим? – Дюк неловко поднялся из кресла, оно упало. – Я думал, такие не погибают.

– Погибают.

Игорь поколебался, потом поднял кресло и пнул его ногой.

– Почему не сказал сразу? – спросил он, свирепея.

– Есть причина. – Лорка кивнул на кресло. – Садись. Да садись же и выслушай меня.

Лорка рассказывал не очень связно, а поэтому долго. Искреннее огорчение Дюка заставило его ещё раз заново почувствовать всю нелепость и неотвратимость гибели друга. Рассказывая, он понемногу успокаивался и приходил в себя. Дюк, ошарашенный неожиданным известием и поглощённый собой, сначала слушал Лорку вполуха, но потом как-то вдруг он уловил странную и страшноватую логику цепочки несчастий и неудач, преследовавших руководителей кикианской экспедиции.

– Погоди, погоди, – перебил он Лорку, хмуря брови, – ты подозреваешь, что Тима попросту убили?

– Нет, – сказал Лорка, – я не думаю столь прямолинейно. Возможно, его хотели просто вывести из строя, как вывели тебя, Барму, Сомова, и переборщили.

– Кому и на кой черт это могло понадобиться?

Лорка помолчал и теперь уже неторопливо и очень чётко рассказал о всех соображениях Соколова. О его консультации с ГКЗ и о том, что компьютер допустил возможность существования тайной организации, противопоставляющей свои интересы интересам человечества в целом. О подростковой автономии и о том, какую странную, жестокую роль могли сыграть эти подростки в период подготовки кикианской экспедиции. Рассказывая, Лорка с неприятным чувством отметил, что импульсивный Дюк как-то уж очень легко забыл о гибели товарища и слушал Федора со все более возраставшим интересом. Он даже поднялся из кресла и принялся ходить по кабинету.

– Соколов почти убедил меня, что все дело в Викторе Хельге и что ребята, решив восстановить справедливость, наделали непоправимых глупостей. Но оказалось, что все это ерунда и бред собачий.

– Так уж и бред? – несколько рассеянно спросил Игорь, думавший о чем-то своём.

– Бред, – со вздохом, но очень уверенно ответил Лорка. – Конечно, Виктор болен славой, но он чист и честен, он не способен на подлость и фальшь, ручаюсь головой.

– А если Виктор ничего и не подозревает о кознях своих обожателей?

Лорка усмехнулся.

– Маловероятно. Виктор общается со школьниками чуть ли не каждый день, человек он умный и чуткий. Он просто обязан был догадаться о фокусах ребят. Но я проверил и такую возможность – поговорил с юнцами, не в лоб, конечно, а обиняком. Там все чисто, можешь быть уверен. Я ведь тоже в некотором роде ребячий фаворит, мне они врать не станут. Так что, – Федор развёл руками, – концепция о тайной организации лопнула с треском.

Игорь Дюк остановился прямо перед Лоркой и, глядя на него, спросил со скрытым вызовом:

– А если с треском, да не лопнула, а родилась?

Сразу подобравшись, Лорка остро взглянул на товарища.

– У тебя есть какая-то идея?

– У меня есть десятки и сотни идей, – Игорь снова слегка играл, и в его тоне звучала снисходительность, – но я тебе подарю лишь одну из них, самую красивую и вдохновляющую. – Он подтащил ногой стул и сел напротив Лорки. – А что, если мы имеем дело со скрытым сопротивлением некой неземной цивилизации?

Лорка, с острым интересом ждавший «красивой и вдохновляющей» идеи товарища, не мог скрыть своего разочарования. Чуткий Игорь конечно же сразу заметил это и рассердился.

– Ты что же, не допускаешь возможности контактов с инопланетянами?

– Почему же? У нас бывали встречи.

– Я имею в виду не дальний космос и не чужие планеты, консерватор! Я говорю о контактах прямо здесь, на Земле.

– Что-то вроде визита на чашку чаю? Или явления Христа народу? – флегматично уточнил Лорка. – Думаю, что всемирное бюро информации уведомило бы нас о таком эпохальном событии.

– Нет, мой милый. Я имею в виду контакты односторонние: в виде скрытого сбора информации о землянах или активного, но тайного вмешательства в наши земные дела.

– В принципе возможно и такое. – Лорка не скрывал своего скептицизма. – Но уж очень все это легковесно, как в детском приключенческом фильме. Агенты инопланетной цивилизации на Земле! Под каким соусом и в каком облике, Игорек? Любая подделка под человека, будь то чистый робот, биомех или что-нибудь иное, саморазоблачит себя за несколько часов контакта.

– Это второй вопрос, – нетерпеливо перебил Дюк.

– Допустим. Итак, тайные агенты на Земле, а мы об этом не подозреваем. И чем же они занимаются? Я бы поверил в их существование, если бы они скопировали записи центрального информатория, взяли на абордаж и угнали бы наш лучший галактический корабль или поставили несколько хитрых экспериментов, чтобы определить характер и цели нашей цивилизации. А инопланетяне, видите ли, не нашли ничего лучшего, как потихоньку, но целеустремлённо изводить одного кандидата в командиры кикианской экспедиции за другим. Зачем?

– Очень просто – они хотят сорвать нашу экспедицию на Кику! Может быть, не сорвать, а просто задержать; кто знает, вдруг у них на Кике собственные интересы? А может быть, они хотят, чтобы экспедицией командовал чем-то удобный для них человек, к которому они успели подобрать некие ключики.

Пожалуй, впервые за время разговора об инопланетянах на лице Лорки вместо скепсиса и иронии появилось выражение серьёзного раздумья. Дюк немедленно заметил это.

– Хочешь, я объясню, почему тебя так шокирует идея об инопланетном вмешательстве в земные дела? Все дело в Боге.

– В Боге? В каком Боге? – удивился Лорка.

– В самом обыкновенном. В том самом бородатом старике, который, сидя на облаках, за шесть дней сотворил целый мир, а потом время от времени считал нужным совать нос в земные дела, хотя его никто не просил об этом.

– Положим, – возразил Лорка, помимо воли увлекаясь этой интеллектуальной игрой, – до сотворения мира и облаков не было, а впрочем, в космическом разуме есть что-то от Бога.

– И ты туда же, несчастный антропоцентрист! – с досадой сказал Дюк. – Вдумайся, Вселенная не имеет ни начала, ни конца, она существует вечно! Миллиард веков миллиард раз возведённый в миллиардную степень – ничтожный миг по сравнению с ней. Ты ощущаешь это?

– Да, – с лёгкой улыбкой ответил Лорка, – у вечности довольно острый аромат.

Но увлечённый Дюк уже не обращал внимания на шутки.

– Теперь подумай, как мы бесцеремонно обращаемся с этим колоссом. В бесконечной веренице времени мы выбираем крохотную точку – те самые двадцать-тридцать миллиардов лет, в течение которых существует Галактика, звезды, планеты, – и именно этому мгновению приписываем право на разум. Вот ведь какое нахальство и самонадеянность! А жалкий отрезок нашей звёздно-галактической эпохи ничем не лучше и не хуже любого другого, до сегодняшнего восхода солнца таких отрезков пролетело бесчисленное множество. Почему мы им отказываем в праве на разум?

– Мы не отказываем, – возразил Лорка.

– Ах не отказываем, – сейчас же уцепился за эту фразу Дюк. – Но, кроме того, мы должны отдавать себе отчёт, что по мере своего развития сообщество разумных постепенно приобретает все большую власть над природой и наконец перестаёт зависеть от неё совершенно. Такое сообщество приобретает право на неограниченное существование. Разве человечество не живой пример этому?

– Допустим.

– Ловлю тебя на слове. Сколько же таких могучих цивилизаций возникло в ходе вечного существования Вселенной? И разве они не должны рано или поздно найти друг друга и объединиться?

Лорка и не думал возражать, он просто спросил с оттенком грусти:

– Почему же мы так одиноки среди звёздных дорог?

– Может быть, мы просто не доросли до этого суперсообщества разумных. Не принимают же подростков в общество космонавтов или в члены Академии наук. А может быть, – по губам Дюка скользнула лёгкая усмешка, – наша Галактика – своеобразный заповедник, за которым пристально наблюдают мириады мудрых глаз. Мы же создали на Земле такие заповедники для диких зверей и стараемся как можно меньше вмешиваться в их внутренние дела.

Игорь Дюк тихонько засмеялся, поглядывая на задумчивое лицо товарища.

– Я убеждён, Федор, разум вечен, как и сама материя. И наверное, все, что мы видим вокруг себя и близко и далеко, так или иначе связано с ним. А если космическое сообщество разумных существует, оно просто обязано присматривать за человечеством, если не явно, то тайно. Ведь мы мужаем, набираемся сил, все дальше и дальше проникаем в космос. И чем активнее мы становимся, тем жёстче должен быть контроль за нами. Резвящийся львёнок – это львёнок, способный лишь на озорство: царапины на руке хозяина, разбитая ваза, разорванная подушка. Если же расшалится молодой, но уже полный сил лев, можно ждать настоящей беды.

– А факты? Есть у тебя конкретные факты этих тайных или явных контактов с инопланетянами здесь, на Земле?

Игорь снисходительно пояснил:

– Я философ, а не статистик. Я занимаюсь проблемами вселенского масштаба. Что мне маленькая старушка Земля?

– Маленькая старушка Земля, – с оттенком горечи повторил Лорка и суховато добавил: – Тим погиб именно здесь, на Земле, Игорь.

Секунду помолчав, Дюк грустно и удивлённо согласился:

– Да, гиперсветовик Тим Корсаков погиб на Земле. – Он вздохнул и виновато пробормотал: – Слаб человек. Тима нет в живых, а я уже забыл об этом. Но что тут поделаешь?

Он несколько театрально склонил свою красивую интеллигентную голову и, постепенно оживляясь, заговорил снова:

– Ты говоришь – факты. А ведь нет ничего глупее факта. Глупо, как факт! Не помню, кто первым сказал это, кажется, Лаплас. Чтобы разглядеть в облачке факта его суть, нужно не только зрение, но и знание. Люди ежедневно видят восход солнца, но прошли долгие тысячелетия, прежде чем они поняли, что это следствие вращения Земли. Так и контакты с инопланетянами – надо острее, глубже глядеть вокруг себя.

Игорь вдруг оборвал свою мысль, присматриваясь к изменившемуся, похолодевшему лицу Лорки.

– Что с тобой, Федор? – участливо спросил он.

– Ничего, – не сразу, но очень спокойно ответил Лорка. Но это была неправда.

Слушая Игоря, Лорка вдруг вспомнил свой глупый прыжок в овраг, заполненный туманом. И сломанное дерево-рогатину, направленное остриём вверх.

Глава 7

Лорка пошёл в павильон не только потому, что ему захотелось пить, – просто ему нужно было где-то собраться с мыслями и подумать.

Войдя в обширный полуоткрытый и полный света вестибюль, Лорка отметил любопытную новинку: внутренняя лицевая стена его, обычно занятая картинами, рельефами, скульптурами, вазами и другими предметами чистого и декоративного искусства, изготовленными городскими умельцами, сейчас была превращена в стереоэкспозицию. Это было яркое светозвуковое окно в северный осенний мир, окруживший город: ещё зеленые, но уже с прожелтью холмы, серые облака с ярчайшими голубыми пятнами небесных прогалин, сколки деревьев – скромной жёлтой берёзы, горящей рябины и хмурых темно-зелёных елей. На переднем плане экспозиции ручей, кустарник, над которым порхали и звенели птицы, кажется, трясогузки или зимородки – Лорка не был силён в орнитологии.

Федор одобрил новинку, одобрил и некоторую искусственность, избыточную красочность пейзажа по сравнению с тем, что было за чертой городского купола. Лорке захотелось узнать фамилии авторов экспозиции, он подошёл ближе и невольно поразился реальности этого мира, созданного воображением человека и его умелыми руками. Ручей был рядом – вот он, хотелось сделать ещё шага два вперёд, нагнуться и опустить руку в студёную прозрачную воду. С берёзы, кружась и покачиваясь, неторопливо падал лист. Вдоль ручья пробежалась трясогузка, остановилась и покачала хвостиком, кося на Лорку любопытными глазами-бусинками.

А вот фамилий авторов экспозиции, как это нередко случалось, нигде не значилось – они пожелали остаться неизвестными. Только в самом углу экспозиции на высоте груди Лорка обнаружил как бы парящий в воздухе авторский знак – вензель из нескольких затейливо переплетённых букв. Кто знает, пожелает ли когда-нибудь раскрыть своё инкогнито коллектив художников и инженеров?!

Во всем остальном павильон сохранил свою типичность: слева – пища земная, справа – духовная. Посредине павильона – скромный, стеклянно звенящий фонтан, вокруг него неширокая полоса шелковистой травы и луговых цветов. В правом холле почти все посетители были в больших тёмных очках, они сидели в креслах, на диванах, за маленькими столиками, рассчитанными на одного человека, в самых разных позах, которые только может принять человеческое тело в состоянии физического покоя, интеллектуальной сосредоточенности и эмоциональности. Некоторые рассеянно прихлёбывали или тянули через соломинку напитки.

Лорка вспомнил хроникальный фильм-очерк о прошлом, который он видел несколько дней назад, и усмехнулся. В этом фильме добрая половина людей была в больших тёмных очках. Как пояснил, вызвав общее оживление, консультант, эти очки прошлого вовсе не были кинозвукопроекторами, в стекла-кассеты которых вставлялись материалы хроники, произведения литературы, искусства и научные материалы – все то, что заменило объёмистые книги прошлого. Оказывается, тогда очки носили либо те, кто страдал недостатком зрения – медицина ещё не додумалась, что их можно исправлять, либо те, кто попросту не хотел щуриться от яркого света, дабы не испортить морщинами гладкое, будто заглянцованное лицо. Эти невыразительные лица тогда почитались эталоном красоты. Будто и не было великих творений Леонардо, Рембрандта, Родена!

Левый холл был ещё просторнее. Вдоль стен тянулись витрины – консерваторы-раздаточные, а само помещение было занято столиками и столами, рассчитанными на одного, двух и больше человек. Блюд и напитков, выставленных в витринах, было предостаточно, чтобы удовлетворить даже капризного гурмана прошлого. Но почти все они, если говорить о мясе, рыбе, дичи и деликатесах, были синтетами или композитами. Только две большие витрины были заняты натуральными блюдами, но людей возле этих витрин было совсем немного: существовал негласный этический закон, по которому этими блюдами пользовались лишь по предписанию врача и в особых случаях. Например, если у тебя день рождения, годовщина первого выхода в космос или если уж очень захотелось вцепиться зубами в сочный, ещё дымящийся, в меру прожаренный бифштекс. Была и ещё одна особая витрина, маленькая, – «Натуральные деликатесы». В различных павильонах эти деликатесы были разными: в этом – чёрная осетровая икра. Мимо этой витрины проходило много народу, но брали редко, больше просто любопытствовали – недаром здесь было много детей с родителями. Эта сдержанность потребления объяснялась и этикой, и тем простым фактом, что рядом, в соседней витрине, было сколько угодно точно такой же синтезикры, отличить которую от натуральной было совершенно невозможно. Прошёл мимо деликатесной витрины и Лорка, он, как гиперсветовик, имел моральное право брать все, что вздумается, но никогда этим нравом не пользовался. На секунду он все-таки задержался. Как же, икра! А что икра? Слизь, черненькие шарики, а внутри этих шариков варварски убитые, насмерть замученные в крепком рассоле существа-зародыши, из которых могли бы получиться великолепнейшие рыбищи – осетры!

С бутылкой ледяной минеральной воды Лорка шёл к свободному столику, когда почувствовал прикосновение к своей руке.

– Федор!

Лорка обернулся и увидел Соколова. Перед ним на столе был ополовиненный бокал томатного сока и тарелка малюсеньких бутербродов с самой разной снедью.

– Здравствуйте, Александр Сергеевич. – Лорка присел рядом.

– На ловца и зверь бежит, – не совсем внятно проговорил Соколов, рот у него был набит, отпил солидный глоток сока и уже членораздельнее пояснил: – Мне как раз надо видеть вас. Есть новости.

Лорка откупорил бутылку и сразу же, чтобы не терялся газ, наполнил стакан. Отпил несколько глотков острого морозного напитка и, глядя на весёлые пузырьки газа, рвущиеся вверх, сказал:

– У меня тоже есть.

– М-м? Отлично!

У Соколова был благодушный вид, лицо и вовсе порозовело, на лбу выступили бисеринки пота. Больше, чем когда-нибудь, он был сейчас похож на очарованного процессом еды поросёночка. Челюсти у него работали неторопливо, но методично и очень эффективно – бутербродики волшебно исчезали с тарелки один за другим. Лорка не успел прикончить бутылку, как с едой было покончено. Соколов вытер салфеткой губы, потом платком лицо и улыбчиво взглянул на Лорку своими голубыми глазами.

– Кто же первый выложит новости? – полюбопытствовал он.

Эта улыбчивость и благодушие были Лорке не совсем понятны. Соколов знал, что его гипотеза о подростковом вмешательстве в дела взрослых рухнула окончательно и безвозвратно. Они долго обсуждали это по видеофону, Соколов выглядел тогда раздосадованным и огорчённым – как и любой одержимый, он был очень откровенен и непосредствен в своих эмоциях. И вдруг такая метаморфоза настроения!

– Могу начать, – вслух сказал Лорка.

– Слушаю.

Слушал Соколов внимательно, он вообще был превосходным слушателем – наверное, без этого качества просто невозможно быть профессиональным экспертом-социологом. Сначала на его лице был написан живой интерес, его сменило недоумение, а потом и растерянность. Вдруг полные, бантиком губы Соколова дрогнули раз, другой, и он захохотал. Захохотал беззвучно, но от всей души, содрогаясь всем своим плотным литым телом, вытирая платком слезы, выступившие в уголках глаз. Лорка хотел было рассердиться, но, вспомнив свою собственную реакцию на предположение Игоря Дюка об иноземном вмешательстве, только усмехнулся.

– Простите, – с трудом выговорил Соколов, постепенно успокаиваясь. – Уж очень это неожиданно и забавно.

– Что вас забавляет? – сухо спросил Лорка. Соколов заглянул в его похолодевшие глаза и поёжился.

– Простите, – теперь уже покаянно повторил он. – Не считайте меня бессердечным. Но я эксперт и порой увлекаюсь делом больше, чем нужно.

«Да, ты профессионал», – с горечью и уважением подумал Лорка, постепенно оттаивая. Видимо, Соколов заметил это. Он помолчал, постукивая короткими сильными пальцами по столу, и уже рассудительно и деловито продолжал:

– Знаете, уж очень мудрёна ваша инопланетная версия. Тайные галактические агенты на Земле, а мы не догадываемся об этом! Кто они – невидимки, бесплотные духи? И решают они, вы уж простите, слишком малокалиберные задачи.

Лорка не сдержал улыбки – Соколов говорил ему почти то же самое, что в своё время сам Лорка говорил Игорю Дюку. Соколов же, подавшись вперёд, осторожно спросил:

– А что, если во всей этой кикианской истории нет ни мудрёной тайны, ни замысловатости, ни происков инопланетной цивилизации, а одна только пошлость и мещанство?

– Не совсем понимаю.

Некоторое время Соколов молча смотрел на Лорку, поджав губки и хитровато щуря голубые глазки. И вдруг сказал:

– Совет рекомендовал вам нового напарника вместо Тимура. Знаете об этом?

– Не знаю, – медленно ответил Лорка. Ему не хотелось показывать, как больно резанул его этот простой вопрос, как бы ставивший точку над гибелью друга. – Кто он?

– Виктор Хельг. Рекомендация мягкая: вы сами должны решить – годится он в помощники и содру-ги командира экспедиции или нет. Но рекомендация есть рекомендация.

– Все-таки Виктор, – в глубоком раздумье повторил Лорка и поднял глаза на эксперта. – Наверное, вы решили воскресить подростковый вариант?

Словно защищаясь, Соколов выставил перед собой маленькие сильные ладошки.

– О нет! Ту версию мы похоронили окончательно. Но когда кандидатура Хельга упрямо и уже явно всплыла снова, мне пришла в голову интересная мысль, – маленькие глазки Соколова обрели мечтательное выражение. – Такие таинственные и вместе с тем перспективные, многообещающие планеты, как Кика, открываются раз в столетие, не чаще.

– Ну и что?

Соколов снисходительно улыбнулся.

– А то, что командиру кикианской экспедиции да и его помощнику в случае удачи уготована вечная слава – бессмертие в человеческой истории. Как Христофору Колумбу, Юрию Гагарину, Ростиславу Лодыгину или Ивану Лобову.

– Что из того? – Лорка был само терпение.

Соколов вздохнул. Он посмотрел на космонавта со странным, непривычным для себя выражением – почти любовно и вместе с тем с сожалением.

– Добры вы слишком, Федор, а потому, вы уж простите меня, в чем-то наивны. Будете постарше – почерствеете.

Лорка усмехнулся, а Соколов продолжал:

– Вы же сами говорили, что Виктор Хельг болен славой. А ведь в этой болезни есть что-то древнее, мещанское. Если настоящий человек ждёт славу спокойно, как естественную благодарность других людей, то мещанин этой славы жаждет, активно её домогается, а уж заслужил он это право или нет – дело десятое. И вдруг такая возможность – Кика! Для мещанина упустить такую возможность – значит стать несчастным, казниться и скрипеть зубами от досады всю остальную жизнь. Он постарается сделать все возможное и невозможное, чтобы ухватить капризную фортуну за хвост.

Соколов умолк, ожидая реплики, но и Лорка молчал. Странно, он думал сейчас не о своём друге Тимуре, не о Викторе и даже не об экспедиции на Кику. Он думал о том, что прожил длинную – ему ведь уже сорок, – интересную, богатую приключениями жизнь, а ни разу всерьёз не задумался о вечной проблеме мещанства, которое тайно сопутствует всему истинно великому. Самолюбие и себялюбие, скромность и трусость, мужество и показное геройство, любовь и интрижка, гордость и высокомерие – несть числа этим таким разным внутренне и так иной раз похожим внешне понятиям. Да, рядом с истинными идеалами человека и человечности неизменно следуют их мишурные, яркие, но трухлявые и мерзостные двойники. Подобно тому, как с благородным шампиньоном соседствует лжешампиньон – смертельно ядовитая бледная поганка. Удивительно живуча эта ядовитая мишура.

– Что же вы мне ответите?

Лорка не сразу оторвался от своих мыслей.

– Я могу только повториться. Да, Виктор Хельг болен славой. Но он прямой, честный парень. Я не думаю, что он способен на двурушничество, а тем более на подлость.

На круглом розовом лице Соколова ясно отразилось недоумение.

– Вот видите, вы не думаете, – пробормотал он, хмуря свои редкие белесые брови. – А есть у вас стопроцентная уверенность?

Лорка иронично полюбопытствовал:

– А вы сами можете быть уверены на сто процентов в том, что касается человеческих взаимоотношений?

– Вот видите, – будто и не слыша Лорки, недовольно повторил Соколов. – И потом вы говорите, что Хельг не способен на подлость. Охотно допускаю, что на прямую подлость такой парень действительно не способен. Но он может быть косвенно к ней причастен.

– Не совсем понимаю.

Соколов вздохнул, в его голосе послышались менторские нотки:

– Вы знаете, что такое протекционизм? Здоровый, принципиальный протекционизм – явление не только неизбежное, но и нужное – например, за вас горой стоит Ревский. Он готов отстаивать вашу кандидатуру где угодно и перед кем угодно. И это прекрасно!

Соколов передохнул.

– Но есть и двуличный, мещанский протекционизм. Это когда папы, мамы, друзья и близкие готовы лопнуть, но помочь своему протеже, а уж заслуживает он протекции или нет – дело десятое.

Видя, что Лорка собирается возразить, Соколов замотал головой, на его румяном лице появилось страдальческое выражение.

– Знаю, знаю! Такие случаи редки, даже исключительны. Но ведь исключительна и цепочка несчастий с кандидатами в экспедицию на Кику! Мы не можем, не имеем права упускать из виду такую возможность. Разве есть, например, гарантия, что некто без ведома Виктора Хельга или при его молчаливом попустительстве не пытается протащить его в экспедицию ради грядущей славы, которой он так жаждет?

– Кто? – устало спросил Лорка. – У Виктора нет ни отца, ни матери, они погибли, когда он был ещё мальчишкой.

В голубых глазах Соколова появилось хитроватое выражение.

– А вы знаете, что Виктор очень дружен с Эллой Дюк?

– Что? Да она лет на двадцать его старше!

Соколов сокрушённо вздохнул.

– Бог мой! Элла – женщина без возраста, неужели это не понятно?

Это была правда, и Лорка невольно призадумался.

– А почему между вашим другом Игорем и Эллой вдруг произошёл разрыв? – вкрадчиво спросил он. – Ведь они по-своему крепко любили друг друга. А если говорить честно, я не встречал женщины умнее Эллы Дюк. Она одна стоит целой тайной организации! И уж если такая женщина поставит себе задачу протащить возлюбленного в экспедицию, никакие препятствия её не остановят.

– Будет вам фантазировать, – добродушно сказал Лорка.

– Так уж и фантазировать? Вы же любите и знаете мировую литературу и историю, Федор. Вспомните леди Макбет и госпожу Помпадур, вспомните о вековечной загадке женской натуры. Да, сейчас этот женский комплекс в полной мере проявляется редко: не та жизнь, нет стимулов и экстремальных обстоятельств. Но в определённых условиях этот бесовский синдром может и нынче вспыхнуть со страшной силой.

Лорка смотрел на эксперта с некоторым удивлением, он ещё не видел его таким. Наверное, Соколов почувствовал его взгляд, а потому без паузы перешёл на деловой тон:

– Пусть это звучит напыщенно, но мы с вами, Федор, стоим на страже устоев общечеловеческой морали. Мы должны быть бдительны, дотошны, а если нужно – беспощадны.

– А равно умны и деликатны, – философски добавил Лорка.

– Это само собой разумеется, – отмахнулся Соколов. – Вам нужно обязательно встретиться с Эллой Дюк, на вас вся надежда, Федор. Я, грешный, пробовал говорить с ней, но вся моя дипломатия разбилась о неё как о скалу.

Он мельком взглянул на Лорку и медленно поднялся на ноги.

– У меня есть для вас ещё одна новость. Я расскажу по пути.

По широкой пологой лестнице они спустились к эскалатору, и здесь, под старой липой, Соколов приостановился.

– Тело Тимура найдено, Федор, – сказал он, не глядя на Лорку.

Федор молчал, хмуря брови. Соколов мельком взглянул на него, вздохнул и вдруг, хлопнув себя по бедру, убеждённо проговорил:

– И что-то тут не то!

Лорка мгновенно насторожился.

– Вы о чем?

– Я о Тимуре. Что-то они темнят.

– Кто они?

Под холодным, «тигриным» взглядом Лорки Соколов поёжился.

– Врачи. Чего-то они недоговаривают.

– Что они могут недоговаривать?

– Откуда я могу знать? – вдруг рассердился Соколов. – Но недоговаривают, это точно. Я, знаете, очень чуток на фальшь, на полуправду, на умолчание. – Он взглянул на Лорку и хитренько улыбнулся. – Вот и вы что-то недоговариваете, верно?

Лорка припомнил терпковатое вино Ревского, свой глупый прыжок в овраг, дерево-рогатину, с любопытством заглянул в простодушные голубые глазки Соколова.

– Да неужели?

– Представьте себе. Таите что-то, убеждён. Голову готов положить на плаху, как говаривали в старину.

– Таить можно не только плохое, – мягко заметил Лорка.

– Верно! Но почему бы вам не поделиться со мной – хорошим или плохим, какая разница? – Соколов говорил просительно, даже заискивающе. – Любая тайна – тяжесть на душе. Откройтесь, и легче будет.

– Экий вы дипломат, Александр Сергеевич.

Соколов грустно взглянул на него.

– Уж какой я дипломат, – он достал большой платок и аккуратно вытер лицо и шею, – эксперт. Да ещё профессиональный.

Глава 8

Сначала Лорка хотел договориться о встрече с Эллой заранее, но, хорошенько подумав, отказался от этой мысли. Конечно же Элла начнёт гадать, зачем Федору понадобилась эта встреча, выберет для себя определённую роль и будет её разыгрывать с таким увлечением и искренностью, что разобраться, где правда, а где вымысел, будет совершенно невозможно.

А «случайно» встретиться с Эллой было совсем не трудно. Она жёстко выдерживала трудовую дисциплину, заканчивая свой рабочий день в один и тот же час. И все-таки встреча едва не сорвалась. Хотя Лорка заблаговременно подошёл к институту энергопроблем, его отвлёк разговором знакомый, и Федор заметил Эллу в самый последний момент, когда она уже скрывалась за поворотом аллеи. Но узнал её Лорка сразу: тонкая точёная фигура, туго обтянутая мягкой тканью, небольшая голова, гордо посаженная на длинную шею, лёгкая походка, которую вовсе не портила едва уловимая нарочитость движений бёдер и кистей рук. Походка у Эллы, как и многое другое, была глубоко продумана, многократно примерена и тщательно отрепетирована.

Лорка извинился перед знакомым, прибавил шагу, легко догнал её и, поравнявшись, сказал приветливо:

– Здравствуй, Элла.

– Лорка! – Она привычно, ослепительно улыбнулась. – Рада тебя видеть.

Наверное, она и правда была рада встретить его. Их связывали добрые отношения, что было совершенно естественно, ведь речь шла об отношениях с женой товарища по космической работе.

У Эллы были нежные, но определённые, будто выгравированные черты лица, большие удлинённые глаза, тонкие брови. В пышных вьющихся каштановых волосах – крупный изумруд, привезённый со Стикса, – подарок Игоря. Лорка невольно задержал на нем взгляд. Элла сразу заметила это и погрустнела.

– Вот так, Федор, – сказала она философски-меланхолично своим хорошо поставленным голосом. И легко коснулась густо-зеленого камня кончиками длинных пальцев. Как и все движения Эллы, это движение рукой было законченно, изящно и чуточку нарочито.

Лорка подумал, что если он сейчас заговорит об Игоре, то скорее всего Элла продолжит развивать философско-меланхоличную линию, ей нравилась эта роль – об этом красноречиво говорил зелёный камень, и откровенности не получится. Поэтому он отложил разговор и попросил:

– Можно я провожу тебя?

Почти не поворачивая головы, она провела по нему взглядом.

– Проводи.

– Может быть, перекусим?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.