# За гранью грань

Ольга Викторовна Романовская

Дария дорого поплатилась за сострадание. Человек, которого она спасла от мучительной смерти, похитил ее и перенес в жестокий мир, где каждый пытается использовать девушку в своих интересах. Кого-то привлекает ее красота, кого-то – сила. Как Дарии разобраться, кто друг, а кто враг, истинна ли любовь и что делать с просыпающейся чувственностью?..

## Глава 1

Светлые… Мне порой казалось, будто это ирония, злая усмешка судьбы. Не могут быть светлыми люди, подобные моим братьям. Может, я слишком чувствительна, может, глупая, но вид корчившихся на крюке темных не вызывал удовлетворения. Наоборот, я их жалела, что категорически запрещалось делать. Именно поэтому старалась уходить в горы в дни казней. Там хорошо, птицы, травы… А еще не слышно криков. Они разрывали душу на мелкие кусочки, заставляли закрывать уши, но и тогда в памяти долго звучала чья-то предсмертная агония. Жуткий обычай! Какие бы злодейства не совершили темные, никто не заслуживал такой смерти.

И ошейники… Механизмы боли, они истирали кожу до костей. Как целитель, я видела увечья, наносимые такими ошейниками. У трупов: увы, долго темные в плену не жили. Почти все они пытались сбежать, и охранные чары приводили в действие ошейник. Тот не только блокировал в теле токи магии, но и запускал свои. С помощью них людей превращали в покорных марионеток. Кто не соглашался, сопротивлялся, корчился на полу в агонии. А вы говорите – светлые! Порой я ненавидела отца и дядю, особенно дядю: именно он творил правосудие. Да, темные убивали, да, они ненавидели нас, ненавидели люто, даже перед смертью посылая проклятия, но и мы ведь не лучше.

«Тебя всего восемнадцать, ты еще юна, много не понимаешь». Может быть, поэтому молчала и не вмешивалась. Старательно закрывала глаза на развлечения родных и старалась не бывать в городе. Зато туда ходила сестра. Алексия три года назад окончила полный курс обучения и успела набраться опыта в боевых вылазках. Она не целитель, как я, а полноправная стихийница. Высокая, стройная, с вьющимися пшеничными волосами и изумительным голосом. Настоящая светлая, какими обычно нас рисует людское воображение. Я на нее очень похожа, только чуть ниже и глаза не зеленые, а карие, как у матери.

Помнится, в детстве могла часами смотреть, как Алексия играет с огнем. Он, будто пес, лизал ее руки и покорно принимал любую форму. Хотела сестра – перед ней дракон, хотела – огонь венчиком обнимет голову. Потом выяснилось, Алексия умеет не только развлекать младшую сестру, но и убивать. Отец как-то с гордостью обмолвился о сожженном замке темных. Я тогда убежала вся в слезах и долго не могла простить сестру. Умом понимала, темные – сплошь убийцы, но сердцем жалела. Там же женщины, дети… В ответ темные вырезали два города и соорудили запруду из человеческих тел. Даже в зеркале смотрелось жутко, а ведь я привыкла к крови: нельзя целителю ее бояться. Вот и как после этого?..

В плен темные попадали редко: предпочитали смерть бесчестию. Добывали их обычно не в бою, а хитростью. Устраивали ловушки, вмешивались в сеть порталов, искажая настройки, чтобы те не сработали или выкинули не там. Брали не всех, а тех, кто мог что-то рассказать. Ради этого и пытали, но темные, они молчуны, вот и гибли на крюках. Любой мог подойти, плюнуть, ударить, подразнить водой. Алексия же и вовсе могла читать, пока на солнце испускал дух какой-нибудь темный. Каюсь, некоторых я поила: большего не могла, прознали бы и наказали. Крадучись, будто вор, пробиралась на кухню, наполняла тыквенную флягу и несла во двор. Темные отказывались, и я вливала влагу насильно, частенько рискуя пальцами. Да что там пальцами – собственной жизнью! Проклятие – далеко не самое страшное, чем мог наградить маг, стоящий одной ногой в небытие. Спасали ошейники – изобретение светлых, которым все гордились, а я презирала. Как лекарь, не могла восхищаться сломанными костями, выдранным мясом и кровоподтеками.

В тот день я перебирала собранные накануне травы. Что-то нужно измельчить, что-то пустить на вытяжки, что-то повесить в темный уголок. Холщовая котомка валялась на кровати, а сами травы лежали на столе, на чистом полотне.

Визит Алексии застал врасплох. Я полагала, она в городе, у подруги. Саму меня в Вердейл не тянуло: слишком шумно и грязно. Меня и не звали, знали, Дария нелюдимая, все веселье испортит. И то правда, какой от меня прок девичьей компании? Там ведь все о парнях да моде щебетали, а я в этом не разбиралась. Нет, вовсе не потому, что презирала, просто нельзя дочери магистра думать о разных пустяках, когда в лазарете есть раненые. Вот и развлекалась, читая им книги и пересказывая последние новости, пока меняла повязки. Порой я завидовала беззаботным девушкам из Вердейла. Они никогда не видели смерти, им не приходилось никому закрывать глаза. И не только темным, скольких светлых я проводила в последний путь! И ничем не смогла помочь, хотя очень старалась. Но что могла восемнадцатилетняя соплюшка! Я мечтала когда-нибудь победить смерть и сделать всех счастливыми. Когда-нибудь – это когда кончится бесконечная война, в которой добро со злом сплелись в единый клубок.

– Дария, – рука сестры легла на плечо, заставив вздрогнуть, – можешь зайти ко мне?

Алексия выглядела встревоженной и отчего-то отводила глаза. Помедлив, она добавила:

– Только никому не говори, слово дай!

Заинтригованная, я пообещала и, по настоянию сестры прихватив сумку с набором целителя, поспешила в комнату Алексии. Там меня поджидал сюрприз: на полу лежал мужчина. Окровавленный, в том самом смирительном ошейнике, со связанными руками. Темный, тут даже думать не надо. На вид – лет сорок, может, чуть младше. Волосы каштановые, обожженные солнцем. Судя по сохранившим цвет прядям, некогда они отливами цветом спелой сливы. Глаза, кажется, зеленые, но не такие, как у Алексии, а темнее. Правая кисть изрезана, дышит тяжело, нехорошо так. Судя по всему, сломаны ребра. А на пальце – кольцо. Значит, женат. Интересное кольцо, к слову, из белого золота с гравировкой. Снять бы, почитать. Темные для меня – непознанный мир, об обычаях только по книгам знаю, а тут такая возможность!

– Где ты его взяла? – я перевела взгляд на Алексию.

– В Сомнейской долине, – кинув на пол пыльную рубашку, ответила та. Только сейчас заметила, что сестра тоже ранена, но кто-то успел перевязать. – Сюда телепортом закинула. Он пощады попросил, я пожалела.

Изумленно уставилась на темного. Они никогда не просили пощады!

– Я сама ушам не поверила, – устало улыбнулась Алексия и потянулась к кувшину с водой. – Обычный бой. Наших шестеро, их трое. Этот, – она кивнула на темного, – храбро сражался, Гейла убил. Последний из своих остался. Я добить не смогла. Уже меч в живот вонзила, а он прохрипел: «Пощади!». Глянь, выживет ли. Если нет, ты целитель, знаешь, как безболезненно в вечное плаванье отправить.

– А потом ты его куда? – я склонилась над раненым, сканируя ауру. – В рабы или в бордель продашь?

Да, как ни противно, есть в Вердейле и такое заведение. По слухам, там практиковали разные извращения. Не светлые – обычные люди. Темные, к слову, подобные вещи тоже любили, даже намного хуже. У них, по рассказам, многие женщины до утра не доживали, а ласковы они только с женами. Помимо них есть наложницы – совместная собственность всех членов семьи. Жутко, одним словом.

– Наверное, себе оставлю, если отец не запретит. Он тихий, не дергался, когда ошейник надевала. А ведь они гордые.

Тоже верно. Странно все как-то, на ловушку похоже. Может, это лазутчик? Я присмотрелась к темному. Раньше никогда их не видела вблизи, только из окна, мельком. Те, кого привозили сюда для допроса, занимали какие-то ключевые посты или обладали важными знаниями. Разумеется, делиться ими они не желали и заканчивали дни на крюках. Вместе с кровью вытекала сила: другим способом из темных ее не забрать. Но все равно бесчеловечно. Впрочем, темные поступали с нами намного хуже. Судя по обрывкам разговоров, им доставляло удовольствие пытать. И неважно кого: животных или людей. Страшный жестокий мир! Даже не верилось, что там, за узкой полоской залива, течет мирная жизнь, нет боли, крови, проклятий. Как бы я хотела улететь туда, но не могла. Светлая – это долг. Маги обязаны защищать людей, чтобы они могли беззаботно веселиться, любить, рожать детей. Много веков, еще со времен Великого исхода, мы обосновались здесь, на излучине между морем и горами, чтобы стараться извести темное племя. И, кажется, преуспели: элементали утверждали, будто навсеев – так официально называли темных – рождалось меньше. Проверить мы не могли: не имели доступа в закрытый, замкнутый мир. Детей темные и вовсе прятали, только элементали и видели.

Наверное, долгие годы борьбы ожесточили нас. Иначе откуда азартный блеск в глазах Алексии при известии об очередной вылазке навсеев? Откуда злость в отце, когда тот выплевывает слова в глаза пленнику? И желание крови, смерти, оно тоже возникло не на пустом месте. Но я верю, когда-то все это закончится, и элементали воздуха унесут нас на широких покрывалах за залив, к людям, тем, кого мы так берегли.

Я убрала руку и вздохнула. Плох. Смотрит на меня затравленным взглядом. На дне плещется ненависть. Страшно, будто кладешь голову в пасть горного льва.

Аура рваная, но внутренней силы много. Только кровотечение с каждой минутой делало темного все слабее и приближало смерть. Повезло, что Алексия неглубоко вонзила меч, почти сразу выдернула, однако любое повреждение брюшной полости фатально. А тут еще другие раны, ожоги.

– Я должна вас осмотреть, я не причиню зла, – вкрадчиво обратилась к навсею, надеясь достучаться до разума. Сомневаюсь, будто послушает, но врачебная этика требует. – Успокойтесь и не сопротивляйся.

Ресницы у него длинные, брови такие густые… Темные совсем на нас не похожи, мы ведь все белокожие, высокие, тонкие. Нет, определенно, Алексия оставит, он такой необычный. Кожа смуглая, оливковая, волосы с необычным отливом: теперь видно, у висков, где новые отросли, глаза… Ой, да они с ободком! Только сейчас я заметила легкий ореол вокруг зрачка на тон темнее радужки. Мощный, широкоплечий. Губы тонкие, верхняя чуть приподнята. Подбородок квадратный – и с ямочкой. Едва заметной, но такой непривычной для лица убийцы.

– Дария! – сердито окликнула сестра. – Хватит пялиться, он мой.

По лицу темного пробежала гримаса презрения. Он прикрыл глаза, будто давая согласие на осмотр.

– Мне не нужен любовник, – чистая правда, – я просто никогда навсея близко не видела. А этот смирный. Подержи его руки, пожалуйста.

– На нем ошейник, колдовать не сможет.

Тем не менее, Алексия ухватила темного за запястья. Тот скривился от боли и со злостью пробормотал: «Ланга!». Мы для них ланги, они для нас навсеи.

Достав ножницы, которые всегда носила с собой, разрезала одежду темного. Пару минут молча смотрела, гадая, стоит ли лечить. Алексия тоже смотрела, но с иными целями: оценивала тело.

– Хорош, правда?

Алексия плотоядно улыбнулась.

– Не знаю, – покраснела я.

– Да брось, посмотри! Неужели неинтересно? – не унималась сестра.

Вот зачем, спрашивается? Развлечения – по части Алексии. Меня совсем не прельщала эта возня.

– Неинтересно, я на картинках видела, знаю, как что называется, – огрызнулась я и напомнила: – Он при смерти, а ты о постели думаешь! Лучше помоги на кровать уложить. Или, как собаку, на полу держать будешь?

Алексия устыдилась и отвела наконец-то взгляд от темного.

А тот смотрел на меня, нехорошо так смотрел. Будто это я его унизила! Даже обидно стало.

– Уйди, – попросила сестру, когда мы совместными усилиями устроили темного на кровати. – Ты его нервируешь, да и меня сбиваешь.

– Позовешь, – буркнула Алексия и неохотно удалилась.

Стоило захлопнуться двери, как я развила бурную деятельность. Разложила содержимое сумки на столике, нагрела воды, приготовила чистые бинты, освежила заклинания в голове. Темный же то ли ворчал, то ли постанывал. Когда я вновь склонилась над ним, увидела капельки пота у крыльев носа и плотно сжатые челюсти. Больно ему, очень больно, и не только телу, ауре.

– Верьте мне, – шепнула я и, помолчав, добавила: – Я не заберу силу.

После же… Вот недаром выставила Алексию, она бы руки оторвала. Любой бы на ее месте оторвал, но мне нужна помощь навсея, доступ к его магии. Без этого мои потуги вылечить не зайдут дальше кожи.

Щелкнул ошейник. Какой он тяжелый и как холодит пальцы! Будто металла на морозе коснулась. Под ошейником гематома. Быстро свела ее, окутав горло темного зеленоватым облачком. Заодно он поймет, что я лекарь, а не палач. Кажется, сообразил, или просто хитрый. Лежит, не двигается, подозрительно смотрит. А у меня руки дрожат. Ничего во мне, кроме целебной магии, нет, защититься в случае нападения не смогу. Метнется темный смазанной тенью, ударит ребром ладони по горлу – и все, мертва. Видела такое. Перед смертью навсеи частенько находили силы на последний бросок, вкладывая в него всю оставшуюся энергию. Но темный не спешил нападать, наблюдал. Видимо, не считал достойной траты последних крупиц жизненных сил.

Немного успокоившись и убеждая себя, ничего дурного, сняв ошейник, не делаю, приступила к лечению. Сначала осторожно перевязала, затем вскинула руки и зажмурилась.

– Глупая ланга, – донесся до меня сдавленный шепот раненого, – ты открылась.

Вздрогнула, сообразив, о чем он, но продолжила лечение. Краем глаза заметила черное облачко, однако заставила себя стоять, где стою. Он слаб, он не сумеет. А если нет? Не пожалеет: темным незнакомо это чувство. Облачко развеялось, едва коснувшись пальцев. Навсей застонал и закатил глаза. Я же, унимая дрожь, погрузилась в ауру темного. Она оказалась вязкой и дырявой, только успевай штопать. Взмокнув, закатала рукава и чуть ли не легла на раненого. Пальцы искали прорывы и зашивали. Губы непрерывно бормотали десятки заклятий. Надеюсь, сумею.

Прикосновение темного заставило дернуться и вернуться в вещественный мир. На память о невидимом щупальце осталась красноватая метка на щеке, будто высыпание.

– Ты открылась, – с усмешкой повторил навсей. – Но ты не маг.

Вот так заявление! От возмущения даже о собственной ауре забыла, а зря, темный до нее таки добрался. Пока только исследовал и черпал силы, но лиха беда начало. Я же, парализованная, не могла двигаться. Тело отказывалось подчиняться, даже дышала по приказу навсея.

Думала, убьет – нет, отпустил, втянул то самое черное облачко – свою вторую половину. И сразу побледнел, захрипел. Спрашивается, зачем так надрывался? Повязка на животе тут же взбухла от крови, вправленный перелом заново вспучился обломками кости. Терпеливо вылечила все снова и поднесла к губам питье – снотворное. Лучший союзник больного – отдых, но, мучаясь от боли, глаз не сомкнешь. Заодно во сне снова застегну ошейник, только бархотку проложу, чтобы уменьшить повреждения. Ток энергии это не изменит, а жизнь навсею облегчит.

Однако до сих пор качает! Никогда в меня еще не забирался чужой. У нас нет второй половины, так называемой на-ре, мы не вмешиваемся в естественный ход вещей, поэтому беспомощны перед темными без щитов.

Темный лежал пластом. Глаза закатились, дышит поверхностно. Испугавшись, преодолев дурноту, положила ладонь на грудь, выравнивая чужое сердцебиение. Навсей глухо застонал и глянул на меня помутневшим взглядом. Нет, так дело не пойдет, я не для того тебя лечила, чтобы ты умер!

– Зачем? – глухим шепотом спросил темный.

Лоб вспотел, жилы на шее взбухли, а повязка на животе поалела от крови. Плохо, очень плохо! Нагнувшись, фактически обняла навсея, вместе с ним дрожа и мучаясь от жара. Поневоле принюхалась: пот, гарь, вереск.

– Это я вас должна спросить: «Зачем?», – с укором пробормотала я, укачивая, как ребенка. Маленькая я – такого большого его. – Ну не смогла бы ваша на-ре меня подчинить или убить, только зря себя мучаете. Умереть хотите?

Злость ушла с лица темного, ее сменили растерянность и усталость. Неужели тоже открылся, неужели убрал колючки? Наверняка понял, что я делаю: забираю часть испорченной энергии, заменяя чистой, свежей. После такого тошнит, а если переборщишь, сляжешь. Но иного способа спасти навсея нет, он умрет, лечи я его обычными средствами.

– Хочу, – согласился темный и облизал пересохшие губы.

Рука дрогнула, пальцы сжались – судорога. Тихо, тихо, сейчас сниму!

Ранения в живот – самые страшные, хуже только в бедро и в горло. Да, именно в брюшную полость, а не в грудь: множественные внутренние кровоизлияния и повреждения кучи органов. Повезло, что Алексия не проткнула насквозь. А ведь у навсея и другие ранения имеются, те же магические.

– Тогда пощады зачем просили?

Я удивленно уставилась в зеленые глаза с болотным ободком. Какие же у него длинные ресницы! Густые, иссиня-черные, даже завидно. Понятно, почему сестра, вопреки правилам, принесла, только жалко мне навсея. Это не тот народ, чтобы смириться, стерпеть, подчиниться. Значит, унижения и наказания. Может, себе забрать? Сестра ведь его к близости принуждать станет. Мерзко, мерзко это! А так спокойно выздоровеет, может, разговорить сумею. Останавливали две вещи: гнев Алексии и опыты мэтра Дорна. Учитель замучает несчастного, проверяя, как сворачивается кровь, заживают раны, восприимчив ли навсей к разного рода заклинаниям и ядам. Спасибо, не препарирует!

Темный промолчал и отвернулся. Неужели Алексия солгала? Или сказал в минуту слабости, а теперь сожалеет?

– Дышать легче? – переложив темного на подушки, заботливо спросила я.

– Да, – сдавленно ответил он, изловчившись, приподнял голову и требовательно спросил: – Зачем? Ланге нужна игрушка?

Щеки зарделись.

– Не тебе ведь.

Показалось, или по губам навсея мелькнула усмешка?

Вздрогнула, когда его пальцы отыскали мои. Темный держал слабо, но руки не вырывала, словно загипнотизированная, смотрела на черные вены под кожей. Неужели умрет? Умирающие часто просят подержать их за руку. Не удержавшись, провела ладонью над пальцами, убирая порезы.

– Глупая ланга! – уже устало повторил навсей. – Наклонись и не двигайся.

Что он задумал? Нахмурившись, осталась сидеть, как была, но темный настойчиво повторил просьбу.

– Ланга боится меня? – На пороге смерти, а все туда же! – Я слаб, ты же видишь.

И я рискнула, наклонилась, чтобы утонуть в черном облаке на-ре. На этот раз меня ощупывали, вернее, не меня, а мое сознание. Щекотно! Я не сопротивлялась: понимала, зачем это навсею, поэтому обошлось без боли. Наконец, темный закончил и втянул тень обратно. Его трясло; навсей не скрывал стонов. Казалось бы, мелочь, но показательно: мне можно видеть его слабость. Хотя, не спорю, есть моменты, когда уже не в силах терпеть. Те, во дворе, тоже кричали…

Видимо, доза снотворного оказалась мала, раз не действует.

Теперь челюсти навсея пришлось разжимать. Не потому, что сопротивлялся – боль не позволяла. Зато проглотил сам, сначала снотворное, потом обезболивающее. Ресницы дрогнули, с них упала слезинка. Это тоже от боли.

– Ничего, все будет хорошо, – ободрила я и взяла с туалетного столика Алексии ножницы, чтобы подрезать обожженные пряди.

Навсей что-то невнятно пробормотал и наконец-то заснул. С облегчением вздохнув, занялась прической темного. Помыть бы его нормально, переодеть. Надо попросить у старшей горничной чистую ночную рубашку. И сиделку ему найти, чтобы мыла, кормила, горшок выносила.

В дверь робко постучались.

Вздрогнула и испуганно покосилась на спящего навсея. Найдет дядя, отец, двоюродные братья, убьют ведь, а я, грешным делом, успела за эти полчаса привязаться. Никогда не разговаривала и не трогала темного, интересно было бы расспросить о разных вещах. Да и жалко его. Наступил на горло собственной гордости и получил наказание хуже смерти. Пленных нужно уважать, пусть даже все считают иначе.

– Это я, – донесся через дверь приглушенный голос Алексии.

Щелкнул замок, и сестра вошла. Метнула быстрый взгляд сначала на меня, потом на навсея и отчего-то нахмурилась.

– Он мой, – четко обозначила свои права Алексия. – Рано тебе.

Только сейчас поняла, чем вызвала праведный гнев: посмела подстригать волосы. Ну Алексия, ну сестричка! Тебе ли не знать, что я с парнями даже не целуюсь, а ты решила, будто любовника заведу. Нет, кому рассказать – лишиться девственности с пленным навсеем! Представила себе и рассмеялась.

– Твой, даже не обсуждается.

Алексия кивнула, мышцы лица расслабились, но ненадолго.

– Идиотка малолетняя! – всплеснула руками сестра, заметив валявшийся на полу ошейник.

Густо покраснела, не находя слов оправдания. А сестра бесновалась, читая лекцию на тему безопасности.

Ошейник вновь сдавил горло навсея. Алексия не пощадила беднягу, установила максимальный контроль, а меня вытолкала взашей, обозвав безмозглой девчонкой.

* * *

Навсей медленно, но верно шел на поправку. Я навещала его, к вящему неудовольствию отца, который полагал, место темного за десятью замками под охраной магов-стихийников. Алексии пришлось выдержать нешуточный бой за право оставить себе такого слугу. Разумеется, она ни словом не обмолвилась о постельных предпочтениях: любовника-темного отец бы убил. Он и на слугу-то смотрел с подозрением, лично проверил ошейник и чары и выставил кучу ограничений. К примеру, как только верхняя серебряная полоса на ошейнике начнет светиться, сигнализируя о возросшей силе навсея, ходить к нему мне запретят, а самого темного подвергнут крайне неприятной процедуре частичного лишения дара. Проводить ее могут только магистры и то собравшись все разом.

Двоюродные братья оказались догадливее отца и быстро поняли, каковы планы Алексии. Они подначивали ее разными пошлыми шуточками, советовали не вестись на «смазливое личико, скрывающее гнилое нутро», а если уж так хочется именно этого мужчину, провести ритуал отъема силы. Не знаю почему, но Алексия на это не пошла, хотя тогда навсей стал бы абсолютно безопасен. Она и влечение к нему опровергала, будто не при мне пожирала темного глазами. Дошло до того, что попросила освидетельствовать на предмет мужской силы. Смутившись, попыталась отказаться, на что получила отповедь: это тоже вопрос здоровья. В итоге, сгорая от стыда, откинула одеяло и глянула на место пониже живота. Навсей находился в сознании, прекрасно все видел и слышал, но ничем, кроме брезгливой гримасы, недовольства не выказывал.

Картинки рисовали детородный орган несколько иначе. Во-первых, сверху он зарос волосами – жесткими, черными. Во-вторых, яички я представляла несколько меньше и уж никак не в виде мохнатого нечто. В-третьих, сам орган заканчивался… Словом, неприлично он заканчивался, провокационно. И мне предстояло все это ощупать. М-да!

Видя мое смущение, сестра усмехнулась:

– В первый раз видишь? А еще лекарь! Хочешь, покажу, что где?

Промолчала и, вздохнув, положила ладонь на основание органа, и не просто так, а особым образом – пальцами вниз. В итоге накрыла примерно две трети. Большой, но в книгах пишут, больше бывает. Напряженный. Нет, не орган – живот у навсея. Опасается за мужскую честь? Ох, я гораздо больше боюсь, пальцы дрожат, едва-едва касаюсь. Эх, надо было у трупа глянуть, когда мэтр Дорн предлагал. А я стушевалась. Зато теперь как маков цвет. Ладно, представлю, будто это другое место. Нога, скажем. Если не смотреть, а только щупать, выдержу. Нет, надо смотреть, иначе кожных заболеваний не замечу.

Ох, узнает матушка, уши надерет! Несовершеннолетняя девица щупает половозрелого голого мужчину! Мама и так не одобряла мое тесное общение с больными противоположного пола, а тут и вовсе темный – существо в высшей степени порочное, наверное, поэтому и привлекательное. Для сестры. А мне – интересное с научной точки зрения.

– Ну? – поторопила Алексия. – Повреждения есть? Болел чем-нибудь?

Вздохнула и, выбросив из головы посторонние мысли, занялась осмотром. На вид – здоровый, по ауре тоже. Глянула украдкой в лицо темного и обомлела: ему приятно! Тут же отдернула руку, вспомнив об особенностях мужского организма. К счастью, обошлось без демонстрации боевого состояния, но все равно неприятно. Будто темный – животное.

Затем мы осторожно перевернули навсея на бок: на живот нельзя. Темный уже не молчал, а проклинал, шипел, но Алексия с помощью ошейника контролировала все действия. Я лекарь, мне сказали осмотреть, я и смотрю.

Огласила результаты:

– Здоровый.

На сестру старалась не смотреть: стыдно. И перед навсеем тоже. Зато теперь точно знаю, никогда больше подобный осмотр не повторю.

Алексия просияла, навсей, кажется, выругался. Я бы тоже не обрадовалась. Темный, навсей… Как его зовут-то?

– Геральт, – с готовностью сообщила сестра. – Фамилии, происхождения не сказал.

– Алексия, у него жена, дети, наверное… – ничего не могла с собой поделать, мысль о дальнейшем использовании темного вызывала брезгливое отторжение. И это моя сестра! – Оставь его в покое, давай, я тебе травяной чай пропишу? Ты успокоишься, потом встретишь достойного человека, и все будет.

– У меня давно есть, – с гордостью возразила Алексия. – И да, я его хочу. Хочу, Дария, могу сто раз повторить, не ханжа.

Скривилась. Неужели Алексия такая распущенная? Как темная! Навсеи развратны, любят грязь, извращения, даже гаремы заводят, где делают с девицами то, после чего самой себе в глаза не взглянешь. Но сестра-то девушка порядочная, светлая, умная, воспитанная – и вдруг заводит раба-любовника. Не понимаю! Чем может вон то под одеялом привлекать? На вид будто личинка.

– Надо же, не одобряешь! – Геральт с интересом посматривал на меня. – Светлая до мозга костей.

Он выплюнул это, будто оскорбление. Промолчала и под надуманным предлогом ушла. Больше я в комнату навсея – а поселили его на служебном этаже, прямо под покоями сестры – не входила. Слышала, будто Алексия действительно с Геральтом спала, но сестра взрослая, я ей не указ. Если уж отец и дядя не возражают, все в порядке. Видимо, я слишком мала, не понимаю. Пару раз порывалась спросить у матери, но не решалась. В книгах же ответа не нашла, там только процесс описывался. Коротко, но мне хватило, чтобы укрепиться во мнении о гадливости подобного занятия без любви. С ней – другое дело, и не больно, и, наверное, не о слизняке между мужских ног думаешь. Во всяком случае, кузина заверяла, что неприятных ощущений не испытывает, наоборот, очень хорошо.


Дни тянулись буднично. Я привыкла. Может, кто-то и считает, будто светлые целыми сутками танцуют, поют и веселятся, но это не так. У нас ведь фактически форт, замок, даже стены приучают к суровости. И Вердейл – город небольшой, ничем особым похвастаться не может. Обычный такой провинциальный городок с ярмаркой по воскресеньям. Собственно, туда я и направилась: хотела прикупить лент для рукоделия, полакомиться леденцовыми петушками, попробовать себя в людских забавах. Тут мне даже хитрить не надо: не смогу ни волну на воде поймать, ни канат невидимой нитью к столбу привязать. Местные жители это знали, поэтому и брали в свои команды. Других магов-то не жаловали: жульничали.

В честь ярмарки город украсился бумажными фонариками: синими, желтыми, красными. Окна радовали глаз гирляндами искусственных цветов. Настоящими, сотворенными магами, розами оплетали легкие арки из лозы, и влюбленные парочки охотно целовались под ними, не боясь косых взглядов.

Надев легкое розовое платье с лимонным пояском, я выпорхнула за ворота. Одна, без подруг, без Алексии. Не до меня теперь сестре, у нее же навсей. Ума ни приложу, как она его заставила, сломила. Темные гордые, не иначе, зельем опоила. Зато к завтраку Алексия выходила с неизменной довольной улыбкой.

Погода стояла чудная. Припекало солнышко, пели птицы – лето, одним словом. Я не торопилась, спускаясь в город. Да и при всем желании не получится: лекарь – персона известная, каждый встречный поздоровается, доброго утра пожелает и совета спросит. Я терпеливо отвечала, хотя и не считала себя великим целителем. Вот мэтр Дорн – он да, и на войне был, и от холеры людей спасал, а я так, ученица. Подумаешь, лазарет, сращенные кости и прочие мелочи! Когда все под рукой, каждый сможет. Только тяжело физически, быстро устаешь, повозившись даже с одним. А каково с десятками? Но ничего, с годами стану сильнее.

Вердейл сразу подхватил в объятия, унес вместе с людским потоком к площади. Я не противилась: затем и пришла, чтобы на людей посмотреть, последние сплетни послушать.

А вот и шатры актеров. Не удержавшись, свернула к ним, поглазеть на ряженых. Разыгрывали традиционную для здешних мест комедию об отце, не желавшем благословлять брак влюбленных. Но те не сдавались, не накладывали на себя руки, а шли к намеченной цели. По традиции, актеры надевали яркие гротескные маски и соревновались друг с другом в яркости костюмов. Хохотала, наблюдая за проделками переодетого нотариусом жениха. Актер так потешно хмурился и строил рожи.

– Дария?

Вздрогнула и обернулась на голос. За спиной стоял человек в сером плаще. Несмотря на жаркий день, незнакомец не спешил разоблачаться, наоборот, кутался в ткань, будто мерз. Я нахмурилась. Странно это. Наши от людей не хоронятся, а тут словно наемный убийца. Сердце екнуло. Рука нащупала и сжала призывный медальон.

– Не надо, – в голосе сквозила улыбка, – я не причиню зла.

– Пока не причиню, – подчеркнул незнакомец и предложил: – Прогуляемся?

По этой усмешке, по тембру голоса, прорвавшемуся сквозь звуковую иллюзию, догадалась, кто передо мной. Испуганно огляделась, гадая, стоит ли прямо сейчас затеряться в толпе, либо остаться и узнать, что же от меня нужно Геральту. Ума ни приложу, как он выбрался за ворота. Пленных из замка не выпускают, внешний контур замкнут, ошейник непременно среагирует.

– Не привлекай внимания, – посоветовал Геральт и протянул за руку.

Я испуганно отшатнулась и тут же оказалась тесно прижата к темному. От него пахло кровью – запах резко ударил в нос, будто бы вскрылись раны. Но нет, готова поклясться, Геральт пышет здоровьем. Неужели кого-то убил? Но ошейник?.. Будто в продолжение моих мыслей, темный наклонился и потребовал снять символ рабства.

– Ты знаешь как, и это сделаешь.

Замычала и замотала головой. Палец Геральта надавил на губу, и он настойчиво повторил просьбу. Вокруг люди, шумный праздник, а ему плевать. Где же стражники, почему они не спешат водворить беглого на место?

– Хорошо, – прошипел Геральт, убедившись, что я не намерена помогать, – сделаем после. Магия сама иссякнет, лишившись подпитки.

Темный убрал ладонь ото рта и потащил прочь, к берегу, уступами спускавшемуся к заливу. Я всячески сопротивлялась, в ужасе сообразив, что не могу кричать. Совсем! Горло будто льдом сковало.

Мы верили, ошейник полностью блокирует магию навсеев, причиняя нестерпимую боль при попытке банально потянуться к источнику, тут же темный спокойно воспользовался неким заклинанием. Когда? Как? Я ничего не почувствовала и не заметила.

За меня попытался заступиться какой-то парень, но темный только взглянул, и горожанин поспешил пройти мимо. Остальным же и дела не было. Все так же взрывались хохотом зрители комедии, кричали разносчики кренделей, стремились переиграть друг друга дуделки и рожки. Шум и суета ярмарки сыграли на руку темному, и он беспрепятственно выбрался из города.

Мы свернули с дороги и направлялись прямиком к морю, куда бы не долетели отголоски веселья.

Осознав, что сопротивление бесполезно, покорно плелась за навсеем. В конце концов, это территория светлых, ничего плохого не случится, скоро уже подоспеют сестра, браться. Каких-то пара минут: я успела дернуть за медальон. Геральта скрутят и жестоко накажут. Представляю, как разъярятся отец и дядя, какую взбучку устроят Алексии! И поделом, старые правила недаром писаны: не приводи врага в свой дом.

– На-ре, – снисходительно улыбаясь, произнес Геральт. Будто бы это что-то проясняло! – Ты маленькая, глупая, позволила установить связь. Теперь я могу пользоваться чужой энергией за неимением доступа к своей.

Замотала головой, прислушиваясь к собственным ощущениям. Да ну, бред какой-то! Невозможно не чувствовать чужого, значит, навсей блефует. Все это тут же высказала ему в лицо. Геральт сипло рассмеялся и, обжигая дыханием, прошептал:

– Нельзя быть такой невеждой. Может, до твоей энергии я и не добрался, зато забираю все то, что отдают тебе. Все эти колечки, медальончики и прочее, они ведь не для красоты. Так папочка и мамочка защищают дочурку, позволяют той колдовать, черпая энергию из общего магического поля. А ты мне дала ключик к этому бесконечному источнику. Тяжело жить за счет чужой энергии, но ведь мы это исправим, верно?

Остановившись, он ухватил меня за подбородок и вновь, надавив, погладил большим пальцем по губам. Странное ощущение: немного щекотно и будто жгучим перцем по коже прошлись. Не противно, хотя должно быть. Широко распахнув глаза, я смотрела на Геральта, а он странно улыбался из-под капюшона. Готова поклясться, глаза у него светились, как у кошки.

– Нравятся ошейники? – пальцы навсея легли на шею, заставив сжаться. Неужели задушит? – Светлые девочки с грязными мыслями!

Темные они и есть темные! Пошлые, мерзкие и… как оказалось, непредсказуемые.

Геральт сдавил горло и отпустил, чтобы крепко зафиксировать запястья и выкрикнуть непонятное слово, напоминавшее гортанный сигнал к атаке. Воздух будто сгустился и начал пощипывать кожу, как случалось, когда братья залезали в энергетическое хранилище. В него «загружали» всю свободную энергию, в том числе, забранную у пленников, и любой член семьи в трудную минуту мог им воспользоваться.

Виски сжало железным обручем. Мне стало плохо, так плохо, что подкосились ноги, и я рухнула на землю. Тело сотрясали судороги. Геральт навис надо мной, как жрец над жертвой, только ножа не хватало, и глумливо улыбался. Контуры навсея начали расплываться. Кажется, от него отделилось на-ре, та самая вторая сущность, и накрыла меня. Тело пронзили невидимые иглы, кости сдавила невиданная сила. Я не могла пошевелиться, даже толком дышать. Зрение медленно изменяло, и вот на смену дню пришла тьма. Потом пропал слух. Последним ушло осязание, я будто провалилось в безвременье. Наверное, умерла – глупо, бесславно, сгорев от забранной Геральтом из хранилища силы. Ее оказалось слишком много, чтобы я смогла выдержать: навсей использовал меня в качестве проводника.

Последней мыслью стало воспоминание о родителях и Алексии. Какими бы они ни были, я их любила.

## Глава 2

Я очнулась от холода. Сначала решила, будто попала в загробный мир, тот самый легендарный, в который никто на словах не верил, но все внутри боялись, но потом сообразила: души ничего не чувствуют. Значит, жива. Или мы ничего не знаем о мироздании.

Все тело ломило, ладони горели, тяжелые веки не желали разлипаться.

С трудом пошевелила пальцами. Кажется, подо мной камень. Гладкий камень. А еще какая-то жесткая ткань. Странно, берег не скалистый, а уж ковру – та ткань, безусловно, ковер с коротким ворсом – на улице точно не откуда взяться. В замке тоже нет подобных вещей. Где же я тогда?

Преодолев боль, разлепила глаза. Оказалось, я лежу на лестнице. И не обычной, деревянной, а мраморной. Подо мной действительно ковер – практически гладкий, зеленый. Чтобы не сползал вниз, он крепился к лестнице специальными бронзовыми штырями, продетыми через парные кольца, ввинченные в камень. Рядом с левой рукой как раз такое кольцо.

Дуло от окна. Оно распахнуто настежь. Что за ним, не видела, только слышала: пели птицы, шелестела листва.

Еще взгляд выхватил странную деревянную решетку под окном. Она скрывала странный короб, от которого разбегались по стене и уходили в пол не менее странные трубы. По виду на водопровод похоже, но зачем на лестнице водопровод?

Попыталась сесть. Это далось с трудом и не с первого раза. Потирая виски, раздираемые страшной головной болью, я прислонилась к металлическим перилам.

Итак, внизу – межэтажная лестничная площадка. Наверху, кажется, еще одна. Всего пролетов восемь, значит, в доме четыре этажа. Не замок, но и не особняк. В Вердейле нет домов выше трех этажей: слишком дорого. Значит, я попала за море. Но откуда тогда цветочки на потолке – живописная гирлянда на бежевом фоне. Никогда таких не видела. И стены не каменные, не панелями облицованы, а цветные, бежевые. Кажется, это штукатурка. Определенно, в людских землях так не строят. Тогда где я? У темных? Тем более нет. Они живут в угрюмых замках, а тут в окно целый отряд без труда влезет. И стекла такие огромные, прозрачные. У нас переплеты мелкие, а мир через них видится в сиреневом цвете: стекла искажают из-за примеси марганца.

Оглядела себя: вдруг тоже изменилась? Вроде, нет, только все руки в синяках, а платье порвано и в грязи. Оставалось только понять, где навсей и что он со мной сделал.

– Очнулась?

Вздрогнула и вцепилась в перила. Пошарила рукой на груди и обомлела. Медальон, его не было!

– Собственно, добро пожаловать! – с издевкой приветствовал Геральт. Судя по всему, он стоял этажом выше.

– Куда? – испуганно поинтересовалась я и задрала голову. Нет, не видно.

– Ко мне домой, – рассмеялся навсей. – Тебе здесь понравится, обещаю.

Что-то от этого «обещаю» жить расхотелось.

Геральт спускался медленно, видимо, чтобы нагнать еще большего страху, но достиг иного эффекта: недоумения. Даже ущипнула себя, чтобы понять, не сплю ли. Просто выглядел темный в высшей степени непривычно. Во-первых, на нем была непонятная обувь: подобие обрезанных по голени сапог на шнуровке. Начищенные до блеска, из гладкой черной кожи, они отражали солнечные блики. Определенно, не работа людских кустарей! Во-вторых, выше шли штаны из серого тонкого материала с продольной складкой. Хоть и свободные, они идеально сидели по фигуре. У пояса – два прорезных кармана. Сквозь специальные полоски ткани продернут ремень с простенькой пряжкой. Никаких волчьих голов – полукружье металла и язычок. В штаны заправлена рубашка с кармашком. Ворот ее не завязывался, вместо шнуровки пуговицы. Такие мелкие, что невольно пожалела мастериц, которые шили чудо-рубашку. Но это еще все – на манжетах поблескивали странные украшения, походившие на зажимы, только золотые, с камушками.

– Ну, чего уставилась? – невежливо прервал осмотр навсей.

Внешность его тоже претерпела изменения: побрился, постригся, избавился от «синяков» под глазами. А еще от Геральта приятно пахло. Чем, понять не могла, пестрая смесь ароматов. Работа парфюмера, а не простая вытяжка вереска или ириса. Странно, я полагала, мужчины не душатся.

– Аа-а, – с ленцой протянул Геральт, окинув презрительным взглядом, – вы ж до сих пор в бредни верите. Навсеи, замки, казематы, хлев… Увы, дорогая, мы живем совсем не там и совсем не так. Ланги, они такие наивные и отсталые, до сих пор паровое отопление не изобрели.

– Что? – изумленно переспросила я, окончательно перестав что-либо понимать.

Ошейник, кстати, Геральте уже снял, вместо него темнела повязка.

– Ничего! – передразнил темный и встал напротив меня. От его взгляда стало не по себе: будто сначала одежду снял, а потом плоть до костей. – Юбку задери.

– Зачем? – на всякий случай, прижала платье к коленям.

– Хочу посмотреть ноги, не кривые ли. Давай, или сделаю сам.

Разумеется, и не подумала подчиниться. Тогда навсей со смешком ухватил за талию, задрал юбки и ощупал до бедер. Я попыталась извернуться, дать ему коленом, но в итоге оказалась прижатой к перилам. Голова опасно запрокинулась, грозя падением.

– Ну, мне отпустить тебя?

Геральт поднял, как котенка. Мои ноги болтались над пустотой. Посмотрев вниз, поняла: отпустит, разобьюсь. Внизу мозаичный каменный пол, а лететь два с половиной этажа. Потолки в доме высокие, шансов выжить мало. Даже если вдруг, останусь калекой.

– Нет, – сдавленно пробормотала я и взмолилась: – Пощадите!

– Уже пощадил, раз здесь, – хмыкнул темный и поставил обратно на ступеньку. – Сестренке твоей не повезло, а вот ты все шансы имеешь.

– А Алексия, она где?

Догадываюсь, что мертва.

На глаза навернулись слезы. Почему я не стихийница? Тогда призвала бы силу и расправилась с самодовольным навсеем.

– Ублажает всех желающих из нашего рода, – равнодушно ответил Геральт. – Для иных целей непригодна.

– А я? – пискнула, не узнав собственного голоса.

Перед глазами вставали кошмары. О развлечениях навсеев ходили жуткие байки, это хуже пыток. Обычно девушка не доживала до утра.

– Посмотрим, – улыбнулся Геральт и знакомым жестом коснулся губ. – В любом случае, оставлю себе. Дальше только от тебя зависит. Можешь остаться игрушкой, можешь подняться до наложницы. Пока же тебя учить и учить.

– Чему учить и чем наложница лучше игрушки? – пока я не видела разницы.

– Увидишь! – рассмеялся темный. – Наложницы детей рожают – почетная и важная миссия. Я думаю, справишься. Здоровая, на мордочку симпатичная, покладистая. Сколько твой отец убил? Столько и родишь.

– Я не смогу столько! – ужаснулась я.

Действительно, не смогу, даже если каждый год. Это же сотни! Ну, полсотни точно. Я же от силы тридцать выношу и то, если организм справится. Вопреки всеобщему мнению, частые беременности не полезны.

– Значит, сколько сможешь, – равнодушно ответил Геральт и подчеркнул, видимо, желая, чтобы прониклась благодарностью: – Хоть и забрал ради этого, до совершеннолетия обожду. Но только с этим.

От намека, таившегося за этими словами, стало не по себе. Навсей между тем хлопнул в ладоши и велел кому-то вымыть и переодеть меня.

– Учить начну вечером, – предупредил темный.

Он глянул так, что поняла, вечер вряд ли переживу. В зеленых глазах плескались презрение и ненависть. Одно сжигало, другое замораживало. Оставалось только гадать, почему меня не убили во время перехода, не выпили всю жизнь и силу без остатка. Волновала и Алексия. Видимо, навсей хитростью заставил ослабить действие ошейника или… Закрыла лицо руками и завыла. Я сама виновата! Пожалела, проложила ткань – и убила сестру. Только сдается, погибла не только она.

– Страшно, ланга? – Геральт упивался моими терзаниями.

Похоже, он передумал уходить. Как же такое представление! Рука с перстнем-печаткой потянулась к щеке. Отшатнулась, но темный все равно ухватил за лицо и заставил смотреть себе в глаза. Нервно сглотнула, приготовившись к боли, однако ее не последовало. Навсей просто смотрел, гипнотизируя ледяными глазами. Мнимое спокойствие: я-то видела, как подергивается жилка на шее, как заострились скулы. Я сейчас олицетворяла всех светлых и, похоже, должна была ответить за погибших темных на нашем дворе.

– Симпатичная мордашка, – губы Геральта скривились в усмешке. – Напомни, сколько тебе лет?

– Восемнадцать, – слова застревали в горле.

– Люблю девочек. У них нежные, бархатные цветочки, одно удовольствие срывать. Тебе тоже понравится, жалостливая ланга. Только благодаря сочувствию и жива, – навсей отпустил, и я с облегчением перевела дух. Пусть ненадолго, но все же. – Но пальчики твои хорошо помню.

А вот это уже угроза, не оставлявшая сомнений в сути будущих развлечений. Ох, какие после этого дети? Живой бы остаться.

Пока Геральт занимался запугиванием, к нам подошла служанка в синем платье и белом переднике, лежавшем странными четкими складками. Волосы гладко зачесаны на затылок и собраны в пучок. У нас так не ходят. И губы не красят. Юбка не до полу, до лодыжек, из-под подола выглядывают тонкие, явно не шерстяные чулочки и туфельки с пряжками. Странная мода. Наши женщины носят платья свободного кроя на шнуровке, тут же все по фигуре, как застегивается, непонятно.

– Вот, – ткнул в меня пальцем темный.

Служанка стрельнула глазами. Показалось, или у нее с хозяином что-то есть? Ну да, навсей же, они неразборчивы в любовных связях. Наморщив носик, горничная презрительно выпятила нижнюю губу. Видимо, по ее мнению, я нечто жалкое и кошмарное.

– Сможешь привести в порядок?

Позабыв о страхе, обиженно фыркнула. Да, платье порвала, испачкала, но не уродина же! И неприлично, между прочим, обсуждать человека в его присутствии.

– Какие-нибудь особые пожелания?

Служанка достала из-под передника скрепленные тончайшей проволокой листы бумаги, в осьмушку обычного листа, и кусочек дерева, на поверку оказавшийся пишущим грифелем.

– Пока нет. Просто вымыть, переодеть, причесать и привести к ужину. Можешь рассказать, куда она попала, а то дуреха не сообразила.

Горничная присела в реверансе и кивнула мне.

– Идемте, госпожа.

Опасливо косясь на скалившегося Геральта, которого, несомненно, забавляло происходящее, поплелась за служанкой наверх.

Ой, а на этажной площадке окно витражное! Не удержавшись, подошла, чтобы лучше рассмотреть рисунок: венок из роз. Служанка терпеливо ждала, со скучающим видом взирая на потолок.

– Это загородный дом… – горничная осеклась, видимо, не зная, можно ли называть фамилию и титул – Его милости, в общем. Тут парк красивый, погуляете. Дальше леса, где его милость охотится. До города тоже недалече, верхами к ночи добраться можно. Почтовый двор в Миредене, захотите письмецо родным отправить, через конюха нашего можно, только разрешения у его милости спросите.

Час от часу не легче! Какой парк, какой почтовый двор, какие леса для охоты? Навсей – граф? Это загородный дом? Разве темные не в родовых замках живут? Ничего не понимаю. Тут все другое, настолько другое, что даже у людских магов нет, тех, которые за заливом живут. Например, парк. Из окна я видела часть: ровные дорожки, стриженые деревья и кусты. А еще разные беседки, фонтаны. И все это – насколько хватало глаз. На горизонте никаких башен, все мирно, буднично. Дом опять-таки никак не защищен.

– Потом посмотрите, госпожа.

Похоже, горничной надоело ждать, и она потянула меня за рукав.

Отведенная мне комната оказалась шикарной. Стены обиты тканью в цветочек, светло, уютно, а на стене – картины. У нас вешали портреты, тут – разные виды и жанровые сценки. Мне досталась река с водяной мельницей и мальчик с собакой. Пол не каменный, деревянный, мебель – легкая, ажурная. Мне, привыкшей к прямым линиям, казались в диковинку все эти завитки и разноцветные вставки. Раскрыв рот, смотрела на кровать под пологом. На такой только принцессе спать! Покрывало шелковое, тоже с цветочками, на столбиках – фигурки детей.

Для чего шкафчик с мелкими ящиками и столешницей я не поняла. Горничная назвала его бюро. Потом сообразила: на нем пишут. Хихикнув, служанка показала занятное перо – трубочку, заключенную в футляр из ясеня. А потом и грифельный стержень, тоже внутри дерева. Его служанка назвала карандашом, а листы, скрепленные проволочкой, – блокнотом. Она смотрела на меня как на несмышленого ребенка, значит, все эти вещи привычны для мира навсеев. Если так, вынуждена признать, они намного умнее нас.

– А где же замок его милости? – воспользовавшись доброжелательностью горничной, продолжила расспросы.

– Какой замок? – нахмурилась та. – Нет у него никакого замка. Поместье и городской дом есть, замка точно нет.

Ничего не понимаю! Светлые ведь взрывали именно замки темных. Конечно! На голову в который раз снизошло озарение. Мы в другом мире, том мире, где темные живут, в нашем же только воюют. Понять бы зачем. Если так, я попала сюда через очень сложный портал. Он стационарный, а не самодельный, наверняка занимает целую комнату, как в святилищах. У Геральта с ним связь на уровне крови, иначе без настройки через миры не прыгнешь.

Сколько же еще тайн хранят навсеи? Оказалось, немало. И мылись они не в корыте, а в специальном бассейне, и слуги воду не носили, даже не грели магией, а просто поворачивали нужный рычажок.

От скорбных мыслей о горестной судьбе Алексии, да и своей собственной отвлекли баночки на полочках – разнообразные эфирные масла и странные субстанции, дававшие приятную пахучую пену.

Для мытья мне выдали не ветошь, а кусок прессованных водорослей, которые горничная назвала мочалкой. Хоть мыло оказалось знакомым, лавандовым. С удовольствием намылилась, окунулась в теплую воду… и разрыдалась. До этого внутренние переживания сдерживало любопытство, а теперь они вырвались наружу.

Алексия, бедная Алексия! Жива ли она еще, можно ли ей помочь? Может, если разрешу Геральту делать со мной разные непотребства, он сохранит сестре жизнь? Усмехнулась. Дурочка, он и так будет делать, далось навсею твое согласие! И сам, и с друзьями – или как там у темных принято? Одна надежда, Геральту нужны дети, и он просто изнасилует. Ничего, раз в год потерплю.

Снова всплыли в памяти скупые строки фолианта: «Темные столь безнравственны, желания их столь низменны, что невозможно представить. Они связывают пленниц и вступают с ними в близость всеми противными природе способами. Поговаривают, навсеев возбуждает вид крови, но, так или иначе, женщины после близости редко доживают до утра». Скоро я во всех подробностях узнаю все эти способы. Надеюсь, умру быстро. Пусть уж лучше сразу сильное кровотечение, чем мучения до рассвета.

Горестные мысли прервало покашливание служанки. Она принесла полотенце и чистую одежду. Взглянув на нее, пришла в замешательство. Как это надеть? Ничего знакомого.

– Или вам пеньюар подать? – щебетала горничная.

– Пень… что? Нет, не надо!

Мало ли, что за зверь такой.

В итоге меня одевала служанка, попутно называя предметы одежды. Сначала панталоны – нечто вроде нашего нижнего белья, только тоньше, длиннее и кружевом отделано. Потом корсет – конструкция из ткани, шнуровки и зашитых в ткань металлических пластин, которая утягивала талию, выпрямляла спину и приподнимала грудь, выставляя добрую половину на всеобщее обозрение. Затем чулки – тончайшие, шелковые, крепившиеся с помощью завязочек и крючочков к специальному поясу, выглядевшему крайне развратно: одно кружево. Далее – нижняя юбка из батиста, которую, казалось, поставь, будет стоять. Горничная обмолвилась, она накрахмаленная. И, наконец, голубое платье точно по фигуре с полукруглым вырезом и хвостом из складок на попе. По словам служанки, последняя мода. В качестве обуви выдали туфельки на среднем каблучке. Они оказались не в пример удобнее тех, в которых некогда танцевала на балах.

– Женские дни у вас когда? – без стеснения поинтересовалась горничная, зачесывая волосы на затылке. Похоже, распущенные тут не носят, а обязательно скрепляют шпильками и разными заколками. На моей голове и вовсе соорудили «ракушку».

Покраснела и промолчала.

– Мне нужно знать, когда вам пакетики принести, – настаивала служанка. – Опять-таки его милость спросит. В такие дни на обычном белье нельзя, да и может не захотеть его милость пачкаться, а так другую наложницу выберет.

– То есть она у него не одна? А как ее милость относится к такому… гарему?

Даже прислуга в курсе, что я не гостья, а постельное развлечение. Теперь понятно, отчего горничная свысока смотрела. Мерзко-то как!

– Не знаю, – пожала плечами служанка. – По-разному, когда больше, когда меньше. А ее милость подобные пустяки не волнуют.

– Вы ведь ланга, да, поэтому не понимаете, – девица снисходительно улыбнулась. – Это у вас жена для детей и постели, а у нас жена может в спальню ни разу не пустить, если супруг не достоин. И ни полслова муж возразить не может.

Ну и мир! Пока я решительно ничего не понимаю. Видимо, у навсеев общество иначе устроено. Жены детей не рожают, мужья первую ночь вымаливают и кучу наложниц имеют. Но, как послушать, это мы ущербные, а не темные. Серые, отсталые, достойные жалости.

– Ужин подают в восемь, – поставила в известность горничная.

А сейчас сколько? Солнца не видно, а без него время не определить. Оказалось, можно: навсеи умели изготавливать крошечные часы, только не с одной стрелкой, как у нас, а с двумя. Первая, короткая и толстая, показывала часы, вторая, длинная, – минуты. До восьми еще целых три часа.

Из комнаты меня не выпускали, заперли, поэтому вынуждено осматривала свои хоромы. Спальня, гардеробная, ванная. И везде – непонятные штучки. Дерни – откроется, поверни – потечет вода или нагреется металлическая пластина за деревянной решеткой – близняшка той, которую видела на лестнице. Теперь-то поняла, она обогревала жилище. И никаких каминов, печей!

Гардеробная оказалась пуста, только сиротливо висело коротенькое платье с запахом из атласа длиной по колено. Неужели и такое тут носят? Держалось оно за счет пояска.

И ни одной книги, даже пялец нет. Оставалось только смотреть в окно на ряды стриженых кустов и лабиринт аллей. Повторюсь, я не стихийница, а лекарь, то есть максимум огонь в камине зажечь умею. С такими способностями не сбежишь.

Время тянулось мучительно медленно, поэтому обрадовалась, когда в замке заворочался ключ, и вернулась горничная.

– Его милость приказали перед ужином надеть, – она протянула мне сверток. – Категорично приказали.

– То есть? – не поняла я.

– То есть проверит, – равнодушно ответила служанка и неожиданно снизошла до совета: – Вы не противьтесь, его милость наиграется, потом дети пойдут, вздохнете с облегчением.

– С чего ты взяла, будто он?.. – я густо покраснела.

Дожила, прислуга обсуждается со мной же, как меня будут насиловать!

– Наложница ведь. Странно, конечно, что его милость лангу в наложницы взял, с ними расправа недолгая. В любом случае, жить-то лучше, чем умирать, госпожа, – подмигнула горничная и будничным тоном, будто речь шла о покупке мяса на рынке, доложила: – Его милость велел передать, ваша сестра Алексия мертва.

Последняя надежда рухнула. Я упала на кровать и заревела. Так и пролежала оставшиеся два часа, оплакивая Алексию. Даже сверток не развернула. Плевать, что в нем, пусть навсей наказывает, хоть до смерти забьет.

Вновь заслышав скрежет ключа, даже не вздрогнула. Служанка несколько раз окликнула – головы не повернула. Так и лежала в обнимку с подушкой.

– Ну вот, всю прическу растрепали, глаза красные! – укоризненно причитала горничная, а во мне зрела злость.

По какому праву эта навсейка смеет меня трогать, надсмехаться, указывать? Кто она? Служанка? Так пусть и ведет себя соответственно. Откинула волосы с лица, села и велела мерзавке убираться вон.

– Может, я и наложница, но ты все равно прислуга.

– Я ваша горничная, госпожа Дария, – ничуть не смутилась нахалка и протянула носовой платок. Тоже необычный, как и все в этом мире, – абсолютно белый, с дорогущим кружевом по краям. У нас такие на свадьбу шили в качестве приданого. – Его милость просил вас опекать.

– То есть шпионить? – сникла я.

– Лечить, помогать, одевать, отвечать на вопросы. Вы ту вещь надели? – служанка ткнула пальцем в сверток.

Мотнула головой и, вспомнив об Алексии, снова уткнулась в подушку. Прежде бы ужаснулась обмолвленному вскользь «лечить», а теперь все равно.

Зашуршала бумага, и рядом со мной легло что-то темное. Любопытство взяло вверх, и я глянула на содержимое свертка – конструкцию из двух ремешков. Верхний расстегивался, а нижний крепился к нему заклепками. Чем-то уздечку напоминало.

– Это вместо панталон, – услужливо подсказала горничная и тактично предложила: – Я отвернусь, а вы наденьте.

Я – это? Щеки залились румянцем румянцев, вспомнился утренний разговор, когда Геральт тащил к берегу: «Нравятся ошейники?». Вот и расплата за горло навсея. Если узнает хоть кто-то, проклянут, из рода вычеркнут. Гадость, непотребство, пусть сам такое носит! Распалившись, швырнула конструкцию на пол.

– Его милость проверит, – напомнила горничная. – Господин очень не любит, когда не выполняют его распоряжения.

Я не пошевелилась, сгорая от возмущения и стыда. Предложить надеть подобную вещь девушке – непростительное оскорбление. Воистину, навсеи – извращенцы! Это не «пояс верности», это пояс похоти!

– Кожа мягкая, тонкой выделки, – уговаривала навсейка, любовно поглаживая предмет местного дамского туалета. – Не натрет, зато так возбуждает!

– Что делает? – не поняла я.

Меня одарили изумленным взглядом, каким смотрят на того, кто не умеет ходить.

– Как вы, бедные, размножаетесь-то и удовольствие получаете? – сочувственно вздохнула горничная, но тему замяла.

Я перевела дух, позволила себя умыть и заново причесать. Только расслабилась рано: служанка задрала юбки и насильно сдернула панталоны, даже вскрикнуть не успела. Попыталась вырвать белье из рук мерзавки, та только заученно повторяла: «Не могу отдать до утра, госпожа», а потом и вовсе ушла. Вместе с панталонами!

Выбор невелик: либо без белья вовсе, либо с поясом шлюхи. Подумав немного, обреченно позволила ремешкам коснуться нежной кожи.

– Ну, готова? – дверь распахнулась, и на пороге возник Геральт.

Он успел переодеться и теперь красовался зеленой рубашкой и светлыми штанами прежнего кроя. В наглухо застегнутом вороте блестела большая булавка с яшмой. Навсей окинул пунцовую меня пристальным взглядом. Следующий приказ поверг в оцепенение:

– Юбки задери.

Кажется, краснеть было больше некуда, но я покраснела. И онемела, даже язык отнялся. Геральт же, выждав для порядка, шагнул и безжалостно обнажил развратную вещицу. По губам навсея скользнула улыбка. Он погладил по попке и отодвинул ремешок между ног, чтобы… Ударила навсея по лодыжке. Тот зашипел, но палец убрал и вернул ремень на место.

– Долго придется учить, – констатировал Геральт. – Начнем со стеснительности. Пошли есть.

Что я могла? Покорно поплелась за ним, тайком поправляя ерзавший ремешок. А навсей наслаждался. Довольная улыбка не сходила с его лица.

– Нравится ошейник?

Он неожиданно остановился и обхватил за талию. От близости Геральта и сознания того, что он может взять силой в любой момент, стало страшно. Даже приятный запах, исходивший от темного, не успокаивал, наоборот, заставлял брыкаться.

– Дергаться будешь, когда насажу, – рыкнул навсей. – Запомни, здесь ты не дочка магистра Онекса, а пленная ланга. Наверное, понимаешь, как сильно мы вас любим?

Кивнула и сглотнула, встретившись в полными ненависти глазами Геральта. Точно так же он смотрел, когда я пришла его лечить. За доброту навсей отплатит кровью и унижением. Мелькнула мысль: наверное, Алексия издевалась? Как иначе она принудила спать с собой – только разными зельями. Мужчина при этом желал телом, но не головой. Еще один повод для ненависти.

Пальцы навсея разжались, и я с облегчением отпрянула. Сердце колотилось в горле, кончики пальцев онемели.

– А ты знаешь, что вовсе не светлая, ланга? – огорошил Геральт.

Взгляд его вновь стал холодным и чуть насмешливым. Приступ ярости прошел.

– А вы не темный? – с сомнением переспросила я.

К чему он клонит? Лихорадочно припомнила историю семьи и мотнула головой. Нет, мать родила меня от отца, тут и сомневаться не в чем. В роду у нас никто на той стороне не бывал, а те, кого насиловали темные, не возвращались. Мертвые навеки оставались в подземельях и на полях сражений. Мы до сих пор чтили память двоюродной бабки, которую, как Алексию, пустили по кругу. Раненую, прямо на горе трупов. Во всяком случае, так гласила легенда.

Геральт рассмеялся и непривычно ласковым жестом коснулся подбородка.

– Нет, милая, я темный. И то, чего ты так боишься, у меня есть. Мы обязательно все попробуем, медленно, не торопясь. Понравились трусики?

Мотнула головой. Жар снова прилил к щекам. Обсуждать подобные темы совсем не хотелось, но навсей не желал ее замять. Как ему объяснить, что женщине не пристало даже подруге говорить об этом?

– Так почему не нравятся, ланга? – Геральт ухватил за подбородок, заставив смотреть себе в глаза. – Ответишь, вспомню, как тебя зовут.

– Они… они ничего не скрывают, – закрыв глаза, пролепетала я.

Навсей стоял так близко, что ощущаю жар его тела. Меня колотило от ужаса и стеснения. Кажется, Геральт заметил, потому что по-хозяйски обвил рукой за талию, тесно-тесно прижав к надушенной рубашке. Горячий пряный аромат против воли проникал в ноздри, заполнял сознание. У нас мужчины не душились. Ох, кажется, мне от этого запаха под юбками жарко.

– Ты стесняешься собственного тела? – удивился Геральт. – И чужого тоже, – с усмешкой припомнил он лечение, заставив прокусить губу от стыда. – Наверняка никогда себя не ласкала и не рассматривала.

Не врут фолианты, темные поголовно извращенцы! Какая приличная девушка станет заниматься подобными вещами?! Я лекарь, приблизительно знаю, какое оно и где, и то по описаниям: картинки с этим только для борделей рисуют, – и довольно. Ласкают и рассматривают мужчины.

– Да-а, долго придется тебя учить! – протянул навсей. – Хотя бы возбудилась? Дай-ка проверю. Если холодная по этой части, даже связываться не стану.

Стойко вытерпела унижение. Сосредоточилась на перстне-печатке Геральта с графской короной. Раньше ее не было, точно помню. Значит, действительно граф. А от нас скрывал. Еще бы, его допрашивали бы тогда, дядя бы всю душу вытряс. А так пощада и Алексия.

Так и не дождавшись моей реакции, навсей раздосадованно протянул:

– Ладно, пошли есть. После пойдем ко мне учиться. Предохраняться сумеешь, или врача позвать, чтобы средство подобрал?

Вседержители, да что за мир-то такой, если грязное белье на всеобщее обозрение выставляют? Разумеется, я знала пару средств, но… Объяснять темному ничего не стала: не поймет, и кивнула. Тот удовлетворенно улыбнулся и чинно подставил локоть, будто только что не вел себя как последний завсегдатай борделя. Я даже не поверила, покосилась исподлобья и получила в ответ улыбку. Не оскал, не ухмылку, а выражение человеческой доброжелательности.

– Не веришь, Дария? – вкрадчиво поинтересовался навсей и успокаивающе погладил по руке. – Видишь, слово я держу, у тебя теперь есть имя. А имя – это показатель, находишь?

Стиснула губы и напомнила:

– Вы убили мою сестру.

Геральт прищурился и положил мою ладонь на свой локоть. Пришлось сжать и вообразить себя принцессой, попавшей в плен к злому колдуну. Так чинно только на балах вышагивали, а тут по лестнице.

Внутри царила мешанина чувств. С одной стороны, страшно, с другой, обуревала злость на навсея, с третьей – любопытно. Мир темных казался сошедшим с книжных страниц, в нем воплотились мечты об удобстве и уюте. Надо признать, загородный дом Геральта обставлен со вкусом, а парк легко затмит королевский. Я, правда, никогда за заливом не бывала, сужу с чужих слов.

– Тебе напомнить, что делала твоя сестра? – склонившись к самому уху, шепнул навсей. Дыхание обжигало холодом. – Ты, между прочим, принимала в этом участие. Зелье тоже варила для сестричкиного счастья?

Вспомнилась сцена осмотра, жадный взгляд Алексии, с которым она взирала на Геральта. Навсей запомнил. Темные ведь гордые, а тут унижение, обе должны поплатиться. Но почему в его доме? Гораздо проще развлечься в нашем мире. Словом, куча вопросов без ответов, и два самых главных: почему Геральт в свое время попросил пощады и что намерен со мной делать?

– Нет! – с возмущением выпалила я, представив, чем занималась Алексия на кухне. – Это противно природе.

Геральт улыбнулся и в который раз удивил.

– Я знаю. На-ре побывало в твоем разуме. Знаешь, – задумчиво протянул навсей, замерев на ступеньке; я едва не полетела вниз, лишь локоть Геральта уберег от падения, – только отвращение к желаниям сестры и спасло. Но с ошейником ты сглупила. Был бы сильнее, убил бы. Разум нужно беречь, ланга.

Больше мы на эту тему не говорили. Более того, навсей одарил вниманием, сделал своеобразный комплимент: «Это платье чрезвычайно идет к твоим зареванным глазам».

Столовая располагалась на первом этаже. По дороге успела свернуть шею, рассматривая лепнину холла, резьбу дверей и узор паркета. Немудрено, что днем я замерзла: лестница из чистого мрамора, белого, с темными прожилками. Слуги такие важные. Женщины все как моя горничная, кланяются, приседают перед Геральтом, мужчины в странной одинаковой одежде из облегающих брюк цвета палой листвы и «хвостатых» тесных куртках поверх белых рубашек.

– Это лакеи, – лениво пояснил навсей, кивнув на одного такого слугу. – На них ливрея, форма такая. Верх – сюртук, низ – лосины. На ногах – туфли. Экскурс в одежду продолжить, или горничную спросишь?

Подумала и попросила рассказать. Вроде, образованная, а чувствую себя полной дурой. Никаких сюртуков и лосин у нас и в помине нет, лакеев тоже.

Геральт скорчил страдальческое лицо и обогатил запас моих знаний брюками, ботинками, запонками, зажимом для галстука и прочими диковинками. Не стесняясь, доходчиво разобрал мой наряд. Спасибо, не показал.

И тут в мозгу кольнуло: я тут слушаю, раскрыв рот, доверчиво смотрю на темного, а моя сестра мертва.

По щеке сползла слезинка. Отвернулась и тихо расплакалась. Диковинный мир будто полинял, утратил привлекательность.

– Какие ж вы, ланги, дуры! – не обращая внимания на протесты в виде ударов по рукам, Геральт потащил через анфиладу комнат. – Одни постоянно ревут, другие мнят себя вершительницами правосудия. Умная бы мне глазки строила, лучше устроиться хотела, а ты!

– А я не навсейка, чтобы под мужиком о смерти близких забыть.

Не знаю, что нашло, но ответила зло, с вызовом. И Геральту понравилось! Он рассмеялся, отпустил и позволил самой войти в столовую. Она превзошла все ожидания: огромная, белая, мраморная, с камином и мозаичными вставками панно. Мое «Ах!» позабавило не только хозяина, но и слуг. А посуда! Серебро, фарфор! Даже трогать страшно.

– Прошу! – Геральт отодвинул стул с лировидной спинкой. – О еде не беспокойся, за тебя выберу я. В Мире воды так не готовят.

Мир воды – так вот как называют Умерру навсеи.

– А мы где? – спрашивать, так спрашивать, пока Геральт добрый. Кто знает, каким он станет вечером, когда начнет учить.

– В Веосе. Это королевство такое. Или ты мир имела в виду? Вот его не назову.

– Потому что я светлая? – без труда догадалась я.

Логично. Вдруг сбегу, расскажу своим, и благоденствию Веоса придет конец. Хотя странно, конечно, отчего у навсеев с детьми проблемы, если тут тишь да благодать. Физиологическое что-то? Но тот же Геральт здоров, не бесплоден, неужели жен завоевать не могут? По рассказам горничной, те очень независимы и капризны. Опять не сходится. Есть же наложницы, те точно отказать не могут. Однако факт остается фактом: темные превыше всего ценили потомство.

– Ты не светлая, Дария, – вино заструилось по стенкам бокала; один мне, другой – хозяину дома. – Ты ланга. Светлых в Мире воды нет, вы их всех истребили.

Я окаменела. Нет, это неправда, навсей лжет!

– Вы серые, – с напором повторил Геральт и насильно вложил в руку фужер, – а не светлые. Те тихие, безобидные и наивные. Это их и погубило. Они спасли лангов от нас, совместно выгнали из Мира воды, ненадолго, правда, и пали жертвой вероломства. Если все еще сомневаешься, светлая ли, вспомни крюки во дворе. Как, по-твоему, могут ли служители добра так казнить даже злейших врагов?

Вздохнула и низко опустила голову. С этим не поспоришь. Методы зверские, дикие, но не верилось, будто мы не светлые.

– Газета, ваша милость, – лакей протянул Геральту поднос с прошитыми листами. Приглядевшись, увидела рисунки и странные буквы, выведенные удивительно ровным рубленым почерком чернилами черного цвета. – Что-нибудь еще?

– Заказ уже доставили? – навсей отчего-то покосился на меня.

– Да, ваша милость.

– Отнесите ко мне в спальню, потом разберусь. Больше ничего, можно подавать первую перемену.

Лакей кивнул и с гордым видом удалился. Геральт же, отпив из бокала, углубился в чтение. Шелестя страницами, он то хмурился, то хмыкал. Я же медленными глотками пила вино и разглядывала газету. Чем больше смотрела, тем больше убеждалась, она не рукописная. Жаль, ничего прочесть не могла: языка не понимаю. А ведь мы с темными на одном говорим.

– Совсем забыл! – заметив мои мучения, Геральт на минутку отвлекся и окутал знакомым облачком на-ре.

– Не бойся, – успокоил он, заметив мой испуг, – не убиваю, только заклинание одно наложу, пока наш язык не выучишь. Он древнее вашего. Пока же будешь читать моими глазами. Разумеется, – подчеркнул навсей, – пока разрешу. А разрешу всего на один вечер.

И тут превосходство. А ведь Умерра, она же Мир воды, возникла безумно давно. Видимо, недостаточно, судя по уровню развития Веоса.

Черная тень схлынула, ушла обратно в навсея, и меня будто молнией ударило, набор символов превратился в слова. Статьи пестрили скандалами, светскими новостями, которые я частично не понимала, заметками о новых законах и прочим.

– Ее величество опять больна, – сокрушенно пробормотал навсей, показав портрет горделивой брюнетки в диадеме на первой странице. – Третий раз за месяц. Тебе не кажется подозрительным, Дария?

Неразборчиво промычала в ответ. Я в первый раз слышу о королеве, а тут меня о ее здоровье спрашивают. Пусть я целитель, но не заочный же!

– А мне кажется, – покачал головой Геральт. – Кто-то очень хочет ее смерти. Врачи разводят руками, а ее величество болеет все чаще.

– Ты задавай вопросы, – встрепенулся от собственных раздумий навсей, – потом некогда будет. Да и ротик другим займешь.

Темный рассмеялся, а я догадалась, он намекал на что-то неприличное. Краснеть уже устала, вино помогло немного расслабиться, хотя Алексия до сих пор не шла из головы, и я воспользовалась столь щедрым предложением. Во-первых, спросила, как Геральта зовут на самом деле, кто он, на каком положении тут я, как мы сюда попали, и действительно ли женат навсей.

– Кольцо видишь, – мне подсунули под нос знакомое кольцо с гравировкой. – Женат. Ты – наложница. Это женщина, удовлетворяющая определенные потребности и обеспечивающая продолжение рода младшими детьми, если те потребуются. Старших, тех, к кому переходит титул и закрепленное место при дворе, рожает жена. Разумеется, если пожелает. Предваряя вопросы: да, у меня есть сын. Фамилию свою не назову, имя настоящее. По титулу – граф. А теперь раздевайся.

– Что?! – выпалила я.

– Раздевайся, Дария. Разрешаю оставить чулки и трусики. Одеться разрешу, когда перестанешь смущаться. Учеба началась, дорогая, – глумливо подмигнул он и откинулся на спинку стула, сложив руки на груди. – Если разденешься, погуляешь со мной по парку. Одетая. Не станешь, изнасилую в присутствии слуг. Выбирай!

Вседержители, куда я попала? Жуткий темный, ни стыда, ни совести, ни сострадания!

– Я не шучу, Дария, – нахмурился навсей, встал и демонстративно потянулся к ширинке.

Я в свою очередь пискнула и попыталась нащупать крючки на платье.

Раздевалась, вперив взгляд в пол. Кажется, Геральт сел обратно, повязал салфетку, а я… Я мучилась с крючками. Наконец, платье с тихим шелестом упало на пол. Дальше нижняя юбка, но ведь под ней… Вздохнула и решила сначала оголиться сверху.

Снимать юбку, прикрывая грудь, оказалось сложно, но я справилась и, краснее зари, осталась стоять практически в чем мать родила. Навсей довольно улыбался и внимательно рассматривал добычу. Она, то есть я, покрылась «гусиной кожей», сгорбилась, сжала бедра и прикрыла ладошками, что могла. Потом, догадавшись, села и постелила на колени салфетку. Уфф, внизу теперь ничего не видно, освободившейся рукой можно есть, вот только кусок в горло не лез.

– Тебе не нравится собственное тело? – вскинул бровь навсей. – Упругая девичья грудь, идеально ложащаяся в ладони, крутые бедра с чудесной гладкой попкой, курчавый мысок, скрывающий…

– Не надо! – выпалила я и, позабыв, что голая, потянулась за вином: очень выпить хотелось. Щеки горели; боялась оторвать взор от скатерти.

– Или тебе формы не нравятся? – не унимался бесстыдник. – Какие бы ты хотела?

– Запомни, Дария, – нахмурился он, мигом растеряв игривость тона, – не оденешься, пока не перестанешь краснеть и прикрываться.

Но как я могу, если он смотрит, если слуги смотрят? Те, которые грязные тарелки уносят и чистые приносят. Видимо, придется просидеть голой до утра. Пробовала есть, не обращать внимания, – никак.

Не знаю, сколько длилась бы эта пытка, если бы не появление лакея. Тот с важным видом склонился перед Геральтом и протянул поднос с запиской. Вскинув бровь, навсей пробежал ее глазами и, кинув салфетку на стол, встал.

– Можешь одеться, – обернулся ко мне в дверях крайне озабоченный темный. – Перед сном возьмешь зеркало и внимательно все у себя рассмотришь. Завтра продолжим. Раз уж у лангов все запущено, оголишь за завтраком только грудь. Но условие другое: прикроешься ладошками, исполнишь любое мое желание.

После внимание уделили слугам. Геральт велел оседлать коня и не перестилать постель: выяснилось, что ночевать дома он не собирался.

– Вас ждать к завтраку, ваша милость? – вежливо осведомился лакей.

Он все еще стоял рядом, видимо, ожидая распоряжений.

– Пожалуй, – задумавшись, – ответил навсей.

Бросив на меня еще один пристальный взгляд, Геральт ушел. Я же совершила непростительный поступок: вместо того, чтобы одеться, позабыв о наготе, прокралась к окну, чтобы посмотреть, действительно ли он уехал. Благо слуги ушли и в столовой никого не осталось. Ускакал – ураганом пронесся по главной аллее. Значит, срочное дело, ради иных посреди ужина не срываются. Хорошо бы оно задержало навсея минимум на неделю!

## Глава 3

Утром Геральт не вернулся. Почему знаю? Завтракать пришлось в одиночестве. Что радует, в столовой, а не в спальне, и в одежде. Панталоны мне вернули безропотно, чистые, с кружевами, и принесли еще пять штук таких же. Бесстыдную конструкцию же с чистой совестью выбросила в окно. Опасалась, найдут и отругают – нет, будто так и надо.

Горничная сменилась, из чего сделала вывод: вчерашняя не просто прислуга, а в некотором роде наставница. Очевидно, в ее задачу входило подготовить меня к развлечениям навсея.

За завтраком познакомилась с экономкой Геральта Свейна, пятого графа Местрийского – так официально именовали навсея. Нет, слуги ничего не говорили, темный вышколил строго, но выдало письмо, которое принес посыльный. От него и услышала имя адресата. Титул и добавка: «пятый» ввели в состояние задумчивости. У нас бы написали: «Магистру Онексу»: магия ценилась выше статуса барона или герцога. А тут все наоборот, я оказалась в доме знатного потомственного аристократа, который, несомненно, хороший волшебник, но отчего-то об этом ни слова не говорят.

Мысли о магии натолкнули на воспоминание о портале. Раз навсея нет дома, а мои передвижения по нему не ограничивают, нужно обследовать комнаты и попробовать выбраться отсюда.

Искоса взглянула на свою сотрапезнику – ту самую экономку. Ее осанке позавидовала бы любая принцесса. Строгое черное платье с воротником-стоечкой, скромная брошь на груди. Волосы собраны в пучок. На лице – выражение отстраненности. Еще не старая, но по морщинкам у рта видно: уже не девушка. Темная шатенка, как и навсей. Предполагаю, блондинов у них просто нет. Символично: темные темные во всем. Экономка мне не мешала, не удивлюсь, если она вообще меня не видела. Что ж, значит, можно спокойно осуществить желаемое.

Из-за стола встала первой и обмерла, когда экономка, промокнув губы салфеткой, поднялась следом. Сейчас начнется! Но нет, оказалось, дело в этикете. Стоило испуганно сесть обратно, как экономка сделала то же самое, допила чашечку кофе и спросила, может ли она идти. Я, признаться, опешила. Я ведь вещь для ублажения навсея, а не гостья или хозяйка. Или чего-то не понимаю?

– Вы наложница его милости, – снизошла до объяснения строгая дама, – хранительница его семени и мать будущих детей, поэтому в дни отсутствия ее милости считаетесь малой хозяйкой.

Поперхнулась от столь нескромного титула и густо покраснела. Хранить то самое я не собиралась, а экономка, кажется, убеждена, будто у нас с Геральтом все было. Насколько понимаю, без …эмм… Словом, без кое-чего девушка женой не становится, как я малой хозяйкой. Предположения подтвердились: экономка вежливо осведомилась, не болит ли что-то. Я ответила отрицательно и во второй раз встала. За мной никто не увязался, зато степень свободы определила быстро: в парк не пустили. Категорично, но вежливо. В связи с этим развязность горничной показалась вдвойне подозрительной. Однозначно, она не просто служанка, раз все остальные так милы со мной.

Комнаты навсея поражали роскошью и невиданными предметами. Разглядывая мебель, сплошь мягкую, поневоле соглашалась с мнением Геральта об отсталости Мира воды. Почти нет магии, но все так продумано, что локти от зависти кусаешь. Наша гостиная по сравнению с гостиными (да, их несколько) навсея казалась пережитком давнего прошлого – мрачная, огромная и пустая. И диван там лишь условно мягкий – скамейка с тюфяком для сидения. Зато камин в полстены. А тут – малахитовая полка, часы, бронзовые подсвечники, какие-то фигурки… Шитые золотом портьеры, портреты на стенах, узорный пол. Залюбовавшись, даже о портале забыла. И о сестре. Всегда считала себя серьезной, а оказалась дрянной ветреной девчонкой. Наверное, поэтому Геральт и не убил: почувствовал гнилое сердце.

Алексия… Мы никогда не были близки. Она не дружила со мной, жила иными заботами, ее любили больше меня. Это часто так, это нормально. Но, вседержители, я не желала ей смерти! Никогда! И навсея, повернись время вспять, лечить бы не стала. Вру – стала бы, и сестру так же осудила бы. Геральт живой, какой ни есть, но живой, ему больно, и я обязана помочь, клятву давала. Алексия же… Она его фактически насиловала с молчаливого одобрения родных. Геральт не мог сопротивляться, не мог не выпить возбуждающее зелье, сестра заставила бы с помощью ошейника. Помню ведь ее взгляд.

Мерзко, все мерзко! В голову закралась крамольная мысль: уж не заслужила ли смерть Алексия? Я не видела того, что творилось в спальне, но темные гордые, они такого не прощают.

От терзаний посреди Малиновой гостиной (тут все в малиновых тонах) оторвало хлопанье дверей и испуганные возгласы. Заинтересовавшись, хотела выглянуть в холл, но раздумала, услышав рык Геральта: «Пошли все вон!» Что-то мне в его голосе не понравилось. Точно, сип! Очень странное сочетание: крик с хрипом, как у человека с больными легкими.

Подумав, что навсей не обрадуется, застав внизу, схоронилась за занавеской, по-местному, портьерой: вдруг Геральта сюда принесет?

Прошла минута другая, голоса навсея не было слышно. Шагов тоже. Осмелев, выбралась из укрытия и прокралась к лестнице. Если повезет, сумею быстро проскользнуть к себе.

Он лежал у подножья лестницы, неестественно прогнувшись в спине. Побелевшие костяшки сжимали хлыст. Ноги дергались от судорог, глаза закатились, а изо рта капала слюна.

Испуганно вскрикнула и прижалась к стене. Припадочный! Есть падучая болезнь, у нее такие же симптомы. Но, приглядевшись к цвету слюны, поняла, что ошиблась. Розовая! Там кровь! Вседержители, значит, внутреннее кровотечение. Конечно, дура, спина! Она изогнулась от невыносимой боли. Приглядись, как дышит Геральт, как сведены челюсти, как вздулись почерневшие вены.

Ноги уже не дергались, зато судорога выгнула позвоночник дугой, сорвав с губ хриплый стон. Это не позерство, навсей меня не видел, просто боль оказалась настолько сильна, что разжала челюсти.

Наверное, я трижды дура, потому что бросилась к нему и взглянула на цвет кожи. Синюшный! Такой только при отравлениях бывает, более того, очень специфических отравлениях. Яд разъедал тело изнутри, и человек умирал в жутких муках. Долго, очень долго – агония длится до суток.

Так, яд попал внутрь с пищей. Знаю, процедура жуткая, но придется потерпеть, ваша милость. Какой же вы влажный, холодный и безвольный. Даже на-ре не метнулось мне навстречу, навсей только с трудом сфокусировал взгляд – мутный, безучастный.

Глаза слезятся, дышит неровно, поверхностно.

Слуг отослал… Плохо. Но причину понимаю: хотел умереть в одиночестве, чтобы никто не видел его таким. И рыкнул-то из последних сил, наверняка с трудом на ногах стоял.

Пощупала пульс и поняла, медлить нельзя. Еще немного – и поворотная точка. Конечно, смерть врага – это радость, но чужие страдания удовольствия никогда не приносили, особенно если противника травили свои же.

Раскрывшись, потянулась к ауре Геральта. Тот не сопротивлялся, вообще ничего не делал, я даже зацепила краешек сознания. Это хорошо, если он меня пустит, я попробую.

Сколько же черноты, сколько грязи, рваных ошметков! Навсей умирал, я стояла перед ним на коленях, а он умирал. Боль окончательно победила, сломала его, раскрошив зубы. В буквальном смысле. Ничего, это поправимо, всего-то ткани нарастить.

Горло Геральта свело страшной судорогой. Я почувствовала ее даже на уровне ауры. Заторопилась, призывая на помощь все полученные знания. Как бы сейчас пригодились подсказки мэтра Дорна! Одно дело, когда учитель рядом и всегда поможет, исправит, и совсем другое, когда один на один со смертью.

Яд цении – чрезвычайно редкая и мерзкая вещь. Его в шутку называют «циничным палачом». Судя по ауре и состоянию организма, отравили навсея ночью. Дозу дали небольшую, чтобы яд начал действовать не сразу, и жертва покинула дом убийцы. Видимо, Геральт много пил: алкоголь отсрочивает кончину.

Вздохнула. Зачем я его спасаю? Пусть бы умер, темный ведь, тоже убийца. Нашла бы портал и… И осталась бы в доме, потому что не знаю принципа его действия. Словом, все, как в прошлый раз: «Глупая ланга!» Она спасает того, кто потом будет ее насиловать.

Руки тряслись, но, закусив губу, я приступила к чистке. Делать ее полагалось ментальным огненным ножом – инструментом, доступным только магам-целителям, требующим точности, умения и сосредоточенности.

«Пожалуйста, помогите мне! – я потянулась к сознанию навсея. – Мне нужно, чтобы вы заснули и сняли внутренний щит. Клянусь жизнью, я пришла с миром».

Пальцы уперлись в единственную преграду, отделявшую меня от сгустков черноты и крови. Мне не сотворить нож, не запустить пальцы в склизкую массу внутренностей, пока стоит внутренний щит. Некоторые маги его никогда не снимают, чтобы обезопасить себя от сторонних вторжений.

Геральт щит убрал, и, не ожидавшая такой поспешности, я ухнула в черноту яда. Продышавшись, вытянула ладонь и сняла с нее светящийся маленький ножик без ручки. Со стороны он напоминал бритву, только тоньше и острее. Удобно перехватила его поперек и, закусив губу, начала работу.

Яд глубоко въелся в ткани, приходилось действовать ювелирно, чтобы ничего не повредить. Черные ошметки въедались в кожу рук, вызывая жжение. Но я терпела и чистила дальше.

Навсей, кажется, потерял сознание, во всяком случае, не реагировал на любые раздражители. Что ж, даже лучше.

Не знаю, сколько минуло времени, когда я, уставшая, с искусанными от боли губами, вычистила всю скверну. Теперь пришло время для целительства. Пальцы стягивали ткани, опутывали их золотистым сиянием и сращивали. С темными проще: регенерация мощная, держать приходилось всего пару минут, и все, ранка затянулась.

Наконец, аура. Измотанная, штопала ее из последних сил, пошатываясь от усталости. В итоге схалтурила и, вернувшись обратно в тело, рухнула на лестницу рядом с навсеем. Все же я хрупкая восемнадцатилетняя девушка, мои ресурсы ограничены. Ничего, полежу немного и доделаю. Заодно зубы подправлю.

Вздрогнула, почувствовав на себе взгляд Геральта. Зеленые глаза смотрели уже осмысленно, внимательно так и с недоумением.

– Опять глупая ланга, да? – устало вздохнула я, смежив веки. Пусть оскорбляет, ругает – плевать. Даже если убивать начнет, не пошевелюсь. – Подставилась, раскрылась и всякое такое.

Навсей молчал, просто смотрел, а потом хрипло спросил:

– Почему?

– Что – почему? – не поняла я.

– Ты знаешь, – так же чуть слышно пояснил Геральт и попросил: – Воды!

Позвала слуг, те не отреагировали. Неужели так хозяин запугал? Пришлось самой идти на кухню, а потом поить темного, следя, чтобы не делал больших глотков.

– Спасибо.

Этого я точно не ожидала, как и последовавшего после, очевидно, жеста ласки: Геральт засунул пальцы между моих пальцев, накрыв сверху ладонью. Думала, в глазах у него тоже что-то есть – нет, пустота. Ладно, после издевательств и это хорошо. Интересно, существуют ли у темных долги чести? Я ведь ему жизнь спасла. Дважды.

Слуги боязливо сгрудились у дверей и на межэтажной площадке, но подходить не решались. Я пробовала так и эдак – ни в какую. Пришлось просить навсея отменить прошлый приказ. Тот не ответил, только шевельнул рукой. Мир вокруг закачался, поплыл, и я оказалась сидящей на полу в огромной спальне в черно-красных тонах. Выглядела она зловеще, а изображения скалящихся звериных морд на столбиках кровати только усиливали чувство тревоги.

Навсей лежал у моих ног, весь в испарине. Чуть мерцало на пальце кольцо с печаткой. Понятно, местный портал. А это – спальня Геральта. Не похоже на семейный альков, скорее наоборот. Зато поневоле начало казаться, будто очутилась в мрачном замке, даже камин имелся.

Пока осматривалась, Геральт немного пришел в себя и попытался сесть. Закончилось все протяжным стоном и шишкой на затылке. Ну куда ему, он же лежачий! И тяжелый: волочить к кровати пришлось мне, не на полу же бросать.

На светлую шкуру неизвестного хищника, брошенную у постели, ступила в чулках: пожалела портить. Мех оказался на редкость приятным, мягким. Точно такая же шкура, но чуть поменьше, брошена у камина рядом с подставкой для разных странных вещиц из кожи и металла.

– Не надо, я сам, – неожиданно воспротивился попыткам водрузить себя на кровать навсей. – Придержи!

На кровать, широкую, с горой подушек, на которой бы легко поместились четверо, если не пятеро, Геральт забирался долго и мучительно. Он оперся руками о раму каркаса и попытался подтянуться. Сил не хватило, но навсей не сдавался и добился-таки своего. Ноги закинула уже я, сапоги (уходя, темный переобулся) стягивала тоже я, равно как одежду. Не всю, только верхнюю, разумеется. Темный все это время не двигался, только шумно часто дышал, превратившись в податливую куклу.

Однако обрадовалась я рано. Стоило наклониться, чтобы закончить работу с аурой, как руки навсея обвили за талию, повалив на себя, а губы настойчиво прошептали в ухо: «Целуй!». Ударив наглеца локтем в живот, вскочила. Нет, это немыслимо! Он и при смерти о плотских удовольствиях думает?!

– Ты не поняла, – показалось, или Геральт потешался? – Мне нужна сила, иначе не взять. Тут-то хранилища нет, придется твоей питаться.

Замялась и покраснела. Знаю об этом способе, но он опасен, темный легко может завладеть сознанием. Хватит того, что недавно Геральт использовал меня в качестве передатчика. Помню, чем все закончилось. Да и не целовалась я с мужчинами, страшно, стесняюсь и боюсь неправильно сделать. Наверное, их не так, как родителей, целовать положено. Никогда не интересовалась данным вопросом.

Вперила взгляд в покрывало. Какое оно занятное, тканное, с серебряной нитью.

– Дария, я не кусаюсь. – Точно издевается! – Я впустил в сознание и требую того же. Или все твое лечение насмарку.

Геральт с трудом перевернулся на бок и, нашарив подушку, подпихнул под голову. Пальцы у него были белее снега, хотя навсей не отличался белизной кожи. Со лба к подбородку стекали капельки пота.

Решившись, склонилась над темным и потянулась к губам. Я ожидала нескромного поцелуя, а не вышло никакого. Геральт оказался безучастен, просто разомкнул горячечные губы, чтобы слияние состоялось. Меня окутало на-ре, вошло внутрь и парализовало. Я не могла разогнуться, оторваться от губ навсея и прилегла рядом, позволяя черпать силу. Легкая слабость и головокружение свидетельствовали, процесс пошел.

Все оборвалось резко и неожиданно, отозвавшись острым приступом головной боли.

Кожа навсея порозовела, сам он задышал ровнее, даже улыбнулся – не зло, а устало. Пальцы погладили щеку, а рука снова легла на талию.

– Лежи, – приказал он. – Не хочу рисковать до прихода врача.

То есть навсей мне доверял?! Не понимаю его логики, хотя в подобной ситуации не выбирают. Да и я доказала, что очень плохая светлая.

В итоге лежала рядом, нервничая от тепла сползшей руки на бедре, и вслушивалась в дыхание навсея. Он, кажется, заснул. Пошевелилась, собираясь встать, – не тут-то было! Геральт недовольно заворчал и больно ущипнул. Пришлось снова положить голову на покрывало. Так я пролежала не меньше часа, в неудобной позе, между прочим. Зато видела изменения цвета кожи темного, благо ладонь по-хозяйски устроилась на ноге. Жилки исчезли, белизна тоже. Видимо, потом я тоже задремала, потому что проснулась от звука незнакомого голоса.

– …толково сделано. Может, отдадите ее мне, ваша милость? Дар ведь, нужно развивать. Я бы и женился даже, не посмотрел, что ланга.

Открыла глаза и увидела сосредоточенного пожилого мужчину, склонившегося надо мной с засученными рукавами. Взвизгнув, кубарем скатилась с кровати, вызвав нездоровый смех навсея. Он тут же закашлялся и замолк. Правильно, горло и легкие нужно беречь, там все на живой нитке держится. Снова пойдет кровь, помочь не смогу.

– Это врач, Дария, – объяснил Геральт. Голос звучал глухо и хрипло. – Он ауру смотрел, только и всего.

Только и всего?! Да это же полный доступ к человеку, его телу и душе! Потом сообразила, врача интересовало, нет ли у меня энергетического истощения. Видимо, есть, потому что при попытке встать, шатнуло, больно приложив бедром о кровать.

– Ложитесь, – суровым тоном приказал седовласый и достал из странной сумки, твердой, защелкивающейся сверху на две спицы, бутылочку с жидкостью молочного цвета. – Вам еще два часа вставать нельзя. После отмерите семь капель на язык. Его милости дадите двенадцать и проследите, чтобы рана в желудке не вскрылась.

То есть мне предстоит быть сиделкой? Перспектива не радовала. Видимо, прочитав все по выражению лица, врач смилостивился:

– Хорошо, сам посижу. И раз уж я все равно здесь, давайте выберем, что вам принимать. Осмотр нужен, ваша милость?

Седовласый обернулся к навсею и надел тонкие перчатки. Зачем, пока оставалось загадкой. Геральт отрицательно покачал головой, и врач тут же снял перчатки и начал деловито перечислять методы предохранения. Их оказалось около десяти, но уши покраснели уже на первом. Видя, что толку от меня никакого, седовласый продолжил вести диалог с навсеем, задавая тому разные вопросы. Ни один из них в приличном обществе не зададут. Геральт не проронил ни звука, но врач реагировал так, будто тот отвечал. Заинтересовавшись, искоса глянула на темного: тот говорил, но беззвучно, а седовласый читал по губам.

Наконец, врач кивнул и обещал оставить рецепт на каминной полке.

– Пойдемте, госпожа, – седовласый взял под локоток и вывел из спальни. – Его милости необходим отдых.

– Это ведь яд цении? – не удержалась от профессионального вопроса и украдкой бросила взгляд через плечо.

Не только живой, но и здоровее, чем должен быть. Хотя, случай с ударом Алексии – показатель высокой регенерации темных. Ранение в живот обычно смертельно, а Геральт портал выдержал и даже убить попытался.

– Он самый, – улыбнулся врач. – Вы все правильно сделали. Жаль, его милость отдать вас отказался. Мне бы помощница не помешала. А то, что расой не вышли, не беда ведь, – подмигнул он.

Опять превосходство навсеев над лангами! Надоело уже! Как надоело и то, что мое мнение никого не волнует.

Врач проводил до спальни. Она находилась на том же этаже, что и комнаты Геральта, но в другом крыле. На столе для написания писем, то есть секретере по-местному, меня ждал сюрприз: бумага, скрепленная гербовой печатью. Взломав ее, быстро пробежала глазами документ и нахмурилась. Я держала в руках не что иное, как свои новые документы, в которых значилась наложницей графа Местрийского. К ним прилагалось подробное описание внешности, вплоть до размера груди.

– Поздравляю, госпожа! – защебетала незаметно вошедшая служанка, уже новая, молоденькая. – Можете вздохнуть спокойно, а то ходили слухи, будто вас общине отдадут.

Не понимая, о чем речь, попросила объяснить и тут же согласилась, что повод для радости имеется. В Веосе до сих пор бытовала древняя традиция: если в плен господину попадала женщина, община могла потребовать ее себе для утех, то есть в качестве бесплатной проститутки. По словам горничной, как раз сегодня староста Миредена пришел с такой просьбой, прослышав о «юной красивой ланге с белыми волосами». Ключевым словом, разумеется, было «ланга» – нас тут презирали и ненавидели, и жители из принципа желали меня унизить.

– Вы, не в обиду сказано, – готовя по моей просьбе ванную – резервуар для мытья, – стольких убили, что только ленивый не проклинал.

Мы тоже проклинали навсеев. По той же причине. Обе стороны хороши!

Приняла прописанное врачом средство и погрузилась в теплую воду, смывая с себя события дня.

* * *

Из-за двери доносились приглушенные голоса. Нет, я вовсе не собиралась подслушивать, просто проходила мимо. Даже понятия не имею, какая комната за этой дверью. Честно! Просто скучно сидеть целыми днями в спальне, поэтому и гуляла по дому, благо никто не запрещал.

Судя по словам горничной, Геральт шел на поправку. Я не видела его со дня покушения, завтракала у себя, обедала и ужинала тоже. И комнату с порталом не нашла. Она наверняка заперта или скрыта иллюзией. Подобных закрытых дверей в доме хватало, фактически весь второй и третий этаж, то есть личные и гостевые покои.

Остановившись, прислушалась. Один голос сразу узнала: он принадлежал навсею. Второй незнакомый, но тоже мужской.

– … ты полагаешь, это из-за королевы? – в голосе неизвестного сквозил скепсис.

– Я полагаю, что кому-то очень мешаю, – усмехнулся Геральт. – Согласись, она не просто так объявилась в этих краях.

Звякнули бокалы, послышался странный глухой звук, а потом короткий звонкий, будто от удара о пол. И щелчок.

– Ирвиса уже допросили: ничего, – заскрежетал зубами навсей.

– Заклинание? – догадался его собеседник.

– Именно. Ментал промыл ему мозги и вбил одну единственную мысль: извести меня. Там пусто, Филипп, никаких личных воспоминаний. А ведь тогда и не заметил. Правда, я был не в том состоянии, чтобы заметить, – вздохнул Геральт. – После разговора с Талией хотелось банально напиться.

– Да, у Ирвиса лучшее вино в округе, – согласно протянул Филипп. Странные звуки повторились. – Кто бы мог подумать!.. Но защитный амулет, зачем он его снял?

– Он не снимал, Филипп, – мрачно возразил Геральт. – В том-то все и дело. И яд цении, он бытует только при дворе. Понимаешь, к чему я клоню?

Собеседник навсея тяжело вздохнул.

Во мне боролись любопытство и приличия. Нехорошо подслушивать чужие разговоры, но беседа показалась столь занятной, что приоткрыла дверь, чтобы лучше слышать. Теперь я видела край странного стола с бортиками, по которому гоняли палкой белые шары. Именно они при столкновении издавали те странные звуки. У стола стояли двое: Геральт в длинном свободном одеянии, похудевший, с резко обозначившимися скулами и отросшей щетиной, и второй навсей, лица которого не могла разглядеть. На этом была странная короткая куртка из легкой ткани на подкладке. Оба темных держали длинные ровные палки и гоняли шары по зеленому сукну, стремясь загнать в дырки по углам.

Сообразив, что стою лицом к Геральту, поспешила захлопнуть дверь, но поздно, навсей заметил. Помрачнел и решительно двинулся ко мне. Я, разумеется, припустила к спальне, но замерла у ближайшей двери, услышав рык:

– Дария!

Опустила голову, ожидая наказания. В том, что оно последует, не сомневалась. И действительно через пару минут на плечо легла тяжелая рука, а навсей вкрадчиво поинтересовался, что я тут делаю. Предпочла промолчать.

– Подслушивала, – констатировал Геральт и прошелся ногтем по горлу. Непроизвольно сглотнула: на миг показалось, это не палец, а нож. – И много интересного узнала?

– Ничего, – почти не погрешила против истины. – Речь шла о вашем отравлении, но я не знаю тех людей.

Навсей усмехнулся, ухватил под локоток и увел в комнату. Только сейчас поняла, на нем халат, только из бархата и надет не на голое тело, а на свободные штаны и тонкую рубашку.

– Как вы себя чувствуете? – попыталась разрядить обстановку.

– Как видишь, – хмыкнул Геральт и подтолкнул в комнату. Там, на самом пороге, придержал и шепнул, щекоча прикосновением кончиков пальцев кожу: – Не бойся, не накажу.

Недоверчиво взглянула на него и заработала снисходительную улыбку. Навсей ласково погладил по щеке, а потом неожиданно ущипнул, заставив вскрикнуть.

Филипп кашлянул и поинтересовался:

– Оставить вас вдвоем? На бильярдном столе, полагаю, удобно.

– Без – полагаю, – Геральт наградил меня очень странным потемневшим взглядом, отпустил и отошел к столу с напитками. Там на жестяном подносе стояли два стакана с жидкостью цвета меда и пузатая полупустая бутылка. – Но Дария заслуживает другого. Она хорошая девочка.

Филипп удивленно поднял брови и лукаво начертил в воздухе некий символ из двух линий. Гость оказался импозантным мужчиной немного младше хозяина. Жгучий брюнет с разноцветными глазами: один карий, другой зеленый. Черты лица точеные, аристократические, ни за что не перепутаешь с простолюдином. Брови густые, будто мазки краски. Только подбородок подкачал, тяжеловат. Одет дорого и со вкусом и пахнет приятно. Смущенно отвела взгляд, как и положено воспитанной девушке, и, спохватившись, поздоровалась. Мне ответили легким кивком.

– Нет, – неожиданно резко ответил Геральт и залпом допил свою порцию крепкого напитка. В воздухе запахло солодом. – Потом.

– Садись, – навсей указал на кожаный диван у стены. – В бильярд играть умеешь? Ах да, – поморщился он, – ты же ланга! Зато лицо постороннее. Она умненькая, Филипп, не только юная мордашка, расскажи ей.

Темный наклонился, примериваясь концом палки к белому шару, и резким ударом отправил его в дырку. Затем обошел стол и проделал то же самое со вторым. Заинтересовавшись, подалась вперед. Одиночных шаров больше нет, что же будет делать навсей? Насколько поняла, задача игрока забить все шары в отверстия по углам стола. Геральт поймал мой взгляд, улыбнулся и поманил. Угрозы он не излучал, поэтому смело шагнула к столу и взвизгнула, когда темный усадил на бортик рядом с собой.

– Ну, гляди и учись. Это кий, – Геральт всучил в руки палку. Она оказалась разборной, из двух разных пород деревьев. – Им забивают шары. Нужно, чтобы все оказались в лузах. – Ага, это те самые дырки. – Пропихивать шары нельзя, пользоваться магией тоже. Когда бьешь, нужно следить, чтобы шарик не прыгал. Попробуй.

В недоумении повертела в руках кий. И что с ним делать?

– Сначала возьми мелок и почисти биток, – подсказал Филипп.

Он неожиданно оказался за спиной, смущая. Заерзав, попыталась отодвинуться, но настырный навсей повторил мой маневр.

– Филипп, я все вижу, – напомнил Геральт. – Если потребуется, сам объясню.

– Так и я вижу, – лукаво подмигнул брюнет. – Сам не трогает и другим не дает. Или она беременная? Тогда прими мои поздравления.

Навсей пригрозил Филиппу кулаком. Тот звонко рассмеялся и неожиданно серьезно спросил:

– С «расскажи» ты пошутил?

– Нет, – качнул головой Геральт и натер кончик кия самым настоящим мелком, – она будет играть, ты рассказывать.

– Ты идиот? – Филипп метнул на меня ледяной взгляд, от которого захотелось забиться под стол. – Она ланга, ланга, слышишь?! Или ты влюбился и вконец потерял разум?

– Мне нужен взгляд со стороны, – отмахнулся навсей и вернул мне кий. – Любви нет, желание – да. Поэтому не язви и рассказывай.

Откровенность Геральта в который раз в этом доме залила щеки краской. Стало жарко, а тут еще взгляд Геральта. Держу пари, он мысленно меня раздел. Но вслух навсей ничего не сказал, даже пошлого комментария не отпустил, вместо этого подробно ровным голосом повторил правила игры и дал пару советов.

Смущаясь, встала и неловко сжала кий в руке. Как же бить-то? Да еще с какими-то винтами. Так, мне нужно попасть по краю вон того шарика, чтобы он отскочил в лузу, в специальную сетку. Во всяком случае, Геральт так сказал.

– Не бойся! – ободрил навсей.

Наклонилась и тут же получила шлепок по попе. Его смягчили складки платья на столь пикантном месте, но я все равно почувствовала. Выпрямилась и возмущенно глянула на Геральта. Тот в ответ и вовсе обнял, свободной рукой помогая прицелиться. Раз – и шарик отскочил к бортику, завертелся и таки угодил в лузу.

– Не знаю, с чего начать-то, – пожевал губы Филипп. Хмурый, он стоял по ту сторону стола и рассеянно наблюдал за моими неуклюжими попытками забить шар без чужой помощи. – Наверное, со странной смерти камердинера ее величества королевы Евгении. Он не проснулся. Все списали на больное сердце, но уж кто-кто, а Лайджер никогда не болел, как все некроманты.

Я вздрогнула. Кий вспорол сукно, а шар подпрыгнул. Геральт исправил оплошность одним мановением руки: положил ладонь на дыру, подержал немного, и все, целое.

– Некромантом Лайджер был фиговым, – лениво пояснил навсей и восстановил положение шаров. – Брат гораздо сильнее, поэтому и на государственной службе.

– Но они же… Как же их допустили к королеве?

Мой страх и недоумение вызвали нездоровый смех. Для Геральта он закончился приступом боли в животе. Навсей глотнул ртом воздух и вцепился в бортик стола. Филипп тут же оказался рядом, подхватил под мышки и помог сесть на диван.

– Эй, целительница, – грубо позвал он, – займись делом!

Поджав губы, не сдвинулась с места. Нет, Геральта я жалела, но прибегать по щелчку пальцев не собиралась.

Филипп повторил приказ, сверкнув разноцветными глазами. На-ре вышло из его тела, но нападать пока не спешило.

– Оставь ее, все хорошо, – расстегнув ворот, пробормотал Геральт. – Она потом со мной посидит, верно, Дария?

Кивнула, понимая, что отказ не принимается. Не зная, стоит ли продолжать игру, положила кий на сукно. Филипп по-прежнему буравил недружелюбным взглядом, поэтому, посчитав самым безопасным местом диван, присела рядом с навсеем. Странно, но я ему немного доверяла. Во всяком случае, это знакомый темный, да еще больной. Заодно посмотрю, что с ним. Оказалось, ничего серьезного, чуть-чуть ауру поправить.

– Поэтому и допустили, Дария, – видя, что Филипп не намерен продолжить рассказ, ответил на вопрос Геральт. – Это в Мире воды некроманты – грязные безумные существа, а тут они ученые, уважаемые люди, с которыми все жаждут дружить. Кто же не хочет жить вечно? Или узнать тайны почивших родственников, воскресить нужного человека, да мало ли! А королю с королевой некроманты и вовсе жизненно необходимы.

Он замолчал, устало прикрыв глаза. Помедлив, положила руку на лоб навсея и не удержалась от емкого: «Нахал!», когда Геральт перехватил за талию и прижал к себе.

– Обними, – приказало это чудовище.

Хотела ударить – поймал руку. Вторую тоже, еще на замахе, и издевательски рассмеялся в лицо.

– Дария, я твое все, – темный коснулся губами виска, заставив вздрогнуть и затаить дыхание. – В Веосе ты для всех ланга, и только я знаю, что ты хорошая девочка.

Геральт улыбнулся и отпустил. Только сейчас различила на висках капельки пота и, позабыв о гневе, продолжила лечение. На этот раз навсей не мешал, полулежал, откинувшись на подушки, и молчал. Только пальцы перебирали мои пальчики. Странно, но этот жест неприязни не вызвал. Сначала я смущалась, а потом перестала замечать.

– Ну, так вот, – руки Геральта таки оказались на талии, – камердинер ее величества якобы умер от разрыва сердца. Прошло недели две, и скоропостижно скончалась фрейлина. Причем та, которая сто лет при дворе не жила, тайн не знала. Милая старушенция.

Губы темного нервировали. Едва касаясь, они скользили по шее, а потом запечатлели легкий поцелуй за ухом. Думала, навсей успокоится – нет, занялся тем же самым с другой стороны.

Филипп хмыкнул и пристроился рядом, на самом краешке дивана. Моя нога касалась его ноги. Казалось бы, мелочь, а меня будто молнии били. Пришлось отодвинуться и фактически обнять Геральта, но от Филиппа это все равно не спасло. Пальцы брюнета скользнули под юбки и прошлись по чулку. «Какая у нее ножка!» – мечтательно протянул Филипп, эту самую ножку поглаживая и постепенно, дюйм за дюймом поднимая подол, пока не обнажил подвязки. Я же, как завороженная наблюдала за ним. Отрезвил только нескромный поцелуй в открытую полоску кожи между чулком и поясом.

Удар вышел отменным. Филипп зашипел и вскочил. Кажется, я выбила брюнету зуб, иначе почему он так ругался, прижимая руку ко рту? Геральт же хохотал. Теперь его объятия казались спасением от бед, и я поспешила в них укрыться, спасаясь от стремительно темневшего в лице Филиппа. Его на-ре уже вышло из владельца, хотя еще и не потеряло связи с телом. Лишь бы не раскрыться, иначе все, конец, лишь бы Геральт не отдал на растерзание другу!

– Она хорошая девочка, не шлюшка, – губы навсея вновь коснулись шеи, а потом… Вседержители, это язык! Он лизнул меня, прошелся основания уха до мочки. От стыда на миг перехватило дыхание. – Ее никто никогда не гладил, а ты уже ласкать собрался. Естественно, Дария испугалась, ты получил по заслугам. Учти, – в голосе Геральта прорезался металл, – причинишь ей вред, пожалеешь.

Филипп осклабился, вскинул руки и шагнул ко мне. Зажмурилась, полагая, что навсей ударит, а он попросил прощения и поцеловал безвольно упавшую руку.

– Я не знал, Геральт, думал, раз ланга… Официальной наложницей взял?

Темный кивнул и отпустил. Я благополучно перебралась на другой край дивана, подальше от поцелуев. Не то, чтобы мне не нравилось, просто непристойно. Украдкой потрогала шею и ухо: не влажные ли? Навсей же лизал.

А прикосновения его губ приятнее касания собственных пальцев. Ох, неужели я подцепила от темных какую-то заразу? Порядочной девушке должно быть противно, мерзко, мне же только страшно и щекотно.

– Дальше тоже сам расскажешь или я? – Филипп небрежно облокотился о бильярдный стол и, перехватив мой испуганный взгляд, подмигнул. – Ты не бойся, Дария, я не злопамятный. Но ножки у тебя!.. Смотри, местным девочкам не показывай, задушат из зависти.

Геральт кивнул, и его приятель взял на себя обязанности рассказчика.

После смерти фрейлины королева начала часто болеть. Врачи только разводили руками – ничего, чисто.

– Я все понимаю… – замялась, не зная, как назвать навсея. Господин, ваша милость, милорд? В итоге решила обойтись без обращения. – Но почему вы рассказываете все это мне? И, – тут я смутилась, – как мне к вам обращаться? Не по имени же.

– Хм, хороший вопрос! – Геральт почесал подбородок и встал. Двигался он на редкость легко и плавно для человека, которому только что было плохо. – Есть несколько вариантов, каждый предполагает разные отношения. Начнем с нейтрального «милорд». Милостью не зови, это для официальных приемов. И, – в его глазах запрыгали искорки, – ты ведь выведала полный титул, верно?

Кивнула. Значит, доложили.

– У меня дух в холле живет, он рассказал. Ну, пойдем доиграем партию, – навсей поднял кий и с улыбкой поманил к столу. – Мы с тобой против Филиппа.

– Боюсь, я не умею играть, милорд…

Идти и позориться не хотелось. Правила игры я уяснила смутно, хотя и это не главное: опасалась новых поглаживаний и объятий Геральта. Его близость волновала и жутко смущала. У нас мужчина не смел вот так обнимать, целовать, а он делал все запросто, будто просто руку подавал.

– Тогда дуэль! – хлопнул в ладони развеселившийся Филипп. – Дама дарит поцелуй победителю.

– Только если этот победитель объяснит, зачем меня посвящают в веосские тайны.

Вот откуда во мне столько храбрости? Но иначе никак, приходится мириться с правилами игры. Поцелуй – не такая уж большая плата за нужные сведения.

Мужчины переглянулись и согласно кивнули. Это походило на заговор. Ничего, есть средство, заставить их сказать правду. Шагнув к Геральту, я попросила нож. Тот изумленно воззрел на меня и усмехнулся:

– Неужели задумала прирезать?

Объяснила, что хочу взять с них кровную клятву. Для нее оба темных должны по очереди порезать ладонь и пообещать сказать правду.

– Ради такой мелочи? – брови Геральта взлетели вверх.

Навсей тут же стал серьезным, взял за руку и, глядя в глаза, наставительно произнес:

– Никогда не клянись по мелочам и не требуй от других такой клятвы. Ты малая хозяйка этого дома, в тебе часть меня, поэтому ты сидишь здесь и слушаешь. Кроме того, ты выросла в другом мире, мыслишь иначе, можешь нечаянно дать дельный совет Филиппу.

– А он кто? – я боязливо покосилась на невозмутимо чистившего кий брюнета. – И какая такая часть?

– Похищение, лестница, лечение, – терпеливо напомнил навсей. – Я впустил тебя, но забрал частичку души взамен на свою. Так что мы связаны, Дария, тоненькой ниточкой, но связаны. Ты плохо читала учебники, раз не знаешь об особенностях призыва умирающих и ритуале обмена силой. За это всегда платят собой. Я взял немного, твою личность темное пятнышко никак не изменит.

Ноги подогнулись. Если бы не вовремя подхвативший Геральт, я бы упала, так же обмякла в его руках, силясь понять, как меня угораздило так попасть. Темные коварны, а я беспечно принимала их за обычных людей. И вот теперь Геральт получил власть над моей душой. Он установил привязку, сделал мое сознание доступным своему на-ре! То есть навсей может в любой момент превратить меня в марионетку, и никакой щит не спасет. Но самое печальное, я не помню момента установления связи. Вчера, позавчера, а то и вовсе в спальни Алексии. Почему, почему я ничего не почувствовала? Или та страшная головная боль и есть то самое?

Застонав, замолотила кулачками по груди Геральта, повторяя: «Ненавижу!» Истерика овладела разумом, я все кричала, плакала, силилась причинить омерзительному темному хоть какой-то вред. Знала бы, бросила умирать на лестнице. Вот почему он впустил в сознание – отвлекающий маневр. Я полностью раскрылась, ушла из тела, а на-ре Геральта проникло внутрь. Теперь осталось вернуть меня в Мир воды, в отцовский дом, активировать связь и приказать убить отца и дядю. И все, светлые в Вердейле обезглавлены, важнейшая крепость взята. Дальше – больше. Понятия не имею, кого еще он прикажет убить, что сделать и украсть. Глупая ланга, глупая ланга, все навсеи ублюдки!

Устав слушать мои оскорбления и терпеть удары, Геральт заломил руки за спину и крепко прижал к бильярдному столу, не давая пошевелиться. Глаза потемнели и из зеленых стали почти синими. Если бы не корсет, на теле наверняка бы остались синяки от бортика.

– Никогда, – свистящим шепотом произнес навсей, склонившись к самому лицу, фактически выдохнув в нос, – не оскорбляй меня и не поднимай руку. Только для защиты, Дария, и только в шутку.

Пискнула, когда темный вдавил в стол так, что выбил воздух из легких.

– Эй, полегче! – забеспокоился Филипп. Отложив кий, он поспешил на выручку. – У нее не железные кости. Отпусти бедняжку, она уже покраснела от удушья.

Геральт мгновенно отступил, и я жадно задышала.

– Ты же все поняла, верно? – подмигнул навсей и неожиданно поцеловал руку. – Не терплю подобного даже от навсеек, прости. Не бойся, все хорошо.

Он погладил запястье и отпустил мою ладонь, пригласив сыграть в бильярд просто так. Отказаться я не могла, поэтому покорно приняла из рук Филиппа кий и, не целясь, ударила по шару. Брюнет пожурил и показал, как надо бить. Я, разумеется, все прослушала, кожей чувствуя каждое движение Геральта, пусть даже мимолетное. Сердце замирало от одной мысли, что он может запросто вселиться в меня. Моя душа слаба, она проиграет бой.

Филипп собрал шары и водрузил их в деревянный треугольник на противоположном краю стола. Невольно мелкими шажками перебралась ближе к брюнету. Тот лукаво улыбнулся и предложил посмотреть, как разобьет шары. От Филиппа пахло жимолостью и древесной корой. А еще у него были ловкие руки с длинными пальцами. На одном поблескивал перстень с фамильным гербом-печаткой. Заинтересовавшись, вытянула шею, чтобы лучше рассмотреть его.

– Это герб рода Соурен, – пояснил Филипп, чуть подсветив перстень магическим сиянием. – А я главный его наследник.

– Отец Филиппа герцог, – пояснил Геральт. – То есть Филипп – маркиз. Осторожнее, Дария, в бильярд он играет столь же искусно, как девичьими сердцами.

Зачем предупреждать, если у меня заведомо не может быть отношений ни с кем, кроме хозяина дома? Женатого, между прочим! Снова искоса глянула на пальцы Филиппа, обвившие кий – обручального кольца нет.

– Нравлюсь? – изогнул бровь навсей. – Подаришь поцелуй, если обыграю Геральта? Поверь, – он улыбнулся так, что сердце зашлось, позабыв, кто перед ним, – я умею целоваться.

Кажется, я покраснела до корней волос. Не стоило так смотреть, вот навсей и принял обычный интерес за любопытство определенного свойства.

Филипп коснулся моей руки и, дразня, прошелся пальцами от нижней фаланги указательного пальца до запястья. Я трижды отдергивала руку, и он трижды ее ловил.

– Так что ты думаешь обо всем этом, Дария? – прервал странную игру Геральт.

Думала, он рассердится – нет, хранил поразительное спокойствие, даже гонять шары собирался.

– Ну, – я задумалась, лихорадочно припоминая, что именно мне рассказали, – все смерти связаны. Эти люди мешали убийце подобраться к королеве.

– Либо наша королева – отличная притворщица, – усмехнулся Геральт. – Хотя травят ее, пожалуй, тем же, чем пытались убить меня. И, кажется, я знаю почему.

– Письма? – догадался Филипп. Мне оставалось только гадать, какие именно, но, несомненно, важные, раз брюнет пораженно, чуть ли не с ужасом добавил: – Неужели она отдала их тебе?!

Навсей кисло улыбнулся, извлек из кармана халата монетку и подбросил. Как завороженная, смотрела за полетом блестящего кругляшка. Тот упал на зеленое сукно мужским профилем вверх.

– Я разбиваю, – довольно ткнул пальцем в монету Геральт и размял кисть.

Филипп же продолжал почесывать подбородок. Кажется, он не одобрял беззаботности друга и, не выдержав, высказался.

– Геральт, какая к… – тут он кашлянул и покосился на меня. – В общем, к собачьему хвосту партия, когда тут такое! Сначала объявляется Талия, потом тебя травят. Если бы не маленькая ланга с пухлыми губками, тебя бы уже торжественно сожгли, а пепел развеяли. Какой после этого бильярд?!

– Самый обыкновенный, – Геральт изогнулся, гибко, будто дикий зверь, и разбил шары. Они разлетелись в разные стороны, а два, подергавшись, упали в лузы. – Талия – приманка, не более. Ищи рыбку покрупнее. Не беспокойся, – новый удар и новый шар попал в цель, – письма в надежном тайнике. Мою печать не взломать, я маг первого порядка.

– То есть ты позволишь этой твари просто так уехать? – взорвался Филипп. – Она же твоего отца обворовала!

– Это не доказано, хотя не спорю, я никогда не доверял Талии. Арх, промазал!

Геральт в досаде ударил кием по столу и наградил непокорившийся шар испепеляющим взглядом. Затем навсей уступил место Филиппу, устроившись рядом со мной посредине длинного бортика.

– Талия – воспитанница моего отца, – не глядя, пояснил Геральт, следя за действиями друга. Тот тоже двигался легко и плавно, будто перетекая из одного положения тела в другое. – Наша семья рассталась с ней при весьма неприятных обстоятельствах. Ты слушай и запоминай, Дария, ты теперь часть семьи.

Пришло мое время удивляться. Простите, я кто? Разве наложницы не рабыни?

– Мы связаны, я же говорил, – напомнил Геральт и нехорошо, злодейски рассмеялся. – Зато эту привязку ты не разорвешь никогда.

Вместе со стуком очередного забитого шара послышался стук в дверь.

Навсей обернулся и махнул рукой, снимая невидимые запоры. В комнату вошел ливрейный слуга и с поклоном доложил:

– К вам госпожа Талия Свейн. Прикажете принять?

## Глава 4

Губы Геральта превратились в тоненькую линию и побелели, будто у покойника. Пальцы впились в бортик стола, грозя раскрошить дерево. Я невольно порадовалась, что навсей отложил кий на чайный столик, а то бы непременно сломал, жалко.

Филипп тоже забыл об игре и буравил взглядом друга. Судя по выражению лица, его крайне интересовало, какое решение примет навсей.

– Так впустить? – напомнил о себе слуга.

– Пошел вон! – рявкнул Геральт и вскинул руку.

Стаканы задрожали, мои волосы разметало ветром, а лакея буквально выдуло в коридор. Бедняга, кажется, сломал спиной дверь. Надеюсь, остался жив.

Страшно, действительно страшно. Вот она, темная магия в действии! До этого я не видела навсея в ярости и теперь наслаждалась сомнительным зрелищем. Под кожей Геральта ходили желваки, глаза горели, придавая ему сходство с крылатым змеем: у того такие же зеленые, с узким зрачком. На-ре тоже оживилось, темным облачком окутало хозяина. Назревала буря, и мне хотелось оказаться как можно дальше от ее эпицентра. Только куда уйти? В надежде обвела взглядом комнату и не нашла ничего лучше, чем спрятаться за спиной Филиппа. Тот одарил понимающей лукавой улыбкой и обнял за талию, привлекая к себе. Раньше бы такой жест возмутил, но теперь я боялась лишний раз вздохнуть: вдруг Филипп так же озвереет?

Геральт, наконец, разжал пальцы и задумчиво оглядел перстень. Я заметила, как странно, неестественно вздымается грудь навсея. Неужели навредил себе магией? Будто в подтверждение этого кольнуло в боку. Решила – показалось, но боль повторилась. Неужели между нами отныне близнецовая связь? Поэтому и своя…

Навсей тяжело облокотился о стол и сделал пару глубоких вздохов. Филипп легонько подтолкнул меня к другу, и я несмело сделала шаг. Перед глазами все еще стояло перекошенное яростью лицо. Неужели эта самая Талия отравила Геральта? Тогда почему она до сих пор на свободе? У нас за такое казнят.

– Дария, – голос Геральта звучал глухо, будто из колодца, – подойди, не бойся.

Я сделала еще один робкий шажок, потом еще и еще и, наконец, понурившись, замерла перед навсеем. Тот протянул руку и коснулся пальцами щеки. От них по коже разошелся холодок, будто сотни иголочек кололи. Затем последовал поцелуй и знакомый процесс отъема силы. Только на этот раз он закончился раньше, чем Геральт оторвался от моих губ. Бесстыжий язык проник в рот и прошелся по зубам. Я попыталась выдворить незваного гостя, но тот сплелся с моим языком, будто нарочно дразня.

– Там Талия, – торопя, напомнил Филипп.

– Я помню, – недовольно буркнул навсей, с неохотой оборвав поцелуй. – Видишь, девочку учу. Она же совсем наивная в свои восемнадцать. Чему только ланге дочерей учат! С мальчиками-то целовалась?

Вопрос предназначался мне, и я ответила, в красках расписав, что только беспутные девицы позволяют себе подобное, а поцелуи навсея и вовсе гордятся для борделя. Геральт расхохотался и пообещал изменить мое мнение.

Посовещавшись, мужчины решили принять Талию.

– Просканируешь ее, – попросил друга Геральт. – Не просто так эта тварь вновь появилась в Веосе, она никому не приносила добра.

Филипп кивнул и первым шагнул к двери. Глазам своим не поверила, когда темный вдруг превратился в смазанную тень и дымком выплыл в коридор. Такого мне никто не рассказывал, зато теперь я понимаю, почему навсеев предпочитали убивать: слишком опасны.

– Впечатляет? – рука Геральта крепко сжала мою. – Хорошо запомни, мало ли? А теперь пойдем, изобразишь хозяйку. Заодно поучишься вести себя на людях. Наложница – это не только постель, Дария. Разумеется, – уточнил навсей, – если этого хочет мужчина. А я хочу.

Изумленно подняла на него глаза. Ничего не понимаю. Зачем душа, когда нужно только тело? Но навсей ничего объяснять не стал.

Под руку с Геральтом спустилась вниз. Ноги дрожали, очень хотелось выпить. Нет, я не любительница крепких напитков, выпиваю только по праздникам пару глотков, но как всякий лекарь признаю пользу красного вина в лечении нервов. Вот зачем тащить меня в холл? Для устрашения? Чтобы выставить на посмешище, прикрыться живым щитом? Искоса глянула на Геральта. Напряжен и предельно собран. Пальцы подозрительно сжаты, а рука… Что там у него под халатом, кинжал? Да нет, я бы заметила, оружие не спрячешь. Значит, просто инстинктивный жест. Например, дядя, когда волнуется, сжимает воздух, будто любимый посох держит.

– Можно я пойду? – сдавленно попросила навсея.

– Нет, – не глядя, категорично ответил он. – Ты малая хозяйка.

– Я никто! Вы даже фамилии своей говорить не хотели.

Геральт остановился и с прищуром заглянул в глаза. Полагала, он скажет какую-то гадость, но нет, промолчал и повел дальше. Пальцы железной хваткой вцепились в запястье.

– Зачем это, милорд? – я отчаянно пыталась вырваться.

– Запереть тебя в комнате? – усмехнулся навсей и взлохматил волосы. Одна из прядей упала на лоб. – Нет, погляди на представление. Потом скажешь, какое впечатление произвела на тебя Талия. Мы могли что-то проглядеть, а ты заметишь.

– Я ваш враг, – напомнила я.

Геральт от души рассмеялся. Лицо его на миг просветлело.

– Ты не способна ненавидеть, Дария. И закончим этот бесполезный разговор.

Пальцы навсея сжали подбородок – ласково, не с силой. Подушечка большого пальца погладила нижнюю губу.

– Нет, если хочешь, я запру, как и собирался. Выбирай.

Геральт отпустил, и я с облегчением перевела дух.

Почему, почему боюсь его, но не ненавижу? И почему прикосновения вызывают оторопь и смущение, а не брезгливость? И Филипп, отчего врезался в память его профиль? Не иначе, тут любовная магия. Прислушалась к себе, пытаясь отыскать тревожные симптомы. Уфф, кажется, ни жжения в горле, ни заходящегося сердца, ни сухости кожи.

В холле было пустынно. Слуги попрятались, а Филипп будто растворился. Это пугало. Не хотелось бы, чтобы темный оказался за спиной. Повертев головой, заметила едва различимое облачко в углу.

– Дух, – коротко отрекомендовал навсей.

– А ваш друг?

Беспокойство только усиливалось. Отпусти Геральт мою руку, сбежала бы и добровольно заперлась в спальне: настолько удушливая атмосфера царила в холле. Вот зачем отказалась, когда предлагали? Теперь же язык прилип к небу. Страх стал осязаемым, давил на плечи, заставлял судорожно глотать воздух.

– Маленькая ланга волнуется? – промурлыкал лукавый голос за плечом.

Обернувшись, увидела самодовольно улыбавшегося Филиппа. Ни горящих огнем бездны глаз, ни расплывчатых контуров – обычный человек. Может, привиделось?

В дверь между тем требовательно позвонили. Усиленный магией, колокольчик дребезжал на весь дом.

Из комнаты прислуги робко выглянул слуга. Геральт зыркнул на него, и лакей тут же исчез.

– Дух, – Геральт прищелкнул пальцами.

– Слушаюсссь, – прошипел шелестящий голос, и замеченное ранее облачко неспешно поплыло к двери.

Теперь я видела, это кругленький толстячок. На вид добродушный, но кто знает?

– А имя у него есть? – во мне проснулось любопытство.

Не каждый день встречаешь призраков. У нас они совсем другие: тоскующие, одинокие, пугливые и злобные. Домашний дух Геральта казался другим. И он ручной, хотя всем известно, призрака приручить невозможно, только заманить в ловушку.

– Нет, – отмахнулся навсей. Судя по всему, его мысли занимала Талия, а я раздражала. – Помолчи и держись позади нас. Ты без магии, поэтому беззащитна. А ланги слишком много мне задолжали, – лицо Геральта искривила злая усмешка, – чтобы я позволил тебе умереть.

От этих слов стало страшно. Лучше бы пообещал убить!

Вырвав руку, покусывая губы, я попятилась к лестнице. Должен же найтись выход из этого проклятого дома! В окно выпрыгну, но сбегу! Потому что усмешка Геральта и его последняя фраза обещали гораздо худшее, нежели участь наложницы. Он собирался мстить. Мстить мне за всех светлых, а фантазия у навсеев слишком богатая, чтобы ограничиться обычной болью.

– Ну, и куда ты собралась?

Вездесущий Филипп и его улыбка. Только теперь это оскал, а сам он похож на волка. На-ре клубится, готовое парализовать меня. Вседержители, вот почему я родилась без магии стихий? У всех в нашем роду она есть, и только я беззащитна. Пусть отец с матерью и твердили, будто дар врачевания гораздо дороже, на деле все не так. Уважают воинов, защитить себя способны только воины. А я… Я даже врага пожалела.

Давя слезы страха и обиды на саму себя, увернулась из цепких рук и взбежала по ступенькам. Увы, навсеи магией владели прекрасно, Геральт уже показывал умения телепортации, и легко проделал похожее снова. Наверху он, внизу Филипп, а я загнанная в ловушку мечущаяся птичка.

– Дария! – Геральт протянул руку ладонью вверх – знак добрых намерений.

Мотнула головой и прижалась к перилам. Тут не так уж высоко, если спрыгнуть, отделаюсь ушибами и, может, сумею сбежать. Есть же в этом доме черный ход?

– Дария, – с напором повторил навсей и показал вторую руку. – Разве я бил тебя, чтобы бояться?

– Вы обещали мне боль и подарили унижения, – возразила я.

Отчаянье захлестнуло удушливой волной. Навсеи наступали, если прыгать, то прямо теперь, только как перекинуть ногу через перила? Увы, фасон платья сковывал движения.

– Дария! – в голосе Геральта слышался укор.

Не знаю, чем бы все закончилось, если бы не появление Талии. Ее каблучки громко цокали по полу, а голос обволакивал, даже я замерла, заслушалась.

– Так-то меня встречает родной брат! Совсем зазнался, Геральт! Даже посыльным открывают слуги, а не духи, и их не заставляют часами ждать под дверью.

Обернувшись, увидела ослепительную брюнетку в нежно-голубом наряде. Присборенная юбка волнами ниспадала на пол, а сзади, на самой попе, красовался пышный бант – будто розочка на торте из складок. Завитые мягкими волнами волосы оттеняли безупречную белизну кожи. На глаза падала легкая вуаль затейливой шляпки в тон платью. Талия показалась мне верхом совершенства, даже разные глаза: один зеленый, другой болотный, ближе к желтому не испортили впечатления.

Хоть и помнила, что Талия воспитанница, а не дочь отца Геральта, невольно поискала сходство между ними и нашла. Едва заметное, оно прослеживалось в чертах лица и движениях. Может, и глаза – наследство от рода Свейн? Талия могла оказаться незаконнорожденной дочерью кого-то из близких графа. Или не графа. Филипп – маркиз, наследник герцога. А Свейн-старший тогда кто, если его сын граф? Не сильна я в титулах: у нас их нет, а в землях людей не бывала.

– Ты прекрасно знаешь, я тебе не брат и тем более не родной, – мрачно ответил Геральт. – Лучше объясни, зачем явилась.

Навсей по-хозяйски обхватил меня за талию и потащил вниз, к улыбающейся Талии. Та удивленно вскинула брови и протянула:

– Вот это да! Его величество бы с руками оторвал. Где взял, братец?

– Там, где ты вскоре окажешься, – огрызнулся Геральт. Его рука еще крепче прижала к себе, будто навсей опасался за мою жизнь. – Приехала взглянуть, как я лежу в гробу? А вот не случилось, просчиталась, стерва, и теперь поглумлюсь я.

Талия вздрогнула, почувствовав за спиной чужое присутствие. Филипп переместился туда знакомым темным облачком. Но я напрасно переживала за навсейку, она оказалась не так проста. Полыхнул алым камень в кольце, и вот уже вместо улыбающейся брюнетки стояла объятая черным пламенем магесса в кожаных доспехах. Они прикрывали только самое необходимое, не оставляя пищи для фантазий. Филипп ответил тем, что превратился в бесполого духа с разящим мечом в руках. Он все рос и рос, пока не занял четверть немаленького холла. Оставалось только гадать, каков второй облик Геральта.

– Никогда еще не видела магического боя? – шепнул навсей, наслаждаясь зрелищем. – Не переживай, Филипп за пару минут с ней расправится. У нее одна стихия, у него четыре. Есть разница, верно?

Кивнула, как завороженная, наблюдая за страшным танцем.

Сначала противники двигались по кругу. Два шага, остановка. Легкий поворот, шажок. Затем Талия свела на груди ладони и, присев, сделала «змейку», будто действительно танцевала. Выглядела она чрезвычайно соблазнительно, даже чуть покачивала бедрами. Но красота оказалась обманчива: с ладоней Талии с воем взлетел огненный смерч и закрутил Филиппа.

Я вскрикнула и уткнулась в грудь Геральта. Он же, вот ненормальный, хохотал, будто там не убивали его друга.

– Гляди, гляди! – навсей сжал плечо. Глаза горели воодушевлением и охотничьим азартом. – Какое зрелище, а, Дария?

Я не желала смотреть, но пришлось.

Талия отчего-то оказалась на полу. Перекатываясь, она отбивалась огненными «плевками» от маленького смерча. Глупо, по-моему. Филипп, живой и невредимый, попутно пытался достать Талию мечом.

– Вам это нравится? – не скрывая отвращения, спросила я.

Сознание мгновенно превратило руки Геральта в липкие щупальца. И они трогали меня… Фи, противно!

– А тебе нет? – с усмешкой ответил навсей. – Двое темных убивают друг друга – мечта любой ланги.

Вспомнилась Алексия и ее игры с огнем. В мозг закрался очередной червячок сомнения: если навсеи так сильны, то почему Геральт сдался? И в очередной раз пришла к мысли: Алексия угодила в ловушку. Темные никогда не просят пощады.

Сцепив зубы, заставила себя вновь взглянуть на дерущихся. Изогнувшись, Талия пыталась ногами отбить выпады Филиппа. Руки же без устали творили огонь во всех возможных обличиях, чтобы не оказаться в желудке неизвестно откуда взявшегося земляного монстра. Показалось, или спина этого чудовища, отдаленно напоминавшего гигантского медведя, поросла травой, а вместо носа – глиняный горшок? Страшная глотка щерилась тьмой, полыхали алым глаза, тянулись к Талии щупальца-лианы, проросшие из тела. Та не сдавалась и раз за разом испепеляла их странным черным пламенем.

– Как, Дария, оставить ее в живых? – дыхание Геральта щекотало ухо. – Она меня отравила.

– Да не травила я! – рыкнула Талия и, сделав немыслимый пируэт, оказалась на время вне досягаемости меча и земляной твари. – Я бы заколола, так надежнее. С превеликим удовольствием, братец, медленно, намотав кишки на рукоять.

– А совсем недавно так стелилась! Мол, раскаялась, простите. Нет, Талия, яд дала именно ты, а Ирвис лишь подсыпал.

Геральт оттолкнул меня и шагнул к дерущимся. Его на-ре отделилось от тела и встало рядом, словно брат-близнец. Я ожидала, навсей тоже изменит форму, станет каким-нибудь драконом, но он только вскинул руки, сменив домашний наряд на привычную одежду мужчин Мира воды. В руке оказался посох. Приглядевшись, поняла, что тот вполне заменит меч: второй конец блестел острой сталью.

– Поиграем, Талия? – промурлыкал Геральт. – Или поговорим? Ты знаешь, игры у меня жестокие, я всегда убиваю. Всегда, Дария, – неожиданно повысив голос, он обернулся ко мне. – И, умирая, забираю с собой. Твоя сестра дура. Ланга!

Он выплюнул последнее слово как ругательство.

Значит, я права, Геральт обманул Алексию. Позволил себя опасно ранить, обольстил и… Ну да, темные не просят пощады.

Слезы вновь подступили к глазам, и я отвернулась.

Бедная сестричка! Если б я знала, он сдох бы. Всего-то отказалась помогать, и кровопотеря сделала свое дело. Но я не могла, не могла, в кого только уродилась такой мягкотелой? Даже теперь ненависти не испытываю.

– Ланга? – раздался хриплый удивленный голос Талии. – Какая ж она ланга, слепец?! Она светлая, только где, раздери тебя твари Изнанки, ты достал ее?

Я спиной чувствовала обращенные на меня взгляды. Бой прервался, бывшие противники стояли рядом, жадно разглядывая мою фигурку.

– Светлая? – ошеломленно переспросил Геральт.

Он воткнул посох в пол, легко, будто и в не в камень, и развернулся. Испугавшись расширившихся зрачков навсея, по-детски заслонилась от него руками. Бежать бесполезно, а так хотя бы укроюсь от страшного взгляда. Он напомнил рассказы о живых мертвецах. Вдруг Геральт тоже уже мертвый? Тот самый неспящий, который вырывает ногти и пьет кровь младенцев? Нет, Дария, бред, ты его лечила, заметила бы. Но откуда тогда эти пугающие зрачки и расширившаяся болотная оболочка радужки?

– Разве сам не видишь? – Талия сплюнула сгусток крови на пол и оправила короткую кожаную юбку. – Она даже защищаться не умеет! Ланга бы давно задушить попыталась, по ногам ударила.

– Но светлые уничтожены! – тряхнув головой, рыкнул Геральт. – Давным-давно ланги перерезали всех до единого!

– Проверь, дурак, – презрительно усмехнулась Талия. – И зачем только отец тебе титул оставил? Правильно я поступила, нечего таким жить и владеть артефактами.

Я так и не поняла, что произошло. Только что навсейка стояла, гордо распрямив плечи и выпятив тяжело вздымающуюся грудь, и вот уже она корчилась на плитах пола.

Посох темного искрился, камень в набалдашнике раскалился, превратившись в синюю звезду. Пульсируя, она постепенно гасла. Несколько минут, и посох перестал дрожать, померк.

– Вниз ее, Филипп, – распорядился Геральт. – Обездвижь, развлекись пока.

Брюнет кивнул, обретя человеческий облик, подхватил обмякшую Талию под мышки и поволок в неизвестную мне часть дома. Я испуганно проводила обоих взглядом и поняла: пришла моя очередь.

Подхватив юбки, побежала. Нет, не наверх, а в парадные комнаты. Признаться, я не думала, что делаю, просто бежала. Разумеется, недолго, ровно до тех пор, пока не оказалась в цепких руках Геральта. Завизжав, извернулась и укусила его. Липкий страх лишил разума. Если я светлая, если я действительно светлая, темный изрежет на кусочки! Но он сделал совсем другое: навел оцепенение и ласково провел ребром ладони по щеке.