Владимир Ленский
Прозрачный старик и слепая девушка

Посвящается памяти брата Эвелина.

«Знай наших!»

Зеленые холмы остались позади. Путник чуть помедлил, прежде чем покинуть последнюю лиственную рощу и шагнуть на плоскую дорогу, медленно уползающую вдаль под раскаленным солнцем. Тонкие редкие черные стволы сгоревших деревьев топорщились по обочинам.

Черта, у которой был остановлен пожар, выглядела отчетливой, как между войной и миром, и человек малодушно замешкался, прежде чем перейти ее.

Жара плотно обступила его. Она теснила его, словно враг, атакующий сразу со всех сторон, и он понял, что приблизился к границам Королевства. Насколько далеки они? Он не знал. То, что он ощущал, пугало его. Однако пути назад не было. Возвратиться без Фейнне он не мог.

Вздохнув и почувствовав, как горячий воздух обжигает ему горло, человек сделал первый шаг по дороге, и тотчас черная птица закружила над ним в вышине.

Глава первая
НОВЕНЬКАЯ

Фейнне привезли в Королевскую Академию Коммарши на восьмой год после того, как ее величество правящая королева дозволила незамужним девушкам из знатных семей получать образование вне дома.

Появление новенькой не вызвало большого переполоха. Разве что несколько любопытных студентов, прогуливающих лекции, наблюдали за тем, как из большой крытой повозки выходят слуги: рослый мужчина и сухонькая старушка. «Еще одна студентка приехала», – пронесся слух. Зеваки нетерпеливо ждали, когда покажется сама молодая госпожа.

Девушки в Академии не были такой уж редкостью, но по большей части у них не имелось ничего, кроме милой внешности и желания любой ценой восстановить былое могущество захиревшего рода. Им не возбранялось участие в студенческих пирушках и даже дуэлях. Неписаный студенческий кодекс настрого запрещал в подобных случаях подчеркивать различие между полами.

Однако вновь прибывшая девушка даже на первый взгляд сильно отличалась от прочих студенток. Она совершенно явно обладала значительным достатком. Что же привело ее в Академию, если не стремление обзавестись интересным мужем?

– Сомневаюсь, что у нее есть необходимость зарабатывать на жизнь, – высказался один из студентов, наблюдая, как из повозки выгружают сундуки.

– Вероятно, она – урод, – предположил второй. И в этот самый миг из повозки показалась она. Фейнне – так ее звали. По крайней мере, так обратился к ней слуга.

Услышав свое имя, произнесенное знакомым голосом, Фейнне чуть улыбнулась и протянула руки. Слуга бережно положил их на свои плечи и, обхватив девушку за талию, осторожно вынул ее из повозки.

У нее было забавное лицо с маленьким острым подбородком – как нарисованное сердечко – и пушистые, пепельного цвета волосы. Когда слуга снял ее с повозки, она не стала вертеться и оглядываться, как поступила бы любая другая девушка, оказавшаяся в новом месте. Фейнне просто стояла, рассеянно глядя перед собой, и чуть улыбалась – явно не происходящему вокруг, но собственным мыслям.

Один из студентов широко осклабился и помахал ей рукой. Фейнне никак не ответила. Это смутило парня настолько, что он несколько мгновений не знал, как быть, а затем сплюнул сквозь зубы и пробормотал: «Дура!» Девушка, казалось, не заметила и этого.

Начали вносить сундуки в комнаты, снятые для новой студентки в одном из чистеньких домов, что были построены вокруг сада Академии специально для сдачи внаем студентам из состоятельных семей. Старушка-прислужница сразу исчезла в глубине помещения. Девушка провела пальцами по шероховатой стене дома, шевельнула губами.

Вернулся слуга, взял ее за локоть и увел в дом. Фейнне чуть споткнулась у порога, но благополучно преодолела его и скрылась из виду.

Наблюдатели еще немного потоптались у входа, однако ничего интересного больше не происходило.

– Ну, и что ты о ней скажешь, Эгрей? – заговорил один из студентов, по имени Гальен.

– Надменная глупенькая богачка, – авторитетно высказался Эгрей. – Надо будет обломать ей коготки.

Его приятель медленно покачал головой. Новенькая девушка ему понравилась.

Она появилась на лекции по оптике уже на следующий день. С ней пришел и тот самый слуга, что вчера препровождал ее в дом. Сегодня он опять поддерживал ее за локоть. Они устроились чуть в стороне от остальных, на краю скамьи.

Лекции читались в огромном саду Академии, где тщательно ухоженные участки перемежались нарочно запущенными. Этот сад представлял собой целую вселенную, и в истории Академии имелись студенты, которые не покидали его в течение всех лет своего обучения. Что до преподавателей, то иные из них оставались внутри этой вселенной десятками лет.

Здесь имелись фонтаны и статуи, выстриженные газоны и настоящие лесные заросли. В нескольких местах были установлены длинные деревянные или каменные скамьи для студентов. Почти все кафедры имели собственные залы под открытым небом, а кафедра почвоведения и гидропоники располагала, кроме всего прочего, большой оранжереей и полусотней грядок, окружающих квадратный пруд.

Оптику преподавал один из ведущих профессоров Королевской Академии, магистр Алебранд – низкорослый, с жесткой темно-рыжей бородой и бешеными глазами, которые на ярком солнечном свету становились желтыми.

Завидев новую студентку, он коротко, сердито кивнул ей, а когда она, по своему обыкновению, не ответила на приветствие, закричал:

– Кто? Что? Почему здесь?

Поднялся слуга девушки. Это еще больше взбесило магистра Алебранда. Он даже затопал короткими толстыми ногами.

– Почему? – зарычал он прямо в лицо приближающемуся слуге.

Тот невозмутимо склонился в поклоне, а затем выпрямился и громко, отчетливо представил свою подопечную:

– Моя госпожа – Фейнне из Мизены.

– Никогда не слыхал! – отрезал Алебранд.

– Не слыхали, так послушайте, – вспыхнул слуга. – И нечего орать!

Алебранд побагровел так, что бородища на его лице стала казаться по сравнению с лицом почти желтой. Янтарные глаза профессора загорелись, как у дьявола. К растущему веселью студентов, он смог только хрипло крякнуть несколько раз подряд, но перебить дерзкого слугу и поставить его на место магистру явно не удалось.

– А мое имя – Элизахар, – продолжал слуга спокойно.

По его манере держаться было очевидно, что он привык иметь дело с господами самого разного нрава и темперамента и что никакие выкрики, угрозы и демонстрации силы давным-давно не производят на него впечатления.

– Ф-ф... – пытался заговорить ошеломленный магистр. На его бороде вздувались пузыри.

– Я буду посещать занятия вместе с госпожой Фейнне, – продолжал Элизахар, оглядываясь и осматривая притихших студентов очень внимательно. – Потому что она слепа и нуждается в моей помощи.

Стало совсем тихо. «Слепая!» – прошептал Эгрей. Вчерашние наблюдатели мгновенно простили девушке всю ее невежливость.

Алебранд перевел дух. Краска медленно уползала с его лица.

– Ну так садитесь на место! – велел он Элизахару. – Нечего срывать мне занятия. Не знаю, зачем слепой красавице изучать оптику. Должно быть, причуды богачей должны оставаться загадкой для нас, простых смертных.

И тут наконец впервые подала голос Фейнне.

– Я заплатила за семестр, – произнесла она. – По повышенному тарифу, поскольку буду посещать занятия не одна. Прошу вас, начинайте!

Гальен подтолкнул локтем своего соседа:

– Слыхал, Эмери? Вот это крепкий орешек!

Тот, к кому он обращался, молча кивнул, не сводя глаз с девушки и ее защитника.

Элизахару было лет тридцать – он был, во всяком случае, ощутимо старше всех собравшихся, если не считать, конечно, самого магистра. Высокий и стройный, Элизахар производил впечатление человека, очень хорошо владеющего оружием. Любым оружием, какое подвернется. А взгляд у него внимательный и грустный, как у безнадежно влюбленного.

Когда началась лекция, он вытащил из сумки несколько деревянных табличек, покрытых восковым слоем, и время от времени делал на них заметки костяной палочкой.

Алебранд блестяще владел предметом, за что ему легко прощались все его выходки – от ядовитых замечаний в адрес студентов и коллег до редких, но всепоглощающих запоев.

Оптика была одной из главнейших дисциплин в Академии. Она исследовала свойства света двух лун, Ассэ и Стексэ, Голубоватой и Желтоватой (точнее, если передавать эти названия дословно, «Голубоватенькой» и «Желтоватенькой»), которые приобретали совершенно особенные качества над Королевством, созданным Древней Кровью – кровью эльфийских властителей, Эльсион Лакар.

Эта земля, напоенная токами чудесной силы, в определенные дни и при определенных, условиях не держала на своей груди тяжесть человеческого, тела. Говоря проще те, кто умел пользоваться природным волшебством Королевства, время от времени получали возможность левитировать.

Расчет скорости и дальности предстоящего полета, был довольно сложным делом. Иногда луны скрещивали лучи – требовалось вычислить оптимальный угол; иногда их свет смешивался. В принципе, даже пасмурное небо не отменяло возможности полета. Десятки разновидностей специальных линз позволяли точно определить основные оптические характеристики воздуха, после чего надлежало воспользоваться расчетными формулами.

Полеты увлекали многих, и на лекциях Алебранда всегда было полно народу. Излагая свой предмет, магистр воистину преображался. Он становился терпеливым и вдохновенным. Он благоговейно прикасался к сверкающим линзам короткими пальцами, заросшими рыжим волосом, и диктовал длинные ряды коэффициентов, постоянных и переменных величин, медленно, торжественно, как будто возглашал имена знатных господ, проходящих мимо королевского трона в церемониальном шествии.

По слухам, Алебранд, столь блестяще знавший оптику в теории, сам никогда не летал. Это обстоятельство по непонятной причине только добавляло профессору обаяния.

Большинству из его слушателей полеты требовались лишь для развлечения, самопознания и новых ощущений. Некоторые пробовали таким образом озорничать – заглядывая в чужие окна и подкладывая незнакомым людям жирных гусениц и анонимные записки, содержащие бессвязный любовный бред. Кое-кто пользовался полученным умением, когда требовалось добраться до труднодоступного места, расположенного где-нибудь высоко, – например, при завершении отделочных работ во время строительства; или во время путешествия, если возникала необходимость перебраться через бурную реку или горный хребет, проделав в кратчайший срок сравнительно большое расстояние.

Путник остановился и уже в который раз взглянул на луны, поднявшиеся на небо. Ассэ низко висела над горизонтом, огромная, мертвенно-голубая, Стексэ – в это время ночи в шесть раз меньше, чем Ассэ, – стояла на северо-востоке, желтый плоский круг, утонувший в бледно-зеленоватом мареве. Угол между лучами лун был сегодня довольно благоприятным, но, сколько путник ни старался, ему не удавалось уловить невидимую, но сильную струю воздуха и подняться вместе с ней над землей.

Было очень холодно. И ни одной живой души поблизости. Черная птица пропала, растворилась в темноте. Небо казалось необитаемым.

Путник облизал высохшие губы. Скоро появится роса. Тупая головная боль сжимала виски, стучала в затылке. Путнику показалось, что он стал хуже видеть. Он без сил опустился на продрогший песок, уронил голову на грудь. Потом улегся.

Луны медленно перемещались по небу. Два широких луча издевательски отчетливо прочерчивали прозрачный воздух.

– Будь ты проклят, Элизахар, – сказал путник, обращаясь к самому себе. Он заплакал и почти сразу заснул.

После первой же лекции Фейнне начала обзаводиться друзьями. Теперь, когда выяснилось, что новенькая девушка не обращает внимания на улыбки и кивки встречных не в силу надменности, а просто из-за слепоты, все разом встало на свои места. Молодые люди подходили к ней познакомиться, и Фейнне, смеясь от удовольствия, прикасалась к их рукам.

– Меня-то вы ни с кем не перепутаете! – уверял Гальен. Он подставил девушке свое лицо и провел носом но ее ладони. – Чувствуете, какой носище?

– Ай, не трогайте, он сопливый! – смеялся тот, кого называли Эмери.

Неожиданно Фейнне ощутила в своей руке теплые крепкие пальцы, и женский голос проговорил:

– Я – Аббана. Рада видеть еще одну девушку в нашем обществе.

Аббана была рослой, с прямыми плечами и узкими, почти мальчишескими бедрами.

– Привет, – сказала ей Фейнне, кивая наугад.

– Есть еще Софена, – добавила ее новая знакомая, – но она, думаю, до сих пор спит. Софена никогда не поднимается к первой лекции.

– Вы записались на эстетику? – снова вмешался Эмери.

– На эстетику, оптику, танцы и ораторское искусство, – ответила Фейнне немного застенчиво.

– Ура! – рявкнул Эмери. – На танцы!

– Элизахар! – позвала Фейнне, и тотчас он появился рядом и коснулся ее локтя.

– Я здесь.

Почти незаметная тревога, промелькнувшая на лице Фейнне, сразу исчезла.

– Я хочу воды. Холодной, – распорядилась девушка. Элизахар мгновенно скрылся и вскоре явился снова с кувшином, который вложил прямо в руки Фейнне. Пока она пила, Аббана, посмеиваясь, говорила:

– Я вчера видела магистра Даланн в библиотеке... Угадайте, что она читала?

– Трактат по эстетике? – предположил Эгрей.

Аббана сморщила свой аккуратный прямой носик.

– Ты невозможно предсказуем, Эгрей. Нет, она интересовалась свойствами веществ... Химия!

– Зачем преподавателю по эстетике химия? – поразился Эмери.

– Сводить бородавки, не иначе, – фыркнула Аббана. – У нее был такой вороватый вид, будто она совершала нечто постыдное. Надеюсь, меня она не заметила.

Один из печальных парадоксов заключался в том, что теоретическую эстетику преподавала дама изумительного внешнего уродства. Поговаривали, что она приходится дальней родственницей магистру Алебранду. Некоторое сходство и в самом деле имелось: малый рост при общей массивности тела, заросшие густым рыжеватым волосом ручищи, копна жестких волос и очень грубые черты лица. Бороды у нее, к счастью, не имелось (хотя те же злые языки утверждали, будто магистр Даланн каждый день выщипывает из подбородка волосы), зато по щекам и лбу в изобилии были разбросаны бородавки.

Как и Алебранд, она великолепно знала свой предмет и читала его вдохновенно и очень интересно. Студенты не упускали случая подшутить над некрасивой карлицей, но слушали ее с неизменным удовольствием.

– У нас новая студентка! – отметила Даланн, впиваясь взором в Фейнне.

Та приподнялась и чуть склонила голову, а затем сразу села.

– И новый студент! – добавила магистр эстетики, сощурившись.

Элизахар поклонился ей внимательно и вежливо, однако этим сердце карлицы не растопил.

– Он здесь для того, чтобы помогать мне, – подала голос Фейнне.

– Надеюсь, – скрипучим голосом проговорила Даланн, обращаясь к телохранителю Фейнне, – прекрасное не останется для вас пустым звуком. Весьма неблагодарное дело – из года в год вколачивать представление об истинной красоте в тупые студенческие головы, занятые исключительно противоположным полом и выпивкой!

– Согласен, – невозмутимо сказал Элизахар и уселся на свое место.

Глава вторая
БРАТЬЯ

Тот, кого называли «Эмери», ворвался в комнату, дернул шторы, и яркий солнечный свет хлынул в полутемное, погруженное в дрему помещение. На кровати застонали и заворочались, сражаясь с одеялом. Потом спящий пробудился, сел, и на Эмери уставилось его собственное лицо.

– Нет от тебя житья, Ренье, – пожаловался этот второй Эмери.

– Хватит спать! – Ренье закружил по комнате. – Я только что с занятий!

– Что новенького стряслось в высоких научных сферах? – зевая, осведомился Эмери. И вдруг насторожился, разом потеряв остатки сонливости. – Да что с тобой, Ренье? Ты пьян?

– Я пьян! – закричал Ренье в полном восторге. – Я пьян, пьян!

Он схватил себя за волосы и дернул так сильно, что даже рот раскрыл.

– Ух, как я пьян! – выговорил он, валясь на соседнюю кровать. И показал своему двойнику кулак: – Во! Только попробуй!

– Что? – спросил Эмери и опять откинулся на подушку. – Ты влюбился, Ренье?

Юноша взмахнул руками.

– Влюбился... Не знаю! В любом случае, эта девушка нас не перепутает, можешь и не стараться. Она слепая. Ее тебе от меня не увести. Для нее внешность ничего не значит. Она слышит... Ну, не знаю. Наверное, такие, как она, живут исключительно сердцем. О, у них огромное сердце, которое чувствует вещи, для всех прочих незаметные, просто не существующие... Нежная...

Он мечтательно нарисовал пальцем в воздухе ее профиль.

– В таком случае, мне следует держаться от нее подальше, – сказал Эмери, настораживаясь. – Не ровен час раскусит, что нас двое...

Эмери был старшим братом Ренье. Впрочем, разница в возрасте была у них ничтожная – меньше года. Они были очень похожи: оба круглолицые, кареглазые, с капризными пухлыми губами. И в то же время между ними имелось большое различие. Оно становилось заметным, когда братья стояли рядом. И выражалось краткими словами: Ренье был красив, Эмери – нет. В облике Эмери отсутствовала та необъяснимая гармония, та соразмерность черт, которая заставляла встречных, равно мужчин и женщин, оборачиваться вслед его младшему брату.

И все же внешнее сходство черт было настолько значительным, что братьев, как правило, путали. Близость усугублялась еще и тем, что оба чуть прихрамывали на левую ногу, только Эмери был таким с рождения, а Ренье повредил щиколотку в возрасте четырнадцати лет, когда неудачно упал с лошади.

Несколько раз жертвами этого сходства становились девушки, которые поначалу поддавались непобедимому обаянию Ренье, а после оказывались в объятиях его старшего брата. Об этом и говорил Ренье, предостерегая Эмери от увлечения новой студенткой. Чувство, которое вызывала у него Фейнне, представлялось Ренье слишком тонким, Чтобы превращать его в предмет розыгрыша и делить с кем-то, даже с братом.

Дом, который они снимали, находился на окраине городка Коммарши. Среди студентов не было принято ходить друг к другу в гости: считалось дурным тоном нарушать чужое уединение. Все общение между учащимися происходило преимущественно в необъятном саду, библиотеке, учебных залах и стеклянных беседках, разбросанных по обширной территории Академии. Поэтому братьям, которые появлялись в Академии только порознь и носили одинаковую одежду, почти полтора года удавалось скрывать, что их двое.

«Люди не умеют наблюдать, – говорил Эмери, – и привыкли доверять тому, что видят своими невнимательными глазами». А Ренье вообще мало беспокоился об этом. «Им и в голову не придет заподозрить меня в обмане, – утверждал он в тех случаях, когда старший брат выговаривал ему за некоторую беспечность. – Это слишком невероятно. Никто даже не подозревает, что такое возможно».

Привычка изображать из себя одного человека вместо двух была у них очень давней. Она велась с самого детства – практически с тех самых пор, как они себя помнили. Как все дети, братья не задавали вопросов, считая, что все происходит правильно, согласно порядку, заведенному от начала времен.

Если в замке случались гости, бабушка представляла им только одного внука. И, как правило, только одного из двоих брали на праздники, где существовала вероятность встретить знакомых.

Предпочтения ни одному из двоих не оказывали – брали то одного, то другого. Но в тех случаях, когда мальчика показывали посторонним, его неизменно называли «Эмери». И это тоже не обсуждалось.

Лет в семь братья впервые заподозрили наличие в своей жизни некоей тайны и отнеслись к ней с полным доверием. Тайна тоже стала частью их мироздания.

Через год тайна разрослась, обзавелась подробностями. Братья узнали, что Ренье – бастард. Красивое слово, оброненное служанкой, заворожило мальчиков, и Эмери одно время даже завидовал брату – что, впрочем, не мешало им дружить по-прежнему.

С годами обстоятельства прояснялись все отчетливей. О случившемся в семье говорили скупо, не без оснований полагая, что информированность лучше и полезнее заменять любовью. Братья практически ничего не знали о своих родителях. Имелась только могила прекрасной Оггуль, бабушкиной дочери, – мальчики чтили ее, превратив для себя покойную мать в богиню-покровительницу. Об отце никто никогда не заговаривал. Ренье-бастард даже не знал, на самом ли деле приходилась Оггуль ему матерью и кем был его отец.

В самом замке безраздельно властвовала бабушка, госпожа Ронуэн, – она была источником всех жизненных благ. Наличествовал также дедушка – приятный элемент декорации, роскошный принц-консорт при властной хозяйке родового имения.

Когда настало время отправлять подросших внуков учиться, госпожа Ронуэн колебалась недолго.

– Было бы разумнее оставить Эмери дома, – начала рассуждать бабушка. – У него слабое здоровье. К тому же он ничего, кроме своих клавикордов, знать не желает.

Братья одинаково скуксились.

– С другой стороны, Ренье – бастард, – продолжала хозяйка семейного имени. Она чуть помолчала и решительно махнула рукой: – Словом, вы отправляетесь оба. Но если в Академии узнают о том, что вас двое, мне придется нанимать убийц и засылать их к тем несчастным, которые увидели вас вдвоем. Даже если такое произойдет случайно...

Ренье был воспитан таким образом, что никогда не считал себя воплощением семейного позора. Он – бастард, такова данность. О его существовании никто не должен знать – еще одна данность. Ренье, как и его брат, принимал ситуацию такой, какой она сложилась почти двадцать лет назад, и разделял общую ответственность за нее.

Итак, в Академию братья отправились вместе и предприняли целый ряд весьма эффективных мер предосторожности.

Они привыкли к своей исключительной судьбе, в которой имелось место только для одного из двоих. С самого момента появления на свет Ренье они вдвоем представляли одного человека, которого называли «Эмери» и никак иначе. И причастных к тайне существования второго брата имелось очень мало.

– Расскажи мне об этой слепой девушке, – попросил Эмери.

Он нашел возле кровати стакан с недопитым вчера вином, плеснул туда воды, разводя вино еще больше, и жадно проглотил: было жарко.

– Ее зовут Фейнне... – проговорил Ренье и снова нарисовал в воздухе летучий профиль. – Приехала с ворохом прислуги и кучей багажа. Один слуга все время ходит с ней. Даже на занятия. Записывает для нее лекции. Наверное, будет читать ей книги... – Ренье покривил губы. – Внешне – приятный. Характер у него, по-моему, железный. Мне он не понравился.

– Он здесь никому не понравится, – задумчиво отозвался Эмери. – Это очевидно. Он будет отгонять нас от своей хозяйки, как назойливых мух.

– Угу. – Ренье глубоко вздохнул. – Дело даже не в том, что она красивая. Или богатая. Она, может быть, даже не слишком умная.

– Понимаю, – сказал Эмери. – Пойду, полюбуюсь на нее издали. У меня сейчас фехтование.

Он встал и пошел умываться.

Ренье долго еще смотрел в низкий потолок, представляя себе лицо Фейнне. Намерена изучать оптику, надо же! А вдруг она действительно сумеет взлететь? Конечно, не обладая зрением, она не сможет воспользоваться линзами... Но предположим, что этот ее Элизахар овладеет предметом в достаточной мере, чтобы рассчитать для девушки наилучшую оптическую ситуацию...

Ренье вообразил, как Фейнне летит над землей, в длинном развевающемся платье, ничего не видя, лишь ощущая скрещенные лучи двух лун на своем лице... Как она ощупывает чуткими руками упругие струи движущегося воздуха...

Ренье с трудом перевел дух. Он чувствовал себя совершенно счастливым.

Можно считать, что Ренье сильно повезло: он, сколько ни мечтал о Фейнне, не мог догадаться обо всех подробностях ее жизни. Он видел, конечно, что она – милое, избалованное дитя богатого семейства, и мог воображать, сколько нежных платьев скрывают ее сундуки, – платьев, только и мечтающих о том, чтобы обхватать шелковыми пальцами плечи хозяйки, преданно прильнуть к ее груди, обхватить ее за талию и вильнуть по ее бедрам. Одного этого для Ренье было довольно, чтобы дыхание у него перехватило.

Но среди одежды, порученной кропотливым заботам нянюшки, среди простеньких девичьих украшений и туфелек, хранились и другие вещи, столь же необходимые Фейнне, сколь необходимы были клавикорды для Эмери: сложенные стопкой загрунтованные холсты, краски, шероховатая толстая бумага, кисти – все одного размера, густые, щедрые, но с тончайшим кончиком.

Когда Фейнне посещало вдохновение, она рисовала. Девушка была слепой с рождения, но это не мешало видеть ей яркие, удивительные сны, и время от времени девушка требовала, чтобы ей подали краски. Свои картины она то показывала всем, то не показывала никому, в зависимости от настроения. Иногда она стеснялась своих работ, иногда, напротив, желала слышать постороннее мнение.

Однако чаще всего единственными созерцателями творчества Фейнне оставались ее няня и телохранитель. Иные картины она таила даже от родителей. Не потому, что в ее работах можно было заметить нечто чересчур интимное или просто не вполне надлежащее, но потому лишь, что Фейнне боялась, как бы родители не поняли ее творения неправильно. Ибо и у матери, и у отца имелось собственное, и вполне определенное, представление о том, каким обязан быть внутренний мир их дочери.

А прислуга любила Фейнне такой, какой она была, – без всяких условий, ограничений и требований...

Картины, создаваемые Фейнне, воспринимались неискушенным зрителем как довольно странные. Для девушки покупали специальные краски, которые создавали на поверхности полотна объем, поэтому Фейнне могла ощупывать свою картину пальцами и безошибочно добавлять новые мазки. Она пользовалась только локальными цветами, и тем не менее создаваемые ею образы были узнаваемы и производили сильное впечатление. Это был свежий, первозданный мир, мир, где не существовало сложностей, полутонов и оттенков, мир чистоты и однозначности. В нем свет был только светом, без примеси сумерек, а тьма – сплошной чернотой без проблеска; в нем не существовало компромиссов. И все же это был радостный мир, как радостна была сама Фейнне, и свет безусловно преобладал над тьмой, а красное торжествовало над фиолетовым.

Элизахар пробудился среди ночи. Он находился в пустыне – процветающая, полная сочной зелени земля скрылась за горизонтом, как будто никакого Королевства и не существовало. Так было и на душе его. Он провел ладонями по лицу и вдруг заметил, что рядом колеблется чья-то чужая тень.

Воздух вокруг этой тени подрагивал и морщился, как тонкий шелк под пальцами нетерпеливой модницы. Элизахар молча смотрел на явление. Он заглянул и в себя и увидел, что страха не испытывает. Все выжгло ужасом случившегося с Фейнне.

Постепенно тень сгущалась, принимая очертания человеческого тела.

– Эгей! – окликнула тень Элизахара. – А кто ты такой – ты хоть помнишь?

– А ты кто такой? – сиплым, эхом отозвался Элизахар.

Тень превратилась наконец в очень высокого старика, смуглого, почти черного, с острым длинным носом и пронзительными зелеными глазами. Луна Ассэ окрашивала левую половину его лица в синий цвет, а правая была почти желтой, озаренная лучами луны Стексэ.

– Я Чильбарроэс, – сообщил незнакомец.

– Странный ты дух, – проговорил Элизахар. Теперь он и вовсе не понимал происходящего. Грезит ли он в пустыне или все происходит с ним наяву?

– Выбирай выражения, – обиделся двухцветный человек. – Я вовсе не дух!

Он сел рядом, краски на его лице смазались.

– А, – сказал Элизахар и замолчал. – Холодно, – произнес он спустя некоторое время.

Смутная догадка несколько раз мелькала у него в мыслях, но он никак не мог ухватить ее и облечь в слова. Наконец он с трудом спросил:

– Мы ведь с тобой уже виделись... когда-то?

– Полагаешь? – осведомился старик с откровенным презрением.

– Не знаю... Разве ты меня не встречал?

– А ты меня? – Чильбарроэс задирал брови все выше и выше, и складки на его лбу сжимались все теснее.

– Я... – Элизахар замолчал. У него болело все тело. Чильбарроэс хмыкнул и сухо плюнул в сторону. Затем поднял голову и проводил взглядом уходящие луны – они были готовы скрыться за горизонтом почти одновременно.

– Пойдешь со мной? – спросил он Элизахара.

– Далеко?

Яркие зеленые глаза старика вспыхнули. Взгляд их поразил Элизахара – Чильбарроэс как будто коснулся его сердца длинными холодными пальцами.

– Не советовал бы я тебе со мной торговаться, ведь ты умираешь, – сказал полупрозрачный человек.

Глава третья
ГРОБОВЩИКИ И ЭКЗЕКУТОРЫ

Никто не мог бы сейчас толком вспомнить о том, откуда завелась среди студентов дурацкая традиция: добывать в городке Коммарши, возле которого располагались сады Академии, вещи, принадлежащие наименее почтенным служащим городской мэрии, – гробовщикам, экзекуторам и сборщикам налогов. Но факт оставался фактом: без шляпы, которая украшала голову одного из этих господ, без плаща или, на худой конец, пояса, имевших тесное знакомство с сими неприятными личностями, студент не мог считать себя полноценным членом братства.

Эти предметы добывались различными путями. Чаще всего их отбирали в результате разбойных нападений, но случались и честные торговые сделки. Если, конечно, чиновник не заламывал втридорога за какой-нибудь поношенный плащик с дырой посередине.

Больше всего шуму в свое время наделал толстый, неповоротливый студент по имени Маргофрон. Товарищи посмеивались над ним, поскольку ум Маргофрона был таким же тучным и одышливым, как и его тело, и однажды так допекли его, что он решился и бросил им вызов.

– Ах, так? – кричал он. – Вот, значит, как? Ну так я вас всех... Все вы будете мне завидовать!

– Каким образом? – смеялся поэт Пиндар.

– Увидите! – надрывался Маргофрон.

Они выясняли отношения на поляне, неподалеку от открытой аудитории, где проходило занятие по почвоведению, и профессор, похожий на отставного офицера коренастый человек с очень жесткими руками, несколько раз появлялся перед спорщиками и призывал их к тишине.

Студенты извинялись, но затем опять начинали повышать голоса.

– Ну, так что ты сделаешь, Маргофрон? – осведомился Эгрей.

Эмери (истинный Эмери, не Ренье), бывший до сих пор простым свидетелем спора, неожиданно для всех взял сторону Маргофрона:

– Если они в тебя не верят, ты должен им назло совершить нечто выдающееся.

– Именно, – решительно кивнул толстяк. – Вы еще услышите обо мне!

Профессор, в очередной раз вынырнув из кустов, проговорил с угрозой:

– Еще один звук – и можете обращаться в Коммарши за гробовщиком.

– Прекрасная идея! – заорал Маргофрон. Он несколько раз дернулся, словно пытаясь преодолеть мощное притяжение земли, а затем побежал прочь, сильно топая и размахивая руками.

– Вот и хорошо, – молвил профессор, скрываясь.

Студенческие набеги на гробовщиков не были тайной для преподавателей, но в Академии это не обсуждалось.

Маргофрон решил провести дело с размахом. Он вырезал себе дубину и отправился в город на охоту, спрятав оружие под плащ. Несколько насмешников, в их числе Пиндар и Эмери, прокрались за ним следом.

– Ты его видишь? – шептал Пиндар, высовываясь из-за плеча Эмери.

– Тихо... Вижу. Вон там, на краю площади. Делает вид, будто рассматривает каменных ящериц на фасаде мэрии.

– Ящериц! Ой, умру... – давился Пиндар. Сейчас, когда шуметь было нельзя, всех особенно распирало от смеха.

Они находились на центральной площади городка, нарядной и пестренькой, как пирог с осенними ягодами. Все здесь было тщательно ухожено и лоснилось от чистоты.

Несмотря на то что Коммарши был совсем небольшим городом, он, как и Академия, представлялся своего рода «вселенной», потому что в нем можно было найти все: и трущобы, населенные такой отчаянной беднотой, что руки опускаются при одной только мысли об этом, и респектабельные улицы для богачей, и важные чиновные районы, и тюрьму, и городской архив, и места обитания ремесленников, и целых три рынка: Большой, Продуктовый и Старый (он же Блошиный).

Город не слишком ладил с Академией: многовато беспокойства от студентов, по мнению горожан. По этой причине мэрия приняла закон, согласно которому в Коммарши не разрешалось открывать харчевни, ибо любая из них может сделаться притоном для буйной молодежи.

Поэтому единственная харчевня, называемая «Ослиный колодец», находилась за городскими стенами. И уж она-то каждый вечер бывала переполнена посетителями! Владелец «Колодца» не уставал благословлять мэрию за ее премудрое установление. Кое-кто поговаривал, что оно, это установление, оказалось не таким уж мудрым, но пока все в Коммарши оставалось по-прежнему. Налоги с «Колодца» поступали большие, а в городке царило сравнительное спокойствие.

И вот нынче Маргофрон взялся это спокойствие нарушить – к величайшему восторгу своих товарищей.

Толстяк не знал о том, что за ним наблюдают. Он вел свое дело самозабвенно: то вжимался в стену, стараясь найти себе убежище среди теней, то, напротив, принимал беспечный вид и разгуливал по площади, как обычный зевака.

– Не знает, на что решиться, – комментировал Эмери.

– У меня все внутри от восторга чешется, – сообщил Пиндар.

– Это в тебе поэтический темперамент зудит, – сказал Эмери.

В музыкальном отношении эпизод явно принадлежал к миру духовых инструментов. Толстые басовые звуки, ковыляющие и постоянно сбивающие ритм, – Маргофрон, тихий переполох рожков – соглядатаи. Забавная получится пьеска.

– Идет, – шепнул третий их товарищ и потянул Эмери за рукав. – Видишь?

Эмери кивнул и поднял палец, призывая всех к полному молчанию.

По переулку шагал человек в высокой войлочной шапке с красными и желтыми шелковыми кистями. На нем был красно-желтый плащ и черное платье, просторное и длинное, как у важного лица. На бедре у человека висел короткий широкий меч, а за плечом – колчан с прутьями.

Это был один из двух городских экзекуторов, наиболее лакомый кусок для студентов. Экзекуторы отличались суровым нравом и никогда не вступали в переговоры касательно продажи элементов своего облачения. Отчасти – потому, что эти вещи выдавала им мэрия, и объяснить их отсутствие будет впоследствии затруднительно; отчасти же – потому, что такова традиция.

Экзекутор – человек неподкупный и страшный. Он приводит в исполнение приговоры суда. Чаще всего эти приговоры сводились к штрафам, порке и заключению в тюрьму. Штрафы изымались налоговыми служащими, а вот порка осуществлялась непосредственно самим экзекутором. Среди студентов бытовало мнение о том, что заветной мечтой любого экзекутора было и остается – высечь студента.

Человек вышел на площадь и задумчиво остановился. Видимо, ожидал кого-то, потому что несколько раз оглядывался по сторонам и пожимал плечами.

– Давай, Маргофрон! – прошептал Пиндар азартно. Маргофрон как будто услышал призыв: взревев, он раскинул свой широкий плащ и с дубиной, зажатой в обеих руках, устремился на экзекутора. Тот отпрянул и потянулся за мечом, но в тот же миг дубина упала на его голову. Войлочный колпак немного смягчил удар, однако случившегося вполне хватило, чтобы чиновник потерял сознание.

Маргофрон с искренним удивлением уставился на поверженного им человека. Затем наклонился и стянул колпак с головы лежащего. Обнаружилась неприятность: смятые и испачканные кровью волосы. При виде крови толстый студент завизжал и отпрыгнул. Несколько секунд Маргофрон тяжело переводил дух, а затем опять нагнулся и начал отстегивать меч.

Соглядатаи переглянулись. Завладеть мечом экзекутора было лихим подвигом, совершить который не удавалось пока никому. С другой стороны, этот меч был собственностью мэрии и стоил куда дороже, чем войлочный колпак. За подобную кражу вполне можно угодить в лапы второго, уцелевшего, экзекутора и таким образом послужить к осуществлению его заветной мечты.

– Оставь, Маргофрон! – крикнул Эмери, выходя из укрытия. – Бери колпак – и бежим отсюда!

Услышав свое имя, толстяк содрогнулся всем телом и шарахнулся в сторону.

– Да я это, я, – успокаивающе сказал Эмери. – Не бойся. Оставь меч. Не трогай. Ты не убил его, а?

– Кого? – тупо спросил Маргофрон.

Эмери, хромая, выбрался на середину площади. Он присел на корточки рядом с чиновником, быстро ощупал рану у него на голове, нахмурился.

– Что? – в ужасе вопросил Маргофрон.

– Да ничего... Жив, только поранен. Дурак ты все-таки. Бери колпак, и давай поскорее уносить ноги.

Но они не успели сделать и двух шагов. Тот второй, которого ждал экзекутор, появился из второй улицы, выходящей на площадь. Это было одно из важнейших лиц мэрии, ответственное за конфискацию имущества у должников, поэтому его сопровождали трое солдат.

– Разбой! – крикнуло ответственное лицо.

– Бежим! – завопил Эмери.

Солдаты устремились вперед, и студенты метнулись в переулок, к своим. Поднялся ужасный переполох. Переулок был настолько узким, что там могли поместиться только два человека в ряд. Толкаясь и теснясь, студенты отступали. Эмери и Маргофрон, оказавшиеся последними, сдерживали натиск солдат, а чиновник, оставшийся на площади, кричал удиравшим врагам:

– Стоять! Вы арестованы! Ни с места!

Эмери размахивал шпагой, не столько атакуя противников, сколько следя за тем, чтобы они не сломали тонкий клинок своими копьями. Маргофрон подставлял под удары копий дубину, сам поражаясь ловкости, с которой орудовал непривычным для себя оружием. Открыв в себе неожиданный талант, толстяк сперва немного смущался, а потом вошел во вкус и принялся залихватски улюлюкать. Эмери старался держаться за его плечом – насколько ему это удавалось в тесноте переулка.

Наконец до их слуха донеслись ликующие вопли: студенты вырвались из западни и оказались на второй площади, откуда выводили на свободу десяток улиц, узеньких, как ущелья, извилистых и в полной мере коварных. Один за другим школяры растворялись в городке Коммарши.

– Они спасены, – сказал Эмери своему товарищу. – Теперь дело за нами. Будем прорываться.

Звучало все это достаточно героически, чтобы Эмери ощутил фальшь высказывания и брезгливо поморщился.

Маргофрон пыхтел, пот градом лился по его лицу, стекал с загривка, пятнал одежду на спине. От бока толстяка несло жаром, точно от пробежавшей несколько миль скаковой лошади.

– Постарайся уложить ближайшего, – велел Эмери Маргофрону. – Ударь посильнее. Только умоляю – не убей.

– Это уж как получится, – выдохнул Маргофрон. – А пусть сами не лезут!

Тресни его по голове и оттолкни, пусть упадет на остальных, – распоряжался Эмери. – Затем беги.

– Понял, – отозвался Маргофрон и обрушил дубину на висок ближайшего к нему солдата так стремительно, что даже Эмери не успел ничего понять.

Без единого крика солдат повалился назад и толкнул второго; тот также потерял равновесие. Третий остался на ногах и, видя, что преступники убегают, метнул им вслед копье. Промахнуться в узком переулке было сложно: куда ни брось, везде будет широкая спина Маргофрона.

По счастью, как раз в этот миг Маргофрон отшвырнул свою дубину, которая мешала ему бежать, и она пролетела от стены к стене. Толстяк даже не успел заметить, что это спасло ему жизнь: копье встретилось с тяжелой палкой и бессмысленно тюкнуло в мостовую.

Эмери мчался изо всех сил, насколько позволяла хромая нога. Маргофрон подталкивал его в спину.

До спасительной площади оставалось несколько шагов, когда двое уцелевших солдат настигли беглецов.

Один вцепился в плащ Маргофрона, и толстяк едва не задохнулся: завязки впились ему в раздувшееся горло.

– Я держу! – крикнул один из солдат.

Эмери в отчаянии огляделся: никого из их сообщников на площади, разумеется, давно не было.

И тут произошло чудо. Окно второго этажа распахнулось, и оттуда высунулись два лица. Одно принадлежало хорошенькой молодой женщине с распущенными волосами, а второе было лицом самого Эмери.

– Ух! – вскрикнул тот, второй Эмери.

И тотчас по воздуху пролетел тяжелый метательный снаряд. Он угодил прямо в солдат. Из снаряда вылетело какое-то жгучее вещество, которое поразило того, кто держал Маргофрона за плащ. А заодно – и самого Маргофрона.

Голова «второго Эмери» на миг скрылась, но тотчас показалась вновь. Она оглядела поле боя, лихо свистнула и вытащила второй снаряд, немного поменьше первого. Теперь Эмери видел, что это горшок.

– Беги! – рявкнул брату Ренье. Эмери торопливо захромал дальше.

Второй горшок был метко отправлен в цель. Маргофрон дернулся и наконец освободился от хватки солдата. Завывая и ревя, придерживая обеими руками плащ так, чтобы он туго обтягивал тело сзади, Маргофрон затопал к площади, а оттуда – в спасительные переулки.

Ренье скрылся в глубине комнаты.

Женщина, с которой он проводил время, смотрела на него укоризненно.

– Вредный вы народ – студенты! Не хочу тебя больше видеть. Неблагодарный! Выбросил оба горшка, и с кашей, и с киселем! А я-то старалась, для тебя их варила! Они были совсем горячие.

– В этом и заключалось их главное стратегическое достоинство, – заявил Ренье. – Не хочешь меня видеть? Ну так прощай. Спасибо за прелестный день. Постарайся не вспоминать обо мне. Особенно если к тебе придут из мэрии и спросят, не принимала ли ты нынче гостей. В конце концов, это же была твоя каша в твоем горшке.

– И как же, интересно, она упала из окна?

– Положим, ты поставила ее остывать на подоконник, а потом, когда услышала шум, решила выглянуть и посмотреть – что происходит... Ну что я тебя буду учить, в самом деле! – рассердился Ренье. – Сама выкрутишься.

Он поцеловал женщину и убежал, пока солдаты не пришли в себя и не начали обшаривать соседние дома.

Разбирательство длилось несколько дней. Пытались установить личность разбойников. Особенно – толстяка с дубиной. Толстяк в Академии имелся только один – Маргофрон, но его неповоротливость была общеизвестна, и профессор фехтования категорически отрицал возможность того, чтобы этот студент мог браво сражаться с тремя солдатами сразу. Сам Маргофрон, оказавшись в безопасности, мгновенно утратил все свои чудесные боевые навыки.

Солдат, которому он попал дубиной в висок, по счастью, остался жив, хоть и превратился в дурачка.

– Какая потеря! – сочувственно произнес Эмери, когда узнал об этом. – Интересно, как они заметили разницу?

– Лично мне интересно другое, – сказал Пиндар. – Где Маргофрон хранит свою добычу?

Они выслеживали толстяка несколько дней, пока не застали его копающим яму под розовым кустом в отдаленном углу сада. Озираясь по сторонам и втягивая голову в плечи, Маргофрон прятал в яму маленький ларчик.

– Украдем? – спросил Пиндар.

Но Эмери покачал головой.

– Это было бы слишком жестоко. Двух свихнувшихся дурачков разом эта история не выдержит. Ты ведь поэт, Должен понимать, что такое – чувство меры в произведении искусства...

КОРОЛЕВСТВО:

ГИОН И РИНХВИВАР

Не всякий сон скрывает в себе тайну; почти все в этом мире явно и явлено, даже сновидения – и свои, и чужие, не говоря уж об общих и о тех, что вовсе не имеют хозяина. То же самое можно сказать и о книгах. Никто не возьмется разгадывать секрет, избравший себе укрытием самую поверхность, самый близкий к воздуху слой потаенного бытия.

Потому и история Королевства считалась самым необязательным и нудным предметом во всем курсе Академии. Даже такие въедливые умники, как Эмери, не снисходили до того, чтобы глубоко вникать в нее. Это была такая же данность, как небо над головой: ни изменить ее, ни хотя бы чуть-чуть вмешаться в ее раз и навсегда установленный состав, ни даже просто стать ее частью – невозможно. Прошлое совершилось единожды и было записано, неизменное и скучное.

Дряхлая книжка «Кратких Королевских хроник», потерянная кем-то из студентов, канула в высокой траве еще в начале семестра – выскользнула из задумчивых рук, слишком сухая, слишком завершенная для юноши или девушки, которые не для того себя предназначили, чтобы терять годы на осмысление давних чужих деяний. Когда придет время дождей, дешевые бумажные страницы промокнут и слипнутся, и жуки будут отгрызать от них кусочки, склеивая их разжеванную мякоть в плотные комки, из которых после зимы выведутся бойкие личинки.

Но пока страницы сухи, почти невесомы и на ощупь мертвы, как старушечьи волосы.

Крохотная птица в палевом оперении, с чуть раздутым маленьким горлом, прилетает читать эту книгу: что-то завораживает ее в буквах, шевелящихся под слабыми токами ветра.

Узкая прибрежная полоса, вытянувшаяся вдоль моря, исстари была заселена людьми, которые возводили здесь свои небольшие города. Строить укрепления вынуждали их кочевники, которые приблизительно каждые пять лет появлялись на побережье из пустыни и совершали грабительские набеги, зачастую опустошительные. Необходимость противиться этим набегам привела к созданию первых крепостей, которые чуть позднее обрели статус самостоятельных государств.

Объединение мелких княжеств, нередко соперничающих и даже враждующих между собой, в единое Королевство связано с именами герцогов Мэлгвина и Гиона, властителей Изиохона.

В ту пору Изиохон был таким же маленьким, что и теперь; однако по сравнению с прочими современными ему городами он выглядел весьма внушительно и представлял собой значительную политическую и военную силу.

Ряд удачных дипломатических союзов и несколько кровопролитных кампаний позволили Мэлгвину захватить почти все побережье и вынудить соседей признать свое главенство. Умный, дальновидный политик и одаренный полководец, Мэлгвин по праву считается первым создателем Королевства.

Однако тогдашний союз городов, противопоставляющий себя внешнему врагу – пустынным племенам, – был лишь прообразом того процветающего, великого Королевства, которое известно нам ныне.

Завершил начатое Мэлгвином его младший брат Гион, которому удалось заключить союзный договор с эльфами – Эльсион Лакар – и скрепить этот мистический союз браком с эльфийской девой, первой в череде эльфийских королев, управлявших нашей благословенной страной. Благодаря ежегодно приносимой на алтарь капле эльфийской крови земля наша остается плодородной, климат – наилучшим, и пустыня не смеет перейти наших границ...

Толща веков расступается неохотно – раздаются его неподатливые пласты, точно мясо под острым ножом, влево и вправо, все дальше, все глубже, все теснее, – но наконец в узкой щели возникает то, что изначально было запорошено мелкими, точно песчинки, буковками. Можно подумать, буквы эти призваны не столько рассказать и показать, сколько засорить взор и окончательно скрыть от него истину.

Да и существует ли эта самая, единственная истина?! Ничего не удается поначалу разглядеть, кроме двух схожих между собою лиц: старшего брата, первого короля Мэлгвина, и младшего, Гиона, который едва достиг еще семнадцати лет и оставался никем и ничем. Еще не создано генеалогических древ; еще не вытканы гобелены с портретами предков. Те, кому надлежит стать предками, совсем молоды, и ни один из двоих братьев пока не помышляет о том, чтобы лечь клубнем в землю, под корни несуществующего древа, из коего впоследствии произрастут все грядущие короли.

Все только в самом начале...

Ничего не ведая о судьбе скучного учебника по истории Королевства, Гион удирал из Изиохона в лес, ловить птиц и единоборствовать с кабанами. Лес этот стоял как бы на сломе двух миров, человечьего и эльфийского. Учитель, приставленный к княжеским (тогда еще – княжеским) отпрыскам, говорил Мэлгвину (а Гион подслушивал, возясь под столом с деревянными тележками да кожаными лошадками, набитыми тряпьем): будто бы Эльсион Лакар бессмертны, будто они любопытны и более сходны со зверьем, нежели с людьми. Ибо человеку, чтобы оставаться величественным, надлежит помнить о множестве условностей и создавать трудности самому себе; но Эльсион Лакар не таковы. Их величие – в их натуре, и они ведут себя как дети и как олени, но сами при этом могущественны и прекрасны, точно ангелы.

Откуда на краю оседлых земель вдруг появился лес? Кто насадил эти высокие деревья с ровными медными стволами? Почему они здесь стоят? Ни одной причины их появления нельзя назвать, если не знать о существовании и близости Эльсион Лакар.

Ибо этот лес растет сразу в двух мирах, и в эльфийском мире – в большей степени. Там его корни, оттуда берет он и влагу, и питательные вещества; вот почему эти деревья так прекрасны и не зависят от капризов погоды: в самую страшную засуху они красивы и зелены. Несколько раз кочевники пытались захватить это место, вырубить деревья и учинить на их месте пастбище для своих коров и лошадей – коль скоро земля там так хороша; но ни один топор не смог и царапины оставить на медном стволе.

Никто не знал этот лес так хорошо, как Гион, когда младший брат подрос, а старший сделался королем. И пока Мэлгвин воевал и договаривался с побежденными о вечной дружбе, Гион бродил по лесу и рассматривал камни, то и дело попадавшиеся среди светлого влажного мха. Часть из них была выложена совершенно особенным образом, и постепенно мальчик научился выхватывать глазом целые куски лабиринтов. Он ходил вдоль извилистых линий, не решаясь войти внутрь, и узоры запечатлевались в его сердце, так что впоследствии он мог начертить любой даже с закрытыми глазами.

Как и многие молодые люди в Королевстве, Гион умел и любил вышивать. Это занятие считалось вполне приличным для мужчин, и ему обучали не только девочек. Правда, у короля не было времени заниматься такими глупостями, а вот его младший брат часами мог «рисовать иглой» – так называлось это искусство.

Иногда среди узоров на его работах мелькали обрывки эльфийского лабиринта. Однако он ни разу не осмелился изобразить лабиринт целиком.

О чем Гион совершенно не знал, так это о своей красоте, потому что ни в Изиохоне, ни во всем юном государстве Мэлгвина не было тогда зеркал. Точнее, имелись какие-то медные плошки, худо отполированные и едва справляющиеся с обязанностью отражать хозяйкину прическу; но что до лиц – во всей их прелести или в их полном безобразии, – то отражались они лишь в глазах собеседника, в блестящей, черной глубине зрачков, то любящих и восхищенных, то холодных и негодующих.

Но никто в Изиохоне не любил Гиона настолько, чтобы он разглядел в чужом взгляде отблеск своих рыжеватых волос – из-за нескольких ярко-белых прядей они казались пестрыми – или таких же пестрых зеленых глаз с желтоватыми точками вокруг зрачка. Лицо у Гиона было узким, нос – длинным, подбородок – острым; но если смотреть на него любящим взором, то был этот принц ужас как хорош, особенно когда поглядывал из-под пушистых светлых ресниц так хитренько, словно отыскал хвост и начало самого затейливого из эльфийских лабиринтов.

Должно быть, недостаточно любил старший брат младшего, если не замечал всего этого и безбоязненно отпускал его бродить, где тому вздумается.

До леса Гион добрался, по обыкновению, на лошади, но после отпустил ее – зная, что прибежит на свист, – и принялся бродить просто так. Будто разыскивал в темном, насыщенном лесном воздухе птичьи следы.

Несколько раз он останавливался, потому что ему чудилось: кто-то притаился поблизости. Но неизменно никого рядом не оказывалось.

Ветер шевелил листья, и золотые и зеленые тени перемещались по стволам и кронам, как будто некто в вышине вертел большой фонарь с прорезными узорами в металлическом колпаке. От этого мелькания у Гиона зарябило в глазах, и он сам не заметил, как наступил в собственную ловушку, которую установил здесь десяток дней назад, когда захотел поймать лисенка. Тонкий кожаный ремешок захлестнуло на щиколотке, и Гион, не ожидавший этого, оступился и упал.

А рядом засмеялись.

Он сел, наклонил голову к своей плененной ноге. Не станет он вздрагивать да озираться, выискивая – кто прячется в чаще, среди кустов, и смеется над королевским братом! Достал нож, начал освобождаться.

Смешок повторился, такой нежный и ласковый, что Гион даже вздрогнул. По всему его телу пробежало волнение, однако он ничем не показал, что слышит чужой голос. Продолжал поддевать лезвием ременную петельку и осторожно ее надрезать.

Тогда смех прекратился, и по листве пробежал разочарованный ропот. «Так-то лучше»,– подумал Гион. Он снял наконец петлю с ноги и поднял голову.

Прямо перед ним листва была словно заткана золотыми нитями по плотной темно-зеленой основе: такого красивого орнамента он никогда прежде не видел. Спирали извивались причудливо, прямо на глазах превращаясь в цветки пышных роз, в самой полной их поре, когда каждый лепесток уже развернут и вот-вот начнет увядать. Эти розы непрерывно шевелились, двигались – они были живыми и постоянно изменялись, смещались, перекрывали друг друга.

А затем, когда зрение немного привыкло к этому обману, Гион разглядел и то, что таилось за цветами: гибкое, наполовину обнаженное тело девушки. Она тихо шла, почти полностью сливаясь с разноцветной зеленью кустов, и из всей одежды на ней была только небрежно намотанная вокруг бедер юбка – зеленые лохмотья, изрядно испачканные к тому же вдоль всего подола болотной тиной. Крохотные кругляшки яркой ряски прилипли и к босым ступням, и Гион различал их, когда девушка поднимала ногу и вертела узкой ступней, прикидывая, куда ловчее будет ее поставить.

Узоры явственно проступали на гладкой смуглой коже девушки, спирали обвивали ее тонкие руки, точно браслеты, и каждая линия ветвилась и стремилась умножиться. А лицо с остренькими скулами, раскосыми темными глазами и большим темным ртом сплошь цвело золотыми контурными розами.

Гион не понимал, какого цвета ее волосы. Видел, что длинные, что каждая их прядь шевелится, как будто норовит ожить и учудить что-нибудь свое, что выделит и выгодно отличит ее от прочих.

Неожиданно девушка поняла, что молодой человек ее увидел. Розы вспыхнули темно-красным, а затем поблекли, и их хозяйка выступила вперед, отделившись от кустов.

Гион остановился перед ней, рассматривая незнакомку весело, готовясь всякий миг рассмеяться.

Тогда она отбросила волосы с лица, и он увидел острые тонкие уши. Они действительно были покрыты светленьким пушком, как рассказывали об эльфах.

– О чем ты думаешь? – спросила девушка.

Гион пока что ни о чем не думал, но как только она задала свой вопрос, тотчас начал думать – о чем же он, в самом деле, думает? – и наконец ответил ей совершенно искренне:

– О том, что твоя грудь – такая же, как ушки: острая, маленькая и покрыта пушком.

Она опустила подбородок, скосила глаза

– Это никогда не приходило мне в голову. Правду говорят о людях – у них странно устроены мысли.

– Где ты набрала ряски? – спросил Гион. – Здесь поблизости нет ни болота, ни пруда.

Девушка приподняла ногу, задрала повыше подол разлохмаченной юбки, поскребла ногтем щиколотку.

– Это у вас нет ни пруда, ни болота, – пояснила она. – Там, где я была, есть небольшой пруд. Я бросала камушки в лягушек, а потом решила пройтись по лабиринту.

– Ты часто здесь бываешь? – спросил Гион.

Ее звали Ринхвивар, и она не столько разговаривала с Гионом, сколько просто расхаживала перед ним, поводя узкими плечами и шевеля на бедрах юбкой, и ее лицо то озарялось улыбкой, которая не имела никакого отношения ни к юноше, ни к тому, о чем они разговаривали, то вдруг принималось хмуриться, делалось важным и серьезным, но и это никак не было связано с поворотами их беседы. И когда Гион понял это, он просто взял ее лицо в ладони и пробежал губами от скул к подбородку, надеясь встретить по пути ее рот.

От нее пахло свежестью, и каждый участочек ее кожи обладал собственным вкусом: за краткие мгновения Гион как будто перепробовал в погребе все самые вкусные блюда, от соленых грибов до взбитых сливок. И поэтому когда наконец он ощутил, как касается его губ остренький язычок, тонкий, как у ящерки, он был уже совершенно сыт, и веки его начинали тяжелеть.

Ринхвивар засмеялась, стоя над ним где-то в очень большом отдалении – можно подумать, что он лежит на траве, а она летает высоко над ним.

– Любовник должен быть голодным, так говорит моя бабушка, – сказала эльфийская дева. – А ты объелся, Гион! Так не поступают.

Он с трудом открыл глаза и увидел, что действительно простерт на траве, а Ринхвивар приплясывает над ним, переступая через его обессиленное тело босыми быстрыми ногами, то отскакивая и вертясь у него в головах.

– О, Ринхвивар! – заплакал Гион. – Что же мне делать? Едва я вдохнул запах твоих щек, как сразу опьянел, а стоило мне коснуться тебя, как тотчас же обожрался!

– Таковы все люди, – многоопытно молвила Ринхвивар.

– Клянусь тебе, я – другой, – горячо сказал Гион, глотая слезы. Слезы у него сделались густыми, как будто даже плакать теперь он обречен тяжелым солодом. – Я люблю тебя, Ринхвивар! Я хочу тебя поцеловать.

Девушка замерла, стоя на одной ноге. Другая раскачивалась в воздухе, словно в раздумьях: куда бы опуститься. Золотые розы загорелись ослепительно и десятками оживших саламандр пробежали по зарумянившейся коже.

Потом Ринхвивар приблизилась и опустилась рядом с Гионом на колени.

– Ты и вправду меня любишь? – переспросила она, нависая над ним.

Погруженный в ее душистые волосы, как в шатер, он только застонал и потерял сознание.

– Ваш брат, ваше величество, подолгу пропадает в Медном лесу, – доложили королю Мэлгвину.

Король сидел в твердом деревянном кресле без спинки, с полукруглыми подлокотниками, – словно ребенок, забравшийся внутрь драконьего скелета, – и не знал, что старость уже подбирается к нему, задолго до положенного срока. Она уже выслала дозорных, и они осторожно пробираются вдоль королевских висков, оставляя за собой тонкие белые нитки следов. Они обошли кругом королевские глаза, и там, где они ступали, кожа истончилась и чуть смялась. Один или двое, надо полагать, оступились и рухнули в пропасть; и там, где они хватались руками за неверную опору, и там, где скользили их пятки, прочерчены глубокие борозды: с обеих сторон крепко сжатого рта.

Государственные заботы одолевают Мэлгвина со всех сторон. Он ищет новые источники дохода, он платит солдатам и советникам, он раздает подарки и даже помогает крестьянам, которые переселяются на его земли. В королевской голове непрерывно перекладываются с места на место столбики монет, тягуче мычат коровы, тянется скот, возмущаются запертые в плетеных клетках птицы, орут дети – и возражают, возражают, требуют и что-то доказывают благородные господа. Шум не утихает в мыслях короля ни на мгновение.

Только один человек появляется там крайне редко и почти никогда не шумит – младший брат Гион. Целыми днями бродит по лесам с луком через плечо, с двумя ножами на поясе, как и подобает подростку из знатной семьи.

– Очень хорошо, что мой брат целыми днями пропадает в Медном лесу, – отвечает король советнику и устало потирает виски. – Я до крайности рад этому обстоятельству. Не хватало мне еще заботиться о воспитании моего брата!

– По слухам, он встречается там с женщиной, – добавляет советник, отводя глаза, как будто ему неловко докладывать о подобных непристойностях.

Мэлгвин хлопает себя ладонями по коленям. Но – не от души, а осторожно, опасаясь, как бы не свалиться с неудобного кресла.

– Превосходно! – восклицает король. – Мой младший брат, стало быть, опередил меня, потому что у меня нет ни сил, ни охоты, ни времени встречаться с женщиной, а наша кровь – большая драгоценность, и пора бы уже найти для нее подходящий сосуд.

– Боюсь, государь, дело зашло гораздо дальше, – вздыхает советник. – В любом случае, эта незнакомая особа – не ровня королевскому брату...

Тут мысль о возможной женитьбе и наследнике снова возникает в череде прочих мыслей. Но король так измучен заботами о новорожденном государстве, что получается нечто совершенно несусветное: неопределенный образ королевской супруги с королевским отпрыском на руках затесывается среди крестьян-переселенцев, и вот уже покорно топает между телегами и королева, крепко сбитая рослая женщина с туго перетянутой талией и красномордым младенцем (чью неприятную, вопящую рожицу король явственно различает над могучим, заплеванным молочной отрыжкой плечом матери).

Это видение настолько ужасает Мэлгвина, что он испускает тихий стон и невольно качает головой.

– Узнайте побольше о подруге моего брата, – приказывает он и откидывает голову к стене.

Гион построил охотничий домик, и теперь у них с Ринхвивар была крыша над головой. Но оба они на самом деле не нуждались ни в какой крыше: Гион – потому, что был очень молод, Ринхвивар – потому, что эльфы вообще не обращают внимания на такие мелочи. Время текло для нее совершенно иначе, чем для королевского младшего брата: не то чтобы оно боялось прогневать эльфийскую деву, но, во всяком случае, знало свое место.

Она пыталась объяснить ему:

– Для старика любая тропинка куда длиннее, чем для молодого. Для одноногого будет существенным расстояние, которого ты даже не заметишь.

Гион жмурился изо всех сил, тужась, чтобы наконец понять, что она имеет в виду. Расстояние в представлении Гиона могло растягиваться или сужаться, потому что над пространством он, смертный человек, имел хоть какую-то власть. Но над временем Гион был не властен, и оно в его воображении оставалось неизменным, с его разрушительной и созидательной работой.

Впрочем, королевский брат был действительно в те годы так юн, что пять или десять лет, отпущенные судьбой на цветение его молодости, представлялись ему истинным бессмертием, и все разговоры о времени, о старости, о смерти, и разлуке оставались чистейшим кокетством. На самом-то деле Гион никогда не поддастся старости и уж тем более – никогда не умрет!

И для Ринхвивар это обстояло точно так же. Поэтому в ее объятия не закрадывалась горечь – как иногда случается, когда эльфийская дева принимает в свое сердце человека.

Однажды она спросила его:

– Это правда, что твой брат – король?

Гион кивнул. Его мало занимала сейчас эта тема: они с Ринхвивар лежали на траве, а в узкой синей вышине между стволами бесконечно кружил сорванный с дерева лист, и Гиону было интересно, куда он упадет.

– Странно, – молвила Ринхвивар, – я не слыхала ни о каком королевстве людей на этих землях.

– Оно появилось недавно, – объяснил Гион. – Мой брат Мэлгвин, властитель Изиохона, – великий полководец и отменный дипломат. Он убедил соседей пойти под свою руку – кого силой оружия, кого силой слова.

– А кого – примером соседа, не так ли? – Ринхвивар вздохнула. – Да, такое случалось и прежде...

Он протянул руку и пощекотал ее.

– Ты ведь очень древняя, – сказал он. – Ты помнишь, как создавался этот мир, не так ли?

Визжа, она отбивалась, и золотые и пламенные розы пробегали по ее телу, а затем вдруг все разом сплелись на ее обнаженном животе, превращаясь в единственный гигантский цветок.

Гион протяжно застонал и пал лицом в самую сердцевину этого цветка.

Ринхвивар накрыла его макушку ладонью.

– Не уверена, что я такая уж древняя, – сообщила она.

Гион водил лицом по лепесткам, следуя за ними, точно по лабиринту, и вдруг понял, что не раз уже вышивал подобные узоры, когда «рисовал иглой»: цветки на теле Ринхвивар действительно сплелись в линии, по которым ходили в Медном лесу эльфы, когда те любопытствовали взглянуть на жизнь людей.

– Ты – чудовище, – прошептал Гион, осторожно целуя ее живот. – Ты – монстр, древний и ужасный, затаившийся в глубинах тысячелетий... Ты – болотное чудище...

При каждом эпитете Ринхвивар вздрагивала от удовольствия и награждала Гиона тумаком.

Затем она вдруг стряхнула его с себя и села. Он устроился на траве, уложив голову ей на колени. Сорванный лист все еще парил в вышине.

– Мой брат – король Мэлгвин, – сказал Гион. – Разве я тебе не рассказывал?

– А ты? – спросила Ринхвивар.

Он удивился.

– О чем ты хочешь узнать?

– Кто ты такой?

Гион провел ладонями по щекам.

– Ну... – Он чуть замялся. – Вот же я, весь перед тобой!

– Чего ты хочешь? – допытывалась она.

– Любить тебя, – сказал он не задумываясь. – Ну, потом, когда у меня вырастет большая борода, я буду заплетать ее в косу, чтобы маленьким эльфийкам было удобнее по ней лазить... Ведь вы, эльфы, рождаетесь маленькими такими козявками, которые летают над цветочками и разносят пыльцу... по крайней мере, первую тысячу лет своей бесконечной жизни... Я ничего не путаю?

Ринхвивар хотела оттаскать его за уши, но он опередил ее, схватил за обе руки и опрокинул на траву.

– Ну, – осведомился Гион, победоносно улыбаясь, – что ты скажешь теперь? Будешь разносить пыльцу?

Ринхвивар обхватила его руками за шею, и снова он почувствовал, что силы оставляют его.

– Это нечестно... – проворчал он.

Ринхвивар сказала:

– Посмотри вокруг. Разве ты не видишь, что все изменилось?

Обнявшись, они сели рядком и стали смотреть вокруг – выглядывать перемены в окружающем мире. И вдруг Гион понял: его подруга права! Теперь, когда он смотрел на мир ее глазами, изменения были заметны повсюду. Вот на кустах выросли листья, чуть крупнее, и вырезаны немного по-другому. Там сломана молодая ветка. Под землей изменили свой ход грибницы, и круги, свидетельствующие об их присутствии, потянутся к северу, в то время как прежде они уклонялись к югу. Небо сделалось почти фиолетовым, а лист, бесконечно плававший между медными стволами, исчез, как будто его поглотила густая, темная синева.

Гион втянул ноздрями насыщенный грибным запахом воздух, и голова у него закружилась. Птичий хор обрушился на его истонченный слух и почти мгновенно истерзал его.

И в то же время Гион знал, что это не колдовство. Он покрепче обнял подругу, с наслаждением ощущая прохладу ее смуглой кожи. Ринхвивар жевала травинку и поглядывала на него искоса.

– У тебя будет дитя, – сказал Гион. – Я понял!

Она засмеялась, снова опрокидываясь на траву. Вместо пропавшего листа между деревьями повисло белое облако. Солнце пропитывало его сладким золотом, и казалось странным, что оно не изливает на влюбленных с вышины излишки небесной позолоты.

– Это твое дитя, – проговорила Ринхвивар, распуская розы по всему телу. Одна расцвела прямо у нее на пятке, маленькая, плотная, очень красная – как будто сердитая. Гион тотчас куснул ее, и Ринхвивар недовольно дернула ногой.

– Мое дитя! – сказал Гион. – Оно ведь теперь повсюду, не так ли?

– Только для тебя и для меня, – предупредила эльфийка. – Больше никто о нем даже не догадывается, Особенно – твой брат.

Гион удивился:

– При чем тут мой брат?

– Мэлгвин – король, – сказала Ринхвивар. – И у него нет наследника. А у тебя скоро будет.

– Боюсь, наследовать ему нечего, – вздохнул Гион. Я ведь... никто.

Тут он вспомнил, как подруга спрашивала его: «Кто ты?»

«Действительно, – подумал Гион, – кто же я?» Ответа на этот вопрос пока не находилось. Младший брат короля – это почти никто. У Гиона не было даже собственных владений. Ничто в Королевстве еще не было устроено как следует.

– Я должен просить твоей руки, – сказал вдруг Гион.

Это сделалось ему очевидно – как будто кто-то пришел и сказал ему об этом.

И тут он наконец встретился с Ринхвивар глазами. Она смотрела на него грустно.

– Видишь камни? – Она показала рукой на несколько диких валунов, которые выглядывали из травы, похожие на лягушачьи глаза. – Иди так, как они показывают... – Она помолчала немного, как будто ей было не по себе.

Гион обнял ее, прижал к себе, как будто она нуждалась в утешении.

– Что с тобой, Ринхвивар? О чем ты хочешь сказать, но никак не можешь?

Она потерлась головой о его голое плечо, и он ощутил мягкое, шелковистое прикосновение ее волос и смешного, нечеловеческого уха.

– Я не знаю, Гион, как ты пройдешь к нам, – призналась она наконец. – Я прихожу сюда совсем по-другому. Я просто появляюсь здесь, если возникает охота. Я вижу тебя издалека, слышу твой голос, я могу ходить за тобой, повторяя каждый твой шаг – и все-таки оставаясь в своем мире. Ты даже не замечаешь, как я передразниваю тебя…

– Ну, спасибо. – Гион обиделся. – Стало быть, где-то там, за хрустальной невидимой гранью, кривляются обезьянки, а я этого не вижу...

Теперь надулась Ринхвивар.

– Кого ты называешь обезьянками?

Он удовлетворенно хмыкнул и снова притиснул ее к себе.

– Известно, кого...

Ринхвивар снова стала серьезной.

– Человек проходит этот путь совсем по-другому. Ему мешает смертность. Ему мешает власть времени.

– Я знаю, как обмануть время, – сказал Гион. – Нужно пустить по реке кораблик. Понимаешь? Река – это и есть время, текущее в пространстве, через всю землю, через весь мир. Человек всегда может вернуться к истоку и найти свой бумажный кораблик.

– Если ты сумеешь, – медленно проговорила Ринхвивар, – то мы встретимся.

– Разве ты покинешь меня навсегда? Прямо сейчас? – Гион не выглядел даже огорченным – так он удивился. – Так принято?

Она замотала головой.

– Нет, нет! Но если ты хочешь... если ты на самом деле хочешь просить моей руки, ты должен сделать это в доме моих родителей. Следуй за камнями. Ничего не бойся.

– Чего мне бояться, ведь ты, как оказалось, следишь за каждым моим шагом! – заметил Гион, злопамятный.

– Нет, – сказала Ринхвивар. – Там, где ты окажешься по дороге к моим родителям, ты будешь один. Я никогда не видела этого мира и даже не знаю, как он выглядит.

– Куда ты отправляешься? – спросил старший брат младшего.

Гион видел: Мэлгвин спрашивает лишь потому, что сделал над собой усилие, припомнил какой-то разговор – что-то вроде «вам необходимо больше внимания уделять своему брату, ваше величество, поскольку принц Гион уже не ребенок», – и теперь вот «уделяет внимание».

Тем не менее Гион любил своего брата, почитал в нем короля и владыку и потому ответил очень почтительно:

– На охоту, государь.

– Охота? – Мэлгвин чуть приподнял брови. – Вы подолгу пропадаете на охоте, братец, но что-то до сих пор наши кладовые не ломятся от набитой вами дичи!

А Гион и сам не знал прежде, что от частых встреч с эльфийской девой у него обострился слух, и теперь он различал в голосе короля сразу несколько чужих голосов. И сейчас его устами говорил еще один советник, куда более подозрительный, нежели сам Мэлгвин. Только Гион, редко бывавший при дворе, не знал – какой именно.

Гион улыбнулся простодушно и ответил королю – а вместе с ним и подозрительному советнику – так:

– Это оттого, брат, что я не столько убиваю дичь, сколько просто брожу по лесу, а все, что добуду, там же и съем.

– Говорят, у вас там и охотничий домик завелся, – добавил король.

Гион кивнул в знак подтверждения.

– Нынче у нас переговоры с баронами Коммарши, – сказал Мэлгвин, отводя взгляд в сторону, – и я желал бы видеть вас на этой встрече.

– Почему? – удивился Гион.

– Потому, что с годами, возможно, Коммарши станет... вашим владением. У вас, моего ближайшего родственника, моего... наследника... у вас должно быть собственное баронство.

Голос Мэлгвина сорвался, потому что король говорил неправду, и сердце у Гиона сжалось: слишком долго отсутствовал он, слишком глубоко ушел в свое счастье – и старший брат заблудился без младшего, оказался среди неверных дорог, по которым ходят ложь и пустота.

А король все говорил и говорил мертвым голосом:

– Я предполагаю изменить многие союзы, соединить несколько мелких владений в гораздо меньшее количество крупных, частично предложить моим военачальникам вступить в брачные союзы с дочерьми местных баронов, частично попросту сместить прежних владельцев и предложить им взамен должности при дворе.

Гион сказал «хорошо» и ушел. Он не явился на важную встречу, и Мэлгвин только раз поинтересовался – где его высочество принц, да и то весьма вялым тоном, а потом и вовсе забыл о его существовании.

А Гион вошел в лес, и сразу же обступили его пение птиц и запах листвы и хвои. Очень далеко, в ложбине, еле слышно напевал ручей. Оттуда, из низины, тянуло папоротниками, и зудели завязшим в белых кудрях комарьем цветки-зонтики, кокетничающие тем, что они, дескать, ядовитые.

Все забылось здесь, все осталось далеко позади и в прошлом – и неживой голос старшего брата, и какие-то странные люди, окружающие его при дворе, и полководцы, обязанные жениться на баронских дочерях, и незнакомая мебель в незнакомых комнатах... Гион шел себе и шел, и тропинка привела его к первому из знакомых, давным-давно примеченных камней.

Кто положил здесь, в лесу, эти камни? Был ли лабиринт рукотворным, или же земля сама собою вытолкнула из своей плоти несколько валунов? И чем были эти валуны – знаками болезни, вроде нарывов, или просто родимыми пятнами? Но Гион знал от своей подруги, что они существовали во всех трех мирах: и в человечьем лесу, и в лесу эльфийском, и еще – в том странном мире, где никогда не бывают эльфы и куда ему, Гиону, предстоит погрузиться на своем новом пути к Ринхвивар.

Он прошел мимо первого камня и зацепил взглядом второй. Следовало ступить между ними, и Гион беспечно сделал этот шаг. Третий камень показался справа, четвертый слева. Он шел верно. Теперь его глаза без труда различали выгнутые спинки камней, притаившихся под опавшими листьями, точно маленькие, опасные зверьки.

Он стал думать о Ринхвивар. По правде сказать, в последние месяцы он больше ни о ком и не думал. Ничто не шло ему на ум так охотно, как тонкие руки его подруги, как ее темные теплые губы, ее раскосые глаза и остренькая грудь, которая иногда колола его, когда они обнимались.

Неожиданно, когда он вздохнул, представляя себе, как она улыбается – быстренько, точно украла что-то забавное, да только еще не придумала, как признаться, – Гион понял, что по-настоящему, полной грудью вздохнуть не получается. Ему стало душно.

Он остановился, огляделся по сторонам внимательнее. Ничего особенного не увидел: просто лес, чуть более темный, чем прежде. Некоторые стволы как будто расплывались, и Гиону вдруг почудилось, что он стал хуже видеть. Однако прищурившись, он рассмотрел другое: медные стволы были окутаны легким облачком тумана.

Тяжелый туманный дух висел и в воздухе. Должно быть, поэтому и дышать приходилось с трудом. Гион улыбнулся, качнул головой и побыстрее пошел дальше.

Туман делался все гуще, камни по обеим сторонам тропинки попадались все чаще, и теперь они больше не таились. Напротив – они выглядели так, словно оставались последней и самой надежной преградой между одиноким в лесу человеком и тем странным, неприятным, что скрывалось в густом, сером тумане.

Однако Гион не чувствовал никакого доверия к этим камням, как бы они ни рядились в одежды его друзей. И они как будто поняли это и явили злобные рожи: нездоровые лишайники, похожие на рваные и пыльные кружева, обметывали их разверстые «пасти», провалы «глаз» сочились мутной водицей, в которой погибали улитки.

Подняв голову, Гион понял, что не видит там, наверху, небесного свода. Туман окружал его и насильно гнул к земле; но и земли под ногами больше не было. Вокруг оказалась сплошная серость, клубящаяся, страшно занятая непрерывным движением – и при этом неживая. Ничего не было в этом мире, ни солнца, ни любви, ни доброго пива, ни кабанов, сердито добывающих себе пропитание подо мхом, ни занятых важными делами птиц. Этот серый мир выглядел так, точно никому не был нужен, и даже тот, кому он принадлежал, какой-нибудь захолустный павший эльф с отрезанными ушами, не наведывался в свое владение, считая его недостаточно хорошим для своей персоны.

Должно быть, впервые в жизни Гион догадался, как важно для него ощущать эту всеобщую связь всего со всем, эту благословенную зависимость птиц – от веток и летучей мошки, зверей – от разного рода добычи и чистой воды, человека – от травы, по которой он ступает, от голосов, которые он слышит, от рук, которые его обнимают... Связи распались, и вместе с ними пропала наполненность мира, его изобилие и даже преизбыток, вторые ощущал Гион – всей своей молодостью. Серый мир, по которому пробирался королевский брат, был пуст. То, что пряталось в тумане и заставляло шевелиться бесформенные клочья, не содержало в себе никакой полноты – напротив, его близость лишь усугубляла опустошенность: оно словно высасывало воздух, еще остававшийся между стволами, теперь, невидимыми.

Затем Гион остановился. На тропинку перед ним ступило нечто.

Как и туман, оно не имело ни формы, ни очертаний, ни определенного цвета. В какой-то миг Гиону почудилось, что оно похоже на человека. Вероятно, так и было; однако на самом деле все это не имело никакого значения. Оно могло быть похоже на человека или на зверя, оно могло быть чем-то вроде шара с шипами или морского гада, случайно оказавшегося на суше. Ничто не имело здесь определенного значения.

Оно было здесь, вот и все. Ничто больше не имело значения.

Гион остановился и тотчас ощутил лютый голод. Как будто все его естество алкало и стремилось к единственной цели: насыщению плоти. Каждая частица его тела вопияла, требуя пищи. Голод пронизывал его насквозь, пропитывал его, словно влага – пористую губку, и длилось это уже целую вечность.

Затем существо покатилось по тропинке и настигло Гиона.

Он попытался уклониться хотя бы от этого первого столкновения, но существо оказалось проворнее, да и камни, ограничивающие тропинку, мгновенно выросли, сделались высокими, как скалы, ушли в небо и там впились в клочья тугого тумана, утвердив преграду между одиноким человеком и его неверным спасением от опасности.

Гион быстро обвел вокруг глазами: он был заперт в тесном ущелье между камнями. И даже если бы он сумел взобраться по ним, то тяжелая клубящаяся крыша не выпустила бы его из ловушки.

Тогда Гион вытащил нож и метнулся под вытянутую лапу чудища. Сейчас оно преобразилось в человека, но Гион знал, что это – не человек. Оно не имело ни формы, ни наименования, оно даже не было здешним властителем: просто нечто пустое и голодное, обреченное страдать и даже не знающее, что чувство, в которое оно погружено, называется страданием. Гион воспринимал его теперь, когда оно находилось совсем близко, почти как себя самого.

И еще краем сознания он понимал, что может остаться здесь навсегда, став частью этого бесплотного мира и этой потерянной души.

Оно обхватило Гиона лапами, наваливаясь сверху, как медведь, и Гион пырнул его ножом под мышку. Лезвие пропороло податливое тело – так кухарка разрезает ломти густого киселя, – но не причинило чудовищу ни вреда, ни боли: то, что оно испытывало год за годом, век за веком, было острее и крепче любой боли.

Оно все настойчивее подминало Гиона под себя, обволакивало, пыталось заползти на него и поглотить. Он еще раз ударил ножом и вырвался, когда одна из лап вдруг отделилась от туловища и поплыла в туман, бессильно и слепо хватая воздух пальцами.

Гион бросился бежать. Бесформенный ком катился за ним. Он то замирал и вытягивался, то растекался по тропинке. Затем Гион ощутил резкую боль в ноге: он поранился о камень, которого не заметил в тумане, залепившем ему глаза. Густую серость прорезала ослепительная вспышка, и по тропе потекла, извиваясь и не впитываясь в почву, живая полоса ярко-красной крови. Тотчас на тропинке сделалось гораздо светлее, и отвесные скалы опустились, приникая к земле и округляясь: теперь это вновь самые обыкновенные с виду камни.

В сером мире появилось нечто новое. Гион настолько привык к окружающей его всеобъемлющей пустоте, что не сразу догадался – чем было это новое.

Крик.

Яростно, как от наслаждения любовью, кричало бесформенное, измученное голодом нечто. Оно пало на тропу и вытянулось, превращаясь в широкую плоскую змею, и начало извиваться и биться в нетерпении. Студенистая спина его содрогалась при каждом ударе.

Впереди раскрылся рот – крохотный, беззубый, с вытянутыми, словно для поцелуя, губками, и кровь послушно побежала туда. Капля за каплей округлялись и втягивались в алчущую пасть, и вокруг становилось все светлее и чище.

Гион вздохнул полной грудью, и у него закружилась голова. Хватаясь за сердце, петляя по тропе, он побежал из последних сил, а кричащее, стонущее, захлебывающееся чудовище ползло за ним, по кровавому следу, и лизало, глотало, поглощало капли живой жизни.

Наконец Гион остановился. Он весь был покрыт испариной и не дышал, а отчаянно вскрикивал широко раскрытым ртом.

Наклонившись, он туго перевязал ногу платком, после чего снова припустил по тропе, хромая и приседая. Поняв, что источник насыщения иссяк, чудовище замерло, зарываясь мордой в сухую хвою, и испустило последний вопль. Отзвуки этого голодного, алчущего зова все еще верещали у Гиона в ушах, когда он миновал последние два камня и выбежал на поляну.

И разом все обрело плоть и явь, и было таким насыщенным, таким ярким и благоуханным, что Гион мог лишь слабо застонать и повалиться навзничь, ибо ноги отказали ему в повиновении. Ему чудилось, что он, плоский, двухмерный и лишенный красок, – выгоревшая картинка, криво вырезанная ножом из старой, затрепанной книжки, – вдруг очутился среди живых, полнокровных людей.

Да что там люди! Каждая травинка, каждая букашка, что с важным, несколько отсутствующим видом раскачивалась на вершине этой травинки, – все они многократно превосходили Гиона своей упитанностью, округлостью, плоскостью, своей укорененностью в настоящем, в то время как сам принц, как ему чудилось, навеки застрял в нереальном, несуществующем, что и смертью-то не назовешь, не то что сколько-нибудь полноценной жизнью.

Чувствуя себя сухим листом, выпавшим из гербария, затрепанной страницей, вырванной из скучного песенника, пыльным лоскутом – невеликая потеря для рукодельницы, Гион лежал и боялся пошевелиться. Ему сделалось невыносимо, хотелось уползти обратно – залечь между страницами книги.

Лишь очень постепенно он начал ощущать, как к нему возвращается изначальная округлость. Он рискнул и приоткрыл глаз и с великим облегчением понял, что самая ближняя к нему травинка не глядит на него больше с видом несомненного превосходства. Она, конечно, еще не готова была занять свое, изначально определенное ей природой место, но уже вполне готова была признать хотя бы претензии Гиона на равенство с нею.

А затем он увидел – почти у самых своих глаз – босые ноги и увлекся, рассматривая их: они как будто разговаривали с ним, то поджимая длинные пальцы, то шевеля ими, то пропуская между ними травинки и сгоняя жучков и муравьев с насиженных мест. Затем все исчезло, накрытое платьем, и перед Гионом появилось знакомое лицо.

Темные раскосые глаза лучились, и Гион медленно зажмурился. А когда он снова приоткрыл ресницы и рискнул глянуть, лицо никуда не исчезло.

Ринхвивар сидела рядом с ним на корточках, чуть склонив голову набок, и разглядывала юношу с любопытством.

Он потянулся к ней руками, обхватил ее за бок и повалил на землю рядом с собой. Она засмеялась, подставила ему для поцелуя лицо, но сил у Гиона на это не было: он лишь упал щекой на плечо подруги, а зажмуренные веки оказались так слабы, что не удержали хилых, жидких слез.

– Ох, Ринхвивар! – пробормотал он. – Ох, Ринхвивар! Я почти умер там, на той тропинке, покуда шел к тебе...

Глава четвертая
«ОСЛИНЫЙ КОЛОДЕЦ»

Из поколения в поколение было принято у студентов Академии, невзирая на жару, проводить свободные вечера в «Ослином колодце», туго набитом посетителями подвальчике, где подчас бывало жарче, чем в преисподней. Низкий потолок нависал над буйными макушками, и в полумраке казалось, что если вскочить из-за стола слишком резко, то можно удариться о черный копченый свод, да так, что искры разлетятся по всему этому низкому каменному небосводу, повисая в дыму и подпрыгивая на восходящих токах горячего воздуха.

Очаг, где изготавливалось мясо, всегда пережаренное, с толстой коркой запеченных в жире сухарей, был отгорожен от зала лишь невысокой деревянной стойкой. Любой из посетителей мог, не вставая с лавки, видеть, как выплясывает у огня невысокий смуглый человечек с лоснящейся бархатной лысиной, сам хозяин и главный повар «Ослиного колодца», или хмуро тычет длинным железным вертелом в полусырой кусок хозяйский подручный, угрюмый тип, похожий на грабителя, зачем-то отпущенного на поруки.

В этом кабачке все было устроено таким образом, чтобы не нарушалась ни одна традиция из всех древних, освященных временем традиций, свойственных подобным студенческим кабачкам.

Любой человек, впервые переступив этот порог, должен ощущать себя здесь так, словно попал в старый, давным-давно прочитанный роман, одну из первых осиленных в детстве толстых книг, непременно очень засаленную, затрепанную, с надписью, сделанной лет шестьдесят назад благодарной детской рукой нынешнего дедушки: «Очень хорошая книга». Все здесь как будто было испещрено подобными надписями, пятнами ягод и кляксами раздавленных между страницами комаров – следами чужого детства.

Каменные стены кабачка, ближе к потолку закопченные дочерна, на уровне сидений были вытерты бесчисленными спинами. Лампы пылали ярко, безудержно, источая густой смрад дешевого масла. Но, несмотря на все их старания, в подвальчике неизменно царил полумрак.

Посуда – глиняная, толстостенная, разрисованная бездельниками с художественных курсов Академии, которые вкладывали в эти работы самые странные и подчас даже пугающие фантазии. К счастью, она часто билась. Зато и стоила недорого, так что за ущерб с неловких посетителей даже не высчитывали – разве что слишком уж много ее погибало.

Здесь пели всем знакомые песни. Каждое полуобнаженное декольте, улыбавшееся над подносом с кружками, выглядело совершенно родным, многократно поцелованным.

Сюда заходили не только студенты, но и молодые офицеры – из расквартированного поблизости полка. У этой категории посетителей было принято посматривать на учащихся Академии немного свысока, но, в принципе, с легким и добродушным юмором. Студенты все-таки считались здесь хозяевами, а субалтерны находились у них как бы в гостях.

Изредка случалось так, что забредали в «Ослиный колодец» личности совершенно случайные; однако на самом деле и эта «случайность» была глубоко укоренена в традиции – ибо какой толстый роман обходится без чужака, жалкого или загадочного!

Чаще всего это бывали бродяги – их вводил в заблуждение скромный вид кабачка, расположенного на самой окраине. Оказавшись внутри и обозревая изысканное общество, собравшееся за вытертыми столами, бедолаги смешно моргали, конфузились и норовили сбежать, но тут уж, брат, держись: попался!

Несколько студентов под одобрительные выкрики собратьев и при сдержанно-ироническом подмигивании господ офицеров из дальнего задымленного угла бросались на несчастного и хватали его под руки. Его волокли за стол, усаживали посередине, на почетное место, и принимались мучить.

– А скажите, дружище, чему равен котангенс? – вопрошал кто-нибудь из студентов, в то время как другой вертелся рядом с куском мяса, насаженным на кончик ножа.

Бродяга вращал глазами и напряженно размышлял над положением, в котором оказался так нежданно-негаданно. Студенты также ожидали: как поведет себя их невольный гость? Если он начинал барахтаться, вырываться и бормотать: «Позвольте, господа, я сам заплачу – у меня и деньги есть», то его с разочарованным улюлюканьем отпускали, и он торопливо глотал в углу плохо приготовленный ужин, после чего спешил удрать.

Но если он обнаруживал достаточно ума, чтобы с важным видом ответствовать: «Котангенс с прошлого полнолуния Ассэ равен пяти» или изречь еще какую-нибудь столь же высокоученую ахинею – то тут поднималось всеобщее ликование, только успевай жевать да проглатывать! К ночи бродягу, сытого, пьяного и ошалевшего, с полными карманами мелких денег, укладывали спать под столом в обнимку с поленом или пучком соломы, обвязанным лентами.

Ренье любил «Ослиный колодец» и частенько пропадал там, возвращаясь домой неизменно за полночь, веселый, чуть пьяный, с задержавшимся в волосах горьковатым запахом дыма. Эмери в это время еще не спал – читал грустные старинные романы или записывал свои коротенькие музыкальные пьески, похожие на мотыльков, такие же изящные и легкомысленные и такие же драгоценные, если поместить их в коллекцию под стекло.

Впрочем, в тех случаях, когда Эмери выказывал намерение «заглянуть в колодец» (как принято было выражаться в подобных случаях), Ренье безропотно уступал ему свое место. Благо подобное желание посещало старшего брата нечасто.

Вскоре после того, как в Академию приехала Фейнне, в размеренной жизни братьев произошел первый сбой. Ренье задержался в кабачке намного дольше обычного. Эмери, встречая брата, ничем не выдал своего недовольства или волнения, только заметил между делом:

– Учти, я ведь не смогу открыто пойти туда, если потребуется тебя выручать.

– Можно подумать, меня требовалось выручать! – буркнул Ренье. – Вовсе нет. Ты хочешь спать?

– Теперь не хочу.

– Иногда мне кажется, что в тебя время от времени вселяется дух нашей бабушки, – объявил Ренье. Он повалился на постель прямо в уличной одежде.

Эмери брезгливо поморщился, но промолчал. Замечание насчет «духа бабушки» его задело, как бы он ни пытался это скрыть. Ренье, впрочем, превосходно знал, о чем сейчас думает старший брат, и скосил на него хитрый глаз.

– Сейчас переоденусь. И умою лицо.

– О! – вымолвил Эмери, возводя взор к потолку.

Ренье сел и начал стягивать с себя сапоги.

– Вот скажи ты, Эмери, – заговорил он, втягивая брата в спор, только что унявшийся в кабачке, – как следует воспринимать исчезающего человека в день слабого новолуния Стексэ на перекрестье одного желтого луча и полнокровной голубой полосы Ассэ?

– Какие могут быть исчезающие люди в такое время суток? Завтра у меня первым уроком фехтование, – сказал Эмери, зевая.

– Я серьезно!

– Я тоже.

– Но он исчез!

– Кто?

– Тот человек.

Эмери, видя, что брат действительно взволнован, сдался.

– Ладно, рассказывай.

Ренье снял плащ, камзол, заляпанные салом штаны и остался в одной рубахе. Он забрался на кровать, обхватил колени руками и мечтательно уставился в угол потолка.

– Сегодня вообще был довольно странный вечер, почти с самого начала...

Ну, с самого-то начала все шло своим обычным чередом.

Одной из первых явилась Софена. Она всегда приходила без спутников, устраивалась в углу с таким расчетом, чтобы наилучшим образом обозревать весь зал. При этом у Софены был такой многозначительный вид, будто она высматривала кого-то или ждала какого-нибудь адского подвоха от некоего человека. И уж конечно, Софена очень хорошо знала цену окружающим, себе и ситуации. Хотя, в общем-то, никакой такой «ситуации» не было и в помине. Софена играла сама с собой в собственные игры, где ей отводилась самая главная, самая опасная, самая значительная роль.

Чуть позднее народу набилось под завязку, так что крайнему на скамье приходилось то и дело хвататься за стол или стену, чтобы не съехать на пол.

Среди прочих пришел и Элизахар и как ни в чем не бывало уселся за стол с остальными студентами. Поначалу на это обстоятельство даже не обратили особого внимания: к Элизахару успели привыкнуть на лекциях, и потому он вовсе не воспринимался студентами как нечто постороннее.

Из-за перегородки хлопьями валил чад и слышалось громкое змеиное шипение: на решетке жарился очень жирный кусок.

Ренье не мог бы объяснить, почему после раскаленного солнцем дня нужно непременно тащиться сюда, в духоту и тесноту, и сидеть с красным лицом, истекая потом, почти теряя сознание от густых запахов. Но таилось в этом некое наслаждение, сродни вызову природным стихиям, на который так чутко отзывается молодое сердце.

Кто-то из студентов хлопнул наклонившуюся над столом служанку потной ладонью по груди. Раздался смешной чавкающий звук. Девушка облила нахала пивом, и он благодарно облизал губы, обтерся ладонями и сунул себе в рот поочередно все десять пальцев.

Спорили о сущности прекрасного. Магистр Даланн в своих лекциях последовательно защищала мысль о том, что в искусстве важна форма, а не содержание. Сегодня она объявила, что неправильная, вредоносная в своей основе идея принципиально не может быть облечена в изящную форму. Во всяком случае, в форму, достойную определения «произведение искусства».

– Но это в корне лживое утверждение! – возмущался Пиндар.

Еще до поступления в Академию став поэтом, он начал прибавлять к своему имени прозвище «Еретик». Это наименование он сочинил для себя сам: ему нравились звучание слова и заключенный в нем бунтарский дух.

– Абсолютно нереально! – кипятился Пиндар. Положения, которые развивала в своей лекции магистр Даланн, были направлены – как ему представлялось – против него лично.

– Да ты сам почти нереален, – возразил ему Гальен. – По крайней мере, последние твои стихотворные произведения.

– Объясни, – потребовал Пиндар и немедленно сделался опасно красным.

Гальен пожал плечами, а флегматичный Маргофрон, одинаково плохо разбиравшийся и в искусстве (которое оставляло его равнодушным), и в оптике (которой он страстно увлекался), зачем-то произнес:

– Истинная формула красива, а сомнительную – всегда трудно запомнить.

– Тебе любую формулу трудно запомнить, – фыркнул Пиндар, готовясь обидеться на весь свет и начав с Маргофрона.

Толстяк начал пыхтеть, как будто в него подкладывали все новые и новые смолистые шишки и раздували огонь с помощью специального костяного веера.

– А ты знаешь о том, что в условиях полета масса тела не становится меньше? – спросил толстяка Гальен, напустив на себя многозначительный вид. – Прочитал вчера в статье «Академического вестника», кстати.

Маргофрон задумался, приняв реплику приятеля всерьез. Но, видя, что вокруг смеются, сильно выдохнул широким носом и уткнулся в кружку.

– Ну вас, – буркнул он.

– Я думаю, что любая ересь – как любая неправильность вообще – в принципе очень ограничена и в силу этого примитивна, – заговорил Элизахар.

Он вступил в разговор так естественно, словно всю жизнь только тем и занимался, что изучал теорию искусств и успел уже составить собственное мнение об этом предмете.

Пиндар с высокомерным видом изогнул брови.

– Попрошу объясниться подробнее, – потребовал Еретик.

– Ладно. – Элизахар чуть вздохнул. – Мне представляется, что любая так называемая «ересь», то есть «частное мнение», всегда несет на себе слишком явный отпечаток своего автора. Так сказать, первооснователя учения. И, как правило, единственного настоящего адепта. Все истинное не боится развития. Не боится участия других людей. Частное же мнение, напротив, при любой попытке его развить превращается либо в собственную противоположность, либо в нечто настолько упрощенное, что...

– Хотелось бы знать, – перебил Пиндар, морща лоб с таким видом, будто вынужденно прерывает болтовню ребенка, случайно забежавшего в гостиную к взрослым гостям своих родителей, – да, весьма хотелось бы знать, откуда у простого телохранителя столько опыта в производстве и потреблении прекрасного? Или, прошу меня простить, вас специально обучали эстетике? В таком случае, просветите нас, какой именно школы эстетической теории вы придерживаетесь: Филостратима или, может быть, Осоньена? Но если так, то потрудитесь пояснить для собравшихся здесь невежд, в чем заключается между ними принципиальная разница?

– Да, мне рассказывали, что академические споры способны вызвать страсти, каких никогда не увидишь ни в казарме, ни в борделе, – проговорил Элизахар задумчиво. У него был такой вид, словно предмет спора занимал его куда меньше, нежели реакция собеседника.

– Что ж, остается только поблагодарить уважаемого оппонента за то, что он так конкретно очертил круг своих университетов, – сказал Пиндар. – Бордель и казарма, несомненно, в состоянии научить юношу всем премудростям эстетики, которых лишен наш скромный академический курс.

– Да брось ты, – вступился Гальен. – Ты бесишься только потому, что твои последние стихи «Во славу гниения капусты» никому не понравились.

– Почему же? – заговорила из своего угла Софена. – Лично я нашла их весьма оригинальными.

– «Оригинальными»! – Пиндар покраснел так, словно Софена произнесла какую-то непристойность. – Впрочем, все, что здесь говорится, способно лишь польстить мне. Если стихи вызывают всеобщее возмущение, значит, они хорошие. Во всяком случае, я работал не зря, когда выражал мысли...

– Чьи мысли? – осведомился Гальен.

– Мои! – рявкнул Пиндар. – Впрочем, если некоторым ограниченным умам они недоступны...

– А чему тут быть доступным? – удивился Гальен, слишком демонстративно, чтобы это было искренним. – Ну, воняет гнилой кочан. Какая-то там шелковистость прикосновений распадающихся листьев...

– На самом деле это была шутка, – громко прошептал Эгрей на ухо Маргофрону. Тощего Эгрея всегда смешили страсти, то и дело принимавшиеся бушевать вокруг чисто теоретических вопросов.

Софена устремила на Эгрея негодующий взгляд.

– Можно, конечно, считать эти стихи шуткой. В таком случае, это очень горькая, очень глубокая шутка. На грани истерики.

– В искусстве нет места истерикам, – объявил Гальен. – Читатель может рыдать над стихами, зритель – над картиной, но сам творец обязан оставаться холодным.

– Не согласна! – прошипела Софена. – В данном вопросе ты примитивен. Как, впрочем, и любой мужчина.

Гальен пожал плечами:

– Нелепо было бы отрицать: увы, рожден с некоторыми специфическими свойствами организма, которые неизбежно относят меня к полу номер два.

– Не кривляйся, – сказала Софена холодно. – Ты понимаешь, что я имею в виду.

– Не совсем, – признался Гальен.

Но девушка не удостоила его объяснений.

– Бытие обладает свойством непрочности, и в самый момент распада оно одновременно и отвратительно и невыразимо притягательно, – проговорил вдруг Элизахар.

Пиндар посмотрел на него не без удивления.

– К чему вы это, почтенный?

– Я сформулировал основную мысль вашего стихотворения, – ответил Элизахар. – Вы не согласны? Впрочем, не дерзну приписывать это толкование исключительно своей скромной персоне. Госпожа Фейнне обсуждала со мной ваше произведение.

– Ей понравилось? – удивился Гальен.

Продолжая смотреть на Пиндара, телохранитель медленно покачал головой.

– Если быть совсем честным, то госпожа нашла стихи отвратительными, а саму мысль – мелкой и тлетворной, – признал он, почти опечаленный.

Пиндар залился густой краской. Софена громко произнесла:

– Госпожа Фейнне – слишком утонченная натура, чтобы воспринимать подобные истины. Впрочем, лично я нахожу похвалу гниению чересчур демонстративной. Следовало бы говорить, скорее, о стремлении сильной личности подавить более слабые. Это было бы, по крайней мере, более честно.

– Подавить их в капусту, – вставил Гальен и громко захохотал над собственной остротой.

Софена пронзила его жестким взором.

– Не смешно!

– Не академично, – поддержал ее Эгрей, посмеиваясь.

Пиндар вскочил.

– Я не понимаю, что делают слуги за столом, где собрались свободные граждане.

Элизахар невозмутимо пожал плечами.

– Уверяю вас, мой господин, я такой же свободный человек, как и вы. Не вижу причины, по которой мне бы возбранялось посещать этот кабачок.

– Пусть он уйдет! – потребовал Пиндар, взывая ко всем вместе и ни к кому в отдельности.

– Почему? – спросил Ренье.

– Он не студент, – сказал Пиндар.

– Да тут полно людей, которые не являются студентами, – возразил Ренье. – Хотя бы господа офицеры.

– Я потребую у хозяина, чтобы он вывесил запрещение входить сюда прислуге! – продолжал кипятиться Пиндар-Еретик.

– А пока запрещения не вывешено, я, пожалуй, останусь, – сказал Элизахар и снял с подноса проходившей мимо служанки еще одну кружку пива.

Ренье покосился на него. Телохранитель Фейнне вызывал у него смешанные чувства. Этот человек постоянно находился возле девушки и, наверное, знал о ней все. Обычно подобные люди почти не обладают ценностью сами по себе: если они и вызывают интерес, то исключительно в связи с госпожой, и никак иначе. Однако Элизахар – довольно дерзко, если вдуматься, – позволял себе иметь и собственную жизнь и даже представлять собой некую личность с особенным мнением.

С раннего детства Ренье был приучен обращать пристальное внимание на слуг и телохранителей: этого требовала от мальчиков бабушка.

«Сколько раз случалось, что знатный и храбрый человек погибал лишь потому, что оказывался недостаточно внимательным к прислуге, к нижним чинам, к какому-нибудь совершенно ничтожному солдатику», – говорила она и всегда приводила какой-нибудь новый пример.

«Присматривайтесь к тем, кто подает вам питье, кто приносит к вашей постели умывание, кто следит за чистотой ваших сапог и кормит вашу лошадь, – наставляла она. – Они должны вас любить, иначе ничто не помешает им в один прекрасный день предать вас».

«Но почему кто-то непременно должен предавать нас, бабушка?» – изумлялся Ренье.

Эмери, более проницательный, помалкивал. Он, в отличие от младшего брата, всеобщего любимца, хорошо понимал: далеко не все, с кем сталкивает нас судьба, приходят в восторг от самого факта нашего существования.

Бабушка не стала ничего растолковывать. Просто повторила несколько раз: «Всегда будьте внимательны к слугам, своим и чужим. Даже к трактирным».

И вот сейчас Ренье разглядывал Элизахара и пытался понять, кем тот был прежде, чем оказался в услужении у слепой девушки из знатной семьи. Наверное, солдатом, решил наконец Ренье. Может быть, сержантом. Держится уверенно и умеет осадить собеседника, если тот начинает кипятиться.

Разговор вернулся к «концепции безобразного». Несколько человек, в том числе и Софена, отчаянно доказывали право «безобразного» на существование – наравне с «прекрасным».

– Никто еще не нашел объективных критериев, позволяющих определить, что данная вещь является прекрасной, а данная – безобразной! – уверяла Софена. – Объективного критерия попросту не существует!

– Зато существует самый обыкновенный хороший вкус, – заметил Гальен.

– Только не у тебя! – огрызнулась Софена.

– Как сказать. – Гальен явно решил не сдаваться под напором девушки. – Я руководствуюсь теми критериями, которые выработаны человечеством за века существования Королевства. Например, одежда.

Софена сразу напряглась. Она всегда одевалась только в черное, потому что так выглядела аристократичнее. Во всяком случае, по ее мнению. Ее густые темные волосы отнюдь не дружили с гребнем и буйными прядями падали на широкие крепкие плечи. С лица Софены не сходило недовольное выражение. У нее было ужасно много забот с этим несовершенным, глупо устроенным миром.

– Ты хочешь сказать, – вкрадчиво заговорила Софена, – что твои шелковые расшитые кафтаны с пышными рукавами – это красиво?

– Да, – сказал Гальен. – И субъективно, и объективно они очень даже красивы.

– Просто взяты из модного магазина.

– И еще удобны и изящны.

– Дорогой мой, – покровительственным тоном произнесла Софена, хотя в подрагивающих интонациях ее голоса слышалась приближающаяся истерика: девушка была болезненно задета за живое, – дорогой мой Гальен, я из принципа буду одеваться немодно. Зато так, как нравится лично мне. И мне наплевать, что скажут об этом снобы.

– Софена, милая, – решил вмешаться Ренье, – пожалуйста, прости этого франта! Он лишь хотел защитить свое право покупать вещи в модных магазинах!

Но Софена уже вскипела.

– Просто он похваляется своими деньгами!

– Ничего подобного! – рассердился Гальен. – Для начала неплохо бы тебе вспомнить о том, что денег у меня не больше, чем у тебя. Я хотел сказать другое. Лично мне представляется неправильным носить исключительно черное «из принципа». В этом заключена определенная несвобода. Если ты такая независимая, то не должна ограничивать себя одними балахонами отвратительного покроя и погребального цвета. Ты должна с одинаковой легкостью носить и модное платье, и тряпье.

– Я ничего никому не должна! – объявила Софена.

На другом конце стола хором заревели застольную песню. Софена попыталась выдвинуть еще несколько доводов в свою пользу, но ее благополучно заглушили.

– Неприятный вечер, – сказал Ренье и посмотрел прямо на Элизахара. – Вообще-то такие здесь нечасто выдаются. Беднягу Пиндара сегодня здорово допекли.

Молодому человеку вдруг захотелось, чтобы телохранитель Фейнне улыбнулся ему в ответ на этот дружеский взгляд, но Элизахар оставался серьезным, даже немного угрюмым. Точно явился в кабачок по важному делу, а не ради того, чтобы весело провести остаток дня.

«А может быть, он действительно выполняет здесь поручение, – подумал неожиданно Ренье. – Например, изучает общество, в котором оказалась его драгоценная госпожа. Почему бы, в конце концов, и нет? Если бы у меня была слепая дочь-красавица и я отправил бы ее учиться Академию, то непременно поручил бы кому-нибудь из надежных людей приглядеться к прочим студентам. Просто для успокоения. Вдруг среди нас затесался какой-нибудь негодяй?»

И он быстро посмотрел по сторонам – в поисках предполагаемого негодяя.

После довольно долгой паузы Элизахар отозвался, адресуясь исключительно к Ренье:

– Прошу меня простить. Я действительно не должен был приходить сюда.

– Возможно, у вас имелись на то веские причины, – сказал Ренье и чуть покраснел. Ему показалось, что он выдал себя, и собеседник теперь знает все его самые секретные мысли.

– Возможно, – согласился Элизахар и прекратил диалог, отведя взгляд в сторону.

И тут лицо телохранителя странным образом изменилось: глаза его расширились, углы рта опустились. Он уставился на нечто в задымленном углу кабачка с таким видом, словно перед ним неожиданно возник окровавленный призрак.

Ренье проследил за направлением его взора, и ему тоже почудилось, будто там, в углу, копошится темная тень. Темнота сгустилась там чуть более обыкновенного, и некий образ, постепенно принимающий очертания человеческой фигуры, был различим все более отчетливо.

Элизахар заметно побледнел, и Ренье, который пристально наблюдал за ним все это время, удивился еще больше: что так испугало телохранителя? Скорее всего, то темное в углу было просто заснувшим на полу случайным путником, одним из многих, что забредали в кабачок, ничего не зная о том, каковы здешние истинные завсегдатаи. Шум голосов, стук кружек, топот ног и громовое нестройное пение пробудили его, вот он и шевелится в дыму.

Незнакомец выпрямился и встал. Теперь уже Ренье ясно видел, что это – пожилой мужчина с длинной серой бородой и очень некрасивым, гигантским носом. На миг Ренье показалось, что он может сквозь тело бродяги различать каменную кладку стены; однако когда молодой человек моргнул, иллюзия исчезла.

– Ба! – завопил один из студентов. – Да к нам знатный гость!

Прочие хищно оживились, предвкушая обычную потеху.

Элизахар перевел взгляд на кричащего, и краска стала постепенно возвращаться на лицо телохранителя, как будто он испытывал сильное облегчение от того, что бродягу видит еще кто-то, кроме него самого.

Высокий старик приблизился к столу. Однако когда он вышел на свет, никто из студентов не решился хватать его за локти и тащить к кувшину с пивом – не говоря уж о том, чтобы мучить и задавать провокационные вопросы.

Незнакомец оказался выше всех, кого Ренье когда-либо встречал в своей жизни. Его лицо, обветренное и загорелое, было почти черным, и несколько морщин, как шрамы, рассекали его. Странным показалось Ренье даже самое направление этих морщин: они не стекали с лица вертикально, как бывает обычно у худощавых стариков, но пересекали лицо по горизонтали, как бы отсекая верхнюю часть щеки от нижней.

Старик метнул быстрый, пронзительный взор на Ренье, затем на Элизахара. Узкий рот незнакомца растянулся, превращаясь в щель, плечи затряслись от беззвучного смеха. Костлявая рука высунулась из широкого рукава с обтрепанным краем, ухватила кувшин и резко опрокинула его на голову телохранителя.

Пока Элизахар тряс волосами и глупо моргал, старик постучал кувшином по столу, пробормотал несколько слов на непонятном языке и шагнул назад, в тень.

– Браво! – завопил Пиндар. – Так его!

– Дружище! – окликнул чужака Гальен, который к тому времени был уже сильно пьян. – Присаживайтесь, в самом деле, к нам! Клянусь, мы отменно вас угостим, если только вы обещаете не спорить с нами об искусстве!

Элизахар молча смотрел в ту сторону, куда отошел чудаковатый старик. Телохранитель с трудом переводил дыхание, как будто нечто сдавило ему грудь. Капли пива стекали на его лоб, попадали на губы. Элизахар машинально облизывал их, и пиво казалось ему горьким, как хина.

– Эй, вы! – Ренье возмущенно повернулся к старику. – Что вы себе позволяете?

Темнота не отвечала.

Ренье схватил Элизахара за руку.

– Кто он такой, этот старикан? Почему так поступает с вами? А вы – почему вы ему позволяете?..

Элизахар молчал.

Ренье тряхнул его за плечо.

– Вы его знаете? Кто он такой?

– Подойдите к нему, – прошептал Элизахар, обращая на Ренье странный взгляд. Не то испуганный, не то умоляющий. – Прошу вас, подойдите к нему. Попробуйте взять его за руку и привести к нам.

Ренье молча полез из-за стола, но когда он оказался в углу, никакого старика там уже не было и в помине...

– ...Вот, собственно, и все, – сообщил Ренье брату, отчаянно зевая. Он вдруг понял, что смертельно устал и хочет только одного: спать.

Но теперь уже Эмери тормошил его:

– Что значит – «все»? Так кто же, в конце концов, был этот старик?

– Не знаю.

– Тебе показалось, что Элизахар узнал его?

– Ничего мне не показалось. Давай поговорим обо всем этом завтра, хорошо?

Эмери еще несколько раз тряхнул Ренье, но безрезультатно – тот уже крепко спал.

Эмери всегда завидовал умению младшего братца засыпать быстро и при любых обстоятельствах – в шуме, на неудобной постели, после тревог и волнений. Сам Эмери редко погружался в сон вот так, сразу, подобно юному зверьку: перед тем, как утонуть в небытии, он подолгу перебирал в памяти события минувшего дня, останавливаясь то на одном, то на другом, и последним, что он обычно слышал, была тихая музыка, в которую преобразовывалась главная музыкальная тема дня.

Особенно же позавидовал Эмери своему брату наутро, когда ни свет ни заря их разбудил человек по имени Фоллон. Это был доверенный слуга и неизменный посланец их дяди, господина Адобекка.

Если говорить совсем точно, господин Адобекк приходился молодым людям не дядей, а двоюродным дедушкой. Он был младшим братом их бабки, госпожи Ронуэн.

Адобекк слыл человеком эксцентричным и вместе с тем могущественным. По слухам, много лет назад ее величество правящая королева оказала ему честь и взяла в свою постель. Королева неизменно окружала себя фаворитами, однако о том, кто на самом деле является ее любовником – и наличествуют ли таковые в действительности или же все разговоры о пылкой страстности ее величества не имеют под собой основания, – этого не знал никто. Те, кто, возможно, побывал в ее объятиях, упорно молчали.

Сейчас господин Адобекк служил королевской семье в качестве главного конюшего. Много веков эта придворная должность оставалась сугубо мирной; однако в случае войны именно главный королевский конюший должен будет возглавить гвардию и заменить королеву на поле боя в качестве полководца.

В родовом замке своей семьи господин Адобекк появлялся довольно редко, хотя о нем почти постоянно велись разговоры. Вообще дядя Адобекк был персоной загадочной и всегда живо волновал воображение братьев. Родственник, занимающий столь важный пост при дворе, представлялся им чем-то вроде персонального божества, принадлежащего семье.

Сам замок считался собственностью госпожи Ронуэн, бабушки. После ее смерти он перейдет к Эмери (о будущем Ренье никогда не говорили с такой определенностью, хотя бастард не сомневался в том, что семья не позволит ему пропасть и позаботится о нем так же тщательно, как и о законном отпрыске). Господин Адобекк владел несколькими деревнями. Всеми делами на землях Адобекка ворочали управляющие. Адобекк не сомневался в том, что эти наемные господа – сущие жулики; однако приехать в деревни и разобраться самолично, что там и к чему, дядюшке было недосуг.

«Я даже представить себе боюсь, что из такой поездки может выйти, – признавался он старшей сестре при ее муже и внучатых племянниках. – У меня мороз по коже при одной только мысли об этом! Как подумаю: набегут крестьяне, начнут тайком друг от друга жаловаться – на управляющего, на налоги, на соседа, который потравил их посевы, на непогоду, на неудачное замужество дочки... Хоть сразу садись на лошадь да давай деру! А неурожаи? Мне лучше простить им все эти неустройки... как это называется? Неустойки по платежам. В общем, как-то так. Недостачи, в общем. Да, лучше простить недостачи, чем разбираться, кто в чем провинился. А старосты, а управляющие? Вечно лезут с этими списками: тех высечь, этим потребно вспомоществование... Пусть уж делают, что хотят, а мне денег хватает».

Денег дядюшке действительно хватало, поэтому он и баловал племянников: время от времени присылал к ним Фоллона с увесистым мешочком. Фоллон являлся всегда важный-преважный, с таким видом, будто выполняет чрезвычайно серьезную миссию. Будто от этой миссии зависит благосостояние Королевства.

По непонятной причине Фоллон избирал для своих появлений самое неудачное время: например, через час после рассвета. Он не вступал с молодыми господами в длительные беседы, разве что господин Адобекк приказал ему что-нибудь у них выяснить. Оставлял деньги, письма, иногда – новые нотные тетради для Эмери или швейные нитки модных цветов для Ренье, который, как и многие мужчины в Королевстве, увлекался вышивкой. А затем отбывал, безупречно вышколенный слуга, и братья тотчас забывали о Фоллоне – до следующего раза.

Ренье проснулся от того, что старший брат легонько постукивает кувшином с холодной водой его по лбу.

– Ты что?! – Ренье дернулся, вскочил и вышиб лбом кувшин из руки Эмери.

Холодная вода плеснула в широком горлышке – влево-вправо – и окатила теплую со сна щеку Ренье.

– Ой, за шиворот!.. – вскрикнул он. – Ты с ума сошел?

– Приехал Фоллон, – сказал Эмери. – Привез письма.

Ренье сел в постели, обтер лицо о подушку, вздохнул.

– Ты – отвратительный, безжалостный, злобный... – Он подумал немного и построил обвинение чуть иначе: – В школе палачей ты был бы на лучшем счету.

– Рад это слышать, – сказал Эмери. – Потому что ты – отвратительный эгоист. Желаешь спать, когда твоего превосходного старшего брата беспощадно разбудили и, не ведая к нему сострадания, вручили очередной баул с деньгами.

Ренье вздохнул. Эмери вздохнул. И день начался – по меньшей мере на три часа раньше, чем они рассчитывали.

Кроме денег, Фоллон привез обстоятельное письмо от Адобекка.

«Как есть вы – бессовестные юные бездельники, которые дурно изучают курс истории и ничего не ведают об экономике Королевства, вынужден писать вам о вещах, которых и сам избегал многие годы, – так начиналось послание дядюшки. – Я имею в виду все эти сложности сельского хозяйства, вникать в которые человеку благородного происхождения совершенно незачем.

Постараюсь быть кратким. Плодородие нашей земли всецело зависит от ритуала, проводимого ежегодно на празднике в столице (надеюсь, вы помните, как когда-то мы с вами ездили туда, к великому негодованию вашей почтенной бабушки!). Лично я, по целому ряду причин, ничуть не сомневаюсь в том, что именно эльфийская кровь, текущая в жилах правящей династией является залогом нашего общего благополучия.

Рискую показаться вам любителем гидропоники и прочей сельскохозяйственной премудрости. Впрочем, это безразлично. Пока наша земля имеет возможность ежегодно впитывать в себя каплю крови Эльсион Лакар – эльфов, древнего народа, – она будет оставаться плодородной, жирной, богатой, выберите любое слово себе по вкусу. Хлеб будет рождаться изобильно, дожди и солнце будут чередоваться так, как это нужно для наилучшей урожайности, удойности и нажористости всего и вся.

Прошу прощения за жирное пятно на письме – я пишу и одновременно ем. Таково требование придворной жизни: все в спешке, ни минуты по-настоящему свободного времени. Чуть ниже непременно появятся и винные пятна, на них также прошу не обращать внимания. В конце концов, все они свидетельствуют о непрестанном и неизменном процветании нашего благословенного Королевства.

Прошу, однако, отнестись серьезно к тому, о чем я напишу сейчас.

В моих деревнях уже несколько лет наблюдаются некоторые волнения. До сих пор я не придавал им большого значения. Крестьяне – известные смутьяны, они всегда чем-нибудь недовольны, и пивом их не задобришь, как я непременно поступил бы, если бы речь шла о кузнецах или ювелирах. Увы! Ювелирам, кстати, бунтовать совсем не свойственно, и никто никогда не слышал о бунтах переписчиков книг. А жаль, с ними было бы легче разговаривать.

Я не знаю, кто и зачем мутит народ. Впрочем, подозрения у меня имеются. Выскажу их вам при условии, что вы сожжете это письмо – разумеется, предварительно выучив наизусть его содержание.

Полагаю, на севере что-то затевается. Герцог Вейенто, ближайший родственник королевы, принципиально не желает иметь ничего общего с Эльсион Лакар. На протяжении многих поколений род Вейенто не смешивался с эльфами, и ни одного представителя древнего народа и близко не подпускали к рудникам, шахтам и заводам севера. Я никак не могу обосновать – пока! – свои подозрения. Но меня не оставляет уверенность в том, что Вейенто готовит государственный переворот. (Письмо сожгите!). Кровь Эльсион Лакар оскудевает, наследный принц – уже почти совершенный человек, и даже ее величество королева практически не эльфийка. Ибо истинные эльфы – темнокожи, почти черны, и глаза у них имеют совершенно иной разрез (и это можно видеть на старинных портретах).

Когда эльфийская кровь окончательно утратит силу и наша земля перестанет быть плодородной благодаря древнему «волшебству» (на самом деле это не волшебство, но иного слова для обозначения этого чуда я сейчас подобрать не могу) – итак, когда такое случится, страна окажется во власти Вейенто. Человеческий труд, неустанный и тяжелый, будет создавать условия для нашего процветания. Человеку уже сейчас надлежит готовиться к неизбежному. Незачем рассчитывать на эльфийскую кровь. У людей и без эльфов всегда недурно получалось возделывать землю, выращивать плоды и всякий там скот, не говоря уж о прочих исконных занятиях человечества, вроде кузнечного ремесла, ткачества, бортничества и уборки навоза. (Заметьте, я цитирую лозунги исключительно наших политических противников, однако знать их необходимо – хоть вы и сидите в своем чудесном академическом саду, погруженные в свои ученые грезы.)

Подвожу первый итог. Родственник королевской династии, принципиальный противник Эльсион Лакар, никогда не допускавший в свою семью эльфов, герцог Вейенто исподволь готовит почву для своего государственного переворота.

До меня доходили слухи о том, что где-то на севере выследили и убили двух или трех человек, в которых заподозрили эльфийское происхождение. Обратите внимание: те несчастные вовсе не были эльфами. Убийцы лишь подозревали их в том, что эльфами являлись какие-то их дальние предки. Все это наводит на размышления.

...морщить нос, Эмери, – продолжал Адобекк (в этом месте от письма был оторван клочок). – Я от волнения даже сжевал уголок почтовой бумаги, так беспокоит меня вышеизложенное. Равно как и нижеизлагаемое, кстати.

Вас это касается, поскольку вас касается все происходящее в Королевстве – на то мы и дворяне.

Кажется, я до сих пор не написал вам главного. В моих деревнях были беспорядки. Целых два больших беспорядка! И не обычные неустойки, с которыми мои управляющие превосходно справляются, пустив в ход такие научные, высокоэффективные приборы, как палки, угрозы смертной казни, размахивание дубиной и списки оштрафованных. Нет, это были практически бунты.

Если вы посещаете курс почвоведения в своей превосходной Академии, то вам должно быть известно о существовании двух сортов хлеба: так называемого «эльфийского» – белого, который растет в специфических условиях нашего Королевства, и так называемого «человечьего», то есть черного, который растет везде наравне с лопухами и прочей неубиваемой травой.

Разумеется, белый хлеб предпочтительнее, потому что он вкуснее, от него не раздувает живот – да и растет он в наших условиях лучше. И вот в двух моих деревнях отказались высаживать белый хлеб. Дескать, надлежит людям заботиться о людях, а разные эльфийские ухищрения нам ни к чему. Следует заранее готовиться к тем временам, когда никого из Эльсион Лакар не останется в Королевстве и особенно – на королевском троне. (Я снова цитирую лозунги наших политических противников.)

Эти сволочи довели меня до того, что я вынужден был написать короткое, гнусное слово «согласен» на отчаянной просьбе одного из моих управляющих – прислать в эти деревни отряд копейщиков и силой вернуть несчастным крестьянам здравый рассудок. Занятие неблагодарное и неблагородное.

Я уверен, что здесь поработали какие-то посторонние силы. Никто из моих людей не стал бы бунтовать, не будь подстрекательства. Вопрос: кому выгодно? Ответ: герцогу Вейенто.

Проклиная все на свете, я отдал этот приказ, и бунтовщиков разогнали. Если бы они поступили по-своему, вполне возможно, у нас был бы недород – и как следствие голод. Ну, не такой голод, от которого вымирают целые деревни и города, но все-таки ощутимый. Несколько неурожаев подряд могут завершиться катастрофой.

Вопрос – кому это выгодно? Кто выиграет от беспорядков и бедствий на юге? Ответ – север.

Мне пришлось также отдать распоряжение – чтобы часть моих крестьян продали на заводы. Если герцог Вейенто так любит бунтовщиков, то пусть кормит их собственной грудью. Время от времени на шахтах возникает нужда в новых людях. Особенно после больших обвалов.

Отчасти это письмо служит оправданием, сравнительно небольшой сумме, которую я посылаю, отчасти объясняет мое дурное настроение; но главная его цель – побудить вас усерднее посещать занятия по гидропонике.

Остаюсь вашим преданным другом и умудренным старшим родственником.

СОЖГИТЕ ПИСЬМО!!!»

Первым послание Адобекка изучил Эмери. Ренье сидел скучный: ни новых узоров для вышивки, ни интересных книг дядя не прислал, что до письма, то рано или поздно Эмери позволит брату завладеть стопкой мятых, перепачканных листков – читай, сколько влезет.

– Держи. – Со вздохом Эмери сунул брату творение дяди.

Ренье взял, оглядел все кляксы и пятна, щедро украсившие бумагу.

– О чем он хоть пишет?

– В деревнях беспорядки, будет продавать часть крестьян, а так – все по-старому, – сказал Эмери. – Когда закончишь читать, брось письмо в печку. Дядя опасно откровенен. Я бы даже сказал – неприятно откровенен. Впрочем, насколько я успел понять наших родственников, все они всегда отлично отдают себе отчет в своих поступках.

– Будем подражать им в этом похвальном стремлении, – сказал Ренье, отчаянно зевая. Он спалил в камине дядино послание, так и не одолев его, после чего повалился на кровать, где нетерпеливо дожидался его последний утренний сон.

Глава пятая
СОФЕНА И ЕЕ БРАТ

По сравнению с Софеной Аббана, довольно рослая и крупная, казалась хрупкой. Софена покровительствовала подруге.

Вечерами они сидели в любимой беседке за библиотекой, любовались игрой угасающих солнечных лучей в разноцветных стеклах и разговаривали, перебирая события уходящего дня.

– Как тебе новенькая? – поинтересовалась Аббана.

Софена запустила пятерню в свою непокорную гриву.

– С большими претензиями девушка, – сказала она после долгого молчания.

– Все от нее без ума, – заметила Аббана.

– Богатая, – кратко обронила Софена и перешла к другому.

Месяца полтора назад у Аббаны был небольшой роман с Эгреем. Очень небольшой. По какой-то причине Софена пребывала в уверенности, что Эгрей – именно тот человек, который необходим ее подруге. Внешне довольно неказистый, худой и жилистый, с незапоминающимся лицом, он умел быть нежным и обаятельным. Он выслушивал любые девичьи глупости так, словно ему сообщали нечто важное. Недурно разбирался в моде. Не проявлял остойчивости, охотно соглашаясь на ту любовную игру, которую ему предлагали.

В свое время Софена приложила немало усилий, устраивая счастье подруги. В этом деле Софена, следует отдать ей должное, была совершенно бескорыстна. Для себя она не хотела здесь ничего. Кроме, может быть, участия в обсуждении происходящего.

– Эгрей тоже положил на нее глаз, кстати, – добавила Аббана, возвращаясь к прежней теме.

– На новенькую? – Софена озабоченно нахмурилась.– Насколько это серьезно?

– Не знаю. Я вообще не уверена в том, что здесь возможно нечто серьезное. Учеба в Академии – в принципе промежуточное состояние. Пограничное. Между стабильностью детства и прочностью брака.

– Браки случаются и непрочные, – угрюмо сказала Софена. – Об этом ты думала? Зыбко в нашей жизни абсолютно все. Как будто всю жизнь мы идем по тонкой сетке, натянутой над бездной.

Обе замолчали, прислушиваясь к ощущениям внутри себя. Вечерний покой окутывал пышный сад Академии, в полумраке сладковато и чуть гнилостно пахли мясистые цветы. Очень далеко свистела одинокая птица. В этот час девушки особенно остро чувствовали хрупкость своего бытия и коварство окружающего мира, который постоянно пытался обмануть их лживой иллюзией надежности.

Аббана первая нарушила молчание, коротко засмеялась, тряхнула головой.

– Умеешь ты напугать!

Софена улыбнулась снисходительно и чуть самодовольно.

– Говорю правду. Только и всего.

– Твоя, правда – ужасна.

– Правда всегда ужасна... В этом ее главный ужас.

– Ты знаешь, – начала Аббана, – насчет Эгрея...

Софена насторожилась.

– Что?

– Мне совсем не больно. Он увлекся другой, а меня это не трогает. – Аббана прикусила губу, подумала немного, подбирая слова. – Мне должно быть больно, но я совершенно ничего не чувствую.

– Просто не хочешь пускать в себя чужое предательство, – вынесла определение Софена.

– Да нет. – Аббана отмахнулась от последнего предположения подруги едва ли не с досадой. – Дело не в этом. Все происходит так, как будто у нас с ним вообще ничего не было. Никаких взаимных обязательств. Вообще – ничего. Я не притворяюсь.

– Конечно, – вздохнула Софена. Она уставилась в темноту, взгляд ее делался все более грозным и суровым. – Но он поплатится за свое предательство. Такие вещи никому не должны проходить безнаказанно. Если не заплатит он, платить придется тебе. Понимаешь, дурочка? Это необходимо. И я не понимаю, почему ты должна страдать!

– В том-то и проблема! – воскликнула Аббана. – Я не страдаю!

Софена обняла ее за плечи, как бы не веря последнему утверждению, и прижала к себе. Теперь обе молчали. Софена мрачнела все больше и вместе с тем в ней росла жалость к Аббане и ко всему навек оскорбленному женскому роду.

В Академии Софена училась из рук вон плохо. Ей не нравилось здесь вовсе не потому, что она не любила учиться или дичилась общества незнакомых людей. Нет, ей было здесь плохо потому, что ей было плохо везде.

Она не видела большого смысла даже в своем появлении на свет – что уж говорить обо всем остальном! Впрочем, это обстоятельство не мешало Софене внимательно следить за тем, как относятся к ней окружающие. И коль скоро для самой Софены счастье было принципиально невозможно, она считала своим долгом создать его для подруги. Пусть хоть одно живое существо умрет удовлетворенным.

В первый же год пребывания в Академии Софена завела сложные, мучительные отношения с Гальеном. А того почти сразу чем-то пленила эта угрюмая, не слишком красивая девушка. Гальен был любопытен и добросердечен. Он приблизился к Софене и попытался ухаживать за нею. Она щедро угощала его человеконенавистнической философией, что было им воспринято как оригинальная форма кокетства. Гальен попросту не подозревал о том, насколько серьезна Софена.

О том, что произошло между ними в конце злополучного ухаживания, ни один из двоих никогда даже не упоминал. Почти год после этого они по обоюдному согласию сторонились друг друга, стараясь сделать так, чтобы это по возможности никому не бросалось в глаза.

Неудачный роман добавил Софене жизненного опыта, а ее знания о людях обогатились дополнительными подробностями. Она охотно делилась с Аббаной всем, что успела узнать за свои долгие, очень долгие восемнадцать лет, наполненные множеством событий, как бы отяжелевшие от бесконечных размышлений, сопоставлений, неутешительных выводов.

Главным человеком в жизни девочки Софены был ее старший брат Роол.

Он был всегда, от самого начала времен – то есть с того самого мгновения, как сестренка явилась на свет. Он оказался первым, кого увидели ее младенческие глаза: расплывающееся, перевернутое вверх ногами, удивительное явление, так не похожее на все то, что доселе происходило в материнской утробе. И хоть и говорят, что человек не в состоянии помнить собственное рождение, – Софена помнила.

Ее отец, человек небогатый и не слишком знатный, владелец старой усадьбы и двух захудалых деревень, всегда был неудачником. Только в одном ему повезло: он женился по большой любви. Жена, чье приданое бесследно сгинуло в ядовитом колодце старых долгов, приняла случившееся довольно спокойно. Она была молода и страстно любила мужа.

После рождения первенца дела стали налаживаться, и супруги начали уже думать, что прежнее невезение оставило их. В дальней деревне построили мельницу, сменили управляющего, привезли с аукциона рабочей силы несколько образованных работников: двух врачей – для скота и крестьян, кузнеца, взамен недавно почившего, а также картографа. Впрочем, последний явно оказался лишним и, быстро осознав это прискорбное обстоятельство, женился на мельничихе и начал пить горькую.

Мальчику Роолу было шесть лет, когда к матери – снова беременной – примчались из дальней деревни с известием о большом пожаре и о том, что хозяин, сильно обгорев, лежит на мельнице и хочет перед смертью проститься с домашними.

Позабыв о своем положении, хозяйка бросилась к лошадям, а сын побежал за ней, умоляя маму опомниться и поберечь себя и нового братика.

Не слушая ребенка, женщина уселась в седло и помчалась через лес сломя голову. Роол погнался за ней. У него была своя лошадка, и он уже неплохо ездил верхом. Мальчик не мог бы толком объяснить, почему он решил преследовать мать. В том, как блестели ее глаза, как неподвижно улыбался ее рот, ему почудилось нечто необъяснимое, пугающее. Мама, существо домашнее, самое надежное и знакомое из возможных, внезапно предстала ему диким созданием, полным непонятных страстей, готовым в любое мгновение вытворить что угодно. Что угодно. А он, Роол, оказался совершенно не готов к этому.

Лишь однажды, года два назад, ему приоткрывалась завеса над этой ипостасью матери. Тогда он видел, как отец, вернувшись с охоты, чумазый, с еще теплой связкой битой птицы на поясе, хватает маму за талию широченными ладонями, как шарит по ее гибкой спине и сминает одежду у нее между лопаток, и как она, поблескивая влажными зубами, прижимает лицо к его небритой щеке. Сейчас же мать словно обезумела, и все то необузданное, что она так ловко скрывала за личиной благополучия, вдруг вырвалось на свободу и погнало ее вперед.

На некоторое время сын потерял ее из виду, но затем перед ним снова мелькнула мамина лошадь. Роол настиг ее в гуще леса. Скачка закончилась. Лошадь стояла чуть в стороне, подергивала ушами и косилась чуть недоуменно, а мать лежала на земле в луже крови и зарывалась сильными пальцами в траву. Она выдергивала большие пучки и тут же впивалась в новые.

Роол спрыгнул с лошадки и подбежал ближе. Глаза у матери стали как у животного, и поэтому мальчик смог думать об этой женщине как о ком-то совсем постороннем. Не как о собственной маме.

В луже крови барахталось еще одно существо. Женщина сказала: «Возьми ее на руки, обвяжи пуповину да потуже... У тебя есть нож?»

Роол наклонился и поднял то, барахтающееся. Наверное, оно было отвратительным: фиолетовое, покрытое слизью, вялое. Но мама следила за ним такими любящими, такими тревожными глазами, что Роол внезапно ощутил сильную жалость. Он сделал, как ему было велено, и отрезал пуповину, а затем неловко перевернул существо. И тут оно разинуло необъятный рот и завопило.

На лице матери появилась счастливая улыбка, и она опустила веки.

Роол завернул дергающееся существо в плащ и забрался вместе с ним в седло. Ему нужно было вернуться в усадьбу и прислать к матери врача.

Софена утверждала, что помнит эту скачку. Она прижималась к груди брата, сосала кулачок и понимала, что нет в жизни ничего более надежного, чем этот теплый, кусачий плащ и крепкая рука, которая ее держит.

После рождения Софены родители начали угасать. Отец хоть и пострадал при пожаре, но в том году не умер и прожил еще семь лет. У него остались пятна от ожогов и сильно испортился характер. Мать почти все время проводила теперь в постели. Она умерла, когда Софене исполнилось три года.

Девочка почти не знала родителей. Да и зачем? Ведь у нее был старший брат.

Он учил ее резать хлеб ножом и садиться на лошадь. Он показывал ей, как метать ножички, как стрелять из лука, как зашить порванный сапог, как найти птичье гнездо. Он никогда не дразнил ее.

Однажды они встретили русалку. Роолу было тогда пятнадцать лет, а Софене – девять. Брат вернулся с охоты и рассказал, что видел в лесу странное существо. «Сегодня вечером пойдем вместе, – обещал он. – Переночуем за Пыкиной избушкой, а на рассвете спустимся к ручью. Она будет там сидеть».

Пыкина избушка представляла собой разрушенный охотничий домик, принадлежавший кому-то из предков нынешних владельцев усадьбы и леса. Поговаривали, будто одно время там обитал какой-то Пыка – не то лесничий, не то сумасшедший бродяга. Затем Пыка исчез. Может, умер. Впрочем, мертвым его тоже никто не видел.

– Откуда ты знаешь, что она там будет? – спросила Софена, предвкушая приключение и заранее обмирая.

– Я выслеживал ее несколько дней, – объяснил брат. – Она хитрая. Прячется в самой чащобе, а к ручью выходит с первыми лучами солнца, когда ночные животные расходятся спать, а дневные еще не пробудились.

Роол с удовольствием смотрел на ловкую, ладную девочку в шнурованном кожаном колете и широких штанах, заправленных в мягкие сапожки.

– Волосы прибери, – посоветовал он. – Будут за ветки цепляться.

Морщась, Софена стянула свою черную гриву лентой и спрятала под туго завязанный плат – обычный головной убор дамы, собирающейся на охоту.

Они выехали со двора, когда уже темнело, и бесстрашно заночевали в развалинах бывшего охотничьего домика. Если некогда там и бродил стенающий призрак Пыки, то он давно расточился, возмущенный бесцеремонными детьми, которые в него не верили и уж точно не боялись.

Перед самым рассветом Роол осторожно потряс сестренку за плечо.

– Пора. Иначе упустим.

Она тотчас пробудилась и, как всегда при виде брата, одарила его счастливой улыбкой.

– Пора?

И легко вскочила на ноги.

Осторожно, как две тени, брат с сестрой начали пробираться сквозь высокую траву. Заросли осоки вышиной в человеческий рост тянулись по всей открытой полосе, от опушки леса до самого ручья. Земля плавно шла под уклон. Трудно было поверить, что этот ручей, такой мелкий и незначительный, что через него легко может перепрыгнуть маленькая девочка, сумел напоить водой такое обширное пространство. И все же под ногами предательски хлюпало.

Неожиданно Роол остановился и взял сестру за руку.

– Смотри.

Она вытянула шею, послушно всматриваясь туда, куда указывал ей брат.

Там, впереди, осока была приглажена, точно кто-то пытался расчесать великанские лохмы и уложить их на аккуратный пробор. И прямо на «проборе» лежало некое существо.

Оно было ощутимо выше ростом, чем обычный человек. Головы на две, если не больше. Непропорционально маленькой казалась голова с длинными серыми волосами, спутанными и разбросанными по плечам, спине, по смятой траве. Но самым удивительным были ноги этого существа. Точнее, одна нога, поскольку нижние конечности срослись, а расставленные в стороны ступни представляли собой нечто вроде плавника.

Как ни осторожны были подростки, существо все-таки услышало их и обернулось. Несколько мгновений Софена видела его лицо, сморщенное, серенькое и старое. Затем крохотный, похожий на рыбий, ротик исказился в отвратительной гримасе, обнажились остренькие зубки, и существо быстро поползло к ручью, отталкиваясь руками и сильно ударяя по мокрой траве хвостом.

Софена потянулась за луком, но Роол остановил ее.

– Пусть уходит.

Проскочил еще миг – и вот после сильного всплеска существо исчезло под водой. Только несколько беспокойных водоворотиков, последовательно вскипавших на водной поверхности, обозначали путь существа.

Софена уселась на берегу, потрогала траву, понюхала свои пальцы – пахло рыбой.

– Это была русалка? – спросила она.

– А кто же еще?

Роол устроился рядом.

– Зачем ты хотела застрелить ее?

– Не знаю. Инстинкт. – Софена быстро улыбнулась. – Она жуткая, правда?

– Может быть, и жуткая...

– Странно, почему она такая старая?

– Все когда-нибудь состарятся, Софена. В этом как раз нет ничего удивительного, – ответил Роол философски.

– Я думала, что русалки – молодые, прекрасные девушки, – продолжала Софена. – Они никогда не стареют, потому что это – беспокойные души умерших детей.

– Та, которую мы видели, вовсе не была чьей-то душой, – возразил Роол. – Она была сама по себе.

– Как ты думаешь, у нее есть душа?

– Так же, как у любого другого живого создания, – ответил брат. – У дерева, у цветка, у какой-нибудь птички.

– Она могла бы нас сожрать, – задумчиво молвила Софена.

– Нас – вряд ли, но какое-нибудь более мелкое животное... Рыбу или зверька... Или даже ребенка.

– Опасная, – с восхищением вздохнула Софена и улеглась на сырую траву.

Высоко над ней в небе проплывали легкие облачка, подкрашенные розовым и золотистым. Солнце посылало из-за горизонта своих первых лазутчиков. На секунду мир замер, погруженный в ласковую серость, а затем внезапно, причиняя боль глазам, вспыхнул мириадами разноцветных огоньков: всякая капля росы загорелась оранжевым, багровым, желтым, лазурным. Длилось это очень недолго: уже второй луч высушил росу, а третий широко разлился по лесу, принося с собой благоухание утренней листвы и торжествующий, оглушительный хор проснувшихся птиц.

Роол спустился к ручью, принес воды и развел маленький костер, чтобы согреть питье. Он неторопливо резал копченое мясо и лепешки с тмином, и Софена, всегда голодная, точно дикий зверек, уже раздувала ноздри, готовая наброситься на еду.

И все же девочка медлила, стараясь продлить эти минуты: блаженное лежание на сырой траве, примятой телом русалки, белоснежные, новенькие облачка на утреннем небе, шевеление зеленых ветвей в лесной вышине. Всем своим чутким юным существом Софена понимала, что наступили лучшие мгновения жизни, что ничего прекраснее и полнее уже никогда не будет.

Она громко застонала и, изогнувшись, посмотрела на брата с земли, так что он предстал ее глазам перевернутым.

– Вот таким я увидела тебя впервые, – сказала она.

– Не будь дурочкой. – Он махнул ножом, показывая, что завтрак готов. – Никто не помнит дня своего рождения.

– Только не я, – возразила она. – Я помню все.

– Просто потому, что я тебе рассказывал.

– Мне никто не рассказывал! – Софена перевернулась на живот. Ей не хотелось спорить и она могла бы уступить в любом вопросе, но только не в этом. – Вот, например, плащ у тебя в тот день был синий. Верно?

– У меня почти все плащи синие.

– Ну ладно... – Она призадумалась. – Ты так спешил, что взял сапоги не глядя, и у тебя оба были на правую ногу, из разных пар. Ну что? Об этом-то ты мне не рассказывал?

Роол вдруг улыбнулся – не обычной своей юношеской улыбкой, озорной и открытой, но растерянно, едва ли не по-стариковски.

– Поверишь ли, Софена, – сказал он, проводя ладонью по лицу, – я ведь этого не помню. Может быть, и было такое, чтобы оба сапога на правую ногу. Или на левую. Я не помню.

– А я помню, – сказала она, как бы ставя точку.

Ее испугало выражение лица брата. Таким он еще не был.

Взрослым. Чужим.

Наваждение скоро прошло, особенно после того, как они умяли завтрак, загасили костер и углубились в чащу, чтобы настрелять уток. Собаки у них не было, так что они сами лазили в заросли и в ручей и вернулись в усадьбу совершенно мокрые, пахнущие тиной.

Даже по прошествии многих лет запах тины заставлял Софену вспоминать тот день. Самый прекрасный, неповторимый день ее жизни.

Кое-что о своем брате Софена рассказывала друзьям по Академии. Сперва Гальену, а потом, когда отношения с ним зашли в тупик и там оборвались самым жалким образом, – то Аббане.

– Давно хотела тебя спросить, – осторожно заговорила Аббана, когда подруги уединились в беседке, чтобы вволю посплетничать о новенькой студентке, об Эгрее, о магистре Даланн и вообще обо всех новостях. – Помнишь, ты говорила о своем брате?

– Разумеется, – отозвалась Софена. – Я помню все.

– Что с ним случилось?

– С ним? Ничего. – Софена небрежно повела плечами и поджала губы.

Ее глаза рассеянно бродили по листьям винограда. Желтые пятна солнца прыгали по лужайке, выстриженной перед входом в беседку.

– Он меня предал, – сказала наконец Софена. – И хватит об этом.

Аббана почувствовала, как сжимается ее сердце.

А Софена повернулась к ней и улыбнулась, так ласково, точно перед ней была маленькая сестренка, случайно сказавшая глупость.

– Ничего страшного, – мягко проговорила Софена. – Да это теперь и неважно.

– Как ты думаешь, – начала Аббана, – этот ее телохранитель, этот Элизахар, – кто он на самом деле?

– А кем ему быть? – Софена опять пожала плечами. – Телохранитель.

– Нет, он странный. Высказывает суждения об искусстве.

– Ну, и что тут странного? Здесь все высказывают какие-нибудь суждения.

– Ты понимаешь, что я имею в виду! – настойчиво повторила Аббана.

Софена посмотрела на нее еще ласковее.

– Нет, не понимаю.

– Я думаю, он в нее влюблен. – Аббана чуть понизила голос.

– Разумеется, – многозначительным тоном произнесла Софена. – Разумеется, он в нее влюблен. А она этого не видит.

– Она не может видеть. Она слепая.

– Я хотела сказать: не чувствует. Он для нее – просто предмет обстановки. Она даже не подозревает о том, что у него могут быть какие-то чувства. Я думаю, дело обстоит именно так, – заявила Софена. – И никак иначе. Иначе просто быть не может.

– Почему?

– Было бы нелогично.

Обе помолчали, обдумывая ситуацию. Наконец Софена обняла подругу за плечи.

– В конце концов, какое нам дело до чужих любовных проблем, когда у нас имеется собственная?

Аббана прижалась головой к груди Софены.

– Какая ты теплая, – вздохнула она. – В конце концов, я вообще не уверена в том, что мне нужен какой-то мужчина...

Софена провела ладонью по ее волосам.

– Может быть, мужчины и не нужны – ни тебе, ни мне, – проговорила она сквозь зубы, – но они должны знать свое место.

– Оставь ты это, – попросила Аббана.

– Не могу.

Аббане вдруг расхотелось спорить.

– Ладно, – пробормотала она, – делай что хочешь... все равно. Правда.

– Вот и хорошо, – сказала Софена. И вдруг замерла.

Аббана ощутила напряжение подруги и сразу насторожилась.

– Тихо, – еле слышно выдохнула Софена.

Обе застыли, стараясь даже дышать потише. В крохотную щель, которую оставляла им густая листва, видны были магистр Даланн и магистр Алебранд. Сейчас, когда они стояли бок о бок, их очевидное сходство бросалось в глаза сильнее обычного.

Аббана внезапно подумала о том, что прежде никогда не видела обоих магистров вот так, рядом друг с другом. Они как будто избегали сходиться вплотную, чтобы узы их родства не выглядели такими заметными.

«Интересно, почему? – мелькнуло у Аббаны. – Стыдятся они этого родства, что ли? Конечно, внешность – не ахти, гордиться нечем, но ведь они в этом совершенно не виноваты. Мало ли кто каким уродился. Бывают, например, карлики или горбуны... Впрочем, они как раз и есть – горбуны и карлики».

Подруги изо всех сил прислушивались к разговору магистров, но уловить могли лишь немногое – те говорили очень тихо и очень быстро, как будто нарочно проглатывали слова. Несколько раз Аббане казалось, будто она различает имя новенькой студентки – Фейнне. И еще странное слово «чильбарроэс», произнесенное с явным страхом.

Магистр Алебранд, едва услышав это слово, затряс головой, а магистр Даланн кивнула и притопнула ногой, после чего они уставились друг на друга озабоченно и с некоторым раздражением.

Софена неловко шевельнулась – ей было неудобно сидеть. Даланн сразу уловила этот звук и обернулась в сторону беседки. Девушки похолодели. Им показалось вдруг, что магистры, обнаружив присутствие невольных соглядатаев, попросту убьют их.

Но ничего подобного, естественно, не произошло. Магистр Даланн отвернулась от беседки и весьма отчетливо произнесла:

– И вот еще, магистр. Я бы хотела узнать, каковы успехи господина Пиндара в области оптики.

– Весьма средние, – ответил Алебранд. – Почему это вас вдруг заинтересовало?

– Он развивает теорию эстетики безобразного, – пояснила Даланн. – Разумеется, надлежит поощрять свободное парение мысли у юношества. Но мне бы не хотелось, чтобы «эстетика безобразного» возобладала в умах нынешнего поколения. А такое, к сожалению, будет возможно, если адепт данной теории – человек обаятельный и успешный.

– Совершенно не успешный, – отрезал Алебранд.

– Я хотела бы вас попросить быть с ним построже, – сказала Даланн.

– Нынче же заставлю прилюдно плюхнуться на землю, – обещал Алебранд. – И объявлю полной бездарностью. Надеюсь, это отобьет у остальных охоту прислушиваться к его поэтическим бредням.

– Благодарю от всего сердца, – произнесла Даланн и быстро засеменила прочь по садовой дорожке.

Алебранд, немного помедлив, зашагал в противоположную сторону.

Девушки в беседке перевели дух.

– Вот так дела! – протянула Аббана.– Стало быть, они ловко манипулируют нами, а мы и не подозревали об этом!

– Лично я подозревала, – заявила Софена. – И более того, не вижу в этом ничего удивительного. Наоборот, это вполне закономерно. Они были бы плохими преподавателями, если бы не манипулировали сознанием учащихся. Лично я получила сегодня отличный урок. Всегда буду поступать так же.

Аббана высвободилась из ее объятий.

– Иногда мне кажется, Софена, что ты – чудовище.

Софена польщенно улыбнулась.

– Разумеется, я чудовище. Монстр. – Она вздохнула. – Нет, Аббана, просто жизнь в принципе такова. И с этим ничего не поделаешь.

Глава шестая
УРОК ФЕХТОВАНИЯ

Занятия по фехтованию посещал, по обоюдному согласию между братьями, Эмери – он был слабее младшего и хуже владел оружием. Ренье, тренируясь с ним вечерами во дворе дома, где они снимали квартиру, подхватывал новые приемы с легкостью, которая свидетельствовала об истинном таланте. Эмери требовалось лишь показать ему усвоенное на уроке – и то, что старший брат отрабатывал по нескольку часов, младший перенимал на лету.

Хотя фехтование обычно ставили первым уроком, чтобы помочь студентам «стряхнуть сон», желающих пропускать занятие обычно не находилось. Сверх того – являлись зрители.

Преподаватель, господин Клоджис – невысокий крепкий человек лет тридцати, – был хмур и неразговорчив, но среди студентов пользовался большой популярностью. Считалось исключительной редкостью заслужить у него похвалу, и многие из кожи вон лезли, чтобы заставить его хотя бы улыбнуться.

По слухам, некогда он служил при королевском дворе. Ренье в этом не сомневался, но Эмери никак не мог в такое поверить: «Для придворного у него чересчур неказистый вид».

«Потому он сейчас и не придворный», – возражал Ренье.

Как бы то ни было, спрашивать об этом напрямую у господина Клоджиса так никто и не решился. «Если он счел за лучшее оставить придворную службу и перейти в Академию – будем благословлять судьбу за то, что предоставила нам счастливую возможность учиться у великого человека» – таково было общее мнение.

Беря шпагу в руки, господин Клоджис волшебным образом преображался. Он переставал быть неказистым. Он становился изящным, ловким. Да от него попросту нельзя было оторвать глаз!

Завораживающая личность преподавателя, несомненно, являлась одной из основных причин, по которым его уроки пользовались такой популярностью. И тем не менее Эмери удивило, что среди тех, кто пришел поглазеть на сражающиеся пары, оказалась и та самая новенькая студентка, Фейнне. Она была точь-в-точь такой, как чертил на воздухе младший брат: прекрасной и хрупкой. Во всем ее облике угадывалась та благородная, изысканная простота, какая бывает свойственна вышивке белым шелком на тонком белом полотне.

Эмери замер. Сказать, что он «разглядывал» Фейнне, было бы неправильно: он созерцал ее. Затем в голову ему пришел вполне закономерный вопрос: для чего слепой девушке следить за учебными поединками на рапирах?

Захотелось побыть среди новых товарищей, подышать тем же воздухом, что и они, послушать их голоса? Или просто в ней заговорило стремление не выделяться из числа других? Но такая девушка не может не выделяться...

Возможно, решил наконец Эмери, все дело в том человеке, который сопровождает девушку. В этом Элизахаре. О нем говорили ничуть не меньше, чем о молодой госпоже. Вчерашняя его выходка в «Ослином колодце» тоже прибавила хворосту в огонь.

Пожалуй, Ренье прав: Элизахар похож на бывшего сержанта. И учебные поединки смотрит с интересом вполне профессиональным. Время от времени он наклонялся к Фейнне и что-то нашептывал ей на ухо – должно быть, комментирует происходящее. Интересно, что этот человек думает о товарищах госпожи на самом деле? Должно быть наметанным взглядом отмечает все их промахи и недостатки. О человеке многое можно сказать, глядя на то, как он фехтует.

Вот, к примеру, Софена. В черном облегающем трико, черная короткая юбка с двумя разрезами на бедрах, в мягких сапожках, волосы стянуты на затылке простым ремешком – богиня войны. Она стояла в небрежной позе, чуть откинув назад голову и опустив к земле руку с рапирой. Прищуренными глазами рассматривала своего соперника – сегодня им был Гальен. Казалось, ее изумляет самый тот факт, что Гальен до сих пор не пустился в бегство при виде такого вооруженного великолепия.

Но при первом же обмене ударами Софена получила укол. Она отошла назад, прикусила губу и гордо предложила продолжить. Гальен не столько сражался за успех, сколько следил за тем, чтобы не нанести партнерша сколько-нибудь серьезного увечья: Софена яростно атаковала, совершенно не умела парировать и за время учебного боя оказывалась «убитой» десяток раз.

Эгрей был другим: ловким, осторожным. Жилистые длинные руки уверенно держали рапиру. Передвигался он плавно, отражал удары соперника крайне осторожно, а атаковал редко и всегда почти наверняка. У его нынешнего противника, весьма посредственного фехтовальщика из числа студентов первого курса, не было ни единого шанса победить.

Эмери выпало сражаться в паре с поэтом Пиндаром. Последний шедевр Пиндара, вызвавший вчера такие ожесточенные споры, оставил Эмери вполне равнодушным: в этом стихотворении отсутствовала музыка, а такого Эмери в творчестве не прощал. Любое, самое беспомощное стихотворение, если оно написано с искренним чувством, обладает мелодией. Фальшивой, смешной, неловкой – но звучащей. Надуманные вирши глухи, как удар палкой по гнилой соломе.

А Пиндар как нарочно спросил:

– Вчера, когда меня громили, ты промолчал – так скажи хоть сейчас, когда мы наедине: тебе-то понравилось?

– Что? – осведомился Эмери. – Что понравилось?

– Ну, стихи...

– Не хочу тебя огорчать, – ответил Эмери, салютуя сопернику перед началом поединка. – По-моему, полная дрянь.

Пиндар выглядел ошеломленным.

– Я думал, ты разбираешься в искусстве.

– Вот именно, разбираюсь, – заверил Эмери.

И с удивлением увидел, как у поэта задрожали губы.

– Вы все... одинаковы! – прошептал Пиндар, отступая от Эмери на шаг, как будто неожиданно увидел перед собой ядовитую змею. – Вам всем подавай только жрать да пить! Лязг посуды в буфетной – вот единственная музыка, способная тронуть ваши сердца!

Эмери вдруг представил себе, как звенит посуда в буфетной. Сколько разнообразных, звонких, певучих голосов, на миг сливающихся в согласном хоре и тотчас разбегающихся тысячами отдельных ручьев...

– Посуда – это целая симфония, – проговорил Эмери вполне доброжелательным тоном.

Он имел в виду именно то, что сказал, но Пиндар швырнул рапиру ему под ноги, повернулся и побежал прочь. В ответ на оклик он лишь показал кулак, но не остановился и даже не обернулся.

Эмери опустил рапиру и задумчиво поглядел ему вслед. Затем перевел взгляд на ряды зрителей.

– Кто-нибудь заменит Пиндара? – крикнул он. – Выручайте, братцы, нужен противник!

Несколько студентов засмеялись, и тут Элизахар, чуть сжав пальцы Фейнне, отпустил руку госпожи и встал.

– Я попробую, если позволите, – сказал он.

Эмери удивленно поднял брови. Он знал, что удивляться не следует, что нужно принимать все происходящее как должное, с невозмутимым видом, – и ждать, как отреагируют другие. Но – не получилось. Вот уже второй раз Элизахар позволяет себе выйти из тени, где ему полагается находиться, и действовать самостоятельно, от своего имени.

Спор об искусстве в кабачке – в конце концов, это еще куда ни шло. Вечер, занятия окончены, все расслабились и отдыхают за кружкой пива... Но высунуться во время урока? Чего он добивается?

Фейнне тоже встала.

– Прошу вас, – обратилась она к Эмери, безошибочно обратив в его сторону прекрасное незрячее лицо.

Против такого Эмери не устоял. Он отсалютовал Элизахару и приготовился.

Элизахар поднял рапиру, брошенную Пиндаром, быстро осмотрел ее, отсалютовал сопернику и проверил несколько приемов. Эмери ответил безупречно. Они остановились, чтобы сделать паузу и присмотреться друг к другу более внимательно.

– Вы неплохо тренированы, – одобрительно заметил Элизахар.

– Знаю. Но таланта мне не хватает. Дерусь без огонька, – отозвался Эмери.

Элизахар смотрел на него пристально.

– Не согласен, – ответил он. – Таланта у вас предостаточно. Вы чувствуете ритм.

– Послушайте, – не выдержал Эмери, – кто вы такой? Почему лезете во все? Задаете вопросы, выносите суждения?

– А почему бы и нет? – возразил Элизахар. – Что же, по-вашему, у простого солдата не может быть собственного мнения? Мы ведь не в армии!

– Ну да, – вяло согласился Эмери. – Мы в Академии. Здесь у всех есть собственное мнение по любому поводу. И всякий норовит сделать его достоянием общественности. Здесь все мыслители, кроме... – Он запнулся.

– Кроме?.. – подтолкнул его Элизахар.

– Ну, кроме стряпухи, садовника и привратника, – нехотя завершил фразу Эмери.

Ему вдруг стало неловко, но, подняв взгляд на Элизахара, юноша увидел, что тот улыбается.

– Ладно, убедили, – сказал телохранитель. – Отныне буду нем как рыба.

– Нет, я не то хотел сказать... – Эмери вздохнул. – Давайте продолжим. Покажите, чему вас научили в армии.

Элизахар откровенно расхохотался:

– Нет уж! Здесь такое не пройдет!

– Почему?

– Будем сражаться по правилам, ладно? Изящно. Финтики, вольтики. Чтобы приятно было посмотреть со стороны. А то ведь в армии совершенно не так. Все просто норовят друг друга зарезать. Грубо и неэстетично. – Он чуть понизил голос: – Если хотите, дружище, я покажу вам это... потом, после занятий. И так, чтобы никто не видел. А то ваш ректор заподозрит во мне бывшего наемного убийцу и выгонит с позором.

– Но ведь вы не...

– Не наемный убийца, – заключил Элизахар. – Нет.

Он оказался на удивление хорошим партнером. Внимательным, доброжелательным. Ни одна ошибка Эмери не осталась незамеченной и неисправленной. Несколько раз Элизахар опускал рапиру и предлагал начать сначала. К концу занятия Эмери крепко пожал ему руку.

– У вас появился друг, – сказал он. И добавил, не удержавшись: – Даже двое.

– А кто второй? – спросил Элизахар.

– Много будете знать, скоро состаритесь, – объявил юноша и поскорее ушел, оставив Элизахара улыбаться.

– Какой он? – спросила Фейнне, когда телохранитель вернулся к ней на скамейку для зрителей.

Девушка чуть расширила ноздри: от Элизахара резко пахло потом. Заметив это, он быстро отодвинулся.

– Эмери? Мне показалось – очень неплохой.

– А как он сражается? – продолжала спрашивать девушка.

– Старательно.

Он залез в холщовую сумку, наподобие тех, которые приспосабливают под свои нужды попрошайки, только чистую и новую, и вытащил связанные в книжку восковые таблички, на которых записывал расписание занятий.

– Сейчас – перерыв, а через пару часов будет теоретический курс оптики.

Фейнне потянулась.

– Мне нравится оптика. Хотя вряд ли я сама смогу летать.

– Я бы не был в этом так уверен, – отозвался Элизахар. Он обтер лицо рукавом и вздохнул.

– Слепые не летают, – повторила Фейнне. – Чтобы летать, нужно видеть лучи.

– Или чувствовать их. Если бы вы захотели, я мог бы научить вас и фехтованию. Противника совершенно не обязательно воспринимать зрением.

– Вы позволите? – прозвучал голос Эмери.

Элизахар повернулся к нему и чуть шевельнул бровью, указывая на Фейнне.

– Меня зовут Эмери, – добавил молодой человек.

– Давайте пройдемся по саду, – предложила Фейнне. Она встала, взяла Элизахара за руку и добавила: – Может быть, ты и прав. Например, красоту этого сада я ощущаю, хоть и не могу ее видеть.

– Красота вещественна, – сказал Эмери. – Она длится и за пределами зрительного восприятия. Точно так же, как глухой может воспринимать музыку, если только он остаточно чуток к вибрациям воздуха.

Фейнне наморщила нос.

– Вы были вчера в кабачке? – обратилась она к Эмери.

Сад обступал их теперь со всех сторон. Эмери закрыл глаза, пытаясь представить себе, каким предстает буйная роскошь этого сада слепой девушке, и разнообразие пряных запахов на миг оглушило его.

– Госпожа Фейнне спросила вас, были ли вы вчера в кабачке, – тихонько напомнил Элизахар.

Эмери открыл глаза.

– Простите, я... замечтался. Да, был, конечно.

– И видели этого... исчезающего человека? – продолжала допытываться девушка. – Прозрачного?

– Видел...

Фейнне остановилась, подставила лицо взгляду Эмери.

– Элизахар встречает его уже второй раз, – сказала она. – Вот что странно. Только никому не рассказывайте, а то будут смеяться.

– Почему? – удивился Эмери. – Прозрачный человек – это таинственно и интересно. Весьма романтично. Здесь все приходят в неописуемый восторг от подобных вещей.

– Да, но не в тех случаях, когда волшебные призраки являются телохранителям, – вмешался Элизахар.

– Возможно, это имеет какое-то отношение к вашей работе, – сказал ему Эмери.

– Вот и вы насмешничаете, – заметил Элизахар.

Эмери хотел было возразить, но прикусил губу, вовремя сообразив, что Элизахар, кажется, прав.

– Ну, может быть, и насмешничаю, – сознался Эмери. – Но самую малость. И без всякой злобы.

Элизахар хмыкнул. Эмери вдруг подумал, что телохранитель – человек довольно смешливый.

– Ладно, смейтесь, – сдался Элизахар. – Если вы действительно друг, то... потешайтесь себе на здоровье.

– Вы расскажете, как видели призрак впервые? – спросил Эмери.

Фейнне остановилась, пробегая невесомыми пальцами по тяжелому цветку, качавшемуся на самом кончике длинной ветки.

– Какого он цвета? – спросила она.

– Светло-лилового, – ответил Эмери.

– На что это похоже?

Эмери задумался.

Фейнне коснулась плечом его плеча.

– Я не вижу от рождения. Не смущайтесь, выдумывайте самые невероятные объяснения и описания. Чем более они странные, тем они понятнее.

– Светло-лиловый похож на музыку флейты, – сказал Эмери. – Отдаленной флейты. Даже не пастушеской, а армейской, под которую маршируют. Но только чтобы она непременно чуть-чуть фальшивила. Знаете, такое неопределенное, слегка размазанное звучание.

– А красный? – тут же спросила Фейнне.

– Горящая на солнце медная труба, – ответил Эмери. – Громкий, чистый, полнокровный звук.

Фейнне вздохнула.

– Здесь ведь бывают концерты? – спросила она.

– Случаются... Только играют плохо.

– А вы?

– Я вообще не играю, – сказал Эмери. – Только слушаю.

Эмери действительно никогда не прикасался к клавикордам при посторонних. В противном случае могла бы возникнуть неловкая ситуация – ведь Ренье играть не умел.

– А мне кажется, вы музыкант, – сказала Фейнне. – Нарочно врете, чтобы вас не просили выступить. Наверное, и на концерты ходите редко.

– Почти никогда, – согласился Эмери. И перевел разговор на тему, которая интересовала его куда больше: – Так что с этим прозрачным человеком?

– Расскажи ему, Элизахар, – попросила Фейнне.

Телохранитель остановился возле высокого, стройного дерева, положил ладони на теплую кору – точно в трудную минуту искал поддержки у доброго друга.

Мгновение он колебался, а затем решился и начал:

– Это произошло, когда мы направлялись в Академию, приблизительно на полпути. Прямо на дороге. Лошади неожиданно начали беситься, ржать, отворачивать с дороги, как будто что-то их пугало. Но там ничего не было. Пусто. Я несколько раз подъезжал к тому месту, чтобы убедиться.

– А ваша лошадь тоже боялась?

– Моя – тоже... Даже пыталась меня укусить. – Элизахар кивнул. – Да и мне было не по себе, признаться.

– А госпожа Фейнне – она что-нибудь чувствовала?

Девушка быстро ответила:

– Конечно, я должна была ощутить нечто. Но... ничего. Глупо, правда?

Эмери пожал плечами.

– Термин «глупо» в данном контексте звучит некорректно, – объявил он, и все трое рассмеялись.

Элизахар глянул на Эмери с благодарностью за эту передышку в рассказе. Было очевидно, что вспоминать происшествие ему не просто неприятно – трудно, как идти, продираясь сквозь густые заросли.

– Чтобы быть кратким, – сказал Элизахар, собравшись с духом, – на дороге ничего не оказалось, но лошади пугались. Затем из леса вышел тот человек. Он несколько раз пытался ухватиться за гриву моей лошади, но пальцы его соскальзывали и падали. Раз за разом. Как гребень. Лошадь чуть с ума не сошла. Не знаю, как она меня не сбросила. Наконец он перестал это делать, посмотрел на меня и сказал: «Береги госпожу». А потом пропал. Как не было.

– И никто больше этого старика не видел! – добавила Фейнне.

– «Береги госпожу»? – удивился Эмери. – И это все, что он сказал?

– Да.

– Можно подумать, без напоминаний вы ее не бережете! – сказал Эмери.

– Меня для того и наняли, – подтвердил он. – Так что призрак вынырнул с того света лишь для того, чтобы повторить фразу из моего контракта. Ну не странно ли?

– Может быть, он – бывший сутяга? – предположила Фейнне. – Жил-был в былые времена некий судья, помешанный на справедливости. А затем он умер. Но душа его не ведает покоя. Она бродит по свету и напоминает людям о том, что они обязаны выполнять свои обязательства.

– Мне-то он мог бы этого и не напоминать, – заметил Элизахар.

Фейнне смутилась.

– Прости, – быстро проговорила она и пошарила в воздухе рукой. – Где ты?

– Здесь. – Он тотчас подошел и коснулся ее локтя.

– Не обижайся, пожалуйста. Сама не знаю, зачем я это сказала.

– Мы были испуганы, – объяснил Элизахар. – Все, даже я. Может быть, я – в особенности. Такие, как я, побаиваются сверхъестественных вещей. – Он вдруг усмехнулся. – У меня в детстве был приятель, как нарочно, горбатый, с ручками-ножками как палочки... Этот ничего не боялся. Мог переночевать на могиле самоубийцы, отправиться в подвал заброшенного дома или вызвать в полночь какого-нибудь духа...

– А где он теперь? – спросил Эмери.

– Понятия не имею. Но этот парнишка был единственным, кто умел меня по-настоящему напугать. Да вот теперь еще прозрачный старик. Что он ко мне привязался? Может, я скоро умру?

– Глупости, – отрезала Фейнне.

– Я тоже не думаю, чтобы вам грозила скорая смерть, – согласился с нею Эмери. – Нет, он ясно дал понять, для чего приходит именно к вам. Следует беречь госпожу.

Элизахар осторожно – чтобы Фейнне не уловила движения – показал ему кулак, и Эмери сообразил: он пугает девушку. И потому снова сменил тему разговора:

– А знаете, в Академии тоже есть свой безумец. Своего рода прозрачный старик. Только он, кажется, никуда не исчезал. Впрочем, от него можно ожидать чего угодно.

– Правда? – заинтересовалась Фейнне.

Эмери заметил, что вся эта история с призраком куда больше устрашает самого Элизахара, нежели девушку. «Должно быть, у нее маленький жизненный опыт, – подумал Эмери. – В этом все дело».

Фейнне показалась ему в этот миг видением чистейшей красоты, без единого пятнышка, без малейшего изъяна. Она стояла в цветущем саду, беспечно подставляя лицо солнечным лучам, и улыбалась своим мыслям, простым и ясным.

– Расскажите об этом безумце, Эмери, – попросила Фейнне.

– До сих пор никто из наших его не видел, – таинственно начал Эмери, чуть понизив голос. – Имя его, нацарапанное на стене одного из зданий Академии, показывают только посвященным. Впрочем, могу вам назвать его: Хессицион. По слухам, если произнести это имя трижды, Хессицион явится собственной персоной.

– Вы назвали его уже дважды, – сказала Фейнне. – Будьте осторожны!

– Попробую. Итак, он изучал оптику и добился в своей области выдающихся успехов. Интересно?

– Ужасно! – сказала Фейнне.

Элизахар морщил губы, стараясь не засмеяться.

– Что? – повернулся к нему Эмери. – Вы, конечно, в это не верите?

– В то, что некий профессор Академии добился успехов в своей области? Охотно верю, – сказал Элизахар.

– В то, что он... Ну ладно, все по порядку.

– Я слыхивал историю о Черном Сержанте, который приходит по ночам в казарму и душит новобранцев, – добавил Элизахар.

Фейнне рассмеялась и сомкнула пальцы на его запястье.

– Довольно! Не нужно смущать Эмери. В его истории все наверняка повернется иначе.

– Именно, – подтвердил Эмери. – Никого душить не будут. Наш профессор исследовал оптические свойства лучей, которые позволяют высвобождать естественные способности жителей Королевства к левитации. Однако затем он обнаружил, что этим дело не ограничивается: существуют якобы еще какие-то смешения спектров... Дальше начинается область предположений и догадок, потому что он свихнулся.

– Очень жаль, – вздохнула Фейнне.

– Из Академии его не выгнали, поскольку он был выдающимся ученым, и правящей королеве сильно не понравилось бы такое отношение к великому человеку.

– Королева удивительно добра и милостива, – сказал Элизахар.

Эмери чуть надул губы: ему не нравились такие откровенные выражения верноподданнических чувств. Сам он определял это для себя так: умереть за ее величество – пожалуйста, в любой момент; но кричать при этом «да здравствует Корона!» – никогда!

– Продолжайте, – попросила Фейнне. – Что же вы остановились?

– Получив на веки вечные приют в Академических садах, наш сумасшедший старичок зарылся где-то в здешних чащобах и продолжил заниматься своими таинственными исследованиями. Руководство Академии предположило, что он будет работать в любой обстановке, даже если его выдворить из сада и поселить где-нибудь в подвалах на блошином рынке Коммарши. Поэтому, сочли наши административные умы, лучше уж держать безумца под присмотром. Таким образом, Хессицион остался в Академии, хотя от преподавания его отстранили. Впрочем, вероятнее всего, последнего обстоятельства он даже не заметил.

– Берегитесь! – сказала Фейнне, грозя Эмери пальцем. – Вы назвали запретное имя в третий раз!

– Лично я в подобные глупости не верю, – объявил Эмери. – Возможно, здесь действительно обитает выживший из ума старичок, оставленный на казенных харчах за заслуги перед наукой и Академией. Доживает последние дни. Но вряд ли он выпрыгивает, как шутик из коробки, если назвать его имя трижды. Я просто хотел вас развеселить...

На дорожке сада послышались шаги, сопровождаемые старческим бормотанием.

Трое собеседников невольно встали поближе друг к другу. Элизахар побледнел. Эмери наблюдал за ним с легкой усмешкой превосходства: молодой дворянин никогда не позволит каким-то там жалким призракам нагнать на себя страху!

На дорожке показался дряхлый старикашка. Он тряс головой и что-то говорил сам себе. На нем был длинный балахон, очень засаленный и в прорехах: такие (только поновее и почище) обычно носят с поясом прислужники на кухне или в кладовых. У старикашки была розовая лысина – удивительно чистенькая, особенно при сопоставлении с состоянием его одежды, – и тонкие седенькие волоски, свисающие прядочками с висков.

Он прошел еще несколько шагов, остановился возле студентов и задумался, как бы припоминая – что это за существа вторглись в его сновидения и каким образом от подобных существ надлежит избавляться.

– Здравствуйте, – очень вежливо проговорил Эмери.

– А? – Старичок уставился на него слезящимися глазами. – Это слово обозначает нечто?

– Да, – сказал Эмери. – Оно обозначает доброе пожелание.

– А! Доброе! – Старичок удовлетворенно пожевал губами. – Ну, хорошо, хорошо... очень хорошо…

И побрел дальше. Скоро листья сомкнулись за его спиной, полностью поглотив старичка.

– Что скажете? – прошептал Элизахар. – Это был он?

– Должно быть, так, – согласился Эмери.

– Какой он? Опишите! – потребовала Фейнне. – Скорее!

Элизахар наклонился к ее уху и начал быстро перечислять: маленький, щупленький, дряхлый...

– Похож на паутинку, – сказал Эмери.

– И такой же липкий?

– Нет, на мертвую паутинку... Пыльную...

Фейнне кивнула.

– Ладно, продолжайте рассказывать, – велела она Эмери. – А кто написал его имя на стене?

– По слухам, он сам, – ответил Эмери. – Чтобы не забыть.

Издалека донесся звон колокола.

– Начало лекции, – сказал Эмери. – А я даже не переоделся!

– Ох, это все из-за меня! – спохватилась Фейнне. – Я задержала вас разговорами...

– Ничего, Элизахар даст мне списать, – заявил Эмери. – Правда, дружище?

– Не сомневайтесь, – отозвался Элизахар.

– В таком случае, нам следует быть особенно внимательными, – решила Фейнне и быстро зашагала по дорожке к той поляне, где обычно проходили теоретические занятия Алебранда, а Эмери почти бегом направился домой.

Ренье встретил старшего брата широченным зевком.

– Нафехтовался? – спросил он.

– Кажется, братец, я совершил ужасную ошибку! – сказал Эмери почти в отчаянии, бросаясь на свою кровать.

Ренье сел.

– Ошибку? Ты? – От удивления он проснулся.

– Да, я, – раздраженно ответил Эмери. – Что я, не человек, по-твоему? Если я старший, то и ошибаться не могу?

– Можешь, конечно, – пробормотал Ренье не слишком убежденно. – А что ты натворил?

– Подружился с новенькими.

Ренье сразу стал серьезен.

– Вознамерился отбить у меня девушку?

– Она ведь еще не твоя, Ренье, – напомнил Эмери. – И если хочешь знать мое мнение, она не достанется ни тебе, ни мне.

– А кому?

– Не знаю. Такие девушки обычно сразу замечают человека, предназначенного им судьбой. А все остальные мужчины для них вообще как бы не существуют.

– Ну да, конечно, – без всякой убежденности согласился Ренье.

– И Фейнне такого человека пока не встретила.

– Ага.

– Я говорю серьезно! Она и этот парень, который ходит за ней, как сторожевой пес, – оба слишком проницательны. Особенно – он. Мы не сможем дурачить их достаточно долго.

– Думаешь, они догадаются?

– Не исключено.

– Как же вышло, что ты свел с ними дружбу?

– Дружбой это, конечно, называть еще рано... Все случилось из-за дурака Пиндара! Чем ты его вчера так допек?

– Да его все допекали, не я один, – оправдывался Ренье.

– Пиндар отказался фехтовать со мной, и я остался без пары, а Элизахар предложил свои услуги. Кстати, он кое-что мне потом рассказал.

– Про что?

– Про того прозрачного человека, которого вы вчера видели в «Колодце». Говоришь, при виде этого типа Элизахар перепугался до смерти?

– Чуть не бросился бежать. И удрал бы, да только у него ноги подкашивались, – подтвердил Ренье. – Я был совсем рядом и хорошо видел. Он даже позеленел от ужаса.

– В первый раз прозрачный человек настиг Элизахара на дороге сюда, в Академию.

– Почему именно его? – удивился Ренье. – Слушай, брат, кто он такой, этот Элизахар? Слишком уж много мы о нем говорим и думаем! Обычный солдафон. Охраняет молодую даму, которая впервые уехала далеко от дома. Ничего особенного...

– Может быть, в нем самом и нет ничего особенного, – согласился Эмери. – Вероятно, все дело в девушке. Но факт остается фактом: призрак разговаривал не с девушкой, а с ее телохранителем. Велел беречь госпожу.

– Ну вот, видишь! – с торжеством провозгласил Ренье. – Я же говорил, Фейнне – необычная.

– Это я говорил, – напомнил Эмери.

– Ладно, мы оба это говорили, – сдался Ренье. – Что теперь делать? У Фейнне слишком хороший слух, чтобы не понять, что нас двое.

– Будем избегать слишком близкого общения с нею, – решил Эмери.

Услыхав такое, Ренье даже подпрыгнул.

– Ничего себе! Лучше бы ты принес мне веревку и мыло, чем подобный совет!

– Другого выхода нет, – вздохнул Эмери.

Они переглянулись. Затем Ренье отвернулся и, глядя в потолок, заявил:

– В любом случае, завтра у нас танцы, и я буду заниматься в паре с нею!

Глава седьмая
ПИНДАР ОБРЕТАЕТ ДРУГА

Пиндар явился в «Колодец» раньше обычного, почти сразу после окончания второй лекции, и застал там Софену. Девушка сидела одна за длинным столом, тянула из стакана густое пиво и смотрела прямо перед собой мутными, чуть удивленными глазами, словно сама не понимала, как здесь очутилась и чем занимается. Хозяин время от времени поглядывал на нее из-за стойки: он привык заботиться о посетителях и следить за состоянием их духа.

Завидев Пиндара, Софена подняла голову.

– А что ты здесь делаешь в такую рань? – поинтересовалась она.

– Возможно, у меня есть причины, – ответил он уклончиво.

На самом деле никаких особенных причин не имелось: Пиндару хотелось побыть на «поле боя», где вчера он потерпел поражение, заново пережить неприятные ощущения и попытаться трансформировать их в поэтические. Это был его способ бороться с жизненными невзгодами.

– А, – сказала Софена, снова опуская голову.

Пиндар уселся напротив и наклонился к ней через стол.

– Хочешь, поговорим? – предложил он.

– С чего ты взял, что я захочу с тобой разговаривать? – фыркнула она.

– Возможно, захочешь, – повторил он настойчиво. И тотчас сдался: – Ладно, это я хочу поговорить. Согласна?

– На что?

– Поговорить.

Она невесело рассмеялась.

– О поэзии?

– Да. И о новенькой девушке.

– Все только и судачат, что о новенькой девушке! – взвилась Софена, разом потеряв терпение. – Что, других тем для разговора найти нельзя?

– Погоди, скоро она всем надоест. Когда в Академии впервые появились девушки, все тоже только эту новость и обсуждали...

– Ну да, – перебила Софена, – а потом всем надоело. Я всегда всем надоедаю. Всегда.

– Ты о чем? – Пиндар растерялся. Он не ожидал, что Софена вдруг проявит такую откровенность. Да еще с ним. До сих пор они практически не общались один на один.

– Да о том! – Она отвернулась, досадуя на себя.

– Софена, – мягко заговорил Пиндар, – ты совершенно не права. Никому ты не надоедала.

– Ну да, потому что никто мною и не интересовался.

– А Гальен? – спросил Пиндар.

Если бы они с Софеной и впрямь когда-либо общались по душам, Пиндару в жизни не пришло бы на ум задавать девушке подобный вопрос. Но он не знал. И спросил.

Софена вспыхнула до самых кончиков волос. Глаза ее пьяно загорелись.

– Гальен? – прошептала она. – Но ведь он меня предал!

Пиндар выглядел ошеломленным. И вместе с тем буря страстей, разрывавшая Софену на части, показалась ему настолько интересной, что молодой поэт рискнул: остался рядом с ураганом и попробовал извлечь несколько сильных, разрушительных ощущений прямо из его эпицентра.

– Гальен не похож на предателя, – заметил Пиндар. – Конечно, вы расстались... кажется...

– Послушай. – Софена улеглась щекой на столешницу и вытянула перед собой руки с беспокойно двигающимися пальцами. – Ты ведь ничего не знаешь. Гальен сказал, что будет мне братом. Он согласился. Понимаешь? Мы стали единым целым! Тогда, в полнолуние... Ты видел, какого цвета кровь в полнолуние Ассэ, когда все вокруг залито синевой? Она темно-фиолетовая...

Софена повернула руку так, чтобы обнажить запястье, и Пиндар увидел полоску шрама.

– Понял? – спросила она. – А он предал все это.

– Каким образом?

– Хочешь знать? – Ее глаза полыхнули ненавистью. – Ладно! Я потом буду очень жалеть, но сейчас... сейчас хочу сказать! Ты поэт, хоть и дрянной. Ты поймешь.

Она оскорбила его так небрежно, беззлобно, походя, что поначалу он даже не понял этого. А поняв, похолодел. Он ничего для нее не значил. Ни он, ни его стихи. Она черпала жизненные силы в бесконечном источнике боли, и этот источник был для нее всем. Все прочее существовало лишь в отдалении.

– Гальен оказался обычным мужчиной, – сказала Софена, сильно кривя губы. – Ты понимаешь, что я имею в виду? Он соглашался со всем, что я ему говорила. «Да, да». А сам ни во что не верил! И в конце концов, когда в его тупую голову пришла великая мысль – «пора в постельку», – он выбрал «подходящий момент» и сказал мне об этом.

– О чем?

– О том, что хочет со мной переспать!

Софена приподняла голову и глянула на Пиндара с ядовитой иронией.

Пиндар выглядел озадаченным. Длилось это всего мгновение, затем он быстро нацепил на лицо презрительное выражение.

– Не думал, что Гальен настолько примитивен! – произнес он таким фальшивым тоном, что сам испугался.

Но Софена лишь успокоенно опустила лицо обратно на стол.

– Да, ты понял, – пробормотала она.

– Более того, теперь, когда я знаю, кто ты такая, – произнес Пиндар, – я могу объяснить тебе, почему все наши так носятся с этой Фейнне.

Софена сверкнула глазом.

– Ладно, объясни.

– Физический недостаток придает женщине особенное обаяние, – сказал Пиндар. – Собственно, об этом я и пытался вчера сказать. Но меня, естественно, истолковали превратно. Легко и приятно любить горбунью или девушку с сухой ногой... Или безрукую. Ты когда-нибудь видела женщину, искалеченную во время битвы?

Ничего подобного Софена, естественно, не встречала, однако кивнула с убежденным видом.

– Однорукий или одноногий мужчина выглядит жалким или страшным, – продолжал Пиндар. – У меня отец потерял ногу...

Он не стал уточнять, что его отец был браконьером и однажды, сильно выпив, попался в собственный капкан.

– О! – сказала Софена. – А моя мать умерла, производя меня на свет.

Пиндар продолжал, пропустив ее замечание мимо ушей:

– Мой отец – он был страшным. Но... нормальным. А потом я встретил девушку без руки, и это было невероятно. Я испытывал к ней такие чувства, каких не знал больше никогда. Ни до, ни после. Я думал о ней день и ночь. Только о том, чтобы приблизиться, коснуться ее изуродованного локтя. Этого не передать обычными словами. Я начал писать стихи... – Он помолчал и добавил: – Наверное, я потом, как и ты, буду жалеть об этой откровенности!

– Ты не пожалеешь! – заверила его Софена. – Я благодарна тебе. Теперь многое становится гораздо яснее. Многое.

Ее взгляд стал мрачным. Затем она поднялась и вышла из кабачка.

Глава восьмая
НЕОЖИДАННОЕ НАПАДЕНИЕ

Когда наступил вечер, Эмери объявил брату, что желает воспользоваться своим правом и посетить «Ослиный колодец».

– Я и без того просидел дома больше недели, – добавил он.

– Я же не спорю, – отозвался Ренье. – Что ты защищаешься?

– Сам не знаю...

– Должно быть, тебе совестно лишать меня последней радости в жизни, – предположил Ренье. – Вот ты и занят поисками оправданий. Притом – тщетных.

Эмери не ответил. Он старательно укладывал волосы.

Вечер был теплым, как молоко, и таким же нежным, он нес в своем дыхании легкую музыку, и Эмери улавливал каждую ее ноту. Ему нравились такие вечера: одна гармония не спеша сменяет другую, и каждый тон звучит так точно, так определенно, как будто его задает невидимый капельмейстер.

Он едва успел добраться до кабачка, как дорогу ему преградили.

– Господин Эмери? – сухо прозвучал чужой голос. – Господин студент Академии?

– С кем имею честь? – осведомился Эмери так же сухо и неприятно.

– Вчера вы изволили высказываться по поводу «тупых солдафонов», – сообщили из темноты. Затем раздались шаги, и двое очень юных офицериков вошли в круг света от пестрого фонаря. Разноцветные искорки плясали на их ярких мундирах, на румяных щеках, и оттого оба молодых человека выглядели по-игрушечному нарядными, как будто их только что сняли с праздничного торта.

– Желаете получить удовлетворение? – спросил Эмери.

– Да уж, хотелось бы! – объявил второй офицерик.

– Кого именно из вас, господа, задело вчера мое высказывание? – уточнил Эмери. – Я, простите, этого не помню...

Вместо ответа первый юноша обнажил шпагу и набросился на Эмери.

Эмери едва успел принять оружие, которое протягивал ему второй офицер, и отразить атаку. Он очень скоро понял, что сражение будет непростым: они принадлежали к разным школам. В Академии юношей обучали преимущественно «салонному поединку», который рассматривался больше как вид светского искусства, нежели как военное упражнение, могущее пригодиться в реальном бою.

Разъяренный молодой офицер едва не убил Эмери, и того спасла только быстрота, с которой он успел отскочить в сторону. «В армии все только и норовят зарезать друг друга», – вспомнил Эмери слова Элизахара.

И, словно подтверждая это мнение, молодой человек в мундире полоснул Эмери по бедру. Ногу обожгло, но неприятным показалось не это ощущение, а сырость в сапоге.

– Проклятье! – воскликнул Эмери, отбрасывая шпагу. – Теперь вы удовлетворены?

Юноша хмуро отсалютовал ему и вложил шпагу в ножны.

– Да, – лаконично объявил он, и оба офицерика исчезли в темноте.

– Дурацкая история, – пробормотал Эмери, опускаясь на землю. Он вдруг почувствовал слабость. – Если бы кое-кто следил за своим языком, у его старшего брата было бы куда меньше неприятностей…

Он передвинулся ближе к фонарю и ужаснулся тому обилию крови, которое успело вытечь из раны.

– Наверное, стоит позвать на помощь, – сказал он себе. И посмотрел на дверь кабачка. Расстояние было небольшим, но ведь его следовало еще пройти!

Эмери попробовал встать, но неловко повернулся и снова упал. Слезы брызнули у него из глаз, больше от досады, чем от боли.

– Не будь ты моей ногой, которая еще явно мне пригодится, – обратился он к тупому бревну, которое отказывалось поддерживать его тело, – я бы тебя отрезал собственными руками! И после этого ты смеешь называться частью тела благородного человека?

– Великолепно! – раздался новый голос. – Какое самообладание!

Эмери чуть повернул голову.

– Элизахар! Вы какой-то вездесущий.

– Вы тоже, – заметил Элизахар. – Я только что видел, как вы гуляете по саду – и вот уже успели с кем-то подраться и произносите монологи.

Эмери беззвучно выругался.

Элизахар присел рядом с ним на корточки.

– Шпажная рана, а? – спросил он. – Давайте перетянем ее, пока вся кровь из вас не выбежала на землю. Кровь – она, знаете ли, имеет гнусное обыкновение дезертировать с поля боя.

– Очень смешно, – проворчал Эмери, глядя, как Элизахар перевязывает ему ногу тонким шарфом.

«Надо будет сказать братцу Ренье, что шарф подарила сама прекрасная Фейнне», – подумал Эмери.

– Нет, это мой шарф, – сказал Элизахар.

– Что?

От ужаса сердце ухнуло у Эмери в пятки. Неужели он начал бредить? Что еще, интересно, он успел выболтать в бреду?

– Вы изволите читать мои мысли? – осведомился Эмери, невольно подражая тону офицерика.

– Ваши мысли написаны у вас на лице... Я совершенно не против того, чтобы моя госпожа вызывала нежные чувства у достойных молодых людей. В конце концов кто я такой, чтобы решать, кем увлекаться госпоже Фейнне? Я лишь слежу за тем, чтобы ей не причинили вреда.

– Любовь может причинить очень большой вред, – сказал Эмери.

– Любовь – нет, – возразил Элизахар. – Глупые любовные приключения – другое дело. Но это же не для вас.

– Слушайте, Элизахар, вы как-то отвратительно проницательны.

– Я получаю за это хорошее жалованье... Попробуйте теперь встать. Я держу, не бойтесь.

Эмери поднялся, охнул и привалился к Элизахару.

– Я провожу вас, – предложил Элизахар.

– Нет уж! – фыркнул Эмери.

Не хватало еще, чтобы этот человек увидел их с братом жилище. А если Ренье сейчас бродит по саду Академии, то не исключено, что он вернется домой одновременно со старшим братом. Вот будет замечательная встреча!

– Почему?

– Я содержу любовницу, – сказал Эмери. – Она тупая и одноглазая. Это моя постыдная тайна. Меня тянет к уродливым женщинам.

– В таком случае, вы найдете общий язык с поэтом Пиндаром, – кивнул Элизахар. – Я слушал его сегодняшнее выступление на занятии госпожи Даланн. Бьюсь об заклад, сейчас, в «Колодце», он продолжает развивать те же идеи.

– Пиндар до обидного глуп, – задумчиво проговорил Эмери и попробовал сделать шаг, затем другой. – Получается! – сказал он. – Пожалуй, попробую добраться сам.

– Ну, как хотите, – произнес Элизахар.

Он отпустил руку Эмери и ушел. Дверь кабачка прикрылась и впустила телохранителя Фейнне, а затем притворилась, и Эмери остался один.

Ренье спал крепким сном невинного человека, когда Эмери добрался наконец до дома. Разбуженный грохотом, младший брат был крайне удивлен.

– Кто здесь? – сонно спросил он в темноту. И, пробудившись мгновенно, совсем другим, ясным и уверенным голосом добавил: – Убью!

– Это я, – отозвался Эмери. – Зажги лампу...

– Это месть? – осведомился Ренье. – В таком случае объясни, за что. Я спать хочу.

И он снова улегся.

– Зажги лампу, – повторил Эмери.

– А сам ты не можешь этого сделать?

– Не могу. Я держусь за стену.

После такого объяснения Ренье вскочил как ужаленный и метнулся к лампе. В ее прыгающем свете явился Эмери, бледно-зеленый – уничтожить мертвенный цвет, разлитый по его лицу, не смог даже теплый свет огонька. Старший брат действительно держался за стену. Точнее сказать – хватался за нее из последних сил.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.