Бордаж ПЬЕР
МАТЬ-ЗЕМЛЯ

ПРОЛОГ

Безымянный, он же Бесформенный, считал, что самое трудное уже сделано: его вассалы, рассеянные во вселенной, забирают у человечества его память, его силу. Бессмертный хранитель индисских анналов отправился в другую галактику после того, как пятнадцать тысяч лет подряд осуществлял свой дозор и ни на мгновение не ослабил бдительности.

Все готово к приходу Безымянного, но на тропе к храму света появился человек. Он отыскал тайную дверь и, если проявит настойчивость в своем предприятии, сможет вернуть людей к истокам, возвратить им верховенство. Тысячи и тысячи лет Безымянный сражается с гегемонией человека, искажает слова пророков и провидцев, сеет смерть и одиночество, разделяет людей, дробит сообщества… С самого начала, с момента, когда первые искры вспыхнули невыносимым светом, когда жар звезд привел к рождению волн, потом форм, с момента, когда творцы решили проверить, во что вылился их труд, Безымянный постоянно отступал: его побеждала вибрация волн, плотность материи, бесконечное расширение вселенной. И в тот момент, когда ему удалось опрокинуть тенденцию, когда он был готов получить дивиденды за свой неутомимый труд по разрушению структур, появился нежданный гость, который ищет истоки своей божественности.

Человек едва различает вдали блистающую конструкцию, храм с семью колоннами и стенами, украшенными ярко сверкающими витражами. Храм истоков, ковчег, где хранятся индисские анналы… Именно в них записаны непоколебимые законы творения, спрятан ключ к возрождению человека. Он ускоряет шаг, ибо атаки Безымянного становятся все более и более жестокими, а пронизывающий холод обретает невероятную плотность.

Если Безымянному не хватает сил побороть людей истока, каким был бессмертный хранитель анналов, он пытается воспользоваться слабостями каждого отдельного человека. Он бесцеремонно врывается в душу человека, извлекает из его памяти забытые воспоминания, усиливает эмоциональные провалы, подстегивает сомнения, вызывает к жизни страхи. И целостность человека нарушается, дробится, распадается, составляющие его индивидуальности изолированы, окружены пустотой, начинают бороться друг с другом. Дух его сметается ураганами ненависти и ужаса и уносится вдаль. Контуры храма тают. Беспросветно черная ледяная спираль подхватывает человека и бросает в неизмеримую бездну боли и отчаяния.

Он просыпается на земле сумеречного и пустынного мира. Подавленный неудачей, защищенный только легкой одеждой, туникой и шароварами, подаренными ему паломниками, он долгие дни бредет по ледяной пустыне, голодный, промерзший, и слышит лишь скрип сандалий по снегу. Жажду он утоляет поднятыми с земли ледышками. На небосводе не видно ни одной звезды. Он удручен, ибо чувствует, что предал людей. Но в глубине его опустошенной души звучат слова бессмертного хранителя храма: Ты будешь один… В случае твоего провала человечеству придет конец, наступит новая эра… Эра Безымянного, эра Гипонероса…

Он ощущает слабость и усталость.

Но должен найти внутри себя силы, чтобы вновь отыскать начало тайной тропы. Он не имеет права проявлять слабость, пока ему не удастся победить Безымянного. И вновь различает вдали спирали оранжевого тумана.

Афикит позволяет себе расплакаться, когда паломники, один задругам, призвав могущество антры, растворились в бесконечных коридорах пространства. Деревня вновь напоминает мертвый город. Руины. А единственными пятнами жизни остаются яркие цветы куста безумца.

– Не плачь, мама, – говорит Йелль. – Я всегда знала, что они уйдут. Их заслуга в том, что они начали работу, другие, быть может, завершат ее…

Афикит и Тиксу с удивлением поворачиваются к Йелли.

Она, маленькая скрытная девочка семи лет, часто стоит на коленях перед кустом безумца и изредка произносит слова, которые непонятны им. У нее длинные волнистые волосы, такие же золотистые, как у матери, и серо-голубые глаза, как у отца. Кажется, она может заглядывать за пределы пространства и времени. От нее исходит странная, ошеломляющая сила. У нее детский голос, но он режет, как остро заточенная сабля.

– Какие другие? – спрашивает Тиксу.

– Те, кто услышит призыв… Блуф захватывает пространство…

Отец хмурится.

– Блуф?

– Разъедающее зло. Вчера вечером далеко отсюда исчезли десять миллионов звезд. И когда Шари вернется, ему будут нужны солдаты, чтобы остановить блуф.

– Шари, быть может, мертв, Йелль, – вздыхает Афикит. – Вот уже семь лет у нас нет никаких известий от него.

– Шари жив! – упрямо утверждает девочка. – Он вернется.

– Откуда у тебя такая уверенность?

– Цветы куста сказали мне об этом. Надо привлечь новых паломников на Мать-Землю. Блуф разъедает души людей, и им все труднее расслышать песнь истока…

Йелль отбрасывает одеяло. Босая, в ночной рубашке, она перебегает заснеженную площадь деревни и опускается на колени перед кустом. И, собрав все душевные силы, бросает безмолвный призыв сквозь пространство и время…

Глава 1

16 году империи Ангов я стал 7-го числа месяца мегония самым молодым кардиналом Церкви Крейца. Я был полон рвения, моя душа, отполированная годами учения, была чиста как кристалл, остра, как кромка алмаза. Я горел желанием обращать в свою веру язычников, врагов веры, приобщать их к Истинному Слову. Вид еретиков, с мучениями умиравших на огненных крестах, исторгал из глаз моих слезы экстаза… Это было задолго до появления первых скаитов-стирателей…

10 мегония я был назначен представителем его святейшества, муффия Барофиля Двадцать Четвертого, на планете Ут-Ген, печально известной ядерной катастрофой, которая четыре тысячи стандартных лет назад уничтожила две трети ее населения, превратив более половины земель в пустыню. Хотя я прекрасно осознавал все опасности Ут-Гена (ядерная чума, разрушение клеток, преждевременное старение, бетазооморфия, острая форма шизофрении), меня при известии о назначении охватила радость. Какое мне дело до перепуганных лиц моих коллег, ведь моя броня была закалена божественной любовью Крейца!

38 мегония я вошел в один из дерематов дворца в Венисии и через двадцать семь стандартных минут пришел в себя в помещении крейцианского храма Анжора, местной столицы, где меня встретили горстка миссионеров, несколько служителей и скаит-инквизитор. Имперская полиция с помощью наемников-притивов нейтрализовала местные войска и низложила правительство планеты, сборище коррумпированных утгенян, состоявшее из шести консулов, министров и высших чиновников.

Новые поколения, которым неизвестна планета Ут-Ген, должны знать, что это – единственная обитаемая планета (хотя и крайне негостеприимная) солнечной системы Гарес, звезды, которая уже двадцать миллионов лет является красным гигантом. Колонизированная в 714 году по древнему стандартному календарю, планета Ут-Ген медленно и необратимо охлажда-ется в связи со слабеющей активностью Гареса. Долгие века единственным ресурсом этой ледяной планеты были залежи урана и плутония. Ядерная промышленность, заимствованная у миров Скодж, сказочно развивалась с 950 по 3500 годы. Ут-Ген стал межзвездным центром ядерной индустрии: здесь производилось ядерное оружие, двигатели звездолетов, более тысячи станций вырабатывали энергию, которая доставлялась на другие миры с помощью атомопроводов, сверхпроводимых каналов между звездными системами.

Термоядерная промышленность обогатила Ут-Ген, но и стала ее несчастьем: в 3519 году страшное землетрясение разрушило большинство ядерных станций, вызвав появление радиоактивных облаков. Катастрофа привела к гибели семнадцати миллиардов человек и разделению планеты на две зоны: чистую и отравленную. Утгеняне знают, что их земля-кормилица больна, заражена, а умирающая звезда уже не имеет сил разогреться, но они не находят в себе мужества покинуть родину. Они с удивительным стоицизмом переносят постепенное охлаждение, постоянные сумерки, капризы климата и кислородное голодание… Будучи любящими детьми, они умрут вместе сродной планетой. Их стоицизм постепенно превращается в фатализм. Вспомним проповедь Крейца на Великой Дюне Осгора: «О, безропотные души, разве вам не понятно, что фатализм делает вас легкой добычей лжепророков, проповедующих ложную веру? Люди, если вы отказываетесь от своей свободы, то попадаете в сети иллюзий…»

Ут-Ген был яркой иллюстрацией божественного пророчества Крейца. (Кстати, личный опыт позволяет мне напомнить о великом принципе крейцианства новичкам наших пропагандистских школ: понятие «фатум», столь дорогое для некоторых еретических воззрений, ведет к самым худшим заблуждениям…) На поле безверия разрастается чертополох и душит семена Истинной Веры, которую насаждают миссионеры. Множатся жертвоприношения детей, коллективные оргии, варварские и языческие ритуалы.

А что говорить о местном населении, этой пастве, которую доверил мне муффий ? Утгеняне крепки, приземисты, словно сила тяжести, которая здесь выше, чем на мирах Центра, давит на них, сжимает, деформирует. Лица грубы, имеют звериное выражение (начало общей бетазооморфии?): кустистые брови, желтые глаза навыкате, широкие огромные носы, толстые губы, выступающие подбородки… Однако женщины стройны, имеют тонкую талию и деликатные черты лица. Если мое суждение кого-то интересует, то скажу, что нахожу их столь же красивыми, насколько мужчин уродливыми. Возможное объяснение (ученые смеются над ним, но, по-моему, оно поэтично) этого удивительного контраста: женский метаболизм, управляемый миром ночи (мужская суть – солнце, женская суть – луна), лучше реагирует на ухудшение климатических условий Ут-Гена. Яне говорю о выходцах из отравленной зоны, которых называют карантинцами. Эти больше похожи на монстров нашего апокалиптического бестиария, чем на людей. Своей жизнью они обязаны защите бывшей Конфедерации Нафлина и ее служителей, рыцарей-абсуратов. Меня неоднократно упрекали в том, что я приказал провести газовую атаку и засыпку колодцев и галерей Северного Террариума, подземного квартала карантинцев, но Высший Совет крейцианской этики, который был мной заранее уведомлен, уверил меня в своей полной поддержке.

17 джоруса по сиракузскому календарю я осудил своего первого еретика на муку огненного креста. Это был служитель религии Н-прим, поклонник Гареса, бога-солнца в теле женщины. Я до самой смерти буду помнить (пусть Крейц наградит меня ею как можно позднее, ибо дело мое в подлунном мире еще не закончено) выражение ненависти на его лице, когда первые огненные импульсы креста облизали его кожу. В отличие от большинства своих соплеменников это был великолепный образчик человека, наделенный могучими половыми признаками, бесстыдный в своей животной наготе. Многочисленные женщины, собравшиеся у его креста, которых он оплодотворил (вначале они твердили о своей невиновности, но скаит-инквизитор быстро добился их признаний), не могли сдержать слез.

Моя душа всегда стремилась к вере, я хотел быть священником. Мне не надо было прибегать к помощи стирателей, чтобы отринуть свою юность, чтобы забыть свое маркинатское происхождение… Сын Джессики Богх, прачки Круглого Дома о девяти Башнях, никогда не существовал… Товарищ по играм Листа Вортлинга, сына сеньора Абаски, никогда не существовал… Возмущенный отрок, который днями и ночами оплакивал даму Армину Вортлинг, никогда не существовал…

Я находился вдали от Сиракузы, вдали от интриг Венисии. Как я мог заподозрить то, что задумывалось в коридорах епископского дворца?

Ментальные мемуары кардинала Фрасиста Богха, который стал муффием Церкви Крейца под именем Барофиля Двадцать Пятого

Жек разглядывал вышку ментального контроля, высокую башню, возвышавшуюся над плоскими крышами и террасами Анжора, столицы Ут-Гена. На самом верху, в освещенной кабине, виднелся неподвижный силуэт скаита-инквизитора, закутанного в серый бурнус. Еще выше, на темном небосводе, вырисовывался красноватый круг Гареса, умирающего солнца.

Эти два светящихся шара, один искусственный, второй природный, символизировали двойное несчастье, обрушившееся на Ут-Ген. Мало того, что Гарес, бог-солнце в теле женщины, разнес сорок веков назад ядерную чуму, заразив две трети планеты и убив более пятнадцати миллиардов ее жителей. Теперь легионы великой Империи Ангов, крейциане, скаиты, наемники-притивы и полицейские высадились на планете, нейтрализовали местные силы порядка, убрали консулов-утгенян и вот уже десять лет сеяли террор под руководством самого фанатичного из оккупантов, кардинала Фрасиста Богха.

Жек вновь пустился в путь. Хотя ему было всего восемь лет, он прекрасно сознавал, что ему грозит опасность, если надолго застрять у подножия башни. Стоило вызвать подозрения скаита-инквизитора, и ментальное обследование могло закончиться священным трибуналом или центром ментального перепрограммирования. Если он хотел когда-либо реализовать свой великий проект, то не должен был привлекать к себе внимания.

Он двинулся вверх по главной улице Анжора, узкой и извилистой, протянувшейся на сто сорок километров. Постоянно светящиеся летающие фонари бросали желтые круги на тротуары. За их пределами царила почти непроницаемая тьма. Вокруг световых конусов, указывающих местоположение подземных станций Транспортной Сети, вились клубы тумана.

Жек решил пешком пройти семь километров, которые отделяли его от дома. Лучше было опоздать к обеду и выслушать упреки родителей, чем садиться в переполненные поезда, которые, как толстые белые черви, с ревом катились по жирным, вонючим подземельям города.

Вначале он добрался до рынка Ракамель. Он шел вдоль прилавков, за которыми стояли работники общественных равнинных ферм. Их было легко узнать по блузам и шапочкам из грубой шерсти. После катаклизма овощи, зерновые и фрукты выращивались в гигантских герметичных теплицах и с каждым годом теряли вкус и цвег. Куски мяса, висящие на крюках, выглядели грязно-серыми. Когда у па Ат-Скина было хорошее настроение – событие все более и более редкое, – он сажал Жека на колени и вспоминал о добрых старых временах Ут-Гена. О тех добрых старых временах, когда фрукты были сочными, сладкими, славились яркими красками, когда полусвободные животные разгуливали на горных плато, когда анжорцы купались в теплом море Зугас… Доброе старое время, когда жизнь на Ут-Гене не считалась повинностью… Жек недоумевал, откуда па Ат-Скин черпал свое вдохновение: ему было всего шестьдесят пять лет, а катастрофа случилась четыре тысячи лет назад. Надо иметь безграничное воображение, чтобы превратить ледяные поля Зугаса в теплое море. Жек не протестовал, ибо понимал, что отцу время от времени необходимо в рассказах воссоздавать прошлое умирающего мира.

Оставив позади мрачные прилавки и торговцев с безобразными лицами, Жек выбрался на широкую эспланаду Святых Мучеников. На паперти крейцианского храма, чьи заостренные элегантные башни нарушали строгую геометрию местных строений, высился лес огненных крестов. Кардинал Фрасист Богх установил на земле прожектора, которые днем и ночью освещали обнаженные тела осужденных. За прозрачными стенками не было ни мужчин, ни женщин, ни молодых, ни стариков, а только раздувшаяся плоть, висящие лоскуты кожи, рты, искаженные жуткой усмешкой, вылезшие из орбит глаза, бросавшие прохожим немые мольбы, бесформенные и гримасничающие чудовища, умиравшие иногда по неделе и больше…

Жек опустил голову и закусил губы, чтобы сдержать текущие из глаз слезы. Хотя кресты появились довольно давно, он никак не мог привыкнуть к этим ужасающим смертным камерам. По-иному вели себя зеваки, которые переходили от одного креста к другому и равнодушными или издевательскими голосами комментировали, как пульсирующий огонь пожирал мучеников.

– Па Курт-Милл, посмотри-ка на этого. Похож на рогатого скарабея! – воскликнула маленькая девочка.

– А эта походит на ту ужасную куклу, что тебе подарила бабушка! – усмехнулась ее мать.

– Ма Курт-Милл, перестань охаивать подарки моей матери! – недовольно произнес мужской голос.

– Они ужасны… Я их боюсь!

– Чего бояться, маленькая идиотка? Они не могут слезть со своих крестов…

Жек сжал кулаки, засунул их в рваные карманы шаровар и бегом пересек площадь.

Он пришел домой на два часа позже обычного, залитый потом и задыхающийся. Тощие серпы двух спутников Ут-Гена сменили в небе Гарес. Дом, конструкция, наполовину утонувшая в земле (неоправданный страх перед новым ядерным катаклизмом), располагался в центре жилого квартала Старого Анжора. Па Ат-Скин гордился узкой полоской искусственного газона перед домом, который, пыжась, называл «садом». Невероятная роскошь в перенаселенном городе, где большинство жителей имело всего одну комнату, чтобы питаться, ссориться, зачинать детей и спать.

Родители уже сидели за столом, когда он вошел в комнату, служившую кухней, столовой, гостиной и детской, его собственной комнатой, поскольку он был единственным сыном.

Ма Ат-Скин окинула его злым взглядом, а па Ат-Скин нахмурился. Они никогда не были веселыми-людьми, но, став крейцианами, превратились в мрачную супружескую пару. Отец поник, ссутулился, словно осев на свой огромный живот. Красивое лицо матери посуровело и высохло. Теперь они носили облеганы под традиционной утгенской одеждой – пиджаком и брюками с завязкой на талии для мужчин, длинной туникой и брюками в обтяжку для женщин. Головной убор с торчащими полями подчеркивал грубость черт па Ат-Скина, усиливая его сходство с чудовищной химерой с древних храмов, где поклонялись богу-солнцу в теле женщины. А три обязательных локона, которые должны были облагораживать, делали отца смешным.

Они уже некоторое время строили планы обучить сына началам крейцианства, но наталкивались на его открытое сопротивление. Имея не по возрасту сильный характер, Жек упрямо отказывался посещать службы в храме и слушать божественное слово Крейца. Самым худшим было то, что его родителей обратили в официальную веру Великой Империи Ангов не силой, как большинство анжорцев. Однажды ночью им внезапно было божественное откровение. По крайней мере они так утверждали… Жек смутно подозревал, что во всем этом присутствовало какое-то мошенничество.

Застыв на пороге комнаты, он ощутил, что стоит перед живыми мертвецами. Единственным, что двигалось в комнате, были спирали пара, поднимавшиеся от тарелок и фарфоровой супницы, царившей посреди стола.

– Откуда ты, Жек? – спросила ма Ат-Скин. Медоточивый голос не предвещал ничего хорошего.

– Гулял по городу, – ответил Жек.

– Всегда один и тот же ответ, – проворчал па Ат-Скин.

– Всегда один и тот же вопрос, – вздохнул Жек.

Ужин прошел в мертвой тишине, но по частым и беглым взглядам, которыми обменивались родители, Жек понял, что они задумали какую-то мерзость.

Па Ат-Скин перестал жевать и вытер губы.

– Жек…

– Жек, – подхватила ма Ат-Скин.

– Жек, сын мой, ты с каждым днем становишься все наглее!

– И все невыносимее…

Жек сразу же пожалел, что не последовал советам старика Артака. Яростная решимость, написанная на лицах отца и матери, на которые сбоку падал свет от настенных ламп, вдруг наполнила его ужасом.

– Жек, сын мой, мы приняли решение в отношении тебя, – вновь заговорил па Ат-Скин.

– Пора навести порядок в твоей бунтарской голове, – добавила ма Ат-Скин.

– Поэтому завтра утром ты отправишься в школу священной пропаганды Ул-Баги…

– Очень хорошая школа, где к тебе будут хорошо относиться…

Кровь Жека застыла в жилах. Его чуть не вырвало горьким супом, супом из горошка, любимой кулинарной пыткой ма Ат-Скин, который он каждый раз старался проглотить до последней капли.

Жек колол щеки иголкой, которую выкрал у матери. Долгий путь по улицам Анжора вымотал его, и сон, как ночная птица, раскрыл над ним свои крылья. Мышцы одеревенели, все тело затяжелело. Приглушенные голоса родителей просачивались через щели в полу. Главное – не заснуть…

Он постарался не показать своей растерянности, но, как только оказался в своей складной кровати, горячие, соленые слезы потекли по его щекам и губам. Родители хотели расстаться с ним, отослать в Ул-Баги, в далекий провинциальный город, замуровать в школе священной пропаганды, где он днем и ночью будет находиться под пристальным надзором крейцианских миссионеров. Жек часто судил родителей с избыточной строгостью ребенка, но, конечно, любил их. Он хранил в памяти счастливые времена, когда еще слышал раскатистый смех па Ат-Скина, видел сверкающие радостью глаза ма Ат-Скин, дрожал от раскатов их голосов во время споров, смеялся над неловкими поцелуями родителей, когда они мирились. Он помнил о временах, когда от бурного веселья дрожали стены, потолки, мебель и лампы. Он помнил о временах, когда жизнь еще имела право на свое выражение, когда родительский дом был островком тепла и радости в вечных и холодных сумерках Ут-Гена.

Он внезапно проснулся, покрывшись потом. Рефлекторно вонзил иголку в щеку. Острая внезапная боль вырвала крик из его глотки. Он застыл, напряженно прислушиваясь. Дом был погружен в мертвую тишину. Только из-под земли доносился глухой шум от пролетающих поездов подземки, а в небе слышалось далекое ворчание коммерческих воздушных аппаратов. Он бросил иголку, откинул простыни, встал, снял пижаму. Отвратительная привычка ма Ат-Скин складывать его повседневную одежду в кухне вынудила его пересечь комнату на ощупь. Еще стояла осень, и па Ат-Скин пока не установил атомные обогреватели. (На Ут-Гене было всего три времени года: осень, зима и глубокая зима.) Но неукротимая дрожь была вызвана не только ледяной плиткой под босыми ногами и ночной свежестью.

Вот уже год – с того момента, когда встретился с Артаком, старым карантинцем из Северного Террариума, – он лелеял свой великий проект. Но сейчас понял, что никогда не собирался приводить его в исполнение. Это была мечта ребенка, дверь, распахнутая в мир воображения, способ скрыться от повседневности, способ обмануть скуку.

Он наткнулся на стул. Тот ужасно заскрипел по полу всеми четырьмя ножками. Сердце Жека едва не выпрыгнуло из груди. Он застыл на месте, прислушался, но не услышал ни малейшего шума, никто не двигался, пол не сотрясался от шагов. Он покидал родителей навсегда (навсегда – ужасающее понятие для ребенка восьми лет), а они спали глубоким сном людей, которых не тревожат никакие угрызения совести. Малыша раздирали противоречивые чувства. Ему безумно хотелось, чтобы они проснулись, встали, подбежали к нему, задушили в объятиях, шепча успокоительные слова, слова нежные, но в то же время надеялся, что они ничего не сделают, не будут его удерживать, позволят ему отправиться в далекое путешествие, из которого он никогда не вернется.

Он нащупал аккуратно сложенную одежду (порядок – одна из маниакальных привычек ма Ат-Скин) и поспешно оделся. Ему было трудно отыскать ботинки на меху, ибо мать с абсурдным упорством ставила их среди аппаратов по уходу за домом, под умывальником или магнитным энергопроводом. Ему удалось их обнаружить путем невероятно осторожных поисков. Он тут же натянул их и на цыпочках направился к двери. Луч подвижного фонаря проникал сквозь щель антирадиационных ставней, отражаясь от шаровидного голоэкрана. Ут-Ген, незначительная планета Империи, давно перестала принимать межзвездные передачи и не имела средств для производства собственной медиапродукции, но па Ат-Скин упрямо хранил голоприемник. «Хорошее украшение», – говорил он, приглаживая последние три пряди волос. К тому же это был наглядный признак богатства семьи Ат-Скин: редки были те утгеняне, которые могли себе позволить роскошь приобрести шаровой головизор.

Положив ладонь на ручку двери, Жек обернулся и обвел глазами комнату, погруженную в полумрак ночи. Могучая волна одиночества и печали затопила его, оставив в горле вкус горечи. Несколько секунд он колебался: не стоит ли отказаться от безумного плана и вновь забиться в умиротворяющее тепло простыней? Потом вспомнил, как родители собирались поступить с ним, представил себе мрачный городок Ул-Баги, непреодолимые стены школы святой пропаганды, суровые лица крейцианских миссионеров – и укрепился в своем решении. Что изменит его уход в жизни па и ма Ат-Скин? Разница лишь в том, что он уходил раньше, чем его выгоняли.

Он с трудом сдержал новые слезы, осторожно повернул ручку и прикрыл за собой дверь. У па Ат-Скина в свое время возникла неплохая мысль добавить клеточные отпечатки Жека в идентификатор, и система тревоги не сработала. Когда мальчуган очутился на тротуаре, ему показалось, что он погрузился в пучину ужаса.

Фонари давали бледный рассеянный свет, их круглые близорукие глаза не были в состоянии пронзить густую пелену тумана, накрывшего город. К счастью, переулок был пуст. Жек поднял воротник, плотно запахнул полы пиджака и затрусил в направлении транспортной станции.

Через несколько секунд гравитационная платформа опустила его на перрон подземки. Автоматические поезда в столь поздний час ходили редко. На лицах пассажиров читались усталость или равнодушие. Они собирались по трое или четверо у подвесных кресел. Несмотря на усталость, они не садились в них, словно опасались заснуть и пропустить следующий поезд.

Жек заметил черные мундиры полицейских в дальнем углу платформы. Если они заметят одинокого мальчика, то не преминут задержать и отправить в участок, где проведут клеточный анализ, а потом вернут домой. На мгновение Жеку захотелось, чтобы они обернулись и схватили его. Прошло всего три минуты, как он пустился в самостоятельный полет, а уже ощущал себя неуютно в непривычной шкуре независимости, слишком просторной для него. Потом с издевкой подумал о самом себе: Жек Ат-Скин, авантюрист, собирающийся отправиться на разведку обширного мира, не мог уйти от дома даже на триста метров! Жек Ат-Скин, который мечтал встретиться с тремя легендарными существами, о которых ему поведал старый Артак, колебался, покидать ему или не покидать двух обычных людей по имени па и ма Ат-Скин! Конечно, он был плодом семени отца и яйца матери, конечно, он провел полгода в чреве матери, а остальные три месяца в семейной носительнице, из которой вышел па Ат-Скин, а до него дед Ат-Скин, конечно, эта своеобразная наследственная цепь с любовью и заботой сплела невидимые связи между ними и им… Но стоит ли из-за этого отступать перед неизвестностью? Обменять возможность удивительного существования на обеспеченность угрюмой жизни в тени высоких стен школы священной пропаганды?

Жек заметил неподалеку обнявшуюся парочку, осторожно подошел к ней и остановился рядом с женщиной. Эти люди, не молодые, не старые, будут вполне приемлемыми временными родителями, похожими на его собственных.

Он двинулся вслед за ними, когда белый гибкий поезд около пятидесяти метров длиной с невероятным визгом застыл у перрона. Люки с пронзительным свистом распахнулись. Купе, залитое тусклым светом, было на три четверти заполнено людьми. «Приемные родители» Жека уселись на пустую скамью и прижались друг к другу, оставив крохотное местечко своему неизвестному сыну. Они не обращали на него никакого внимания, слишком занятые поцелуями и ласками. Было что-то странное, одновременно отвратительное и притягательное, в этих влажных губах, которые извивались и пожирали друг друга, как голодные черви.

Пока мелькали станции, Жек без устали наблюдал за ними краем глаза. Они еще не перешли в крейцианскую веру: не носили облегана, к тому же крейциане, следующие строжайшему Кодексу супружеской совместимости, никогда бы не стали так откровенно вести себя на публике. Он боялся, что их шокирующее поведение привлечет внимание полицейских, которые черными угрожающими тенями восседали на скамье поодаль и пока проявляли равнодушие. Но осуждающие взгляды других пассажиров все чаще останавливались на них. Жек безмолвно всеми силами души умолял временных родителей проявить больше скромности, по крайней мере до тех пор, пока он находился с ними, и, как ни странно, женщина снизошла к его тайной мольбе: она откинула голову назад, словно пламенные поцелуи партнера выжгли в ней все чувства. Она была прекрасна в своем поражении: ее огромные глаза смотрели вдаль, а волнистые волосы обрамляли лицо с красными пухлыми губами…

Жек спросил себя, а занимаются ли па и ма Ат-Скин подобными играми в своей подвальной спальне, но вдруг сообразил, что мысль была неуместной и абсурдной. По мере удаления поезда от исторического центра Анжора, образы матери и отца тускнели, становились нечеткими, неощутимыми. Он поразился, с какой скоростью забывал их. Ему вдруг показалось, что он расстался с ними несколько лет или несколько веков назад. Сумрачные галереи подземки жадно выкачивали из него воспоминания.

Перекресток Траф-Анжор. Теперь надо было пересесть на поезд, идущий к Северному Террариуму, кварталу карантинцев. Он в последний раз глянул на парочку, чьи губы вновь жадно тянулись друг к другу. Этот мужчина и эта женщина, своего рода мятежники, никогда не узнают, что несколько минут имели безмолвного и внимательного сына-бунтаря восьми лет. Поезд затормозил и застыл у бесконечно длинного перрона перекрестка.

Жек бросился в гущу пассажиров. Острые когти страха терзали его внутренности, когда он проходил мимо полицейских, но никто его не окликнул, никто не остановил, схватив за плечо. С независимым видом он вышел из поезда и направился к пересадочной платформе. Он так часто ездил к старому Артаку, что мог бы проделать путешествие с закрытыми глазами. Отныне у него не было пути назад, и единственный вопрос, который он задавал сам себе, звучал так: а согласится ли старый карантинец принять его в столь поздний час?

Террариум, подземные кварталы, куда поселили людей, вывезенных из радиоактивных зон, тянулся на сотни гектаров к северу от Анжора. Это был город в городе со своей собственной администрацией, торговлей и полицией. Гетто, куда никогда не заходили «воздушники», анжорцы, живущие на поверхности.

До того как попасть туда, Жек наслышался самых разных историй о карантинцах: па Ат-Скин утверждал, что сильнейшие радиоактивные ветры вызвали кучу странных болезней и чудовищные метаморфозы. Он часто повторял, что больных нельзя было допускать в зону безопасности, что они плодятся, как безухие кролики, и если им не мешать размножаться, их станет вдесятеро больше, чем здоровых утгенян. Па Ат-Скин возмущался некомпетентностью античного правительства, которое полторы тысячи лет назад проявило слабость и приняло делегацию из зараженной зоны, согласилось с ее требованиями и нейтрализовало магнитный изолирующий барьер, установленный между двумя регионами. Два века спустя экстремисты Ультра-Здоровой Партии Ут-Гена исправили положение: карантинцы были согнаны в корабли, запрограммированные на взрыв в космосе… Правительство надеялось избавить Анжор от зараженных тварей, но кое-кому из преследуемых удалось скрыться от облав и уничтожения, укрывшись в канализационных системах анжорской столицы. Так появился Северный Террариум.

Невероятный страх обуял Жека, когда он впервые переступил порог монументальных врат гетто, когда увидел бетонные стойки, угрожающе переплетенные вокруг гигантских провалов. Он ждал, что из многочисленных черных дыр, зияющих в гладких стенах колодцев, выберутся уродливые чудовища, и только насмешки друзей не позволили ему повернуть обратно. Потом увидел, что карантинцы были людьми почти столь же обычными, как и остальные. Он привык к искаженным лицам, искривленным телам и странным хрипам, сопровождавшим их речь. Он обнаружил и оценил их теплоту, юмор, стремление к жизни. Быть может, их предки были жертвами гнева бога-солнца, но они не страдали от угрюмости, которая все больше охватывала анжорцев, живших на поверхности. Крейцианские миссионеры не решались проникать в Северный Террариум. Но это не означало, что Церковь не интересовалась участью карантинцев: неоднократно па Ат-Скин намекал, что кардинал Фрасист Богх и его советники готовят радикальное, окончательное решение трудной задачи существования гетто.

Жек скатился по лестнице в едва освещенный колодец А102 и оказался на верхнем понтоне. Стук его подошв по металлическому полу эхом несся от одной стены к другой. Он подошел к освещенной консоли, встроенной в один из подвесных пилонов, и нажал на кнопку вызова гравитационной платформы. Потоки ледяного ветра ворошили волосы на висках и надо лбом. Ему пришлось прижаться к балюстраде понтона, чтобы не потерять равновесия и не свалиться в пропасть глубиной в несколько сотен метров. Звезды и бледные серпы спутников над его головой тонули в густом тумане.

Несколькими минутами позже из тьмы выплыла платформа и медленно остановилась у понтона. Жек набрал цифры 2, 5, 4 на клавиатуре консоли, потом осторожно разместился в центре круга диаметром около двадцати метров. Платформа не имела ограждения, как платформы подземки, а была снабжена полем искусственной гравитации. Днем Жек тщательно избегал подходить к краю, а тем более заглядывать за край, чтобы оценить глубину колодца. Даже когда платформа была переполнена, он всегда старался протиснуться в самый центр. И там, судорожно застывший, с нетерпением ждал момента, когда кончится пустота и он сможет ступить на твердый пол туннеля.

Платформа слегка качнулась и с негромким гудением начала спуск. Обычно Жек спускался не в одиночестве и платформа останавливалась на промежуточных уровнях, чтобы забрать других пассажиров. На этот раз мемодиску управления была задана одна программа, и круг быстро набрал скорость. Хотя Жека удерживало поле искусственной гравитации, ему вдруг показалось, что он отрывается от платформы, а поскольку тьма не позволяла видеть вогнутые стенки колодца, он ощущал лишь угрожающий свист воздуха. Он подумал, что разобьется на дне бездны, сердце его бешено заколотилось в груди, а в висках застучала кровь.

Платформа постепенно замедлила бег, и Жеку удалось собрать воедино растрепанные чувства. Круг послушно застыл у внешнего края узкого понтона, с глухим звоном ударившись о него. Поле гравитации отключилось. Обалдевший и едва дышащий Жек поднялся и, хотя ноги подкашивались и с трудом несли его, выбрался на понтон. Он не стал бросать привычного взгляда к вершине колодца, отверстию, которое казалось огромным наверху и крохотным снизу. Он не стал проверять, действительно ли опустился на уровень 254. Несколькими прыжками преодолел понтон и углубился в туннель, ведущий к норам.

Подгоняемый темнотой, он добежал до первого ответвления, крохотной площади со сводчатым потолком, откуда расходилось с десяток галерей. Он почти ничего не видел, но шел по внутреннему компасу, запомнив путь во время предыдущих посещений. Встроенные в своды туннеля световые рампы были погашены. Только через округлые щели люков, ведущих в норы, иногда вырывались лучики света. Жек всегда спрашивал себя, как каран-тинцам удавалось отличить день от ночи. Его ночная прогулка по Северному Террариуму наконец дала ему ответ: они просто искусственно заканчивали день, когда гасили свет в туннеле.

На шестом ответвлении он углубился в узкую извилистую галерею с особым запахом, отличавшимся от горькой вони спертого воздуха и плесени, который царил в гетто. Он был близок к цели. Вскоре он оказался в просторной пещере с плантациями плюмшеня – ароматического корня, пряности, использовавшейся в кремах, помадах и снадобьях карантинцев.

Из полуоткрытого люка норы старика Артака вырывался яркий свет, заливая квадрат черной земли, лаская коричневые листья с развитой сетью прожилок, карабкаясь по шершавой передней стене и теряясь в непроницаемом мраке пещеры. Тишину нарушал легкий плеск воды. Жек задержал дыхание и рукавом вытер выступившие на лбу капли пота.

– Ты решился! – вдруг послышался приятный низкий голос. Жек вздрогнул. Старый Артак вынырнул из темного угла и направился к нему, криво улыбаясь. Природа, похоже, всеми силами постаралась усложнить жизнь карантинцев. Облик людей был искорежен: ты пытался найти глаза подо лбом, а они оказывались по обе стороны носа в виде пятачка и сидели так глубоко, что было неясно, зрачки это или еще одна пара ноздрей. Невероятно подвижный рот растягивался до ушей, а те зачастую сидели на висках. Несколько седых, тщательно приглаженных волос не закрывали лысого черепа с провалами и шишками. Конечности были длинными и такими тонкими, что превращали хозяина в уродливого паука, подвешенного на паутинке. И было трудно назвать одеждой куски вытертой грязной ткани, сшитые между собой грубыми стежками.

Как и большинство карантинцев, Артак страдал бетазооморфией. Его далекие предки подверглись воздействию сильных радиоактивных ветров, и болезнь, поражая гены, передавалась из поколения в поколение. Однако уродливый облик старика чудом исчезал, стоило ему заговорить. Вся его красота крылась в голосе, голосе низком, теплом, обволакивающем. Звуки вытекали из его глотки, как самая чистая и ароматная вода источника, и лились потоком, который успокаивал, околдовывал и в который Жек с наслаждением окунался. Дети с поверхности, которые навещали его, совершенно не представляли, сколько ему лет, но называли «стариком Артаком». Карантинцы считали его маргиналом, трепачом, который должен был в конце концов запутаться в тех легендах, которые постоянно рассказывал.

Резкий свет в норе подчеркивал искаженные черты старика. Его костистые пальцы сомкнулись на плече Жека.

– Ты сбежал из дома, не так ли? Жек подавил дрсжь и кивнул.

– Ну что ж, это меня успокаивает! По крайней мере появился один, кто поверил в мои истории!

– Родители хотели отослать меня утром в школу священной пропаганды… – пробормотал Жек, едва не плача.

– А, срочный случай! Заходи в нору, там удобнее разговаривать.

Предательская мысль просочилась в голову Жека. А можно ли доверять старому Артаку? Вдруг все эти сказочные истории были лишь плодом работы извращенного, испорченного мозга сочинителя? Па Ат-Скин часто повторял, что многие карантинцы страдают острыми приступами шизофрении, видят и слышат вещи, которые на самом деле не существуют. Быть может, Найа Фикит, прекрасная сиракузянка, Шри Лумпа, оранжанин, и махди Шари из Гимлаев, три легендарных персонажа, которые сражались с армиями великой империи Ангов, тоже не существовали… Вдруг Жеку показалось, что невозможно избежать зубов гигантской ящерицы с Двусезонья, бросать вызов ментальной инквизиции и путешествовать с помощью мысли…

Артак увлек его в нору и велел сесть на табурет, высеченный из камня. Мебель у карантинца была сведена до минимума: еще два табурета, глиняный стол, несколько полок, выбитых прямо в скале, и матрас, набитый листьями плюмшеня, который лежал на полу. Большой световой шар, управлявшийся голосом и летавший под низким потолком, был единственной уступкой современности. В любое время года, в глубокую зиму, зиму или осень, в пещере царила приятная постоянная температура, хотя в ней не было атомных шаров-обогревателей.

– Полагаю, ты голоден и мучаешься жаждой, – сказал Артак.

Не ожидая ответа маленького гостя, он исчез во второй комнатке. На плечи Жека вдруг обрушилась невероятная усталость. Мышцы болели и настоятельно требовали своей порции сна. Родители приучили его рано ложиться спать, и он ощущал себя разбитым. Ему даже казалось, что дух его бродит вокруг окостеневшего тела. Образы и звуки скользили, словно сны.

– А вот этим можно подкрепиться! Ешь, ведь тебе пришлось уйти еще до начала дня. Как только родители известят полицейских, по твоему следу пустят обонятельный зонд.

Артак поставил перед Жеком поднос. Мальчик машинально схватил чашку. От обжигающего горького питья у него из глаз хлынули слезы.

– Быть может, я и сумел бы сбить с толку зонд, но полной уверенности у меня нет, – продолжил карантинец. – Ты окажешься в безопасности, только добравшись до облученной зоны…

Жек поднял испуганные глаза.

– Зараженной зоны?

– Это единственное место, куда полицейские никогда и ногой не ступят. Как, впрочем, и крейциане, наемники-притивы и скаиты! Но не беспокойся: ты не останешься там слишком долго, чтобы облучиться. Тридцать веков – большой срок, и наши друзья-атомы успели потерять бльшую часть своей страшной силы.

– Но как же пройти… Плотный магнитный барьер…

Артак засмеялся, смех журчал, как музыка.

– Каждый день сотни карантинцев спокойно проходят из облученной зоны в Северный Террариум и обратно! Ни один магнитный барьер не может помешать крысам рыть под землей… Ты будешь первым анжорцем с поверхности, который пойдет по подземным путям. Великая честь… И это единственный способ тайно покинуть Ут-Ген: дерематы и регулярные рейсы кораблей контролируются скаитами-наблюдателями. Они читают мысли, словно перед ними лежит открытая книга. Оказавшись в запретной зоне, отправишься в город Глатен-Бат. Там спросишь, где стоит корабль видука Папиронда. Грабитель и убийца, но, если скажешь ему, что пришел от меня, он без труда доставит тебя на Франзию, планету в скоплении Неороп.

Если обычно речи Артака воспламеняли Жека, этой ночью они оказались ледяным душем. Быть может, потому, что старый карантинец всегда говорил о цели путешествия, но никогда не упоминал, с помощью каких средств можно достичь этой цели. Жек вдруг осознал, какие трудности его ожидали. Это походило на сказочный рисунок, который возникал в его голове, но карандаш в руках нарушал идеальный замысел. Мечту от реальности отделяла бездонная пропасть. Ему надо было не только отправиться в зараженную зону, но и встретиться с грабителем и убийцей, одним из тех бессердечных пиратов, которые зверствовали в космосе и о которых па Ат-Скин всегда говорил с ужасом во взгляде.

– На Франзии есть подпольные сети, которые обеспечивают переправку паломников на Мать-Землю, нашу родину, – продолжил Артак. – Там Найа Фикит, Шри Лумпа и махди Шари из Гимлаев обучат тебя звуку безмолвия, звуку, который помогает избежать ментальной инквизиции и путешествовать с помощью мысли. Ты станешь воителем безмолвия, малыш Жек, одним из тех, кто будет способствовать приходу нового мира… Воитель безмолвия…

Воители безмолвия

Он произнес эти два последние слова с бесконечной нежностью и уважением.

– Это только легенда! Ложь! – закричал Жек и яростно отодвинул чашку.

– А что это меняет? – спокойно возразил Артак. – Что, по-твоему, лучше? Верить в легенду или прозябать без всякой надежды? Я предпочитаю красоту сказки уродству некоторых истин.

– Тогда почему ты сидишь здесь?

Глаза старого карантинца вспыхнули ярким огнем.

– Ты даже представить себе не можешь, как бы мне хотелось оказаться на твоем месте, малышок с поверхности! – печально пробормотал он. – Но я не могу уйти. Более двадцати лет назад я был одним из местных корреспондентов абсуратского рыцарства.

– Чего?

– Ты никогда не слышал о Конфедерации Нафлина? О рыцарях-абсуратах? Хотя верно, это было до твоего рождения, до империи Ангов… Когда анжорцы с поверхности рыли под городом туннели для подземки, они с ужасом наткнулись на Террариум и обнаружили, что карантинцы несколько веков прожили у них под ногами. Они немедленно решили продолжить политику уничтожения, начатую тиранами Ультра-Здоровой Партии Ут-Гена… Но Ут-Ген тем временем был принят в Конфедерацию Нафлина, нечто вроде межпланетного правительства, следящего за равновесием властей. У меня нет времени все тебе объяснять. Знай только, что абсуратское рыцарство было тайным орденом…

Он вдруг замолчал, словно что-то его остановило. Он долго принюхивался к воздуху, и на его деформированном лице отразилось беспокойство.

– Проклятые крейциане!.. Они ускорили дату! Кто-то нами манипулирует!

Он опрокинул табурет, обогнул стол и выскочил из норы. Удивленный Жек увидел, что он бежит прямо по грядкам черной земли, топча стебли плюмшеня. Его громадная тень отразилась на освещенной стене пещеры. Он исчез в галерее, ведущей к ответвлению.

Ожидая возвращения старого карантинца, Жеку не оставалось ничего другого, как хрустеть галетами, лежащими на подносе. Еще один способ обмануть накатывающийся сон. Потом он поразился странному поведению Артака, и его охватила гнетущая тоска. Нервничая, не в силах сидеть на месте, он встал, в свою очередь, вышел из норы и сделал несколько шагов по пещере, стараясь не выходить за границы светового ореола. И тут в его ноздри проник щекочущий запах. Он походил на запах в парке, куда его водили отец и дядя в прошлом году. Па Ат-Скин изредка любил, как он сам говаривал, пощекотать хищника. Такие утехи предоставлялись лишь высшим социальным категориям, к которым относил себя его отец. Зверей импортировали, нумеровали, анестезировали, и они почти не сопротивлялись своему очередному охотнику, но выглядели настоящими хищниками с когтями и впечатляющими клыками, похожими на длинные кинжалы.

Топот ног оборвал его воспоминания. Он различил паукообразную фигуру Артака, который спешил к нему. Он задыхался, был бледным и согнулся так, что его руки почти касались земли.

– Не оставайся здесь, малыш Жек! Крейциане начали травить нас газом!

Вот откуда шел этот запах! Газ вытекал из патронов, которыми пользовались охотники в парке. «Мощный газ, самый эффективный, чтобы уложить зверя!» – говорил па Ат-Скин, вскидывая свой патронометатель. И этот газ сейчас использовали против нескольких миллионов карантинцев Северного Террариума и маленького анжорца с поверхности по имени Жек Ат-Скин.

Он застыл на грядке, испытывая невероятный ужас. И крепко зажмурился. Все это было кошмаром, и он вот-вот проснется в своей комнате. А потом они посмеются, когда он расскажет эту историю друзьям из Отх-Анжора. Он не сопротивлялся, когда старый Артак схватил его за руку и поволок к приоткрытому люку норы.

Глава 2

КЕРВАЛОР: нарицательное имя, мужской род. Указывает на человека, в мозг которого имплантирована автономная программа, заставляя совершать действия, не зависящие от его воли. Расширительно: предатель, изменник. Этимология: Марти де Кервалор, потомок знатной сиракузской семьи и член тайного движения Машама, стал орудием манипуляций сенешаля Гаркота в так называемый период Террора Экспертов. Позже отчаяние привело его к самоубийству. Многие историки шариенской эры ставят его существование под сомнение и считают, что речь идет о фиктивном персонаже, придуманном первыми воителями безмолвия. Однако археологи нашли на Матери-Земле скелет, который биологи идентифицировали как останки Марти де Кервалора.

Универсальный словарь живописных слов и выражений. Академия живых языков

Марти де Кервалор рассеянным взглядом наблюдал за полетом лож придворных – белых, богато украшенных шаров с балконом, которые парили в громадном зале официальных приемов дворца Аргетти Анга. Они выплывали из светящегося зева четырех коридоров и несколько секунд беспорядочно кружились в двух метрах над паркетом из бело-золотистого опталия.

Стоящие у пультов церемониймейстеры в парадных нарядах – пурпурные облеган и капюшон с позументами из серебристого опталия, серые перчатки, черная треуголка, усыпанная лунными камнями, – стучали по клавишам консоли, встроенной в стойку из драгоценных пород дерева, а центральный мнемодиск размещал ложи в соответствии с происхождением и заслугами гостей. Они беззвучно взлетали к потолку, украшенному голографическими звездами, двигались по более или менее длинным параболам в зависимости от назначенного пути, проскальзывали между уже застывшими ложами и останавливались в точке, выбранной программистом. И превращались в своеобразный подвесной амфитеатр, проходы в котором постепенно заполнялись опоздавшими.

Самые нижние ряды, застывшие ближе к центральной сцене, были равномерно окрашены в пурпурные и фиолетовые цвета. То были ложи священнослужителей, кардиналов крейцианской Церкви в традиционных фиолетовых накидках и пурпурных облеганах. Они то и дело обменивались кодированными жестами, используя руки, пальцы и губы. Понять их переговоры могли только редкие посвященные.

Промежуточные ряды занимали самые знатные семейства Сиракузы: Вангувы, Флели, Блоренары, Ароисты, Фарты, Кервалоры, Ван Буры… Веками раньше именно их предки опрокинули ненавистный Планетарный Комитет и восстановили гегемонию знати… Равные Марти де Кервалору… Придворные, исполненные грации и скуки, которые проводили первую половину жизни в попытках понять правила этикета, а вторую – в попытках их соблюсти. Разочарованные, пустые, суетные мужчины и женщины. Хвастуны, знатоки процедур, бедолаги, которых отправила в чуланы истории новая империя Ангов. Разлагающийся мир…

В полумраке лож с гербами предков угадывались напудренные бледные и мрачные лица, красоты которым не придавали светящиеся водяные короны и пара-тройка положенных по регламенту локонов. Марти де Кервалор ненавидел компанию самых знатных придворных (в том числе и собственных родителей). Пресловутый контроль эмоций, автопсихозащита, давно превратился в безразличие, больше похожее на простое отрицание жизни.

Верхние ложи отличались более яркими нарядами, самыми богатыми тканями, самыми вызывающими драгоценностями, самым контрастным макияжем. Их занимали представители профессиональных гильдий, военные, врачи, ученые, транспортники, промышленники, художники, артисты, воспитатели, торговцы, ремесленники, помещики – все те, кто не принадлежал к знати по крови. Все они возвысились благодаря работе, уму или бесчестью и, вероятно, считали, что, выставив напоказ богатство, облагораживали свое посредственное происхождение, но добивались лишь одного: походили на хохлатых павлинов в момент брачных церемоний.

Роскошный спектакль не мог погасить скуки Марти де Кервалора. Вот уже три года, как его отец, уважаемый Бурфи де Кервалор, заставлял его присутствовать на церемониях 22 фрациуса. Первое официальное представление Марти к венисианскому двору было для него радостью, но после первых восторгов праздники по случаю годовщины коронации императора Менати скоро превратились в удручающую обязанность. Бесконечные речи и официальные спектакли быстро приелись двадцатилетнему экзальтированному парню.

Марти бросил быстрый взгляд налево: сидя на удобной скамье семейной ложи, его родители тихо переговаривались. Длинными тонкими пальцами в белых перчатках мать держалась за витые стойки ограждения. О чем они говорили? Скорее всего о мелких деталях этикета… О положении их ложи по отношению к ложам других знатных семейств… О последних проделках императрицы, непредсказуемой и жестокой дамы Сибрит… Об эффективности мыслехранителей… О новых ментальных программах сенешаля Гаркота… Придворные сплетни…

Знай они тайны и подпольную деятельность собственного сына, их ментальный контроль, которым они так гордились, разлетелся бы на мелкие осколки.

Вдруг внутренности Марти сжались от беспокойства. Отчаянно нуждаясь в спокойствии, он глянул в сторону белого неподвижного бурнуса своего мыслехранителя, который сидел вместе с четырьмя мыслехранителями родителей на задней скамье ложи. Марти ни при каких обстоятельствах не расставался со своим охранником. Тот позволял ему возделывать и скрывать от других тайный сад, где пышным цветом разрослись отравленные сорняки, источавшие пьянящий аромат мятежа. Родители наняли ему самых лучших воспитателей, специалистов, за которыми охотились все знатные семьи, платя им бешеные деньги. Они хотели сотворить сына по своему подобию, отполировать его, превратить в идеального придворного, одного из тех напыщенных бездельников, которые проводят большую часть своего существования, появляясь на приемах, спектаклях, церемониях, вечерах, официальных собраниях и занимаясь тайными интригами.

Марти де Кервалор и его друзья по подпольному движению Машама («исток» на старом сиракузском), такие же молодые знатные люди, имели иные мысли по поводу будущего. Они категорически отказывались быть безмозглыми пернатыми, чирикающими на птичьем дворе. Под защитой мыслехранителей и во тьме вторых ночей мятежники Машамы пытались возродить древние ценности, воинские добродетели сиракузян времен завоевания.

Последние ложи заполнили свободные места. Теперь они теснились на тридцати уровнях. Верхние ряды терялись среди четырехмерных звезд потолка, рядом с камерами головидения и светошарами. В зале официальных приемов дворца собрались самые влиятельные люди империи Ангов: кардиналы-наместники из епископского дворца, кардиналы-губернаторы двухсот крупнейших планет, знатные семейства, хранители этикета и традиций, высшие офицеры полиции (большей частью бывшие наемники-притивы), императорские советники, представители профессиональных гильдий, крупнейшие артисты, певцы, художники, музыканты, скульпторы, танцоры, голозионщики… Каждого, в зависимости от исполняемых функций и средств, сопровождали мыслехранители – один, два, три или четыре, – сидевшие на задних скамьях лож.

Церемониймейстеры отошли в стороны от центральной сцены – эстрады, украшенной подвижными голографическими арабесками. Светошары потускнели и погасли. Зажужжали камеры головидения.

Огромное помещение погрузилось в полумрак, который разрывали вспышки светящихся фонтанов на полу. Мощные прожектора выхватили из мрака центральную сцену.

В задней стене открылась дверь, пропустив сенешаля Гаркота в ярко-синем бурнусе с черной отделкой. В зале приемов немедленно повисла мертвая тишина. Сенешаль подошел к краю эстрады и замер перед ложами. Ткань бурнуса всегда полностью закрывала его голову, когда он появлялся на публике, что случалось все реже. Его глаза сверкали из-под низко опущенного капюшона. Марти де Кервалор никогда не имел чести видеть лицо Гаркота и был готов передать сию привилегию другим: он однажды заметил лицо своего мыслехранителя, чей капюшон случайно соскользнул на плечи, и его ужаснул чудовищный вид скаита: зеленая шершавая кожа, лысый череп с провалами, глаза навыкате и без зрачков. Марти не понимал, как сиракузяне доверили ключи собственной судьбы этим карикатурам на человека. Движение Машама будет без устали бороться за изгнание всех скаитов Гипонероса с территории Сиракузы и ее спутников.

О сенешале Гаркоте было мало известно. Скрытное, даже таинственное существо. Его видели только во время официальных церемоний, закутанным в неизменный ярко-синий бурнус. Он всегда выглядел неподвижным, непроницаемым, загадочным. Поговаривали, что программа развития стирателей, скаитов, которые промывали мозг человека и записывали в него новую программу, занимала все его время. Утверждали, что именно он казнил сеньора Ранти Анга, стал героем битвы при Гугатте, когда был полностью уничтожен орден абсуратов, столп бывшей Конфедерации Нафлина… Шептались, что он вступил в заговор с муффием Барофилем Двадцать Четвертым, чтобы сместить коннетабля Паминкса и способствовать сближению Менати с его невесткой, дамой Сибрит… Отделить правду от вымысла в этих слухах было невозможно. Некоторые придворные утверждали, что Гаркот сам был вульгарной марионеткой в руках дергающих за ниточки властителей Гипонероса. Но им возражали, что существование Гипонероса еще никому не удалось доказать… Однако Гаркот по-прежнему исполнял самые важные функции во дворце Аргетти Анг, занимая ключевой пост, на который претендовали знатные семьи, возмущенные тем, что империей управлял паритоль, чужак, хуже того, даже не человек. Именно сенешаль Гаркот создал на всех мирах сеть ментальных вышек, высоких башен, на вершине которых постоянно дежурили скаиты-часовые, обязанные выявлять возможные сборища еретиков или оппозиционеров. Даже Венисия, сиракузская столица, ставшая столицей вселенной, насчитывала сорок два таких уродливых сооружения. Сорок два оскорбления, нанесенных вкусу сиракузян, сорок два провала в ритме архитектурной симфонии города.

Вслед за Гаркотом по ярко освещенной эстраде проследовал муффий Барофиль Двадцать Четвертый. Он, переваливаясь на старческих ногах, прошел в противоположный угол. Казалось, он испытывает огромные затруднения, придавленный весом тиары понтифика, высокой конической шапки из бархата, усыпанной огромными геммами. Он шел медленно, пошатываясь, сгорбившись, укрытый умелыми складками просторного белого одеяния. Сеть глубоких морщин (поговаривали, что он перенес двадцать одну пластическую операцию на лице и ему сделали пересадку пятнадцати человеческих эмбрионов) покрывала его скукоженное, крохотное личико. Он жил в самой высокой башне епископского дворца в окружении двадцати мыслехранителей и двухсот телохранителей. Он покидал крепость в сопровождении своей армии только для нанесения еженедельных визитов императору и сенешалю. Подозрительность лицемерного старца была близка к паранойе. Он боялся всего, всех, а главное – кардиналов. И был прав: трон понтифика Церкви Крейца был одним из самых завидных в империи Ангов. Непогрешимый Пастырь был властелином спрута со ста миллионами щупальцев: кардиналов, экзархов, викариев, служителей культа, инквизиторов, посвященных, послушников, учеников школ священной пропаганды… Крейцианство было провозглашено официальной религией (иными словами, обязательной) в империи Ангов, а верующих теперь в чей состояло несколько сотен миллиардов душ. Оборотная сторона медали: коридоры епископского дворца стали местом непрекращающихся войн за наследство муффия. Барофиль Двадцать Четвертый правил с высоты своего крепостного донжона, связанного с остальной вселенной каналами головидения и приемопередатчиками кодированных сообщений его собственной агентурной сети. Его главной заботой было принятие карательных мер против кардиналов и экзархов, плетущих заговоры. За время его долгого правления количество огненных крестов невероятно умножилось. До такой степени, что испытывающие муки тела еретиков стали обычным украшением городских тротуаров.

Марти де Кервалор был воспитан в строгих канонах крейцианства, но еженедельно посещал храм во время службы только ради того, чтобы не возбуждать подозрений. Вместе с друзьями, членами Машамы, он практиковал оккультные языческие ритуалы, варварские и беспощадные, которые возбуждали и пугали. Его друзья исповедовали возврат к животному миру, к инстинкту выживания, призывали к священному союзу по крови, воссоздавали ценности воинов и героев, гордых сиракузян прошлых времен. И эти церемонии вызывали возвышенные чувства, которых так не хватало в наставнических и помпезных проповедях угрюмых служителей крейцианского культа.

Наконец на центральной сцене появилась императорская чета. Император Менати в нескончаемой тоге, в облегане цвета индиго, усыпанном бриллиантами, в такого же цвета шапке с белым кругом и позолоченной короной с тремя ветвями, символами империи Ангов. Бледное загримированное лицо, губы темно-синего перламутрового оттенка, который называли «лаской ночного поцелуя». Квадратное лицо, обрамленное двумя завитыми черными локонами, склонное к одутловатости. Его темные глаза сверкали из-под полоски выщипанных бровей. Рядом с ним шествовала дама Сибрит, первая дама империи, облаченная в серебристый облеган и капюшон из живой ткани с меняющимся рисунком. Единственный, серый и прямой, локон выбивался из-под яркой водяной короны, тянулся вдоль виска и щеки, уходя под подбородок.

Красота императрицы всегда восхищала Марти, даже если две морщинки у ее губ были наполнены горечью, даже если ее щеки утеряли округлость невинности, даже если ее тонкие черты с годами становились все тверже. Он желал даму Сибрит с неподвластным ему неистовством. Она питала самые разнузданные фантазии одинокого молодого человека, и он был готов пожертвовать жизнью, чтобы душой и телом погрузиться в светлые воды ее голубых глаз.

Ее описывали как женщину жестокую, обуреваемую фантазиями, полубезумицу. Ее фрейлины клялись, что она соглашалась воздавать почести своему августейшему супругу только при условии, что он приносил ей в жертву придворного или придворную. Сплетни? Выдумки? Неизвестно… Сыновья и дочери знатных семей исчезали при загадочных обстоятельствах, а сыщики-роботы, отыскивающие людей по клеточным отпечаткам, оказывались отключенными в коридорах дворца, где начинали свои поиски. Даже самые знатные придворные испытывали восхитительный страх при мысли, что могут стать очередной жертвой заклания на алтаре императорской любви… Будучи провинциалкой, дама Сибрит ненавидела венисийцев, которых считала глупыми, тщеславными, смешными (тем прекраснее она казалась Марти де Кервалору). Придворные питали к ней жгучую ненависть, которую умело скрывали под маской контроля эмоций. Женщины были самыми жестокими: они не простили маленькой провинциалке, что она монополизировала внимание императора и он не бросал на них ни единого взгляда, даже презрительного. Они мстили, распространяя самые непотребные сплетни о своей императрице. Кто-то якобы видел ее совершенно обнаженной, когда она резвилась в ванне, наполненной кровью молодых знатных юношей… На следующий день ее заставали в объятиях пяти или шести гвардейцев… Днем позже узнавали среди служителей еретических и оргазмических культов (если только сами не участвовали в них. Иначе Марти не понимал, где эти гадюки могли раздобыть подобную информацию).

Хотя слухи не покоились на конкретных фактах, они пятнали честь императора. Тот, кто умел расшифровывать язык придворных с его тройным или четверным подтекстом, улавливал скрытые упреки в адрес императора Менати: осуждалась его слабость, бичевалось тлетворное влияние его супруги. Абсолютного владыку вселенной жалели, поскольку он уступал малейшему капризу своей беспардонной провинциалки. Именно она завязывала и развязывала узелки союзов между знатными семьями, дирижировала взлетами и падениями, милостью и немилостью. Придворные даже опускались до презрения к императору, которому приходилось лавировать между тремя такими монстрами, как сенешаль Гаркот, муффий Барофиль Двадцать Четвертый и дама Сибрит. Младшего Анга знали как человека гордого, скрытного, мужественного. С его наглостью, бесцеремонностью, суровостью свыклись, а теперь приходилось иметь дело с тряпкой, марионеткой, тенью былого властителя. Он все больше сутулился, становился грузным, терял благородную осанку, словно ради императорства ему пришлось пожертвовать своим величием сеньора.

Придворных, в основном хранителей генеалогического древа Ангов, старых маразматиков, чьей единственной задачей было добавление новых имен в официальный дворцовый реестр, волновала еще одна тема: дама Сибрит пока еще не дала наследника императору Менати. Мало того, что она отказывалась носить ребенка, поскольку ни одна высокопоставленная дама не соглашалась, чтобы беременность отвратительно искалечила ее плоть, – императрица упрямо отвергала все попытки взять у нее созревшие овулы. Дамы из ее ближайшего окружения говорили всем, кто соглашался их выслушать (а таких было немало), что императрица, которой исполнилось тридцать девять лет, была способна к зачатию: ведь она регулярно принимала химические препараты, которые удаляли дурную кровь месячных. Они даже потребовали аудиенцию у Менати, чтобы поделиться своим беспокойством и вынудить его призвать императрицу к исполнению долга. Он рассеянно выслушал их и твердым голосом, исключающим любые возражения, ответил, что дама Сибрит будет иметь детей, если сама того захочет. И двор в раздраженном смирении ждал, пока провинциалка пожелает иметь ребенка.

Император Менати остановился в центре сцены, а дама Сибрит застыла чуть позади него. В отличие от гостей, с удобством разместившихся в ложах, императорская чета, сенешаль и муффий будут стоять, пока не окончатся официальные речи, помпезные оды и здравицы в честь империи Ангов. Включился микрофон, висящий в нескольких сантиметрах от губ Менати и соединенный с наушниками всех приглашенных. Марти де Кервалор ощутил характерное потрескивание в левом ухе. Где-то в других ложах сидели соратники Марти, которым также не удалось отвертеться от ненавистного обряда. К счастью, после захода солнца Сапфир и наступления второй ночи их ждали веселые и пьянящие забавы. Они отпразднуют шестнадцатую годовщину воцарения Менати по-своему: пожертвовав суровым богам античного сиракузского пантеона светлую кровь девственницы, которую купили на рынке рабов.

– Приветствую всех гостей…

С высоты, на которой располагалась семейная ложа, Марти казалось, что император вселенной был миниатюрной голографической репродукцией. Молодой придворный расслышал в твердом и низком голосе отголоски усталости.

– Вот уже шестнадцать стандартных лет, как империя Ангов подхватила эстафету Конфедерации Нафлина и на трехстах семидесяти семи планетах и спутниках двухсот сорока известных звездных систем царит paximperatorial… Шестнадцать лет императорского мира, когда Истинное Слово, Слово Крейца…

За этими словами последовал длинный и традиционный панегирик муффию Барофилю Двадцать Четвертому, по окончании которого Бурфи де Кервалор наклонился и прошептал на ухо сыну:

– Дни старого сатрапа сочтены…

– Откуда вы это взяли, отец? – удивился Марти. – Император поет ему дифирамбы!

Снисходительная улыбка тронула перламутрово-розовые губы Бурфи.

– Вам надо еще многое узнать о тонкостях придворного языка, Марти…

Именно этого мы и не хотим, подумал юный Кервалор. Ваш придворный язык, ваши манеры, ваши наряды, ваш грим, ваша легкость, ваше лицемерие… Мы существа из плоти и крови, потомки зверей, мясоедов, хищников, жаждущих крови и побед… Мы не боимся своих низких инстинктов, наших экскрементов, как их не боялись наши славные предки, мы не остановимся, когда понесем смерть и огонь разрушения…

– Ну что, Марти? – спросил Бурфи, поразившись яростным огонькам ненависти, вспыхнувшим в черных глазах сына и буквально осветившим полумрак ложи.

Марти поспешил наладить контроль эмоций и состроил безмятежное выражение лица.

Быть может, вы правы, отец. Некоторые тонкости языка ускользают от меня…

Солнце Сапфир уходило за горизонт, расплескивая водопады синих и фиолетовых лучей. Контуры необъятного парка, окружавшего дворец Аргетти-Анга, тонули в складках наступающей ночи. Слабые лучи светошаров отражались от белых гемм прямых аллей, на тротуарах которых выстроились ряды лож придворных.

Возведенный на одном из семи холмов Каракаллы, императорский дворец возвышался над кварталом Романтигуа, историческим сердцем Венисии. С самой высокой террасы виднелись широкие аллеи в обрамлении освещенных пальмин, фонтан из розового опталия на центральной площади с его легендарным бестиарием, мраморные мосты, элегантно перешагивающие через ленивые протоки Тибера Августуса, торговые и туристические галиоты, бесшумно скользящие по темному зеркалу вод… Сказочная панорама, которую нарушали безобразные башни ментального надзора. Отвратительные серые вышки, которые венчали освещенные будки надзирателей, походили на сорняки, пошедшие в бурный рост после ядерно-фотогенного дождя.

22 фрациуса объявили вселенским праздником, и венисийцы, наслаждаясь прохладой вторых сумерек, теснились вокруг многочисленных эстрад центральной площади, на которых шли разнообразные спектакли.

Час развлечений еще не настал для Марти де Кервалора. Вначале следовало принять участие в неизменном ритуале приветствия императорской четы, которая появилась на террасе вместе с сенешалем и муффием. Зажатая щупальцами придворного спрута, семья Кервалор и их мыслехранители продвигались вперед с раздражающей медлительностью. Придворные, кардиналы, делегаты, артисты стекались к широко открытым вратам дворца, тянулись по аллеям парка. Они образовывали плотную цветную и шумную стену, которая окружала суверенов. Люди, как мухи у падали, роились перед императором в надежде получить улыбку, слово, обещание. Накрашенные губы застывали в искривленной усмешке, глаза метали ядовитые взгляды, горели ненавистью и презрением. Толпу раздирали встречные потоки. Ревностно оберегая свои прерогативы, знатные семьи пытались разорвать пурпурно-фиолетовую волну кардиналов, которые теснились вокруг муффия, почти накрывая синюю мантию императора. Шелковые подошвы нервно топтались по плитам голубого мрамора, накидки, плащи и бурнусы сливались в одну массу, по напудренным лицам текли некрасивые ручейки пота, образуя глубокие морщины. Отовсюду слышались вздохи, стоны, едкие оскорбления, фразы с тройным и четверным подтекстом, расцветавшие ядовитым цветом. Тот, кто добирался до цели, старался пошире расставить ноги и как можно дольше привлекать к себе внимание суверенов, словно длительность беседы имела ценность официального признания. Каждый угодливо кланялся, восхищался речью императора, превозносил красоту дамы Сибрит, все жеманничали, гримасничали, торопились высказаться, выпрашивая благосклонность, престижный пост, почетную обязанность.

Привыкший к придворной суете, крепко держа супругу и сына за руки, Бурфи де Кервалор плыл в этом бурном море с безмятежным спокойствием капитана корабля, сражающегося со звездной бурей.

Марти обеспокоенно поглядывал на хрустальные куранты, украшавшие монументальные врата. Он переживал, дождутся ли его друзья. Ему вдруг захотелось выхватить кинжал и до гарды всадить его в спины этих пернатых с птичьего двора.

И вдруг ощутил что-то холодное, волнами проникавшее в его мозг. Он дважды или трижды тряхнул головой, пытаясь отогнать неприятное ощущение. Но ледяная волна не уходила, а, наоборот, разворачивалась в его голове. Словно чужеродное тело медленно овладевало им изнутри. Перепугавшись, он обернулся, ища взглядом своего мыслехранителя. Увидел белые капюшоны, слившиеся в одну массу в нескольких метрах позади, но не знал, есть ли среди них его личный мыслехранитель. Он почувствовал себя беззащитным, уязвимым, окруженным множеством неощутимых опасностей. Инквизиторы, растворившиеся в толпе, могли безнаказанно копаться в его оставшемся без охраны мозгу. Он почувствовал под облеганом потоки холодного пота. Попытался собрать все ресурсы ментального контроля, чтобы не броситься со всех ног в бегство, словно вор под покровом второй ночи.

Холодное щупальце исчезло столь же внезапно, как и появилось. Марти с облегчением вздохнул, решив, что стал жертвой легкого недомогания. И с издевкой обругал самого себя: гордый и кровавый сиракузянин времен завоевания не стал бы паниковать при столь незначительной тревоге.

Легкое давление отцовских пальцев на предплечье вырвало его из состояния отупения. Он вдруг увидел, что они стоят перед императором и его супругой, дамой Сибрит. Он смущенно выполнил реверанс: шаг назад и глубокий поклон. Выпрямившись, он заметил огоньки в голубых глазах дамы Сибрит. Ему пришлось напрячься, чтобы устоять от беспорядочного напора толпы.

Он почти не слышал слов, которыми император обменивался с его родителями. Ему показалось, что Менати поздравлял его отца с исследованиями – наверное, намекал на историческую голографическую энциклопедию, к созданию которой приступил Бурфи де Кервалор, – и уверял, что существенно увеличит ему финансовую помощь.

Очарованный и околдованный Марти не мог оторвать взгляда от глаз дамы Сибрит. И она смотрела на него с непонятным пылом. Ее прекрасные голубые глаза словно адресовали ему немое предупреждение. Он колебался, как поступить: покорно опустить голову и тупо разглядывать мраморный пол или бесстрашно принять жаркую, несущую смятение ласку ее глаз. Он избрал второе: не каждый день возникает возможность оказаться рядом с императрицей вселенной, женщиной его тайной мечты, и насладиться ее красотой. Он впитывал в себя ее облик: высокий и округлый лоб дамы Сибрит, ровные дуги выщипанных бровей, тонкий и прямой нос, деликатные очертания полных губ, тонкие линии шеи. Под приоткрытыми полами плаща угадывались очертания вздымающейся под облеганом груди.

Она долго и внимательно разглядывала его. Ее высокомерное лицо подернулось легким налетом боли. В ее красоте крылось что-то трагическое. Она не улыбнулась, повернувшись к родителям Марти, а приветствовала их сухим кивком головы. Потом вдруг повернулась и заговорила с Алакаит де Флель, своей верной компаньонкой. Вызывающая манера публичного оскорбления и презрения к собеседникам. Остальные придворные, от которых не ускользнула немая сцена, в душе порадовались немилости Кервалоров, одной из знатнейших семей Сиракузы.

Окаменевший Марти спросил себя, не оскорбил ли даму Сибрит, не отведя взгляда. Хотя мог поклясться, что она не хотела причинять ему вреда, а только собиралась о чем-то предупредить, передать ему тайное послание. Но с какой целью? По каким причинам императрица вселенной могла интересоваться им?

– Нам было бы приятно, чтобы вы попрощались с семьей Кервалор, дама моя, – сухо бросил Менати.

Дама Сибрит вначале сделала вид, что не расслышала приказа августейшего супруга. Обеспокоенные и уязвленные родители Марти ожидали снисхождения провинциалки, стараясь устоять под напором шумной толпы, которую с трудом сдерживала охрана. Такой беспорядок мог бы быть опасным для императорской четы, но на балконах, в аллеях парка, за каждой колонной террасы прятались элитные убийцы и специальные инквизиторы, обеспечивающие ментальную защиту. Малейшее желание покушения тут же засекалось и наказывалось либо немедленной смертью, либо долгой агонией на огненном кресте.

Дама Сибрит наконец подчинилась требованию Менати. Она быстро обернулась, смерила Кервалоров равнодушным взглядом, и с ее поджатых губ слетело несколько слов:

– Мои сны… Они никогда меня не обманывают… Пусть вторая ночь даст вам нужный совет. – После этих загадочных слов она наклонила голову, давая понять, что беседа закончена.

Напор толпы бросил Кервалоров к синему бурнусу Гаркота. Перед сенешалем почти никого не было. Несколько представителей профессиональных гильдий, скаиты-ассистенты в пурпурных или ярко-зеленых бурнусах, кардиналы с лицами и обликом заговорщиков…

Обычно Кервалоры проходили мимо, ибо им нечего было сказать сенешалю, нечеловеческому существу, прибывшему из мира, которого не было на голографических картах вселенной. Но сейчас Бурфи де Кервалор и его жена ощутили настоятельную потребность сделать его своим союзником: по неизвестной причине (оговор, ревность, интриги) они попали в немилость дамы Сибрит. Они отчаянно пытались понять скрытый смысл слов императрицы, но пока не знали ключа к ее словам. Но тут же поняли, что одной поддержки императора Менати будет мало. То, что желает эта женщина…

Кервалоры прорвали редкую цепь делегатов и кардиналов и церемонно склонились перед сенешалем. Сухой кивок просторного синего капюшона был ответом на их реверанс. Марти надеялся, что эта беседа будет короткой: он спешил встретиться с друзьями в тайном убежище Машамы. К тому же ощущал себя неловко в присутствии сенешаля. Телепатические способности скаитов, известные ему по словам других, подавляли и страшили его. Он бросил быстрый взгляд назад и немного приободрился, заметив привычные и успокоительные силуэты пяти семейных мыслехранителей.

– Сир де Кервалор, почему я удостоился чести вашего визита? – осведомился Гаркот.

Как и у всех скаитов, у него был металлический, обезличенный голос. Но чуткое ухо улавливало иронические нотки в его низком, звенящем тембре.

– Только удовольствие приветствовать вас, ваше превосходительство, – ответил Бурфи де Кервалор.

Он собрал все силы, чтобы восстановить контроль эмоций, нарушенный загадочными словами дамы Сибрит, но его застывшая улыбка, как и улыбка жены, больше походила на гримасу.

– Редкое удовольствие по нынешним временам… – обронил сенешаль.

– Вам лучше знать, что время течет у нас меж пальцев, ваше превосходительство, – возразил Бурфи. – Вам, несомненно, известно, что я предпринял создание исторической голографической энциклопедии. Эта работа требует всей моей энергии.

Гаркот немного помолчал. Ему не надо было прибегать к чтению мыслей собеседника, чтобы понять, почему он пришел к нему: за поддержкой и деньгами, увеличением императорского содержания. Знатные семьи держались высокомерно, но их кошельки были пусты, и им приходилось вымаливать подачки, чтобы вести привычный образ жизни. Историческая энциклопедия Бурфи была лишь предлогом. Плохим предлогом.

Из трех человек, застывших перед ним, сенешаля интересовали не родители.

– Будьте уверены, ваш проект нас интересует, сир де Кервалор. Кому-то надо воссоздать историю великой империи Ангов, и никто, кроме вас, не справится с этой задачей лучше.

– Благодарю вас за доверие, ваше превосходительство…

Пока его родители раскланивались во второй раз, что Марти счел унизительным – не стоило знати кланяться перед скаитом Гипонероса, – он вновь ощутил в голове ледяное щупальце. Несколько мгновений он четко ощущал чужую мысль, пробравшуюся в самые отдаленные закоулки его мозга. А ведь его мыслехранитель должен был установить непроходимый барьер. В любой час дня и ночи я буду защищать мысли своего господина… Марти вдруг испугался, что их мыслехранители не были знакомы с кодексом чести, кодексом, созданным бывшими смелла Конфедерации Нафлина. Что было известно о скаитах? Да и представляло ли понятие чести какую-либо ценность для них?

Внезапная тошнота охватила Марти, оставив во рту привкус желчи. Ноги его задрожали, подкосились, могучие челюсти сжали его грудь. Формы, цвета и звуки закружились в вихре, рассыпались, растворились в темной синеве небесного свода, усыпанного звездами. Ему пришлось собрать последние остатки энергии и воли, чтобы не потерять сознание. Словно его тело и дух пытались избавиться от невидимых пришельцев. Ему показалось, что из синего бурнуса сенешаля доносится сардонический смех. Быть может, Марти начал сходить с ума.

Он едва сообразил, что родители увлекают его к краю террасы. Оказавшись лицом к парку, он склонился над балюстрадой и сделал глубокий вдох. Голос матери доносился до него словно через толстый слой воды.

– Не хотите, чтобы вас осмотрели дворцовые врачи? У вас, похоже, началась лихорадка…

– Мама, сезон вируса лихорадки еще не настал… – пробормотал Марти, выпрямляясь. – Недомогание… просто недомогание… Я уже чувствую себя лучше.

Она коснулась его плеча. Этот жест разозлил его, как все, что исходило от родителей.

– Идите домой и отдохните. Вы переутомились…

– Мудрый совет, мама, – поспешил он согласиться.

Хоть раз ему не придется придумывать нелепую историю, чтобы оправдать свое исчезновение.

Он в последний раз окинул взглядом освещенные колонны по фасаду императорского дворца, верхнюю террасу, где толкались придворные, делегаты, кардиналы, тучи слуг в черных облеганах и ливреях… Чрезмерно возбужденный и жужжащий улей, в котором неподвижные бурнусы скаитов-мыслехранителей или ассистентов были единственными точками покоя. Вторая ночь накрывала парк своим темным саваном. Светошары и иллюминация на деревьях, которые покачивались под легким ветерком, образовывали световые арабески над темными аллеями. Два первых из пяти ночных спутников уже пускали на горизонте свои оранжевые стрелы. Вдали виднелись освещенные улицы и площадь Романтигуа, сверкающие берега и воды Тибера Августуса, светлые шары на вышках надзирателей.

Невероятная волна грусти вдруг нахлынула на юного Кервалора. Он уже оправился от недомогания, которое охватило его перед сенешалем, но зрелище Венисии, просыпающейся с началом второй ночи, наполняло Марти безграничной печалью, словно он видел все в последний раз. Он ощущал ностальгию, душевный разрыв, чувство расставания, и это болезненное кровоизлияние души не было вызвано действием вируса. Он резко отвернулся, чтобы спрятаться от инквизиторских взглядов родителей, тряхнул головой и плечами, пытаясь отогнать зловещую птицу-пророчицу, вцепившуюся когтями в его плоть, и решительно бросился в толпу придворных.

В сопровождении мыслехранителя он прошел вдоль балюстрады террасы, заметил нескольких знакомых, которые кивнули ему, сжав губы, вошел в длинный гравитационный коридор, который доставил его прямо в прозрачный транспортный купол, где стояли личные кары и остальной транспорт.

Кар Марти летел над окраинами Венисии, тонувшими в непроглядной черноте. Виллы и здания выглядели бесформенными массами, съеденными тьмой, а Тибер – извилистой и бездонной пропастью. Подвижные фонари и такси встречались все реже.

Марти указал координаты скоростного коридора, и кар разрезал воздух с пронзительным свистом. Словно забыв о правилах безопасности, он не нажал кнопку автопилота. Ощущение скорости пьянило, казалось, будто он сам управляет полетом. Позади него, на пассажирском сиденье, бодрствовал мыслехранитель в белом бурнусе.

Марти наконец чувствовал себя свободным. Лезвие кинжала (отличного стального кинжала, украденного в семейном музее), спрятанного под облеганом, жгло кожу. Ему хотелось вонзить его в живую трепещущую плоть. Им двигали дикарские импульсы, тот самый животный инстинкт, который не удалось подавить даже воспитателям, готовившим его к поприщу придворного.

Он заметил верхние грани древней триумфальной арки, арки Беллы Сиракузы, укрытой пышной растительностью. Подпольное движение Машама выбрало арку символом и постоянным штабом. Арка располагалась в стороне от жилых районов, и последние два века ее никто не обслуживал. А ведь она была возведена во славу Сиракузы, легендарного звездоплавателя, открывшего планету и основавшего город Венисию. Сеньоры Анги проявили больше забывчивости и пренебрежения, чем члены Планетарного комитета: хотя комитет был сторонником террора и уничтожил множество знатных семейств, но охранял арку и чтил память Беллы Алоиза Сиракузы.

Пальцы Марти быстро набрали секретный код на консоли волнофона. Через несколько секунд в динамике послышался гнусавый голос:

– Пароль.

Марти наклонился к микрофону.

– М. К. , кодовое имя: Атама…

– Мы ждем тебя, прекрасная душа (Атама – на старом сиракузском «открытая душа». – Примеч. автора. ), – произнес голос с едва сдерживаемым возбуждением. – Ты последний. Демоны Варадхи с нетерпением ждут жертвоприношения.

Марти начал медленно снижаться над аркой. На плоской крыше сооружения открылись металлические створки и образовался большой прямоугольник яркого света. Система автоматического открытия была разработана и сделана Эммаром Сен-Галлом, сыном главы Межгалактической Транспортной Компании. Эмара назначили в движении Машама главным техником.

Кар выбросил посадочные опоры, медленно проскользнул в отверстие и сел на бетонную площадку среди других аппаратов разных размеров и форм. На некоторых из них блестели гербы предков владельцев. Светошары бросали отблески на покрытые мхом стены просторного зала.

Пока створки закрывались, пряча звездное небо, Марти с мыслехранителем выбрались из кара через боковой люк. В сопровождении светошара они направились к спусковой шахте и встали на круглую металлическую платформу. Она покачнулась и с шорохом понеслась вниз вдоль гладких стен шахты, устроенной Эммаром в одной из опор арки. Через две минуты они достигли древнего склепа, где движение Машамы организовало свой штаб.

Платформа опустилась прямо на плиты пола сводчатого помещения с опорными колоннами, едва освещенными бра.

Все они, гордые воины новой эры завоевания, собрались здесь: полсотни молодых людей, юношей и девушек с серьезными лицами, которые горели лихорадкой заговорщиков. Наставник Юриус де Фарт, техник Эммар Сен-Галл, вдохновительница Аннит Пассит-Паир, интеллектуал Ромул де Блоренаар, поэт Альрик Ван Бур, мятежница Ифитде Вангув… Они встретили Марти шумными восклицаниями, подчеркнуто театральными жестами, ласковыми похлопываниями по спине и звучными поцелуями, отрицая контроль эмоций и сиракузское двуличие. Мыслехранитель Марти занял место среди призрачной армии ему подобных, сгрудившихся в темном углу склепа.

К одной из опорных колонн были привязаны две девушки в лохмотьях. По их щекам текли слезы, поблескивающие в неверном свете ламп.

– Почему две? – спросил Марти.

– Наш способ отметить шестнадцатую годовщину воцарения Менати Анга, – ответил Юриус де Фарт, чьи черные глаза горели неукротимым огнем, – Мы и так потеряли слишком много времени. Приступим…

– Немного терпения, – перебил его Эммар. – Вначале я хотел бы вам кое-что показать…

Если перекошенное лицо Юриуса словно состояло из выступов и лезвий, то кукольные черты Эммара тонули в округлостях. И только три синеватых локона – три локона, истинный вызов придворной традиции! – придавали ему довольно грациозный облик. Но когда наступал час ритуальной животной оргии, девушки не искали его благосклонности. С ним мирились, потому что он единственный разбирался в технических проблемах, но никому не нравилась его слишком нежная кожа со складками жира. Однако всегда находилась снисходительная душа, чтобы пожертвовать собой ради общего дела, когда требовалась его компетенция. В конце концов это был лишь короткий неприятный миг: девица ложилась на спину, раздвигала ноги, закрывала глаза и думала о своем. Обычно юному Эммару хватало трех минут, чтобы достичь удовольствия.

Кривая и одновременно торжествующая улыбка тронула толстые губы Эммара. Он извлек из кармана плаща лазерный факел и направил его луч на темную стену. Древнее надгробие имело продолговатую форму, похожую на черный сундук, который Марти вначале принял за чан с жидким азотом. Потом он различил клавиатуру и бортовую панель внутри бокового стеклянного вздутия.

– Самая последняя модель деремата! – заявил Эммар. – Настоящая жемчужина технологии!

Бравые заговорщики не могли прийти в себя целых пять минут. Декрет императора категорически запрещал использование частных дерематов: клеточный перенос отныне стал делом официальных компаний при непременном предварительном применении ментальной инквизиции и клеточной идентификации. Пиратские путешествия наказывались вечной ссылкой на планету-каторгу Орг.

– Наш пропуск на свободу, – продолжил Эммар. – Я ввел изменения, чтобы он был постоянно связан с меняющимися координатами Свободного Города Космоса…

– Ты совсем потерял голову! – сухо прервал его Юриус. – Все дерематы занесены в списки. Робинсы могут ворваться сюда в любую минуту. Из-за тебя, гнусная гора жира, мы теперь в большой опасности!

Хотя оскорбления были приняты и даже поощрялись в движении Машамы, раздутое лицо Эммара посерело. Он ненавидел, когда над его физическим недостатком издевались в присутствии девушек: те пользовались любым предлогом, чтобы ускользнуть от него, и избегали, как ядерную чуму, во время оргий. Но он постарался сохранить хладнокровие. Час реванша пробил, но еще не наступил момент ставить под удар план эмиссара сенешаля неуместным всплеском самолюбия. Вскоре его назначат на пост, достойный его невероятных способностей, а эти мелкие жеманники горько пожалеют о презрении, которое питали к нему.

– Вы считаете меня последним из паритолей! – возразил он, стараясь сохранить веселый тон. – Эта штучка МТК была отбракована из-за дефектов производства. Теоретически она закончила свой путь в печах переплавки. Я сумел завладеть ею и отремонтировал после дезактивации волнового идентификационного датчика. И нет никакой опасности…

Эммар с вызывающим видом оглядел всех компаньонов Машамы. Но постарался не встречаться взглядом с Марти де Кервалором.

– А почему ты подключил деремат к координатам Свободного Города? – спросила Аннит Пассит-Паир. – Что у нас общего с паритолями, занесенными в Индекс?

– Пространство – единственное место, где можно скрыться в случае неприятностей…

– Говорят, что эти сумасшедшие убивают всех, кто материализуется в стенах их города, – настаивала Аннит. – Есть ли смысл отправляться туда, чтобы быть убитым?

Эммар долго смотрел на свою собеседницу. Она всегда отказывала ему, хотя из всех девушек Машамы больше всего влекла к себе. Он хотел извлечь ее из этой кучи дерьма и оставить для личного пользования именно ее, чье тело он покрывал поцелуями во снах вторых ночей. Ее красота волновала его, околдовывала, и он стервенел, когда не его, а чужие руки (в основном аристократические руки Марти де Кервалора) шли на приступ нежных холмиков ее грудей.

– Граждане пространства убивают лишь тех, кто материализуется одетым или вооруженным, – возразил Эммар. – Они не трогают тех, кто является к ним голым, как в день появления на свет. Вначале за ними наблюдают. Потом, после периода проверки, они могут попросить статус свободного гражданина и получить его…

– Кто тебя поставил в известность обо всем этом? – спросил Марти.

Он никак не мог поймать бегающий взгляд Эммара, и эта игра начала ему надоедать.

– Пассажиры ГТК…

– Ну, хватит о Свободном Городе! – проворчал Юриус. – Спасибо, Эммар. На следующей встрече мы обсудим варианты лучшего использования деремата. А пока у нас есть более интересное занятие…

И они занялись более увлекательным делом: разделись догола и принялись танцевать вокруг колонны с привязанными девушками, двумя девственницами, которых собирались принести в жертву. Они издавали пронзительные вопли. Одни потрясали кинжалами, другие – шпагами или саблями. Холодное оружие было символом чистоты войны, рукопашного боя, пролитой и смешанной крови, варварством начальных времен, когтями хищников, духом завоевания. Они ненавидели смертоносные волнометы и скорчеры, анонимное оружие, которое несло смерть на расстоянии и от которого горелая плоть распространяла тлетворный запах.

Взгляды выпученных глаз пленниц испуганными бабочками перелетали с одного обнаженного тела на другое. Вокруг них с воплями в бесноватом танце кружились демоны. Богатейший Ромул поддерживал контакты с поставщиками людей, а Ифит, возведенная в ранг медицинского эксперта, проверяла девственность поставляемых им девушек. Они с блеском исполняли свои обязанности: ужасающие демоны Вардаха, воинственные духи из древних сиракузских легенд, не испытывали недостатка в чистой и горячей крови жертв.

Марти издавал привычные вопли, прыгал, словно дикий зверь, высоко вскидывал кинжал, но сердце его не лежало к сегодняшнему разгулу. Он никак не мог отделаться от смутного предчувствия, которое накрывало его холодным и темным крылом. Он не знал почему, но его взгляд не отрывался от округлой спины Эммара, чьи толстые ягодицы и бедра безвольно колыхались при каждом прыжке.

Мощный голос Альрика, декламировавшего отрывок из Сиракузиады, древней эпической поэмы, не смог вырвать его из состояния отупения. Сегодняшнее празднество казалось ему абсурдным и неприличным.

Он не принял участия в окончательной разделке жертв, упражнении, в котором Ифит де Вангув, самая кровожадная из всех, проявляла недюжинные природные способности. С длинными рыжими волосами, залитая кровью с ног до головы, с отвратительной кривой усмешкой на губах, она отрезала конечности, наносила мощные и точные удары саблей по беззащитным телам. Ее шарообразные груди подпрыгивали при каждом сабельном ударе.

Они разбросали остатки трупов по плитам пола. Потом юноши и девушки сплелись в подвижные группы, из которых торчали блестящие пурпурные конечности. Они катались по крови и внутренностям жертв с яростью сумасшедших. Они могли позволить себе испачкаться в крови с головы до ног перед тем, как разойтись по домам: Эммар установил в склепе гигантский волновой бассейн.

Аннит Пассит-Паир подошла к Марти, но он, обычно считавший честью удовлетворить выбиравшую его девицу (чаще всего это была Аннит), остался глух к ее ласкам и поцелуям. Дрожь, пробегавшая по его обнаженной коже, покрытой мурашками, не имела ничего общего с разгулом чувств. Аннит поняла, что ни руки, ни губы, ни зубы не смогут пробудить любовного пыла Кервалора. Явно раздосадованная, она отошла от него, проглотила слезы и бросилась под первого встречного. Чувственный разгул был одним из основных правил Машамы: гордые воины древних времен не имели права попадать в ловушку эмоций. Главным было дикое физическое наслаждение. Аннит горько сожалела о существовании этого правила. Она испытывала к Марти чувство, близкое к любви, и если продолжала участвовать в этих долгих ночах оргий, то только в надежде привлечь его внимание. Она получала удовольствие только с ним. Она мечтала о чистой любви, острой, как грань алмаза, и ей казалось, что она безвозвратно погружается в вонючую грязь низких инстинктов.

Прислонившись к стене и продрогнув до костей, Марти несколько минут наблюдал за конвульсиями стонущих участников оргии. В полумраке склепа его взгляд натолкнулся на голову одной из жертв, и его залила волна стыда и отвращения. Он выпрямился и машинально направился к деремату.

По бортовому пульту пробегали беглые огоньки. Марти привел к черной машине непонятный импульс. Интуиция подсказывала ему, что машина появилась в склепе неслучайно, что она имела какое-то отношение к его судьбе. Он пожал плечами: хотя молодой человек и был членом революционного движения Машамы, он никогда не думал выбираться из теплого кокона Сиракузы.

– Хорошая штучка, не так ли?

Прерывистый голос Эммара вырвал его из задумчивости. Как чаще всего и случалось, техника исключили из коллективного совокупления. Настенные лампы бросали отблески на его болезненно белую кожу. Кровь и пот стекали по свисающей коже груди.

Марти рассеянно кивнул.

И вдруг от стен склепа отразились шум шагов и голосов. Кервалор обернулся и увидел капюшон красного бурнуса, белые неподвижные маски наемников-притивов и черные шлемы полицейских, застывших у подъемно-спусковой шахты. Он напряг мышцы тела, чтобы не выплеснуть содержимое мочевого пузыря. Бравые воины Машамы вопили от ужаса. На предплечьях наемников блестели направляющие дискометов. Они схватили Ифит де Вангув и ее ночного партнера за волосы, силой подняли с пола и прижали к стене.

– Нас кто-то предал! – простонал окаменевший от ужаса Марти. – Мы пропали!

– Быть может, нет! Деремат… – прошептал Эммар. Боковой люк машины сам отъехал в сторону, словно кто-то управлял им на расстоянии. На самом деле Эммар нажал крохотную кнопку, спрятанную в оправе перстня.

– Сначала ты! – пробормотал он. – Залезай ногами вперед, ложись и включай рычаг переноса… зеленую ручку…

Марти поспешно залез в деремат. Он действовал в отрешенном состоянии, ему казалось, что он ложится в гроб, став третьей искупительной жертвой второй ночи. Металлические выступы оцарапали ему ноги. Он опустил затылок на воздушную подушку. Эммар быстрым, точным жестом закрыл и замкнул люк. На лунообразном лице техника играла сардоническая улыбка. Что за игры, Эммар? Это ты их предупредил? Ты был единственным, кто мог распахнуть металлические створки. Почему? Почему?!

Сквозь стекающие по ресницам слезы Марти успел разглядеть своих товарищей, выстроенных вдоль стены склепа, которые дрожали от страха. Голые, бледные, покрытые кровью невинных жертв, они стояли под прицелом оружия притивов. Он различил и размытое красно-фиолетовое пятно… Кардинал-крейцианин… Фанатик, который не откажет себе в удовольствии отправить славных компаньонов Машамы под суд церковников и добиться их осуждения на пытку огненным крестом… В свое оправдание они могли привести лишь один героический поступок: убийство бедных девушек, купленных у гнусных торговцев человеческой плотью.

С болью в душе Марти нажал на зеленый рычаг. Раскаленное добела лезвие пронзило его мозг, и тело, разделившись на атомы, унеслось в пространство и время.

Это был его первый клеточный перенос.

Глава 3

Обольщать – судьба человека, Любить – обязанность карантинца.

Карантинская пословица

(Карантин – длительный период наблюдения анжорцев за переселенцами из зараженной зоны. Отсюда, вероятно, происходит слово «карантинец», а вовсе не от сорока первых дней после ядерной катастрофы на Ут-Гене, как утверждают некоторые коллеги. Заметки Анатула Хиджиака, неоропского историка и эрудита.)

Слишком долго сдерживаемые слезы заливали герметичные очки маски Жека. Он на ощупь двигался по узкому проходу с прогнившими поручнями, который освещали умирающие светошары. Впереди и позади него тянулись серые неясные фигуры, образуя длинный кортеж, начало и конец которого терялись во тьме. Изредка в могильной тишине подземелий Ут-Гена слышались вопли отчаяния и приглушенные стоны.

Газовая атака и заливка Северного Террариума бетоном начались так внезапно, что немногим карантинцам удалось добраться до эвакуационной галереи. Несколько сотен из миллионов жителей гетто… Агентов, которым удалось пробраться в ближайшее окружение кардинала Фрасиста Богха, обвели вокруг пальца. Предатели перерезали магнитные цепи сирен тревоги, и предупредить удалось только семьи нижних уровней.

Старый Атрак властно надел свою собственную кислородную маску на лицо Жека и из последних сил тащил его к округлому входу в галерею, проделанному в одной из стен плюмшеневой пещеры. Выбравшись в галерею, старый карантинец, бледный и с трудом дышащий, остановился и долго всматривался в своего маленького протеже, а потом прошептал:

– Не забудь. Город Глатен-Бат… Корабль видука Папиронды… Скопление Неороп… Франзия… Мать-Земля… Живи, Жек, и стань воителем безмолвия… Мне уже слишком поздно… Иди быстрее. Крейциане заливают Террариум бетоном…

Перепуганный, окаменевший Жек видел, как смертельная бледность заливает некрасивое лицо Артака, корчившегося на полу от боли. Конвульсии его длинных конечностей становились все более редкими, и маленький анжорец понял, что старый друг одарил его жизнью. Потрясенному Жеку было не до слез. Его подхватил поток перепуганных карантинцев, мужчин, Женщин, детей, которые неслись по узкой эвакуационной галерее. Те, у кого не было маски, задыхались и падали, словно срезанные невидимым серпом. Упавшие образовывали холмики агонизирующих людей, через которые поспешно перебирались живые. Первые потоки жидкого бетона, черной, вонючей, вязкой жидкости, уже лизали пол подземелья, останавливая самых медленных беглецов, стариков и детей, которых матери безуспешно пытались вырвать из объятий хищного спрута. Но бетон, который обычно использовали, чтобы затыкать жерла извергающихся вулканов и провалы, вызванные землетрясениями, затвердевал в считанные секунды и никогда не выпускал свою жертву. Матери предпочитали умереть рядом с детьми, срывали с себя маски и бросали их убегавшим. Царила невероятная сумятица, и мужчины сражались за эти драгоценные аппараты, имевшие автономный запас кислорода на три универсальных часа. Отчаянные крики и призывы на помощь эхом отражались от скалистых стен пещеры.

Работая локтями, ловко пробираясь между бегущими, Жек взобрался на холм из трупов. Он обернулся и бросил последний взгляд в сторону бездыханного тела Артака, лежащего среди стеблей плюмшеня, плантацию которого уже заливали безжалостные языки бетона. Челюсти мальчика болели из-за того, что он с силой сжимал загубник слишком большой для него маски. Его толкнул в спину перепуганный мужчина, и Жек скатился по склону горки из мертвецов.

Через несколько минут, когда он уже бежал вместе с другими по туннелю, послышался глухой продолжительный грохот: система автоматического обрушения перекрыла вход в эвакуационную галерею, преграждая доступ жидкому бетону.

Жек хотел сорвать с себя маску, плохо закрепленные ремешки которой натирали щеки и шею, но женщина, бегущая рядом, не позволила ему этого сделать. Она с трудом, не отпуская зубами собственный загубник, пробормотала несколько слов, которые он понял:

– Не сейчас… опасно… Еще… газ…

Опустив голову, Жек старался ступать шаг в шаг с идущим впереди карантинцем. Тот двигался очень быстро, и парнишке приходилось все время ускоряться, чтобы не отставать от него. Светошары встречались все реже, и те, кому удалось спастись, двигались почти в полной темноте. Паника помешала им захватить лазерные факелы.

Жек не представлял себе, как далеко тянется галерея. Сколько еще времени придется идти по подземелью? Сколько времени он еще сможет вдыхать слишком чистый воздух защитной маски? Его перенасыщенный кислородом мозг уже испытывал приятную эйфорию, сквозь которую иногда прорывались болезненные вспышки прозрения. И тогда он думал о родителях, которые, вероятно, спали сном праведников в своем доме. Как они поведут себя, когда увидят, что гостиная пуста, а кровать единственного сына разобрана? Будут ли кричать от отчаяния, раздирая в кровь щеки, как это делали женщины из гетто, когда их детей засасывал бетон? Изгонят ли из своих воспоминаний сына, как изгоняют дурные сны?.. Его исчезновение станет облегчением для них. Он сомневался, что такие правоверные крейциане, как па и ма Ат-Скин, могут испытывать простые человеческие чувства. Отныне па будет без него охотиться на спящих хищников синегенетического парка, а время, неумолимый скульптор, продолжит прокладывать морщины на красивом лице ма. Не этого ли они хотели, решив отправить его в далекую школу священной пропаганды?

Здесь, в темном и холодном туннеле, среди мрачной процессии изувеченных существ, от которых отказались люди и боги, Жеку хотелось ощутить себя в объятиях родителей, чтобы он мог прошептать им на ухо нежные слова, насытиться их теплом, их запахом. Он никогда не думал, что ему будет так не хватать ругани па. Еще никогда грудь и руки ма не казались ему столь гостеприимными и успокоительными. Чем дальше он уходил от них, тем больше оправданий находил им, тем больше наделял их волшебными, тайными добродетелями. Он заново создавал их, и они, в свою очередь, становились героями легенды, горячими сверкающими звездами, по сравнению с которыми тускнели неведомые звезды Найи Фикит, прекрасной сиракузянки, Шри Лумпа, оранжанина, и махди Шари из Гимлаев. По щекам маленького анжорца текли ручьи слез, оставляя соленые следы на губах, заливая герметичные очки маски. Время от времени женщина, следовавшая за ним, легонько похлопывала его по плечу, призывая ускорить шаг.

И когда касание этой изувеченной руки как бы подталкивало его к далеким берегам, он вспоминал о старом Артаке, карантинце, который принес себя в жертву ради него. Он видел его перекошенные черты, сверкающие и утонувшие в глазницах глаза, длинный нос, рот, уголки которого буквально доходили до ушей, нелепо торчащих на висках. Он слышал его мелодичный и низкий голос… Живи, малыш Жек, стань воителем безмолвия… Именно его голос и рассказанные им сказки толкнули Жека Ат-Скина на это приключение. И теперь он изо всех сил боролся с искушением бросить все и тем или иным способом вернуться в родительский дом. Но он не имел права отказываться, предавать память своего друга из Северного Террариума. Жертва Артака не должна стать тщетной.

Люди шли уже очень долго, а маленький анжорец, погрузившись в свои противоречивые мысли, не мог определить, сколько времени длится этот поход. Время от времени, когда он вспоминал о старом Артаке, он сотрясался от глухих рыданий. Серые призраки карантинцев растворялись в чернильно-черном мраке галереи.

На заре (на Ут-Гене понятие дня было чисто умозрительным) семьсот двадцать колодцев Северного Террариума, куда предварительно пустили газ, были полностью залиты бетоном. Последние спирали тумана и черного дыма, сплетенные в сладострастном объятии, накрывали окрестности плотным, токсичным и непригодным для дыхания облаком. Водители бетоновозов, громадных машин, которые, как мухи, расселись у края провалов, дали команду на свертывание прозрачных рукавов.

Десятки гектаров были преобразованы в гигантскую эспланаду, на которой торчали угловатые наросты бетона. На них обрушились гусеничные катки, чтобы превратить их в пыль.

Вооружившись биноклем, кардинал Фрасист Богх наблюдал за операцией с надзирательской вышки. Он бодрствовал всю ночь, но его темные глаза, окруженные густыми мешками, горели неукротимым огнем. Рядом с ним, кроме скаита-наблюдателя и двух мыслехранителей кардинала, стояли Горакс, великий инквизитор, закутанный в черный бурнус, Риг-Во-Рил, главнокомандующий планетарной полиции, затянутый в темно-синий мундир, и Жавео Мутева, юный чернокожий викарий, уроженец Платонии. Из-за тесноты кабинки-шара они жались друг к другу. Время от времени викарий рукавом стирал конденсат с вогнутых стекол кабины.

С высоты башни бетоновозы и катки походили на желтых и черных насекомых, которые суетились у входа в улей. Светящиеся комбинезоны рабочих расцвечивали узорами тьму уходящей ночи. У подножия башни батальон полицейских в серой форме окружал группу советников и чиновников Ут-Гена, бывших министров, примкнувших к империи Ангов, промышленников, личных гостей кардинала Фрасиста Богха. Десять воздушных катеров и личные кары, оборудованные ультразвуковыми зондами, носились над плоскими крышами зданий, стоящих вблизи гетто.

Заряды, заложенные под стойки монументальных ворот гетто, взорвались с оглушающим грохотом. Величественная конструкция, возведенная пятнадцать веков назад переселенцами из зараженной зоны, обвалилась, как карточный домик. Плотное облако ржавой пыли накрыло развалины.

Вскоре на месте Северного Террариума вознесутся стобашенный храм с двадцатью нефами, правительственный дворец, административные здания и самая крупная школа священной пропаганды на планете (а быть может, и во всей империи Ангов).

Кардинал Богх положил бинокль на столик и потер покрасневшие от усталости глаза.

– Сделано прекрасное дело, – тихо пробормотал он. – Слишком долго эти чудовища бросали вызов авторитету Церкви и империи Ангов…

– Конечно, конечно, – подхватил викарий.

Звенящий голос викария в черной рясе и облегане врезался в уши собеседников, как ржавое, выщербленное лезвие. Как и остальные члены викариата, он был в свое время торжественно оскоплен и теперь принадлежал к числу евнухов Большой Овчарни, легиона экстремистов, которые почти никогда не выходили за пределы епископского дворца в Венисии и которых боялись пуще ядерной чумы.

Вступив в должность на Ут-Гене, Фрасист Богх был неприятно поражен, когда через некоторое время его навестил Жавео Мутева, член высшего викариата, посланный с личным шифрованным посланием муффия Барофиля Двадцать Четвертого: Непогрешимый Пастырь горячо рекомендовал губернатору Ут-Гена использовать брата Жавео. Кардинал прекрасно осознавал, что иерархи прислали к нему евнуха из Большой Овчарни с единственной целью приглядывать за ним и доносить о всех его делах и поступках, но у него не было иного выбора, как взять брата Жавео на должность личного секретаря.

– Конечно, – сказал я…

– Но, быть может, стоило попытаться обратить этих людей в крейцианство, – продолжил Жавео. – Так мы насчитали бы несколько миллионов дополнительных душ…

Фрасист Богх повернулся со всей живостью, которую позволяла теснота кабины, и яростно глянул на секретаря.

– Вы совсем потеряли рассудок, брат Жавео? Вы все еще считаете карантинцев человеческими существами? Тридцать веков назад огонь божественного гнева обрушился на них, но они не услышали предупреждения. Они продолжали служить своим языческим богам. Они жили под землей, как кошкокрысы, они превращались в зверей…

– Можно ли упрекать население в том, что оно стало жертвой общей ядерной бетазооморфии, ваше преосвященство? – возразил Мутева. Его худощавое лицо, суровость которого подчеркивал черный капюшон, покрылось серыми пятнами – признак нервного возбуждения. – Они укрылись в чреве Ут-Гена, потому что различные планетарные правительства не позволили им жить на поверхности…

– Достаточно, брат Жавео! – сухо оборвал его кардинал. – Высший совет крейцианской этики уверил меня в полной поддержке. Мы не имели никакого контроля над населением Северного Террариума, и закупорка колодцев была наилучшим, если не единственным, решением. Можете обратиться в трибунал или возглавить движение еретиков, если у вас лежит к этому сердце. Но ни в том, ни в другом случае не рассчитывайте на мою поддержку…

На коричневых губах викария застыла перекошенная улыбка. Кардинал Богх мог надувать щеки, вытягиваться на шпорах хохлатого павлина, прикрываться достоинством, но не мог управлять всеми шестеренками крейцианской машины. Но, несмотря на маркинатское происхождение, он стал самым молодым и многообещающим прелатом, чьи достоинства викариат изучал с особым пристрастием. Жавео Мутева достаточно долго общался с кардиналом, чтобы у него сложилось определенное мнение о нем. Способ манипулирования карантинскими агентами во время операции «Северный Террариум» показал его определенную политическую ловкость. И это был лишь один пример: Фрасист Богх всегда с честью и достоинством выходил из тайных ловушек, которые, по советам корреспондентов из епископского дворца, устраивал ему личный секретарь.

– Каково ваше решение, брат Жавео? – проворчал кардинал, которого раздражало двусмысленное молчание собеседника.

Он все с большим трудом переносил замкнутую атмосферу узкой кабины. Полицейский и скаиты, неподвижные и непроницаемые, терпеливо ждали конца ссоры двух церковников.

– А могу ли я принимать другие решения, ваше преосвященство? – возразил викарий, не теряя спокойствия.

Однако Жавео Мутева уже сделал решающий выбор. Кастрат, теневой человек, анонимный священнослужитель, который никогда не сможет претендовать на высшие посты, он безоговорочно будет поддерживать кардинала Фрасиста Богха. Он сделает ставку на молодого губернатора Ут-Гена, хоть ему и грозит вечное изгнание в случае провала надежд. Но если сумеет убедить остальных, что кандидат и есть тот самый ценный человек, который вскоре займет ключевой пост в церковной иерархии, то реализует свои амбиции в тени нового понтифика. Конечно, он будет жить в тени, и имя его не будет записано огненными буквами на крейцианских голографических таблицах, но тайное могущество, быть может, позволит ему обрести душевный мир и навсегда похоронить ностальгическое воспоминание о Платонии и ее тропическом климате. И подавить сожаления, которые охватывали его, когда он в келье рассматривал шрам в нижней части живота. И забыть, что по малой нужде ему приходится садиться на корточки – исключительно оскорбительная поза для уроженца Платонии, где мужчины с гордостью хвастались своими мужскими достоинствами и мочились, стоя у дерева или стены. Иногда он вспоминал о детородных органах, ставших вечными экспонатами в Склепе Оскопленных. И тогда ощущал жжение меж ног и по его щекам стекали безмолвные слезы.

– Среди карантинцев, ваше преосвященство, находился ребенок, анжорец с поверхности, – вдруг заявил скаит-надзиратель.

От его металлического голоса заколыхались края просторного капюшона серого бурнуса. Кардинал жестом велел ему продолжать.

– Он был членом банды мальчишек из квартала Отх-Анжор. Они ходили в гости к карантинцу по имени Артак, бывшему корреспонденту абсуратского рыцарства.

– И вы только сейчас сообщаете мне об этом! – закричал Фрасист Богх.

– С помощью детей мы надеялись добыть более подробные сведения о воителях безмолвия, ваше преосвященство, – заговорил Горакс, скаит-инквизитор. – Будучи бывшим членом абсуратского рыцарства, Артак, похоже, очень много знал, но никогда не покидал пределов Террариума, а плотность земного покрова не позволяла нам обследовать его мозг.

– Дважды глупая инициатива, господин инквизитор! – презрительно бросил кардинал. – И непонятная для столь высокого специалиста: с одной стороны, еще никому не удалось доказать существование этих пресловутых воителей безмолвия, а с другой стороны, вы не могли не знать, что мы собираемся приступить к газовой атаке и закупорке колодцев Террариума. Что делал этот ребенок в разгар ночи в гетто?

– Он сбежал из дома, – ответил скаит. – Карантинец забил ему голову, уговаривая отправиться на поиски Найи Фикит, Шри Лумпа и…

– Другими словами, пуститься на поиск ядерной колдуньи! Только не говорите мне, господин инквизитор, что верите в эти сказки! Выказав немного сообразительности, вы могли бы спасти жизнь этому ребенку… Как его имя?

Желтые глаза Горакса сверкнули из-под черного капюшона.

– Жек Ат-Скин, сын Марека и Жюльет Ат-Скин.

– Возьмите на заметку, брат Жавео, и предупредите родителей…

Через два часа локального времени в сопровождении мысле-хранителей и когорты полицейских кардинал Фрасист Богх вылез из кара Церкви и пересек площадь Святых Мучеников. Острые золотистые стрелы крейцианского храма разрывали грязную серость утра. Неясный свет фонарей отражался от мокрого асфальта, от крыш домов. Гарес, умирающее солнце, еще не явил своего болезненного лика на горизонте. Пронзительные крики торговцев и глухой рев подземных поездов понемногу вырывали утгенскую столицу из сна.

Пока полицейские устраивали двойной кордон вокруг площади, Фрасист Богх остановился перед одним из огненных крестов, установленных на паперти храма, и всмотрелся в тело мужчины, пожираемого всплесками огня. Ритуал, которому следовал губернатор Ут-Гена каждый раз, когда отправлялся служить заутреню в храме. Вид людей, подвергнутых пытке, доставлял ему резкие, противоречивые ощущения – от восхищения до омерзения, от экзальтации до боли, от завороженности до отвращения… До сих пор он мог вглядываться в них до головокружения, но вид раздувшейся кожи и сведенных мукой лиц еще ни разу не пресек его собственных мучений. Словно Крейц приговорил его к раздвоению между экстазом и сожалениями до конца времен. Все они напоминали ему другое тело под пыткой, тело женщины, которая являлась ему в кошмарных снах и которую он не мог изгнать из закоулков своего подсознания. Несмотря на решительность и многочисленные покаяния, которым себя подвергал, он не мог забыть даму Армину Вортлинг, вдову сеньора Абаски, мать Листа, друга его детских игр. Он с удивительными подробностями вспоминал те три дня, которые провел у подножия огненного креста на площади Жачаи-Вортлинг Дуптината, маркинатской столицы. Он вспоминал, как медленно эта великолепная женщина превращалась в бесформенную массу красной, гноящейся плоти. Он вспоминал ее выпученные глаза, молившие о пощаде, ее живот, из которого сочилась темная отвратительная жидкость, ее длинные черные волосы, прядями ниспадавшие с головы, открывая пробитый череп, кожа которого напоминала шкуру ящерицы… Он вспоминал о своем горе, о своих слезах, о своих криках… Шестнадцать лет, которые он отдал Церкви Крейца, не смогли стереть образа женщины его тайных желаний. Хотя он отказывался признаться себе в этом, тело дамы Армины мерещилось ему в телах всех еретиков, отступников, схизматиков и прочих язычников, которых кардинал отправлял на огненный крест на этой площади и на площадях остальных городов Ут-Гена.

Фрасист Богх управлял маленьким миром на окраинах империи Ангов. Планета на две трети была заражена и обречена на скорую смерть. Его не приглашали ни на праздники коронации, ни на квартальные конклавы, но это не помешало ему добиться крепкой репутации внутри Церкви. Несгибаемый, прямой, неподкупный – такими словами говорили о нем. Жавео Мутева даже утверждал, что сам муффий приводил его в пример в своих многочисленных речах на конклавах. Количество огненных крестов, поставленных молодым маркинатянином, тщательно под-считывалось, и ему предсказывали блестящую карьеру и радужное будущее. Многие утверждали, что именно в таком полководце нуждалась армия Крейца.

Худое лицо кардинала отразилось в черной табличке на цоколе огненного креста. Его черты наложились на выжженные огнем буквы приговора: Воители безмолвия

Огненный медленный крест будет наказанием для тех, кто нарушает Божественный закон и Святые Заповеди Церкви Крейца. Раф Пит-Хорн, подверженный ментальному обследованию Святой Инквизицией, был признан виновным в языческих и унизительных ритуалах. По решению кардинала Фрасиста Богха, высшего представителя его святейшества муффия Барофиля Двадцать Четвертого на планете Ут-Ген.

Практически слова и фразы были одними и теми же. Такие же были на шаровом экране у креста дамы Армины Вортлинг… Приступ тошноты охватил Фрасиста Богха, которому вдруг стал тесен облеган. Он опустил просторный воротник фиолетовой рясы налицо, потом, бросив последний взгляд на человека, распятого на кресте, быстро двинулся к главным вратам храма. Его мыслехранители и полицейские, сняв кордон оцепления, поспешили за ним. Кар с церковным гербом с пронзительным свистом взлетел и исчез за стройными башнями. Пешеходы наконец рискнули выбраться из соседних проулков и пересечь площадь.

В конце эвакуационной галереи появился круг серого света. Запасы кислорода давно закончились, и карантинцы сняли и бросили маски. Жек поспешил последовать их примеру, радуясь, что наконец избавился от неудобного груза. В подземелье еще ощущался запах газа, но опасность давно миновала.

Женщина, которая следовала за ним, удивленно воскликнула, увидев гладкое лицо, кудрявые шелковистые волосы и огромные карие глаза Жека.

– Малыш с поверхности!

Сзади послышались яростные крики. В этот мрачный час люди, вырвавшиеся из гетто, не хотели верить в невероятное и одинаково судили всех анжорцев с поверхности: именно они обрекли на смерть миллионы жителей Северного Террариума, именно они на века загнали беженцев из зараженных зон под землю, а их предки пытались уничтожить карантинцев античности, отправляя на кораблях смерти в космос. И древние, и нынешние обитатели поверхности, тираны, консулы или губернаторы империи Ангов, неизменно оставались палачами, боялись смотреть в лица зараженных соплеменников, словно опасались увидеть собственное отражение в кривом зеркале.

Когти страха вцепились во внутренности Жека. Будучи в одиночестве среди карантинцев, опьяневших от гнева и отчаяния, он был для них желанной мишенью для мести. Здесь, в 514 галерее, расположенной в нескольких сотнях метров под землей, не было ни законов, ни полиции, ни теплого, уютного дома, где можно укрыться. Здесь никто не придет ему на помощь, никто не вспомнит, что он был другом старого Артака.

Вопли затихли, и молчаливое и монотонное шествие возобновилось. Однако Жек не ощущал спокойствия: достаточно было вспышки гнева, чтобы пламя боли, тлевшее в душах спасшихся от смерти, превратилось во всепожирающий пожар. Их взгляды вонзались ему меж лопаток, словно отравленные стрелы. Усталость возобладала над страхом, и последние километры галереи он прошел, как сомнамбула.

Даже серо-грязный свет дня ослепил карантинцев, когда они выбрались на обширное пустынное плато зараженной зоны. Их внезапное появление напугало стаю воронов-мутантов, огромных птиц с черным оперением и фосфоресцирующим клювом. Красноватые лучи Гареса тонули в плотном слое тумана и облаков, затянувших небо.

Обессилев, Жек опустился на грубую, пожелтевшую траву. Во все стороны тянулась унылая равнина, совершенно лишенная растительности. На ней не было ни единого следа человеческого присутствия, ни одного строения, ни единого следа транспортной системы. Только ленивые полосы тумана, которые гоняли внезапные яростные порывы ветра. Он подумал, что нужны долгие дни, чтобы пересечь эту пустыню, и его охватило разочарование.

По мере того как карантинцы выбиралиеь из эвакуационной галереи, выход из которой был проделан в нижней части отвесной скалы, все они – мужчины, женщины, дети – жались друг к другу, сбиваясь в испуганное стадо. Многие из них впервые ступали на землю зараженной зоны, и этот возврат на землю предков пробуждал в них противоречивые чувства. Радость, что они попирают легендарную землю, откуда вышли, смешивалась с ужасом изгнания. Они оставили позади себя родителей и друзей, навсегда погребенных под тоннами бетона. Они оставили привычные норы, поперечные галереи обслуживания, колодцы доступа… Руководители гетто уже давно готовили их к возможности общего исхода, но они не думали, что будут столь беспощадно вырваны из привычного и спокойного мира Северного Террариума. Будущее казалось им неясным и враждебным.

Жек заметил, что карантинцы избегали его, отходили, показывали, что он был чужим на территории их предков. Обернувшись, он заметил вдали мигающий блеск бесконечной световой стены, основание которой точно следовало всем неровностям горизонта. Двумя годами ранее па Ат-Скин возил сына посмотреть на изолирующий магнитный барьер, установленный в тридцати километрах от северного пригорода Анжора. Па сказал ему, что он поднимается до пределов стратосферы планеты, чтобы воспрепятствовать воздушному сообщению между двумя зонами. Барьер был усилен укрепленной линией обороны, по которой тянулась колючая проволока под напряжением и стояли вышки с роботами, вооруженными волнометами и лучевыми пушками. Древнее правительство, создавшее защитную линию, не предусмотрело, что жители зараженной зоны могут обойти ее под землей. «Никакой магнитный барьер не мешает крысам рыть», – часто говаривал Артак. Отключенная в течение трех веков линия была модернизирована и вновь запущена ультраправыми тиранами. Сила магнитного потока была такова, что при малейшем контакте с самым плотным металлом последний мгновенно испарялся, превращаясь в раскаленные микрочастицы.

Жек слышал столько историй о зараженной зоне, что ожидал в любое мгновение столкнуться с рогатыми чудовищами, дышащими серой, с раскаленными копытами и зубами размером с саблю. Некоторые анжорцы утверждали, что ядерные колдуньи и отпрыски взбесившихся атомов устроили постоянный шабаш по ту сторону магнитного барьера. Но пока единственное, что видел Жек, были кульбиты и пике воронов-мутантов.

Он не представлял себе, куда надо идти, чтобы попасть в город Глатен-Бат. Он искоса глянул на толпу карантинцев, жавшихся один к другому у выхода из галереи. Найдется ли среди них хоть одна добрая душа, которая согласится сообщить ему необходимые сведения? Он встал и осторожно приблизился к первым рядам карантинцев.

– Кто-нибудь знает, как попасть в Глатен-Бат?

Его звонкий голос разорвал напряженную тишину. Он вдруг ощутил на себе сотни угрожающих и ненавидящих взглядов. Неверный свет зари подчеркивал уродливость лиц с низкими лбами, выступающими надбровными дугами, скрученными ушами, жесткими волосами, тонкими губами, торчащими подбородками… Ветер играл с полами их грубых штопаных лохмотьев. Жек заметил, что некоторые из мужчин и женщин даже не успели одеться. И понял, почему беженцы тщательно скрывали свои тела от глаз анжорцев с поверхности. Их кожа больше напоминала грубую шкуру домашних животных и топорщилась множеством хрящевидных шишек.

Как любой здоровый утгенянин, Жек был смущен видом этих грубых карикатур на человеческое тело, но постарался скрыть охватившее его отвращение.

– Почему ты так побледнел? – вдруг злобно спросил его какой-то мужчина.

– Разве не ясно, что мы вызываем у него ужас? – простонала стоявшая рядом женщина, едва сдерживая слезы. – Для людей с поверхности мы хуже, чем животные!

– Они без колебаний отравили газом женщин и детей! И залили наши норы бетоном! – ощерился другой мужчина.

– И сделали это в разгар ночи, как воры и трусы!

Жек заледенел от ужаса, в его горле застрял вязкий комок слюны. Он пробудил гнев тысячеглавого, тысяченогого и тысячерукого чудовища. Ужас мешал ему произнести малейший звук, объяснить этим людям, что они ошибаются, во весь голос сказать, что хотя он и жил на поверхности, но был другим, что его другом и доверенным лицом был Артак, старик из пещеры плюмшеня… Как в кошмаре, он увидел, что толпа мужчин, женщин и детей качнулась в его сторону. Они потрясали кулаками, скалились, выкрикивали ругательства, а их бешено сверкающие глаза буквально пронзали серый рассвет.

Жек инстинктивно отступил на несколько шагов. Пяткой задел торчащий камень. Потерял равновесие и упал на спину. Попытался привстать, но десятки карантинцев набросились на него, словно стадо вопящих обезьян, схватили за руки и ноги и прижали к жесткой траве. Кто-то схватил его за волосы, скрюченные руки сорвали с него одежду, расцарапали кожу. На него посыпались удары кулаками, ногами, кто-то кусал его до крови. Он ощущал одновременно колючую свежесть росы под лопатками и ягодицами и теплые ручейки крови, текущие из многочисленных ран. Ему казалось, что он упал в колючий кустарник, задыхался, отчаянно пытался вдохнуть хоть глоток воздуха, напрасно извивался, как червь, – тела карантинцев намертво прижимали его к земле. Резкие, противные запахи врывались в его ноздри. Контакт с их шершавой кожей и шишками-хрящами наполнял его отвращением. По его щекам и подбородку текли потоки желчи.

После первых мгновений сопротивления он перестал отбиваться и решил, что ему суждено умереть на этом пустынном плато. Его чудесное приключение продлилось всего несколько часов. Старый карантинец-златоуст пробудил в нем безумную мечту, но остальные карантинцы постарались прервать ее. «Судьба любит устраивать фарсы людям», – часто говаривал па Ат-Скин, когда хотел пофилософствовать. Па… ма… Он их никогда не увидит… Они никогда не узнают, что сталось с их единственным сыном. Вороны-мутанты со светящимися клювами оставят от него лишь безымянный скелет. Громкий голос перекрыл шум толпы:

– Крысы пустыни! Они прибыли!

Ярость карантинцев утихла столь же внезапно, как и возникла. Они отпустили Жека, отошли в сторону и, забыв о нем, стали вглядываться в далекий мрачный горизонт, затянутый полосами тумана.

Удивившись, что остался в живых, голый, дрожащий, избитый, Жек машинально приподнялся на локте. И сквозь ресницы, залитые слезами и кровью, заметил два десятка белых пятен, которые быстро росли на горизонте.

Капитан перегнулся через ограждения и указал на Жека, оставшегося на земле в полном одиночестве.

– А с этим что делать?

Жеку не составило труда догадаться, почему их называли «крысами пустыни»: их длинный волосатый нос напоминал морду грызуна. Длинные верхние зубы лежали на нижней губе, а у кое-кого и на подбородке. Круглые черные глаза постоянно бегали, словно они наблюдали сразу за десятками противников. Одетые в форму из черной кожи и с цветными тюрбанами на голове, они были подпоясаны кушаками, из-за которых торчали перламутровые рукоятки короткоствольного оружия, похожего на газовые ружья синегенетического парка Анжора.

Несколькими минутами ранее двадцать атомных глиссеров выбросили стабилизационные якоря и с ревом застыли в сотне метров от выхода из галереи. Как только осел песок, поднятый громадными винтами, на землю тяжело упали мостки.

Распределение и погрузка карантинцев прошли без особых затруднений. У крыс пустыни была монополия на регулярную связь между Террариумом и поселениями зараженной зоны. Капитан клана с удивлением обнаружил сотни жителей гетто там, где обычно грузил – по цене золота! – три десятка деловых людей или торговцев. Когда его информировали о трагических событиях ночи, он с яростью ударил ногой по мостику: конечно, он испытывал сострадание к миллионам погибших, но в основном терял источник регулярного и приличного дохода.

Гладкие корпуса глиссеров парили в паре метров от земли. Жек видел заостренные иглы форштевней. Абсолютно одинаковые глиссеры не имели центральной мачты, как древние суда, ходившие по морю Зугас, но были оборудованы множеством шарнирных антенн, на верхушке которых стояли прожектора. То, что Жек вначале принял за квадратный парус, оказалось комплексом белых гудящих устройств – ядерно-чувствительных ячеек размером с кулак.

Жек подобрал свою разбросанную одежду, сапоги, поспешно вытер кровь и оделся. Потоки холодного воздуха пробирались сквозь дыры пиджака и брюк. Каждое движение вызывало у него гримасу боли. Он не осмелился последовать за карантинцами, которые поднимались по мосткам. И теперь понимал, что совершил ошибку: никто не обратил бы на него внимания в суете посадки. На глиссерах, вероятно, были места, где можно было спрятаться. Будь он посмелее, он мог бы добраться до ближайшего города, а там найти средство перебраться в Глатен-Бат. Теперь его судьба зависела от настроения капитана, типа, страдающего острой бетазооморфией, который, судя по облику, вряд ли питал к нормальным людям добрые чувства.

Капитан пригладил торчащие волосы, игравшие роль усов. Он выделялся среди остальных людей маской, вшитой в пластрон формы, и длинной древней саблей, свисавшей до сапог. Ка-рантинцы, сгрудившиеся на палубе, опустили головы и тщательно избегали смотреть в сторону мальчугана – крохотное, едва заметное пятнышко у громадной кормы глиссеров. Они спешили убраться отсюда, спешили забыть о том, что накинулись на восьмилетнего ребенка. Скорость, с которой они превратились в палачей, они, всегда считавшие себя жертвами, оставила у них во рту привкус горечи.

– Это вы так потрудились над ним? – спросил капитан, не оборачиваясь.

– Он с поверхности! – выкрикнула какая-то женщина, разорвав тягостную тишину. – Его соплеменники пустили газы в Террариум…

– Он, во всяком случае, к этому непричастен, ведь он был среди вас! – заметил капитан.

Его мощный голос перекрывал шум двигателей.

– Резервы энергии тают. Нам надо немедленно отправляться в путь, если хотим поймать ядерные ветры пустыни. В последний раз спрашиваю, что делать с ним?

– Пусть сдохнет здесь! – выкрикнул злобный женский голос. – Один с поверхности за миллионы карантинцев – невысока плата!

– Ну, ваше путешествие тоже не принесет прибыли! – вздохнул капитан.

Он еще больше наклонился над ограждением кормы и внимательно оглядел маленького анжорца. Его тонкие губы растянулись в сардоническую усмешку. Ветер раздувал концы его тюрбана.

– А ты, парень! Приведи хоть одну вескую причину, чтобы я не оставил тебя гнить в этой дыре!

У Жека болела шея, и он с трудом поднял голову. Ему понадобилось несколько секунд, чтобы сообразить – капитан обращался к нему.

– Ну что? Они оторвали тебе язык?

– Я… я был другом Артака, – пробормотал Жек. – Пещера плюмшеня… Колодец А-102, уровень – 254…

Ему не удавалось перекрыть шум двигателей, потрескивание ядерно-чувствительных ячеек, и ему не удавалось построить нормальную фразу из слов, которые вырывались из его глотки.

Капитан вопросительно посмотрел на карантинцев, сгрудившихся на палубе его глиссера, потом снова глянул на Жека.

– Никто из них не знает Артака!.. Жаль, малыш! Я не могу идти против воли пассажиров, их мертвецы требуют кровной мести. Таков закон зараженной зоны. Могу, правда, оказать тебе одну услугу: отрубить голову, чтобы ты избежал ужасной смерти от клювов и когтей воронов-мутантов…

Кровь заледенела в жилах Жека. Он лихорадочно искал доводы, чтобы поколебать решимость собеседника.

– Нет! Нет! Я должен попасть в Глатен-Бат… Глатен-Бат!

Это не был решающий довод, только отчаянное выражение его желания. Лицо капитана не изменило выражения.

– В таком случае тебе остается протопать две тысячи километров по пустыне! Опасайся ядерных торнадо и пятнистых гиен! Удачи!

Капитан глиссера отвернулся и выкрикнул приказ. Послышались свист, скрип и стуки. Застывший Жек с ужасом увидел, как свернулись мостики, по обоим бортам открылись люки и взлетели вверх якоря. Он инстинктивно бросился в сторону, когда головной глиссер, глиссер капитана, колыхнулся с оглушительным ревом. Вихрь от винтов бросил его на землю. Острые камни оцарапали руки, ноги и спину.

Когда он встал, почти оглохнув от рева двигателей, глиссеры уже завершили разворот и направились к центру пустыни. Двигатели ревели все пронзительнее. Члены экипажа, сгрудившиеся на корме, со смехом махали ему руками.

Сердце Жека сжалось. Барьер закрывал ему путь в Анжор, хотя тот был на расстоянии нескольких километров. Теперь он остался в полном одиночестве в ядерной пустыне. Только вороны-мутанты кружили у него над головой с хриплым карканьем.

Вдруг в его памяти всплыло одно имя. Быть может, это имя и было решающим аргументом. Глиссеры еще не развили крейсерской скорости. Пока они еще напоминали древние парусные суда, скользящие по воде, хотя были скоростными судами зараженной зоны.

Жек бросился вслед за шумными глиссерами. Члены экипажей хохотали, стучали ладонями по перилам ограждения. Кое-кто выхватил оружие и делал вид, что целится в него. Яркие тюрбаны таяли в горячих потоках воздуха.

Горло и легкие Жека кололи раскаленные добела иглы. Он хотел бросить свою затею, рухнуть на траву и ждать, когда смерть прекратит его мучения. Но с отчаянием пересилил искушение, сжал зубы и попытался ускорить бег. Он догнал последний глиссер и ощутил потоки воздуха от винтов. Он слышал крики и смех экипажа. Он вскинул голову, выбрал одно лицо из тех, что нависали над ним, и из последних сил крикнул:

– Видук Папиронда!

Его блеющий голосок растворился в реве двигателей. Ноги отказались держать его. Истощенный бегом и побоями карантинцев, он потерял равновесие и рухнул на землю. И долго лежал, истекая потом и пытаясь отдышаться.

Когда он открыл глаза, белые пятна глиссеров уже исчезали в далеком тумане. На мгновение ему показалось, что они разворачиваются, и его охватила невероятная надежда. Потом понял, что был обманут собственным могучим желанием жить. Вороны-мутанты один за другим расселись вблизи от него.

Глава 4

Невелико было количество тех людей, которые отдавали себе отчет в том, что скаиты Гипонероса натянули гигантскую сеть над их головами.

Кем они были? Что они хотели?.. Никто не знал этого.

Когда Паминкс вернулся на Гипонерос, на таинственную планету, которую не мог найти на звездных картах ни один астроном, вместо него у руля встал сенешаль Гаркот.

Сего приходом начался период, названный Террором Экспертов, или Великим Стиранием.

Вышки надзора за мыслями вознеслись над крышами домов, повсюду множились огненные кресты. До нас доносились стоны мучеников, душераздирающие крики матерей, чьих детей подвергали пыткам…

Но были и более отвратительные дела.

Пока и император Менати и его советники оглушали себя торжественными празднествами, происходили чудовищные вещи.

Куда подевались наши гордые и вызывающие сиракузяне времен завоевания?

В каком аду заблудились человеческие боги?

Выдержка из апокрифического ментального текста, уловленного Мессаудином Джу-Пьетом, сиракузским поэтом первого периода постанговской империи. Некоторые эрудиты считают, что речь идет о рассеянных мыслях Найи Фикит, уроженки Сиракузы.

Глубокая тишина царила в узком проходе, вырытом под старым сеньорским дворцом. Подвижный луч лазерного факела облизывал растрескавшиеся плиты пола. Иногда в свете факела вспыхивали фосфоресцирующие огоньки, и Гаркот замечал темные тельца, исчезавшие в многочисленных отверстиях в стенах.

Чем дальше сенешаль углублялся в чрево подземелья, тем больше ему встречалось кошкокрыс, грызунов с серой шерстью, круглыми глазами и острыми ушками. Пятнадцать универсальных лет Гаркот не ступал ногой в этот лабиринт. С того момента, как запер здесь Паминкса, бывшего коннетабля сеньоров Аргет-ти и Ранти Анг.

Гаркот был единственным существом во вселенной – за исключением спор-властителей Гипонероархата, – знавшим, что Паминкс никогда не покидал Сиракузы. По официальной версии, выполнив свою задачу, бывший коннетабль вернулся на Гипонерос, чтобы насладиться там заслуженным отдыхом. Император Менати и все остальные быстро похоронили воспоминание о том, кто так ловко подготовил создание империи и воцарение семьи Ангов. А у сенешаля было достаточно забот, чтобы не интересоваться судьбой своего предшественника. Он бы, быть может, и вовсе забыл о его существовании, но два часа назад получил импульсный приказ спор-властителей о возобновлении контакта с пленником.

Гаркот, нетипичная и недисциплинированная спора, вначале яростно сопротивлялся приказу. Проникнув в тончайшие ментальные механизмы людей, он все чаще избирал их способ действия и дискуссий, даже нарушая распоряжения Гипонероархата. Ему не потребовалось много времени, чтобы разобраться в том, что было одновременно слабостью и силой людей: способ вращать весь мир вокруг крохотного мирка, который назывался «эго». Но, если обычно властители Гипонероса не обращали внимания на его непослушание и позволяли действовать по собственному разумению (по-видимому, это приносило пользу), на этот раз они проявили неуклонную решимость, и у него не осталось иного выбора, как подчиниться.

Будучи главным резидентом шестого этапа Плана и скаитом высшего эшелона власти, Гаркот привык проявлять инициативу, но ему открыто посоветовали не выступать против фундаментальных интересов Гипонероархата. Он напрасно гордился тем, что обладает индивидуальным сознанием, собственным эго, он оставался только голосом в общем хоре творения. Его мысли никак не влияли на стабильность и расширение вселенной. Даже если люди утеряли возможность управлять миром, они еще главенствовали в нем. По мнению скаитов, это была излишняя привилегия, которую они собирались отменить. Гаркот вышел из матричных ванн, и споры-властители в любой момент могли его растворить и заменить типичной спорой. Они выиграли бы в безопасности, но потеряли бы в объеме получаемой информации.

Они не погнушались небольшой угрозой, показав, что ждет его в случае отказа подчиниться. Эпителиальное покрытие и жизненные органы Гаркота начали внезапно сокращаться. Под его черепом пронесся ледяной вихрь, затем его подхватил ураган и бросил в бездонную пучину, где он потерял всякое ощущение пространства и времени. Его тело – плохо изготовленное и ненавистное тело – таяло в кислом, жгучем газе, плотность которого напомнила плотность питательной жидкости матричных чанов. Его дух, его спора покинула тело и растворилась в одном из двух конгломератов Гипонероархата…

Он пришел в себя в приемной своих апартаментов во дворце Аргетти Анг. Целых три минуты понадобилось ему, чтобы связать все нити своего существа и вновь обрести мозг со всей его памятью. Он понял, что импульс на растворение был всего лишь ментальным внушением, телепатической иллюзией… Простым предупреждением… Он ощутил облегчение, ибо, будучи эгоцентричной спорой, ценил индивидуальное ощущение своего субъективного эго. Потом перед ним открылись новые перспективы: если он хотел остаться в живых (жизнью было именно это излишнее восхитительное чувство собственного существования), ему надо было научиться рассчитывать, мошенничать. Он не знал реальных намерений спор-властителей, но отныне постарается полностью удовлетворять их требования. Он испугался растворения, как люди пугаются смерти.

В таком новом расположении духа он направлялся к Паминксу, запертому вот уже пятнадцать лет в подземной камере в Венисии. Он надел белый бурнус мыслехранителя и пешком прошел десять километров, отделявших новый императорский дворец от старого сеньорского дворца, возведенного на высотах квартала Романтигуа. Ни ночные патрули полицейских, ни редкие прохожие не обращали на него ни малейшего внимания. Что касается кордона пурпурной гвардии, окружавшей старое здание, превращенное в резиденцию для почетных гостей, то он не стал его преодолевать. Он воспользовался подземным ходом, ведущим с соседней улочки, вход в который был тщательно замаскирован. Только еще одно существо во вселенной знало о существовании этого прохода, оборудованного бронированными тамбурами и кодами. Им был Паминкс.

По мере приближения к тяжелой стальной двери камеры Гаркота охватывало возбуждение. Ему было любопытно узнать, в каком состоянии он найдет пленника после долгих лет заключения в грязном закутке. Хотя скаиты, в отличие от людей, не имели кровеносной системы, обходились без кислорода, воды и пищи, а некоторые споры выжили после тысячи универсальных лет пребывания на планетах, совершенно лишенных каких-либо ресурсов (историческая информация, впечатанная в мозг во время нахождения в матричных чанах). Но каким окажется влияние изоляции и безмолвия на спору, которая, как Паминкс, всегда жила в шумном и яростном человеческом обществе?

Луч лампы уткнулся в завал из камней и земли. Обрушился свод, в провал натекла грязь и застыла в виде сталактитов. Несколько грызунов с яростным писком разбежались в разные стороны. Их хвосты исчезли в щелях между плитами стен.

Странная судьба у этих зверей, подумал Гаркот. Все существование посвящено лишь воспроизводству автоматики инстинкта. Ни счастливые, ни несчастные. Освоили места, заброшенные человеком. Живут в тени людей. Невидимые вассалы человека…

Металлическую дверь камеры затянула зеленоватая пленка. Обоняние у скаитов обычно не было развито, но вонь плесени в замкнутом пространстве подземелья возбуждала некоторые нервные импланты в мозгу Гаркота.

Он потратил пять минут на расчистку древнего замка двери, погребенной под толстым слоем земли. Потом пальцами – из своей телесной оболочки он больше всего ненавидел пальцы, наросты из растрескавшейся зеленоватой плоти были дальними родственниками изящных отростков с ногтями у людей – набрал код, ударяя по круглым твердым клавишам консоли. Ему не надо было его вспоминать. Он просто забрал его из соответствующего отдела памяти.

Механический затвор двери выскользнул из скважины с сухим щелчком. Дверь повернулась на петлях с ужасающим скрипом. Гаркот проскользнул в приоткрывшуюся щель и оказался в камере, низком, тесном помещении, вырытом в скалистом грунте. Во время господства Планетарного комитета эта камера была нулевой точкой, от которой в разные стороны потянулись коридоры подземного лабиринта, куда бросали целые семьи сиракузян, где их подвергали пыткам и убивали. Лабиринт ужаса, который по приказу Микели, первого сеньора Анга, был засыпан после артибанических войн. Специалисты по древней истории утверждали, что, если бы им позволили провести раскопки в фундаментах сеньорского дворца, они бы, возможно, извлекли скелет Артибана Сен-Нойла, великого освободителя Сиракузы, таинственно исчезнувшего в первые часы после победы его армий. Но официальные историки императорского двора яростно опровергали их доводы…

Луч фонаря вначале выхватил из тьмы груду скелетов, напугал кошкокрыс, которые бросились в бегство, услышав внезапный грохот, лизнул неровный пол, закругленные стены, потолок, который подпирали ржавые столбы.

– Я ждал вас, господин эксперт…

Существо, которое телепатически вошло в контакт с мозгом Гаркота, могло быть только Паминксом. Давно – более пятнадцати универсальных лет – сенешаль не слышал этого старого титула эксперта. Но в свете фонаря не было видно ни фигуры, ни бурнуса, ни тела… Только пол, усыпанный костями, камнями и экскрементами кошкокрыс.

Гаркот вначале решил, что Гипонероархат лишил Паминкса его телесной оболочки. Но базовые данные тут же информировали его, что лишенная телесной оболочки спора почти тут же растворяется в одном из двух конгломератов, а потом, возможно, попадает в матричные чаны, получая новый облик и новую личность.

Что-то шевельнулось перед Гаркотом. Он различил коричневатую фигуру, которая медленно отделилась от стены. И понял, почему не заметил пленника сразу: укрывшись в провале стены, Паминкс был засыпан землей.

Коннетабль выпрямился во весь свой немалый рост. Он был обнажен, если понятие наготы имеет смысл для скаита. Быстрыми движениями руки он стряхнул пыль с кожи. Его выпученные желтые глаза постепенно обрели свойственную яркость.

У Гаркота возникло неприятное ощущение, что он смотрится в зеркало. И подумал, что придворные, глядя на него, испытывают такое же отвращение. Споры-властители были правы: он никогда не войдет в хор творения. И спросил себя, а не специально ли Гипонероархат придал отвратительную внешность десяти тысячам скаитов матричного завоевания: нельзя походить на тех, кого презираешь.

– Жаль, что должен предстать перед вами без бурнуса, господин эксперт. Кошкокрысы съели его до последней нитки… Какой способ общения желаете использовать: ментальный или голосовой?

– Ментальное общение меня вполне устроит, — ответил Гаркот, тут же переходя с тончайших телепатических вибраций на более грубые вибрации собеседника. – Если только сами не желаете слышать звук своего голоса.

– Нет. Я привык к тишине, которая царит здесь. Она напоминает мне тишину матричного чана…

Несколько минут они ничего не излучали. Ни тот, ни другой не знали причин, по которым споры-властители запрограммировали их встречу в этой камере. Отсутствие информации сбивало с толка обоих. Скаиты обычно поддерживали строгие иерархические отношения. Никаких личных, эмоциональных и субъективных взаимоотношений не существовало между скаитами верхних эшелонов власти, запрограммированных на управление, и остальными – мыслехранителями, ассистентами, надзирателями, стирателями, обязанными только подчиняться. Но ни Паминкс, ни Гаркот не могли ни принимать, ни отдавать приказов друг другу.

– Меня больше никто не называет господином экспертом, — начал Гаркот.

– Импульс спор-властителей, предупредивший меня о вашем визите, известил также, что вас назначили сенешалем империи Лнгов. Будь я человеком, я бы гордился своим учеником.

—Но вы не человек ?

– Нет. Я изучал механизм гордыни наряду с прочими ментальными механизмами человека, но это понятие остается мне чуждым. Напротив, в вас я ощущаю мозговые импульсы, очень похожие на эмоции. Человеческая суть вас околдовывает, господин сенешаль…

Гаркота вначале удивила легкость, с которой Паминкс разоблачил его. Потом вспомнил, что понизил уровень вибраций мозговых волн, чтобы вести разговор с бывшим коннетаблем. Сделав это, он приоткрыл брешь в своей защите, и его собеседник немедленно воспользовался этим.

– Я не упрекаю вас в интересе к ней, — продолжил Паминкс. – Он был необходим для матричного завоевания. Доказательство: вы стали резидентом шестого этапа Плана. Спорам-властителям, вероятно, нужна была дополнительная информация об эмоциональных механизмах человека.

—По-вашему, Гипонероархат специально создал меня нетипичным…

– Иррациональность, отсутствие логики, импульсивность – вот главные черты человеческого характера. Все аберрации их поведения можно выразить одним словом: чувствительность. Не важно, где они живут, не важно, каково их социальное положение, не важно, какую роль они играют. Все они обладают первичным, основным инстинктом – быть признанным, быть любимым. Для споры-логика, которая ищет абсолютную эффективность, чувствительность есть понятие абсурдное и неприемлемое.

– Тогда останемся в рамках логики, господин коннетабль. Почему такая общность, как Гипонероархат, не имеющая даже понятия об эмоциях, имплантировала чувства в мозг одной из своих спор ?

– Мои информативные данные весьма неполны в этом плане. Я только знаю, что мне позволено сообщить вам: споры-властители предусмотрели в ваших мозговых цепях зону нестабильности. Эта зона заставляет вас соотносить себя с окружением, а вы пытаетесь заполнить ее желанием получить личное признание. Отныне вы стали очень важным банком данных для Гипонероархата…

Успокоенные неподвижностью обоих скаитов, несколько кошкокрыс вылезли из нор и принялись кружить вокруг бурнуса Гаркота. Но боялись пересечь границу светового круга на полу и стене.

– Вы разочарованы, не так ли, господин сенешаль? — продолжил Паминкс. – Вы считали свою эволюцию плодом собственных усилий. Вы ринулись в бездну собственного недостатка столь же безоглядно, как и люди. Но, в отличие от оригинала, ваша пустота есть пустота искусственная, обман, артефакт.

—Вы не получите никакого ответа, вы ничего не достигнете, но можете изведать страдание…

Гаркот ногой отбросил самое наглое животное, вцепившееся в полу его бурнуса. Он вдруг осознал, что был, как и этот грызун, существом, предназначенным для выполнения общего дела, существом, которому было приказано идти на риск, которого подставили под удары, обрекли на страдание. Насилие было ответом на наглость зверька, моральное страдание было наказанием ему, Гаркоту, за отличие от остальных. Он понял, что к нему обращалась не спора Паминкса, а весь Гипонероархат. И спросил себя, для чего нужна была подобная мизансцена. Споры-властители могли общаться с ним с помощью импульсов.

Грызуны, ощутив опасность, с писком разбежались.

– Ваше ощущение страдания столь же иллюзорно, как и ваша пустота, господин сенешаль.

– Как вы можете утверждать такое? Вы не знаете, о чем говорите…

– Быть может, но достаточно имплантировать новую нейрологическую программу, чтобы заполнить эту искусственную пустоту и восстановить единство вашей споры. Мои базовые данные содержат эту программу.

– А если я откажусь?

– Будете растворены в одном из двух конгломератов, а мы переделаем вашу спору и поместим ее в новую оболочку. Потом подготовим людей к встрече вашего преемника… Дополнительный этап… Возможная потеря времени, которая учтена при расчете вероятностей…

– С какой целью? Не проще ли уничтожить людей смертельным излучением ?

– Я не располагаю нужными информативными деталями, чтобы правильно ответить на ваш вопрос. Я был всего лишь резидентом пятого этапа, которому было поручено создать систему мыс-лехранителей и способствовать установлению централизованной власти. Моя задача: одно правительство, одна религия для всех миров Млечного Пути… Главной моей целью был орден абсуратов: он был символом и гарантом системы многих правительств, которые очень трудно контролировать. Ваша роль резидента шестого этапа состояла в создании надзорных башен, развитии проекта скаи-тов-стирателей и уничтожении всех следов индисской науки на всехизвестных мирах.

– Именно этим я и занимался…

—Частично… только частично. Вы до сих пор не знаете, где скрываются наши истинные противники: Афикит Алексу, Тиксу Оти с Оранжа и их воители безмолвия.

– Должен вас разочаровать, господин коннетабль. Я напал на их след. Я только не успел передать эту информацию спорам-властителям.

– Вернее будет сказать, что вы ее сознательно скрыли. У вас исключительно тонкие мозговые излучения, чтобы уйти от импульсов обследования. Есть ли у вас причины хранить эту информацию исключительно для себя ?

– Тайна… эффективность… рентабельность…

– Иррациональное поведение, как у человека, господин сенешаль. Спорам-властителям жизненно необходима эта информация, чтобы дополнить свои данные…

Болезненный удар ногой по морде не разубедил кошкокрыса провести новое нападение. Гаркот почувствовал, что мощные челюсти сомкнулись на толстой ткани бурнуса, но на этот раз сенешаль дал возможность грызуну вцепиться когтями в его одежду.

– Как вам удалось отыскать след воителей безмолвия? — настаивал Паминкс. – Зачатки индисской науки защищают их от ментального обследования. Быть может, вас ввели в заблуждение многие легенды, ходящие на их счет ?

– Я хоть и нетипичный скаит, но умею отличить миф от реальности, господин коннетабль. Я основывался на странных способностях дамы Сибрит.

– А как императрица замешана в эту историю?

– Я обратил внимание, что ее сны, чистое выражение подсознания, иногда приоткрывают двери в будущее, словно она осуществляет прыжок во времени и пространстве… Так, она предвидела смерть Тиста дАрголона, смерть Ранти Анга и двух своих сыновей…

– По моим данным, такие способности являются рудиментами… кометами, которые мелькают в их внутреннем мире… рассеянными крохами индисской науки…

– Я также заметил, что она изредка видит сны о мужчине и женщине, Найе Фикит и Шри Лумпа. Иными словами, речь идет о дочери Алексу и оранжанине Оти Тиксу… Как ей удается воссоздать так точно образы людей, которых она никогда не видела? Я предположил, что они объединены неощутимыми связями (быть может, теми самыми рудиментами) и что раньше или позже императрица выведет меня на их след. Поэтому я оборудовал тайную комнату рядом с покоями дамы Сибрит и ночь за ночью следил за ее снами…

– Правда ли, что только вы можете взламывать ментальный барьер мыслезащитников, а они ничего не замечают ?

– На это способны все мои ученики… Номы предпочитаем хранить эту информацию в тайне. Пусть люди верят, что они пользуются ментальной защитой.

– «Мы…» Осторожно! Вы сейчас приносите в жертву свою прекрасную индивидуальность, господин сенешаль…

Юмор Паминкса – Гипонероархата – застал Гаркота врасплох. Юмор не характерен для скаитов.

—Не забывайте, что наши данные меняются одновременно с вашими, – добавил Паминкс. – Вы – та спора, которая имплантировала юмор в центральную память Гипонероархата… Вы говорили о снах дамы Сибрит…

– С годами ее сны все чаще касались девицы Апексу и Тиксу Оти. Я узнал, что они живут на пустынной планете, что у них родилась дочь по имени Иелль, что они осуществили инициацию учеников. Их всего сотня, но они уже знакомы с практикой индисской науки. Легенды также упоминают о некоем махди Шари из Гимлаев, но я никогда не видел его в ночных странствиях императрицы. И поэтому не знаю, реален ли этот персонаж…

Кошкокрыс яростно дергал головой, и Гаркоту пришлось отклониться назад, чтобы удержаться на ногах под напором грызуна.

– Однако в снах не уточняется, о какой планете идет речь. Это – мир, подходящий для проживания человека, но таких тысячи в пределах Млечного Пути. Бессмысленно посылать инквизиторов и наемников-притивов на разведку: у воителей безмолвия есть свои собственные наблюдатели, часовые, которые сменяют друг друга и которые определяют малейшие ментальные вибрации за тысячи километров.

– Значит, мы не можем к ним приблизиться.

– Немного терпения, господин коннетабль… Видя, что мои поиски не ведут к успеху, я взял на себя риск проникнуть в сны дамы Сибрит. Вначале я не добился никакого результата: даже подсознательно она мне не доверяла. И понял, что должен предстать перед ней в виде знакомого ей существа, одного из тех, кто в детстве помогал воспитывать ее. Порывшись в архивах ее подсознания, я открыл, что на нее оказали сильное впечатление сказки о зверях ее родной провинции Ма-Жахи. Особое пристрастие она питала к Вал-Гуа, медвигру со шкурой из розового опталия, с изумрудными глазами и алмазными когтями. Я внушил ей, что являюсь Вал-Гуа, и смогсвободно разгуливать по ее снам… У людей очень странные сны, господин коннетабль: вначале трудно найти последовательность в постоянной смене образов, кажется, что ни разум, ни логика не имеют места в этом мире, который управляется случаем, абсурдностью…

– Однако человеческие сны воздействуют на равновесие вселенной, — перебил его Паминкс. – Странная способность, обеспечивающая их статус людей.

– Не буду пересказывать детали, господин коннетабль, но знайте: моя настойчивость позволила мне войти в континуум снов императрицы. Вал-Гуа стал главным персонажем ночей дамы Сибрит. Каждый раз как появлялись дочь Алексу и Тиксу Оти, я задавал императрице вопросы, заставляя вносить уточнения. Все это потребовало двенадцати универсальных лет, двенадцати лет ночных бдений в закутке, за исключением тех более или менее продолжительных периодов, когда дела Ангов призывали меня на другие планеты, но я добился своей цели. Теперь я знаю, где скрываются воители безмолвия…

Гаркот перестал вещать и несколько секунд смотрел на кошкокрыса, терзавшего его бурнус. Остальные грызуны, не столь отважные, держались поодаль от скаитов.

– Знать – одно дело, действовать – совершенно другое, господин сенешаль. Вам надо было поделиться своими знаниями со спорами-властителями.

– Я не нуждался в советах Гипонероархата, чтобы принять нужные меры, господин коннетабль. Я собрал все необходимые данные: я знаю цель и имею средства эту цель поразить… Дочь Алексу и Тиксу Оти с Оранжа скоро будет нейтрализована. Окончательно.

– Ваше обращение к Хранительнице Врат связано с этой целью?

– Перед тем как ответить вам, мне хотелось бы понять истинные причины нашей встречи…

– Вернее, хотите знать об участи вашей индивидуальности, вашего «я», вашего эго… Вы научились шантажу у людей?

Бурнус Гаркота разорвался с легким треском. Кошкокрыс упал на спину, вцепившись когтями в кусок белой ткани. Он не успел подняться, а тем более унести драгоценную добычу в нору: остальные грызуны бросились к нему и разорвали лоскут на части. Он пытался огрызаться, но зверьков было слишком много, и они с пронзительным визгом стали царапать и кусать его. На серой шкурке появились красные круги. Он перестал сопротивляться и отдал добытое с трудом добро. Инстинкт выживания взял верх. Гаркот был разочарован, хотя не понимал почему.

– Разочарование… еще одна человеческая характеристика, — заговорил Паминкс. – Ваше время заканчивается, господин сенешаль. Десять тысяч спор матричного завоевания, находящиеся на трехстах семидесяти семи планетах, обжитых человеческими расами, растянули сеть с тончайшими ячейками. Настал момент определиться с резидентом седьмого этапа Плана…

– Как вы заметили, я установил непроходимый барьер в мозгу вокруг некоторых своих данных, – возразил Гаркот. – Ими можно воспользоваться, только если я проявлю волю. Если вы растворите меня в одном из двух конгломератов, вы окончательно потеряете след дочери Алексу и…

– А кто вам говорит о растворении ?

– Тогда что означает ваше выражение «ваше время заканчивается» ?

Последовало долгое молчание, но Гаркот четко ощущал присутствие Гипонероархата в мозгу собеседника.

– Ваше время уникальной споры, — наконец ответил Паминкс.

– Уточните…

– Отныне вы стали ядром-основателем третьего конгломерата…

Гаркот бросил взгляд на раненого кошкокрыса, чье окровавленное брюшко конвульсивно содрогалось.

– Моя память не содержит имплантов образования конгломерата…

– Я обладаю этими данными, – сказал Паминкс. – Разве я вам не сообщил несколько минут назад о программе, предназначенной для устранения пустоты в вашем мозгу?

– И как вы ее имплантируете?

– Осуществив первое слияние третьего конгломерата, господин сенешаль… Слив мою спору с вашей… Вы не потеряете своего субъективного ощущения, которым так дорожите. Оно будет обогащено моими данными.

– Вы и я – резидент седьмого этапа Плана…

– Намного больше. Мы сможем посылать импульсы на растворение каждый раз, как нам это понадобится, сможем перерабатывать споры, наделяя их новой оболочкой. Моя память хранит химическую формулу питательной жидкости матричных чанов. Это подземелье прямо предназначено для установки новых чанов… Здесь мы спокойно переделаем мыслехранителей в стирателей… Когда я говорю «мы», я вовсе не собираюсь коверкать вашу драгоценную индивидуальность…

Гаркот не мог не испытывать некоей радостной гордости (такая гордость была продолжением эгоцентризма). Гипонероархат не только не угрожал ему растворением, но признавал его заслуги и давал ему средства – могучие средства конгломерата – для продолжения личных исследований в эмоциональной и мозговой областях. Споры-властители исподволь признавали обоснованность его работы. Они решили пойти по опасному пути, который он наметил, не заставляя его возвращаться на прямые тропы, намеченные ими. Став конгломератом, он получал доступ ко всем данным коллективной памяти Гипонероархата. План матричного завоевания будет открыт ему во всей полноте. Отныне ни одно решение не будет приниматься без его согласия.

И не осталось никакого сострадания (сострадание, которое обязательно вело к страданию) во взгляде, который он бросил на раненого кошкокрыса. Лежащий на спине грызун был символом проигрыша, абсурдной жертвы в пользу коллективного интереса. Без его отчаянной храбрости остальные, более трусливые, зверьки никогда бы не получили обрывка ткани, но теперь они забыли о нем, и грызун истекал кровью при всеобщем равнодушии. Гаркот наклонился, схватил камень и размозжил череп зверьку. Брызги крови запачкали его бурнус.

– У вас меньше терпения, чем у меня, господин сенешаль. За пятнадцать лет пребывания здесь я не убил ни одного грызуна. Первое время я наблюдал за ними, не зная, чем заняться. Через два часа я разобрался с основными механизмами их инстинкта, еще через три часа смог подражать их крикам и поведению доминирующих самцов и на полчаса занял их место… Ради развлечения… Я охладел к своей затее, когда меня стали домогаться самки. Я вряд ли сумел бы им объяснить, что у меня нет органов размножения. И дал им возможность сгрызть мой бурнус, а потом устроился в этой нише, где мой мозг сам собой распрограммировался. Я потерял всякое ощущение времени. Пока не получил импульс от Гипонероархата и сообщение о вашем визите…

– Каким способом мы проведем слияние наших спор? – осведомился Гаркот.

– Простым соединением ртов… Они не только звуковые резонаторы… Вы готовы?

Гаркот выпрямился. В это мгновение подспудная отравленная мысль промелькнула в его мозгу: не обманули ли его споры-властители? Не сотрут ли данные Паминкса его эгоцентричное видение мира, его субъективное ощущение самого себя? Не было ли притворством согласие с его условиями и возведение в ранг суверенной единицы, чтобы выкрасть его тайные данные и с успехом переделать его?

– Видите, куда недоверие завело человеческие расы, господин сенешаль: на край пропасти… Десяти тысячам спор под силу уничтожить сотни миллиардов людей…

– С какой целью?.. С какой целью?

Резкие телепатические волны Гаркота возбуждали нервные импланты в мозгу. Ему непременно нужен был ответ на этот вопрос. Он отбросил сомнения и подошел к Паминксу. Бывший коннетабль наклонился к нему и осторожно коснулся растрескавшимися губами (хотя вряд ли эти наросты можно было назвать губами) губ сенешаля.

Гаркоту эта карикатура на поцелуй казалась гротескной. Он иногда видел мужчин и женщин, слившихся в страстном поцелуе, но то слияние влажных эластичных губ людей околдовывало, а объятие двух скаитов граничило с абсурдом.

Гаркот внезапно ощутил прилив жара к основанию черепа. Ему показалось, что его нервные сети не принимали внезапного повышения уровня энергии. Потом к нему вернулось внутреннее спокойствие, и он понял, что получил доступ к новой фантастической информации. К полной памяти Гипонероса… Отныне он увидел людей в истинном свете и пообещал себе, что приложит все силы для их полного уничтожения.

Данные не уточняли, по каким причинам комплекс (отрицательная сила, скорее абсолютное отрицание, чем комплекс) невероятного ужасающего могущества, который создал Гипонерос, с таким остервенением боролся с человеческими расами. Гаркот догадывался об иных битвах, которые разворачивались в сферах, куда ранее ему был закрыт доступ. Но ему уже было все равно: пустоту внутри него заполнили, и ему было достаточно осознавать себя оружием, которое окончательно сбросит человека в бездну небытия. Споры-властители Гипонероархата не полагались на случай: они сформировали его так, чтобы люди произвели на него почти гипнотическое впечатление, а когда он идентифицировал себя с оригиналом, они заполнили искусственную пустоту данными, в основе которых лежала непомерная ненависть.

Телесная оболочка Паминкса, лишившись своей жизненной споры, опустилась на пол, как пустой мешок. Кошкокрысы, возбужденные возможностью разорвать труп, бросились на останки бывшего коннетабля. Но напрасно: оболочка превратилась в слой ржавой пыли до того, как первый грызун коснулся ее зубами.

Розовый Рубин, звезда первого дня, появилась на небосводе, бросая пурпурные лучи, когда сенешаль Гаркот, ядро третьего конгломерата Гипонероса, вышел на узенькую улочку в квартале Романтигуа. Хотя его белый бурнус был разорван и забрызган кровью, полицейские не осмелились его остановить.

Глава 5

Эти события происходили задолго до того, как ядерная колдунья и ее сыновья, разбушевавшиеся атомы, вернулись в лоно Гареса, до того, как ядерная пустыня нашей матери, планеты Ут-Ген, вновь стала цветущей долиной… Я не знаю, сколько людей рассказывали эту историю до меня… В те времена случилось так, что маленький житель с поверхности разделил участь карантинцев, спасшихся из Террариума. Почему он оказался вместе с ними? Никто этого не знает, кроме, быть может, махди Шари из Гимлаев, который умеет читать в сердцах… Он бежал по эвакуационной галерее, но по ту сторону великого изолирующего барьера тысячи воронов-мутантов со светящимися клювами напали на него. Он был спасен и подобран крысами пустыни, которыми командовал сеявший страх капитан Годован. Таковы были наши предки из зараженной зоны: они без колебаний спасли жителя поверхности, одного из тех, чьи соплеменники приказали пустить газ и залить бетоном колодцы Террариума. Как истину повторяю: доброе дело никогда не пропадает… Ночью прожорливые пятнистые гиены, живущие в самом сердце облученной зоны, напали на атомный флот крыс пустыни… Сражение продолжалось три дня и три ночи, но гиен было так много, что они сломили героическое сопротивление людей капитана Годована. И когда они уже бросились на этих воинов, чтобы сожрать, маленький житель поверхности встал перед ними и затянул безмолвную песнь. И околдованные гиены улеглись у его ног. Маленький житель поверхности простил их, и гиены удалились в пустыню со слезами на глазах. И слезы их пали на землю и дали рождение великой реке Сострадания, той реке, которая величаво катит свои воды позади меня… С того дня пятнистые гиены исчезли, и никто никогда больше их не видел. Рассказывают, что они превратились в ангелов света, и думаю, что это правда… Что касается маленького жителя поверхности, то встает вопрос: а не был ли он воителем безмолвия?.. Я же ставлю вопрос по-иному: не был ли он махди Шари из Гимлаев?

Легенда, рассказанная Лоннесом, капитаном-колдуном бывшей ядерной пустыни на Ут-Гене

Вороны-мутанты все больше смелели и становились агрессивнее. Орущая туча черных перьев со светящимися клювами и острыми когтями подбиралась к мальчугану, которого бросили соплеменники. Обычно стервятники следовали за глиссерами и накидывались на огромные мешки с отходами, которые выбрасывались за борт для пятнистых гиен из сердца пустыни. Но сегодня им досталась живая добыча, человеческий детеныш, который мог защищаться, только размахивая руками и издавая пронзительные вопли. Стервятникам сегодня не приходилось опасаться лучей смерти, которые иногда вылетали с глиссеров, сея гибель в их рядах.

Ноги Жека весили тонны. Плечи онемели от боли и отказывались ему подчиняться. Крылья, клювы и когти опасно приближались к его голове, иногда касаясь волос. Пока ему удавалось держать воронов на расстоянии, размахивая руками, но усталость и отчаяние лишали его последних сил. Он был уже готов отказаться от борьбы.

Он не знал, сколько километров прошел с момента, когда белые точки глиссеров растаяли на горизонте. Он потерял ощущение времени и пространства. Плотный туман, поглотивший красноватый диск Гареса, превращал пустыню в однообразную сероватую протяженность.

Маленький анжорец пустился по следам глиссеров, надеясь, что ему встретятся холмы, пещеры, где можно будет укрыться, но плато было равномерно плоским до самого горизонта. Иногда Жек оборачивался и пытался оценить расстояние до магнитного барьера. Но чем дальше он уходил, тем больше ему казалось, что он приближается к нему. Оптическая иллюзия, сказал бы па Ат-Скин, принимая важный вид знатока. А не был ли образ родителей, который Жек хранил в памяти, тоже оптической иллюзией? Как магнитный барьер, который рос по мере того, как таяла надежда вновь их увидеть.

По спине вдруг прокатилась невыносимая боль. Стоило ему на мгновение погрузиться в свои мысли, как ворон-мутант сел ему на плечо и точным ударом клюва вырвал кусок мяса. Рубашка и пиджак тут же пропитались теплой и липкой кровью. Словно его пронзила раскаленная шпага. Зубы его начали выбивать дробь, его бил озноб. И ему вдруг показалось, что он передвигается внутри жидкой массы, вязкой и холодной.

В памяти в ускоренном темпе побежали образы и ландшафты: он увидел друзей из квартала Отх-Анжор, улицы и площади столицы, колодцы и галереи Террариума, гротескное лицо старого Артака, диких зверей из синегенетического парка, дя Ор-Лила с его огромным газовым ружьем, наблюдательные вышки, восковое лицо какого-то крейцианского миссионера, маленького карантинца, увязшего в жидком бетоне, спальню-гостиную родного дома… Па, ма… Огромные и светящиеся, как магнитный барьер… Как ни странно, но они сняли облеганы и стояли перед ним во всей своей красе… Лысый череп па, длинная волнистая шевелюра ма… Их глаза лучились невероятной нежностью… Они раскидывали руки, улыбались, бормотали непонятные фразы…

Стервятники, возбужденные видом и запахом крови, бросились на добычу, чтобы добить ее. Они, словно туча мух, яростно дрались между собой за лучшие места. Когти скользили по черепу Жека, клювы били по рукам, ногам, ягодицам, спине. Земля ушла из-под ног Жека, он потерял равновесие под массой хищников. И во весь рост вытянулся на жесткой траве пустыни. У него не было ни сил, ни желания защищать затылок руками. На его тело обрушился град жгучих ударов. Он слышал глухой стук обрушившихся на него клювов, которые пронзали кожу, заживо раздирая его. Он очутился на грани боли и потери сознания, на грани ужаса и облегчения. Иногда кривые когти скользили по кости, задевали нерв. Волны боли пронзали его, отбрасывая к границам безумия. Ему показалось, что он видит отверстие, наполненное голубым светом, которое притягивает его к себе. Сирены потустороннего мира поют призывные, нежные песни. Остатки воли к жизни толкают его на мятеж, он отвергает неизбежный исход. Слишком рано умирать в восемь лет. Судьба, эта пресловутая судьба, которая так обожает подшучивать над людьми, оказалась исключительно жестокой и лукавой: она не позволила ему вцепиться зубами в жизнь и насладиться ею… Он никогда не увидит Мать-Землю, колыбель человечества, он никогда не станет воителем безмолвия. Ему едва не удалось это сделать, но он предал память Артака, старого карантинца из Северного Террариума…

Вороны просовывают свои шеи под одежду, стараясь побыстрее добраться до лакомой плоти. Они нацелены на печень, сердце, самые вкусные куски. Низкий, однотонный рев перекрывает колдовской шепот, доносящийся из источника голубого света.

Вороны, вдруг обеспокоенные невидимой опасностью, прерывают пир и поднимают головы. Часть их еще сидит на жертве, с их клювов капает кровь, но остальные уже взлетели, испуганно каркают и усаживаются в отдалении. Рев, перекрывающий резкий свист порывов ветра, звучит тревожным сигналом, а отвага не входит в число достоинств крылатых стервятников. Обычно хватает одной пятнистой гиены, чтобы разогнать стаю из тысячи воронов.

Они застыли в неподвижности, внимательно всматриваются в туман, откуда в любое мгновение может появиться опасность. Страх оказывается сильнее прожорливости. Рев усиливается, разрывая тяжелую тишину пустыни. На сером фоне возникает белое пятно. Вороны-мутанты уже знают, что сжигающие лучи могут в любую секунду обрушить на них свое жаркое дыхание, знак немедленной смерти. Самые осторожные предпочитают отказаться от добычи и спешно улетают в сторону магнитного барьера. Остальные колеблются, поглядывают на добычу с сожалением, нервно колотят клювами, пытаясь вырвать еще один кусочек плоти… Сверкающая громада возникает прямо над ними. Первый же залп вызывает панику среди запоздавших хищников, которые бьют крыльями, пытаясь отлететь в сторону. Десяток птиц, срезанных лучами, камнем падают на землю, рядом с малышом, который агонизирует на песке.

Жек осторожно разлепил глаза.

Он лежал на доске, накрытой тканью. Он хотел приподняться, но повязки, обтягивающие шею, грудь, бедра и ноги, мешали сделать какое-либо движение. Обнаженные части его тела ощущали прохладные потоки воздуха. Кожа болела от множества уколов, словно вороны продолжали терзать его под повязками.

Неужели он умер? Он не помнил, как потерял сознание. Карканье, шуршание черных перьев и хлопанье светящихся клювов затихали, боль, словно по волшебству, уходила, и Жек безмятежно взмыл в воздух, направляясь в жерло голубого света. Пересек ли он порог? Вероятно… Все здесь казалось ему странным. Он лежал внутри огромного стеклянного конуса. По ту сторону наклонных прозрачных стенок блестели громадные звезды всех цветов. А еще дальше, на фоне черного неба, виднелись облака рассеянного света.

Уголком глаза Жек различил движение позади стеклянных стенок. Он ожидал увидеть ангелов, демонов, эльфидов и остальных небесных существ, о которых па Ат-Скин забыл ему рассказать, но карикатурные лица, появившиеся в поле его зрения, не имели ничего общего с теми, кого он считал обитателями загробного мира. Ему вдруг показалось, что его окружила свора гигантских крыс. Он услышал глухой рокот, вибрации сотрясли доску, на которой он лежал. Он пытался удержать глаза открытыми, но веки отяжелели, и он провалился в сон, наполненный кошмарными видениями.

Крысы пустыни по очереди спускались в лазарет, чтобы посмотреть на спящего маленького жителя поверхности. Многие из них впервые видели здорового человека. Они подобрали его несколько часов назад в ужасном состоянии. Проклятые вороны едва не заклевали его. Корабельный колдун даже вначале решил, что ему не удастся его спасти. Он не удовлетворился тем, что наложил на его глубокие раны растения, минералы и мази. Он даже решил провести атомный ритуал, церемонию, во время которой он закрывался в радиоактивном отсеке, пускался в бешеный пляс и обращался к могуществу великой ядерной колдуньи, посланницы Гареса. Пурпурная звезда проявила благосклонность: мальчик выжил и теперь спокойно спал. Крысы пустыни, приклеившись носами к стеклянным стенкам, никак не могли налюбоваться нежным лицом и шелковистыми прядями их пассажира. Случалось, что через порт Глатен-Бат проходили здоровые люди, но они всегда оставались в посадочном зале, а у бетазооморфного населения не было лишнего времени, чтобы восхищаться правильностью и тонкостью их черт.

Ядерно-чувствительные ячейки ловили последние вечерние ветры, и глиссер на полной скорости летел над пустыней. Дохон-Фил, боцман глиссера, стремился покинуть территорию пятнистых гиен до наступления ночи. Вскоре им предстояло остановиться, чтобы охладить ячейки, а людей для отражения нападения безжалостных громадных хищников у него явно не хватало. Пятнистые гиены не нападали на флот, но не упускали возможности атаковать отдельные суда, получившие повреждения или вынужденные остановиться на ночь в пустыне.

Держась за ограждение носа, ДохонФил и корабельный колдун с беспокойством всматривались, как пустыню заволакивает ночной мрак. Концы их тюрбанов хлопали на ветру. Изредка вдали виднелись яркие вспышки.

– Проклятые гиены! – прорычал, боцман. – Они следуют за нами! И даже обгоняют…

Ему пришлось кричать, чтобы перекрыть рев двигателей, потрескивание ячеек и свист воздуха в боковых винтах.

– Бесполезно пытаться уйти от них! – крикнул колдун. – Если мы не бросим якорь в течение часа, ячейки окончательно выйдут из строя!

Глубоко утонувшие глазки боцмана яростно сверкали.

– Годован тронулся! Вначале отказался брать на борт мальчишку, а потом приказал нам вернуться за ним…

– Нельзя называть чокнутым капитана своего клана! – сухо оборвал его колдун. – Малыш бросился вслед за последним глиссером, люди расслышали имя видука Папиронды и тут же предупредили Годована.

– А почему он ждал целых два часа, пока не принял решения?

– Быть может, проблемы со связью…

– А в результате мы в дерьме по шею с видуком или без него… Стоит ли жизнь мальчишки жизни целого экипажа, которым решили пожертвовать?

– У Годована свои соображения, а твой экипаж еще не стал жертвой, ДохонФил!

Голос колдуна стал резким. Серые волосы на его носу, щеках и подбородке были такими жесткими, что даже не колебались от потока воздуха. Эти переплетенные колючки были результатом его многочисленных пребываний в ядерном отсеке, поэтому его любовно звали «Поцелуй Смерти». И это прозвище относилось как к его колючим поцелуям, так и к функции колдуна. Он похлопал рукой по прикладу волномета, торчащего из-за пояса.

– Гиены нас еще не сожрали. У нас есть чем защититься от них…

– Час, два, быть может, четыре… Но люди едва стоят на ногах. Раньше или позже их бдительность ослабеет. Надо было оставить на борту нескольких карантинцев. Они не были бы лишними…

Пронзительный свет прервал их разговор. Они вскинули головы и обеспокоенно глянули на большой ячеистый парус: некоторые ячейки, раскрывшиеся, как лепестки цветка, стали оранжево-красными, что не предвещало ничего хорошего. Ветер затих с наступлением ночи, и ячейки, лишившись притока энергии, перегревались и могли взорваться в любую минуту, разбрасывая дождь горящих частиц.

– Выбора у нас больше нет, – сказал Поцелуй Смерти. ДохонФил пожал плечами. Сейчас боцман с удовольствием вонзил бы кинжал в сердце Годована, капитана крыс пустыни. Он подавил гнев и, держась за ограждение, направился к кабине управления, прозрачному шару на корме.

Через пару минут стабилизационные якоря выпали из камер и развернулись под судном. Глиссер сотрясла продолжительная дрожь, и он с оглушительным шумом застыл на месте. Еще несколько минут лопасти винтов продолжа-ли взбивать воздух, потом на пустыню опустилась плотная враждебная тишина.

Гиены атаковали, как только ночь накрыла своим черным саваном всю пустыню. Люди, стоявшие на равном расстоянии друг от друга по всему периметру ограждения, не заметили их приближения. Хитрые и терпеливые звери учитывали неустанное вращение прожекторов, которые выхватывали из тьмы окрестности. Они продвигались по закоулкам тьмы, опустив головы, почти прикрыв глаза, чтобы их желтые глаза не поймали отсвет и не выдали их присутствия.

Страх, державший людей в напряжении, не позволил им даже дотронуться до холодного ужина, который приготовил освобожденный от наблюдения Поцелуй Смерти. Их внутренности сжимались от ужаса. Даже когда флот был в полном сборе, перспектива провести ночь на территории пятнистых гиен бросала всех в холодный пот. В легендах описывалась невероятная ярость хищников ядерной пустыни. Население зараженной зоны считало их дьяволами в зверином обличье, духами зла, зачатыми тридцатью небесными фуриями. Некоторые утверждали, что гиены плюются адским пламенем, другие говорили, что их экскременты светятся, как костры. Были и такие, кто рассказывал, что их моча похожа на расплавленную лаву…

Указательные пальцы людей нервно играли на спусковых крючках волнометов. Малейший шорох, малейший вздох, малейший кашель громом разносились в тяжелой ночной тишине.

В луче прожектора, всего в нескольких метрах от кормы глиссера, внезапно возникла тень.

– Дьявол, они уже здесь! – завопил кто-то.

Волнометы выплеснули волны огня, не задевшие цель, но воспламенившие заросли сухой травы. Гиена мощным прыжком оторвалась от земли и исчезла под корпусом судна. Ее когти и клыки заскрипели на металлическом якоре.

– Вместо того чтобы накладывать в штаны, точнее бы целились! – рявкнул ДохонФил, стоявший вместе с колдуном на палубе, и разъяренно повернулся к нему: – А ты что тут делаешь? Лучше отправляйся в радиоактивный отсек. Самый подходящий момент сплясать вместе с атомами и попросить помощи ядерной колдуньи!

Колдун беспомощно развел руки. На его заросшем лице появилась огорченная улыбка.

– Один ритуал в сутки, таково правило колдунов…

– Этот проклятый мальчишка лишил нас всего, – пробурчал ДохонФил. – Он даже украл у нас любовь нашей небесной матери!

– Небесная мать не делает различий между своими детьми…

Гиена, прорвавшаяся первой, была лишь разведчиком, зверем, который должен был оценить огневую мощь глиссера. Остальная часть своры теперь знала, что к чему. У людей, похоже, не было маленьких металлических шаров, которые исподтишка разбрасывали смертельные осколки, касаясь земли. Прямые светящиеся лучи, единственный ответ на вызов разведчика, можно было легко обойти.

Гиены изменили тактику. Стараясь оттянуть момент, когда прожектора выхватят их из тьмы, они бросились в атаку на глиссер волнами по пять-шесть особей. Хотя в холке звери имели полтора метра и весили более четырехсот килограммов, они были удивительно быстры и ловки: прыгали, увиливали от лучей прожекторов, внезапно замирали, просачивались меж блестящих потоков энергии, вырывавшихся из волнометов, потом, словно предупрежденная таинственным сигналом, часть их пряталась во тьме, а остальные пытались пробраться к разведчику под корпусом глиссера.

Крысы пустыни почти не отпускали спусковых крючков. Тяжелый запах горелой плоти и крови наполнил ночь. Но трупы убитых и обезглавленных хищников, усыпавших землю, не мешали остальным продолжать приступ теми же группами по пять-шесть зверей. Они знали, что сопротивление противника рано или поздно ослабеет и тогда можно будет вскочить на палубу глиссера, преодолев три горизонтальные линии ограждения. Десяток гиен с успехом прорвались сквозь огонь и спрятались под корпусом. Они застыли там, напрягши лапы и оскалившись, ожидая, когда люди, захваченные обманными маневрами остальных хищников, забудут об их присутствии.

Над бортом вдруг возникла мощная челюсть, гиена просунула морду под нижнюю перекладину ограждения и ухватила за руку одного из защитников, который выронил свой волномет, вопя от боли и ужаса.

Только благодаря совместным усилиям ДохонФила и колдуна глиссер не был взят приступом. Боцман выпустил залп по наглой гиене, а колдун бросился к члену экипажа, чтобы оказать ему помощь. Гиена, пораженная в плечо, разжала челюсти и выпустила раздробленную до кости кисть человека. Колдун оттащил раненого на середину палубы, склонился над ним, быстро осмотрел рану и вытащил из кармана тюбик.

– Займи его место! – крикнул он боцману. – Если я сразу не остановлю кровотечения, ему не выбраться…

Боцман не ждал совета колдуна, чтобы закрыть брешь. Присев у ограждения, он вглядывался в ночь и заметил несколько пятнистых силуэтов, настолько приблизившихся к глиссеру, что лучи прожекторов только скользили по вздыбленной шерсти их загривков. Они немедленно использовали несколько секунд замешательства после наглой атаки разведчика и перешли в нападение.

ДохонФил схватил волномет раненого, положил его дуло рядом с дулом своего оружия на нижнюю перекладину и нажал сразу на оба крючка. Сверкающие лучи обрушились на гиен, которые разбежались с ужасающим хихиканьем.

Боцман рукавом вытер крупные капли пота, образовавшиеся на лбу. Им надо было продержаться до зари, когда радиоактивные ветры, поднимающиеся с восходом Гареса, наполнят энергией ядерно-чувствительные ячейки. Двадцать человек против разъяренной своры из нескольких сотен гиен… Неравный, заранее проигранный бой… ДохонФил тряхнул головой, отгоняя страх и усталость. Он окинул взглядом широкую палубу глиссера, над которой сгущался белый дым. Оружие извергало потоки волн высокой плотности. Боцман видел, что его люди, лежащие или сидящие на корточках, постепенно отходили, уступая территорию. Тактика гиен начала приносить плоды. Новая волна ненависти к Годовану окатила ДохонФила, он вскочил на ноги, решительно прижал приклады обоих волнометов к животу, готовясь дорого продать свою шкуру.

Глухие, повторяющиеся удары, сотрясавшие корпус, разбудили Жека. Ему понадобилось пятнадцать секунд, чтобы вспомнить, что вороны-мутанты отправили его в загробный мир, мир, населенный небесными существами, похожими на крыс. Потом заметил, что стеклянный конус, внутри которого он лежал, стал темным, и испугался, что крейцианские святые Страшного суда, которых так боялись па и ма, обрекли его на вечные скитания в адской пустоте. Демонические крики прорывались сквозь стеклянные стенки, как бы подтверждая ужасный приговор. Жек решил, что крысы были чудовищными созданиями, которым было поручено мучить его до скончания времен. Заледенев до костей, он пожалел, что не ходил вместе с родителями в крейцианский храм. Па Ат-Скин, как всегда, оказался прав.

Он услышал грохот оружия, скрип, вой, царапанье когтей… Ему казалось, что полки демонов ожесточенно сражались вокруг него. Вначале он инстинктивно зажмурился, потом любопытство взяло верх, он робко приподнял веки и попытался рассмотреть, что творится в окружающем мраке. Он быстро привык к темноте и вскоре различил скамьи, трапы, переборки, ящики и огромные мотки веревок. То, что при первом пробуждении он принял за звезды, было погасшими прожекторами и задраенными металлическими шторами иллюминаторов. Космический ад крейциан удивительно напоминал внутренность старинного парусного судна, которое они осматривали вместе с па в морском музее Зугаса.

Ужасающий хохот иногда заканчивался долгим хрипением или яростным воплем. Маленькому анжорцу казалось, что люди над его головой в беспорядке бегали по палубе. К грохоту беготни, от которой дрожали стекла конуса, примешивались трески, шорохи, визги, словно на чердаке старого дома бесновались кошкокрысы.

Вдруг туман, окутывавший мозг Жека, разорвался, и все элементы мозаики сложились у него в голове. Он не переступил порог врат голубого света, не бродил в адской пустоте, на пребывание в которой были обречены неверующие, он не покинул мира живых, а крысы пустыни были не его мучителями, а людьми из клана, вернувшимися за ним. Он был внутри глиссера. Он успокоился, поскольку это объясняло бинты, которыми спеленали его тело: кто будет бинтовать существо, обреченное на адские скитания до скончания времен? Жек решил, что имя видука Папиронды и было причиной возвращения крыс пустыни. Артак, старый мудрец, не зря назвал это имя: оно звучало паролем, открывающим все двери. Теперь следовало узнать, с кем сражались его спасители. Судя по воплям, рычанию, ударам и беспрерывному грохоту оружия, наверху шел нешуточный бой.

Жек недолго колебался между любопытством и страхом. Он был в постоянном напряжении с момента, как покинул родительский дом, но ни газовая атака, ни заливка бетоном Северного Террариума, ни долгое бегство по эвакуационной галерее, ни агрессивность спасшихся карантинцев, ни прожорливость воронов-мутантов не сломили его. Кто-то, быть может, призрак Артака или Найа Фикит, если не Шри Лумпа, казалось, не выпускал его из виду и убирал с его дороги все препятствия. Эта мысль отогнала страх, как горные ветры отгоняют городскую вонь.

Уверенный, что защищен непробиваемой броней, заклятием, которое держало смерть на расстоянии, он поспешно развязал бинты и высвободился. Кое-какие пришлось срывать с ран, и из них начала сочиться густая жидкость. Он сжал зубы, борясь с головокружением. Снова объятые болью раны вызывали судороги и тошноту. Корпус глиссера качался из стороны в сторону, словно попал в бурю. Продолжительные стоны привносили мрачную нотку в доносившийся грохот, усиливавшийся с каждой секундой.

Жек был обнажен, и прохлада ночи обожгла его. Некоторые раны снова начали кровоточить. Он встал и на ощупь направился к стеклянной перегородке. Каждое движение вызывало ощущение, что его пронзали острые лезвия, глубоко взрезая его плоть. Он потратил несколько минут, пока отыскал тамбур конуса, вертикальный люк на двух петлях без ручки, но с герметичной прокладкой. Он с трудом справился с ним, поскольку пришлось одновременно поднимать тяжелую стеклянную дверцу и на карачках проползать в узкое отверстие. После трех безуспешных попыток он выбрался наружу, придержав плечом створку и выпрыгнув из клетки, пока люк не захлопнулся. Он покатился по полу, гримасничая и плача от боли. Ему показалось, что он сломал позвонки. Боль охватила все тело, парализовала его, пригвоздив к холодному металлическому полу.

Трап заканчивался широким квадратом, сквозь который виднелось небо в звездах. Мелькали тени, вспыхивали огни и скрещивались сверкающие лучи. Глиссер сотрясался от мощных толчков. Адский шум вызывал все большее беспокойство Жека. К крикам и хрипам крыс пустыни добавлялся яростный, нечеловеческий рев. Вонь в трюме напоминала вонь, которая растекалась по аллеям синегенетического парка Анжора.

Жек догадался, что крысы пустыни сражались с дикими зверьми, и хищники не были смирными от анестезии, как в парке. Ему вдруг захотелось вернуться и спрятаться в стеклянном конусе. Но он превозмог трусость, которую счел несовместимой со своим новым статусом непобедимого существа. Дрожа не только от холода, он встал, скрестил руки на груди, собирая крупицы тепла. Потом осторожно поднялся по первым ступеням металлического трапа.

На верхней палубе валялось шесть крыс пустыни с разодранным горлом. В отличие от прочих хищников, гиены не дрались за трупы, а распределяли задачи между собой: одна перегрызала горло раненой жертве, а остальные помогали атакующим, которые продолжали наседать на защитников глиссера, собравшихся в центре палубы. И только по окончании сражения доминирующая самка, матриарх стаи, приступит к справедливому разделу. Около тридцати зверей уже перепрыгнули через ограждение и носились по верхней палубе. Вначале они клыками и когтями разорвали кабели, подававшие магнитную энергию на прожектора. Они знали, что людям необходим искусственный свет, чтобы видеть в темноте. Гигантские снопы искр осветили ночь, и глиссер погрузился в плотную непроницаемую тьму.

Члены экипажа, сгрудившиеся вокруг ДохонФила и Поцелуя Смерти, пытались пробраться к квадратному отверстию люка, ведущего в трюм. Волнометы еще держали гиен на расстоянии, но раскалившееся оружие обжигало руки людей. И запасы энергии стремительно сокращались. Боцман отдал приказ к отступлению в сторону изолирующего конуса. Он не знал, смогут ли стенки из свинцового стекла выдержать напор гиен и дадут ли им хищники возможность проскользнуть в узкое отверстие, но иного выхода не видел.

– Проклятые звери! – прошипел ДохонФил. – Они отрезают нам путь к трюму!

Гиены действительно сообразили, что люди пытаются скрыться в чреве глиссера, и образовали плотный заслон перед квадратным люком. Они подрыгивали на месте и бросались в сторону, чтобы избежать лучей волнометов, но при малейшей передышке переходили в атаку. Огромные челюсти щелкали в нескольких сантиметрах от ног людей. Гиены были так быстры и проворны, что не давали возможности прицелиться. Их желтые светящиеся глаза, единственные точки для ориентации в ночной тьме, носились по немыслимым траекториям. Чаще всего лучи ударялись о металлическую палубу и терялись в пространстве.

– Новые на подходе! – простонал чей-то голос.

Гиены хлынули со всех сторон. Уверенные в исходе битвы, они уже не прятались. Их прыжки и вой были полны радости. В ядерной пустыне редко возникала возможность ощутить радость. Дичь становилась все более редкой, и иногда приходилось поедать раненых членов стаи, а когда голод хватал за глотку, гиены набрасывались и на малышей.

И вдруг гиены, перекрывшие дорогу к трюму, ощутили позади себя чье-то присутствие. Вначале они решили, что это люди, прятавшиеся в чреве глиссера, нападают на них с тыла, и, толкаясь, бросились в сторону, чтобы уйти с линии огня. Но, оправившись от паники, оглянулись, приглушенно зарычали и, присев на задние лапы, приготовились к нападению на новых бойцов.

Когда Жек вынырнул в самом центре схватки, он различил желтые угрожающие пятна в двух метрах от себя. И сразу сообразил, что во тьме прятались гигантские звери, чьи глаза сверкали диким огнем. На палубе он увидел подвижные тени. Сверкающие лучи бросали отблеск на палубу, едва пробивая густые клубы белого дыма. Ночной воздух был насыщен горячей вонью горящей плоти и крови.

И в это мгновение ужас окончательно оставил маленького анжорца. Он без малейшего страха преодолел последние ступени трапа, поставил ногу на палубу и двинулся к гиенам. Он разглядывал их острые уши, вытянутые морды, длинные острые клыки, широкую грудь, могучие лапы, коричневую шкуру, усыпанную светлыми пятнами. Они тихо рычали, но не нападали. Звери начали зевать, потягиваться, вытягивать передние лапы, словно склоняя головы перед маленьким человечком, появившимся на палубе.

– Что еще они замышляют? – прошептал ДохонФил.

Одна задругой гиены отворачивались от группки людей и направлялись к люку трюма. Боцман решил, что они используют новую стратегию, группируются в одном месте, чтобы броситься в окончательную контратаку всей стаей, но сообразил, что поведение зверей было необычным. Они вдруг лишились агрессивности, мирно переступали с лапы на лапу, опускали головы – признак покорности, – собирались у квадратного люка и ложились на палубу плотными рядами, бок к боку, лапа к лапе, хвост к хвосту. Их внезапный отказ от борьбы обескуражил ДохонФила: пятнистые гиены, способные вести многодневную осаду, не имели привычки поворачиваться спиной к вооруженному противнику, а тем более отказываться от схватки. Члены экипажа, усталые и удивленные не меньше командира, забыли о спусковых крючках своего оружия. Они сопровождали взглядами серые силуэты, зачастую превосходившие их по высоте. Звери проходили мимо и тенями растворялись в ночи. Глиссер погрузился в мертвую тишину.

Боцман опомнился первым. Каковы бы ни были причины их странного поведения, но гиены стали теперь легкой добычей, застыв и давая возможность прицелиться. Эту возможность не следовало упускать.

– Чего вы ждете? Хотите, чтобы они вас сожрали? Громкий голос начальника пробудил экипаж от летаргии. Они подняли волнометы и направили на окаменевших гиен.

– Огонь! – приказал ДохонФил.

– Нет! – завопил Поцелуй Смерти.

Колдун схватил дуло оружия боцмана и резко дернул его вниз. Луч ударил в металлическую палубу, оставив глубокий дымящийся след. Пораженные члены экипажа замерли.

– Что с тобой? – обезумев от ярости, закричал ДохонФил. Сильная рука колдуна не позволяла поднять оружие.

– Убью первого, кто шевельнет пальцем! – резким голосом предупредил колдун.

Его выпученные глаза метали молнии. Колючая борода словно насытилась электричеством. Когда бортовой колдун находился в таком состоянии, крысы пустыни опасались нарушать его приказы. Как, впрочем, и остальные боцманы, и даже сам капитан Годован. ДохонФил решил не настаивать. Но если колдун ошибется, то он поклялся, что перережет ему горло своим кинжалом. И это будет его последним делом, делом свободного и живого человека.

Горячее дыхание гиен ласкало обнаженную кожу Жека. Лежа перед ним, звери занимали добрую треть палубы. В их желтых, широко раскрытых глазах не осталось ни капли агрессивности. Ночную тишь нарушали лишь жалобные постанывания и их прерывистое дыхание.

Жек сделал шаг вперед. Они не шелохнулись. Лежащие звери по-прежнему выглядели огромными. Они превосходили размерами хищников из парка Анжора и походили на собакольвов, но не имели гривы и были пятнистыми. Их когти до тридцати сантиметров в длину могли одним ударом обезглавить его. Он медленно протянул руку. Ближайшая к нему гиена вытянула шею. Он испугался, что мощные челюсти раздробят ему кости, но морда осторожно протиснулась под его ладонь. Он присел на корточки, чтобы погладить гиену по лбу, голове, груди. Его пальцы ощутили биение сердца, прошлись по наростам шкуры, шрамам, оставшимся от прежних схваток, по сосцам, наполненным молоком… Шкура гиены рассказала ему о борьбе за выживание, о голоде, об охоте, о воспроизведении рода… Волнующая биография хищника ядерной пустыни. Они напали на глиссер из необходимости, потому что малыши, оставшиеся позади под присмотром старых зверей, визжали от голода, потому что дичь стала редкой от ядерных ветров и от руки человека, жившего в зараженной зоне. На глазах Жека выступили слезы. Он обнял гиену за шею, и та прижалась к нему. Кончиком языка она осторожно облизала ему плечи и шею. Еще никогда он не испытывал такого чувства тепла, безопасности, нежности.

Долгий пронзительный вой разорвал тишину. Гиена тряхнула головой и с невероятной осторожностью вырвалась из объятий Жека. Потом встала, переступила через сестер и неспешно направилась к одному из трупов. Передними лапами и мордой она протолкнула мертвое тело под ограждение. Несколько гиен поступили так же с оставшимися пятью трупами. Жек не стал протестовать. Ему казалось справедливым, что они получат плоды своей охоты, охоты, которая была бы более успешной, если бы гиены не решили пощадить остальных.

Одна за другой гиены разбежались и перепрыгнули через ограждение, растаяв во мраке. Жек подошел к ограждению. И различил десятки темных фигур, которые неслись к сердцу пустыни. Два желтых глаза пронзали тьму и настойчиво глядели на него. Он понял, что они принадлежали доминирующей самке стаи, матриарху клана. Она долго смотрела на него с печалью и признательностью, потом взревела и бросилась вслед за стаей.

Несмотря на усталость, крысы пустыни почти не спали. Они чинили кабели магнитной энергии, но, поскольку ночь стала их надежным союзником, не стали включать прожектора. Люди остались на палубе, стояли, облокотившись на заграждение, вглядывались в звезды, машинально жуя мясной рацион и сушеные зерна.

Поцелуй Смерти утащил мальчика в каюту, расположенную в заднем трюме глиссера. Колдун уложил его на лежанку и натер желтой благоухающей мазью вновь открывшиеся раны. Он не стал бинтовать их. Отыскал в металлическом ящике старую форму из черной кожи, ножом обрезал рукава и штанины. Изготовил из обрезков пояс. Одев Жека, он оторвал часть тюрбана и обвязал ему голову.

Потом отступил, чтобы полюбоваться на творение своих рук.

– Ну, вот ты и стал настоящей крысой пустыни!

Жеку показалось, что в его бороде прячется улыбка.

– Хочешь еще поспать?

Жек кивнул. Его изломанное, отяжелевшее тело молило об отдыхе. Он закрыл глаза. И пленительный шорох сна мгновенно подхватил его. Он только успел ощутить, что колдун накрыл его толстым шерстяным одеялом. Он нырнул в сердце спирали, на дне которой сверкали громадные желтые глаза, наполненные печалью.

Жека разбудило ощущение ожога. Дневной свет, врывавшийся через иллюминатор, бил по закрытым векам.

Ему показалось, что он проспал долгие годы. Тонкие перегородки каюты дрожали от ровного гула. Он сладко потянулся, разминая затекшие конечности. Желудок напомнил о себе недовольным ворчанием. Мальчуган вспомнил, что не ел с того момента, как покинул нору старого Артака.

Он вскочил с постели, вышел из каюты, прошел по длинному коридору, в глубине которого стоял странный черный шар, быстро взбежал по трапу, заканчивавшемуся узким проходом.

Утренние ветры зарядили ячейки, и глиссер скользил на высоте двух метров над серым застывшим океаном пустыни. Ветер был таким сильным, что Жек с трудом сохранил равновесие. Вначале он схватился за тюрбан, который едва не слетел с его головы, и на четвереньках прополз несколько метров, отделявших его от ограждения. Там он схватился за поручни, выпрямился и вгляделся в прозрачный полушар, за стенкой которого виднелось штурвальное колесо и силуэт рулевого.

Когда члены экипажа и боцман ДохонФил заметили мальчика, они сбежались со всей палубы и сгрудились вокруг него. Вначале они стояли на расстоянии, словно отделенные невидимым барьером, мешавшим подойти ближе. Их зооморфные лица в обрамлении тюрбанов были серьезными и почтительными. И несмотря на их безобразие, Жек нашел, что они красивее расплывшихся от довольства анжорцев, затянутых в облетаны.

После долгих колебаний крысы пустыни решились дотронуться до него, погладить его лицо и шею. Жек не испытывал никакого отвращения от их прикосновений, хотя у них были шершавые ладони и пальцы. Он понял, что они не только благодарили его за спасение, но и ощущали горячее желание вновь ощутить связь с прошлым, со своими истоками. Хотя они знали только зараженную зону и были бетазооморфными существами, само прикосновение к шелковистой коже здорового человека пробуждало воспоминания, похороненные в глубинах их души. Они позволили мощным потокам тоски, текущим из бездны времени, подхватить их, заставив вспомнить слова предков и колыбельные матерей.

Жек увидел безмолвные слезы, брызнувшие из их глубоко посаженных глаз. Он был голоден, изнывал от жажды, но не решился пошевелиться из боязни нарушить очарование. Они спасли его от крылатых стервятников, а ему, быть может, даже не удалось бы выразить им свою признательность.

– Оставьте его в покое!

Вопль Поцелуя Смерти разогнал их, как стаю воронов-мутантов. Колдун подошел к мальчику и протянул ему металлический котелок и небольшой бурдюк.

– Их надо простить… Они никогда не видели жителя поверхности… Тем более такого, который разговаривает с пятнистыми гиенами… Значит, ты знаком с видуком Папирондой?

Жек буквально сорвал крышку котелка и сунул в рот одну из сухих соленых галет, наполнявших его.

– Ты прав, – продолжил колдун. – На полное брюхо разговаривать легче. В любом случае, знаешь ты его или нет, необходимо сделать так, чтобы посланница Гареса доставила тебя в порт твоего назначения. Только принцы солнца имеют власть разговаривать с гиенами. Принцы или безумцы, а я не верю, что ты безумец…

Глава 6

Закон Этики ГМ (Гегемонии Машин): принят в 7034 году старого стандартного календаря. Цель: ограничение роли машин (а точнее, искусственного разума) в жизни человечества. Был поставлен на голосование на чрезвычайной ассамблее всех руководителей планет. Искусственный разум добился беспрецедентного успеха примерно к 5000 году, в разгар эпохи, которую называли Фигаитар. Наивысший расцвет пришелся на LXVIII век, когда мыслящие машины управляли большинством планет. Именно в это время появились первые пророки Суверенитета человека, вступившие в борьбу с засильем искусственного разума. Через два века был принят Закон Этики ГМ, и началось крупнейшее в истории цивилизаций уничтожение разумных машин. Некоторые правительства избавлялись от них, просто выбрасывая в пространство. В ту эпоху люди даже не могли представить себе все мрачные последствия своих поступков.

«История великой империи Ангов». Униментальная энциклопедия

Стоны ветра в трубах гигантского кораллового органа сливались в колдовскую, навязчивую симфонию. Низкие продолжительные звуки, которые раздражали случайных визитеров, звучали нежнейшей музыкой для жителей Коралиона, столицы единственного континента на планете Эфрен.

Удерживая равновесие на шершавых стенках, Оники бросила последний взгляд на узкую трубу, которую только что прочистила. Лямки ее хлопчатой сумки, набитой небесным лишайником, резали плечи. Закончив работу, она надолго застыла, подставив тело легкой ласке верхнего ветра. Как большинство сестер Тутта, она раздевалась догола, а потом карабкалась по трубам высоченного кораллового органа. Она часто ранилась об острые выступы стенок, но ни за что на свете не надела бы традиционный комбинезон небесных хозяек, толстое, тяжелое одеяние, в котором, как ей казалось, она задыхается. Ей нравилось думать, что кровь и пот были ценой, которую надо было заплатить за несколько ежедневных часов пьянящих ощущений.

Она приступила к спуску. Ксати My, голубая звезда, бросала волшебные лучи в узкий проход, один из шестнадцати, за которые отвечала Оники. Лежащий на природных опорах высотой около восьмисот метров, оставшихся с тех древних времен, когда планета была полностью покрыта водой, громадный коралловый орган окружал всю планету и служил защитным щитом толщиной двести метров. Розовые полипы, первые обитатели планеты, обратились в камень, когда высох океан. С земли казалось, что вы стоите под сводом дремучего леса, неподвижно висящего над головой. К счастью, имелись трубы, природные проходы, через которые проходил свет Ксати My, голубого гиганта, и Тау Ксир, красного карлика, двух звезд, чье жаркое дыхание фильтровалось коралловым щитом. Эта особенность и обеспечила развитие растительной и животной жизни.

Оники ощутила чье-то присутствие в нескольких метрах под собой. Безмолвное присутствие, вызывающее отвращение, хорошо знакомое ей. Она крепче ухватилась за выступы, затаила дыхание и застыла, раскинув руки и ноги. Несмотря на свист ветра, она расслышала характерный шорох чешуи, скользящей по кораллу, и подавила в себе жгучее желание наклонить голову и посмотреть вниз. Она заведомо знала, что в ее сторону направлялась огромная коралловая змея. У нее свело мышцы живота. Встречи с монстрами кораллового щита были единственными моментами, когда она сожалела, что не надевала комбинезон. Она вдруг ощутила себя невероятно уязвимой и похолодела, представив себя жертвой гигантской рептилии. Бессмысленный страх: плотная и шершавая ткань вряд ли разубедит змею броситься на жертву и проглотить за несколько секунд.

Конечности Оники начали дрожать, ведь она висела на руках и ногах, а сумка с лишайниками значительно увеличивала вес девушки. Мышцы сводила судорога от внезапного прилива молочной кислоты. В глаза стекали крупные капли пота.

Зловещий шорох чешуи по кораллу не стихал. Время словно остановилось. Она проклинала правило 7 Тутта, которое запрещало хозяйкам неба носить оружие. Матрионы опасались, что использование волнометов, газометов и скорчеров необратимо нарушит хрупкую экосистему великого органа. Роль Тутта состояла в поддержании чистоты в трубах, а не в разрушении кораллового щита, жизненно необходимого фильтра ультрафиолетового излучения Ксати My.

Оники испугалась, что змея свернется в трубе и перекроет ей обратный путь. Хотя огромные рептилии обычно так не поступали, избегая продолжительного пребывания в узких проходах и предпочитая прятаться в темном сердце коралла, куда пробраться могли только они. Жгучие занозы впивались в напряженные бедра девушки. Как и все компаньонки Тутта, она тренировалась и могла оставаться в неподвижности несколько часов, вися в воздухе на одних пальцах с сотней килограммов груза на плечах, но сегодня ощущала себя усталой, лишенной энергии. И хотя отказывалась признаться себе, но знала, что необычная усталость не была следствием усилий по очистке труб, а происходила от трех бессонных ночей в крохотной келье монастыря Тутта. Ее безумное поведение могло ей стоить больше, чем бесчестье и вечное изгнание на Пзалион, холодный, темный остров, где никогда не раздавалась ветровая симфония органа.

В глазах Оники возникло лицо человека, которого она подобрана в саду монастыря и спрятала в своей келье, нарушив правило 2 Тутта, правило, которое категорически запрещало небесным хозяйкам завязывать контакты с мужчинами. Считалось, что тутталки полностью посвящают себя своему предназначению, а потому живут в строгом одиночестве, дав перед советом матрион торжественную клятву соблюдения девственности. Оники не отдалась этому пришельцу с неба. Даже если бы решилась уступить страстному и неутолимому желанию, которое мучило ее, она не знала, как это сделать. Однако присутствие мужчины смущало, и девушку мучила бессонница. За трое суток он ни разу не поменял положения: сидел на кровати, прислонившись к стене, скрестив ноги, полуприкрыв глаза, отсутствующий, загадочный, непроницаемый. Он не касался пищи, которую она тайно приносила из столовой и ставила у его ног. Вначале она думала, что он ранен, как одна из цветоптиц, чьи прозрачные крылья разрывались при соприкосновении с шипами роз, но не обнаружила ни кровавых пятен на одежде, ни синяков и шишек на теле. Его впалое лицо было невыразимо печально. Юноша, едва вышедший из отрочества, пришелец с обликом принца по сравнению с эфренянами, людьми тяжелыми, грубыми, но, казалось, он был старше их на десять тысяч лет. Он не отвечал на вопросы, которые она задавала, словно не слышал ее голоса и даже не подозревал о ее присутствии. Она положила два одеяла на плиты пола, соорудив временную лежанку, на которой пыталась отдохнуть. Испытывая ужас от проявленного мужества, она не могла провалиться в сон. Веки ее постоянно открывались, взгляд обращался к таинственному гостю, а в голове в бешеном танце метались мысли. Что за капризные небесные ветры забросили его в сад монастыря? Что он видел, почему был так грустен и отрешен от мира? Быть может, он окончательно рухнул в бездну безумия? Она рассматривала разные варианты, но поскольку ни один из них не был достаточно логичным, интуиция подсказывала ей, что все они далеки от истины. Она предчувствовала, что его перемолола судьба, но не догадывалась о важности этой встречи для себя. И старалась поддержать это его состояние медитации, а если точнее, вегетативное состояние, из которого он мог никогда не выйти. Когда раздавалась сирена, зовущая ее на работу, она выжидала, пока остальные сестры соберутся во дворе с аркадами, а потом выходила в коридор. К счастью, тутталки малых труб сами занимались уборкой своих келий. И все же она не забывала запереть тяжелую деревянную дверь на два оборота ключа.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.